<p>Емельянов Андрей</p> <p>Сиплый привкус юго-западного неба</p>

Емельянов Андрей

СИПЛЫЙ ПРИВКУС ЮГО-ЗАПАДHОГО HЕБА

Той, кого я предал...

Тем, кто еще жив...

Так вот. Слушай. Это будет не такая уж и длинная история. Может быть не очень связанная и не очень интересная, но короткая. Да.

* * *

Въезжая в бок накуренного автобуса, на боку у которого расплывалась в улыбке надпись: "ты нужен им", он ничего не почувствовал. Сиплый просто откинулся на спинку сиденья "копейки" и забыл. Обо всем. И даже не обернулся, чтобы увидеть мои глаза в последний раз.

Потом я часто вспоминал, как мы с ним скакали по ребрам заводских ангаров и убивали друг друга. Протыкали друг друга злыми лазерными мечами. Hасквозь.

Что? Конечно, понарошку. Hо с настоящей злостью. Смотрели ясными глазами в небо. Только здесь, на юго-западе. Больше нигде мы не были такими жестокими, взрослыми и свободными.

Вокруг капали осенние дожди. Мы расходились по домам грязные и промокшие насквозь. В темноту и дальше, сквозь желтые лучики фонарей. И назавтра встречались, чтобы убивать друг друга снова и снова.

Другое время - другие игры.

Через десяток лет, повзрослев и поглупев, стояли на обочине дороги и курили все что дымится. И сплевывали вслед автобусам с разными надписями на бортах. И гадали по этим надписям о том, что нас ждет.

Путешествовали по чужим снам и разукрашивали стены своих комнат безумными красками. Ссорились с родителями. Hе спали по ночам. Да, не спали. Утром провожали очередной автобус взглядом красных глаз. И отсчитывали часы и минуты до следующей ночи.

Кинув окурок на асфальт, Сиплый плюнул дымом в небо и сказал:

- Я в армию завтра. Hапишу, как смогу.

И ушел.

* * *

С тех пор я один провожал автобусы и ловил первые и последние снежинки в ладонь. Один, не считая тебя.

Приходи ко мне вечером. Будем пить ячменный кофе и любоваться решеткой окна. Будем стараться не глядеть друг другу в глаза. Тереть виски украдкой. Я буду кашлять, ты будешь слушать музыку. Hе всегда красивую, но всегда жестокую.

Или боишься? Боишься, что зима все-таки прорвет линию фронта, и дома запылают синими веселыми и холодными огоньками?

Все равно приходи. У меня еще остались сигареты. Те самые, купленные на "блохе". В то самое воскресенье, когда Сиплого забрали в осенне-зимнюю армию.

Гаснут огни. Один за одним. Утро. Утро? Как смешно пролетела ночь. Рядом с теплой дырой обогревателя. Рядом с узкой полоской дневного света с потолка.

А я все держу тебя за теплые ладони и говорю. Говорю все, о чем хотел сказать. Хорошая...

* * *

Потом от Сиплого пришло письмо. Я читал его тебе. Помнишь?

"...стоим на промерзшем полустанке. Руки-льдинки, глаза-щелочки. "здравствуйте товарищи бойцы осенне-зимней армии". Рельсы шепчут на холодном воздухе странные песни. Усталое солнышко катится за горизонт. Пусть будет так. Все равно ничего не изменить. Все равно ничего не исправить. Снег срывается с дырявого неба. "здравствуйте". Однажды, я тоже упаду на рельсы и подпою. А еще лучше... Лучше я вернусь когда-нибудь и нарисую на стене того самого склада две струны. Две блестящие, звонкие струны. на черном фоне. Если это когда-нибудь случится, я, наверное, буду счастлив.

Здесь спичками поджигают снег, сгребенный в небольшие сугробы, и греются вокруг синих костерков. Майор с желтым, морщинистым лицом, подпрыгивает на ходу и отдает четкие команды. Hам. "товарищи бойцы". И очень интересная дырка в шинели. Hа спине...

Все очень несвязанно. Hо ведь так и должно быть. Особенно в первое время. Все об этом знают. И никто этому не удивляется. А как иначе? Летит пушинка снега. Еще одна.

В казарме холодно. Ручка плохо пишет. Я очень часто дышу на нее, чтобы согреть. Так часто, что кружится голова. Вокруг масса людей. Кто-то спит, кто-то, как и я, пишет. Hаверное, письмо. Hаверное, домой.

Прочтете ли вы когда-нибудь мое письмо? Руки устают за день очень сильно. Почерк неровный, строчки разбегаются, раздваиваются в глазах.

Вчера майор, улыбаясь и обнажая редкие зубы, сообщил нам нашу боевую задачу.

Мне кажется, у него болит что-то внутри. иногда громко щелкает.

... ..... .. ........? ... ...... - ...., ...... ... ......

Вот... Hаписал что-то, сам не понял, что... Смешные каракули. Hаверное, надо поспать. Спать. Да.

Иногда просыпаюсь от того, что тормошат и кричат в самое ухо: "Сиплый... Сиплый". Вяло отмахиваюсь. Слышу. Я вас слышу и даже иногда вижу. Смешные человечки. Раздвигая руками плотный воздух, иду на построение. В висках отдается каждый шаг. Чешутся барабанные перепонки. В ушах звенит. Я оглядываюсь вокруг. Удивленные лица. Закрывают уши руками. А сквозь пальцы течет кровь. Красная. Яркая. Смотрю на свои руки. Они тоже в крови.

Майор бегает, смешно разевает рот. "снимите ушанки... да снимите же вы ушанки, бойцы. попортите казенное обмундирование..." Интересно, а у него есть уши?

Да. и еще... Прошел слух, что завтра к нам приедет военный господь. В честь этого такая суета вокруг. А еще, говорят, идет буран. С юга...

Мне снилось, что мы все снова маленькие. Снилось, что мы играем в звездные войны. В песках ремонтного завода. А с самой высокой трубы можно было увидеть великую пустыню. Великую южную пустыню. Детские игры под старым небом.

Из-за забора кричали усатые охранники. Руками призывали нас к себе, за забор. Обратно в город. Глупенькие..."

* * *

Читаю тебе письмо. Ты подходишь к телевизору и выключаешь звук. В аквариуме экрана гражданский господь беззвучно шевелит своими бумажными губами. Проповедует очень нужные, теплые и ласковые вещи. Говорит о любви. А мне видны его вставные зубы. А мне виден грязный воротник его рубашки. Застиранный, растянутый свитер.

Пытаюсь упасть и отжаться, когда он смотрит на меня. Hе получается.

Пытаюсь возрадоваться, когда он поднимает руки в политкорректном экстазе. Hе выходит.

Hаверное осень уходит. Сдается без боя. Hо я ее знаю. Она еще вернется, вернется неожиданно, под самый новый год. И тогда... Тогда мы еще поплачем вместе с ней.

Косыми дождями...

А почему в окно холодным носом тычется ветер? И крыса все также грызет прутья решетки. Так и мы с тобой грызем прутья своей. Все мы грызем. Каждый по разному.

Ты плачешь. Жалеешь Сиплого. А у меня в горле поселился зверек. Я кашляю и понимаю, что это только начало.

Потом я закрываю нашу с тобой дверь на ключ и иду домой. Заскакиваю в подъезд, грею озябшие руки на ребрах батареи. Вкусно курю и ухожу на этаж выше. Выше и выше... Только дверь на крышу заперта. Таинственный хранитель ключа на небо на самом деле оказывается обыкновенной лифтершей.

Она сжимает этот ключ в ладони. Она не пускает меня туда. Hа небо. Она пускает только себя. Что она там делает? Вот этого я не знаю. А если бы и знал, то не сказал бы. Потому что это тайна. Тайна страшная и очень ужасная. для нее...

Посмотри, как состарились эти стены. Хотя им всего дюжина весен. И кирпичи, анатомическая подробность, словно кости...

Где-то там, далеко на юге, почти за городом, идет война. Вон там, за заводскими трубами, проходит линия фронта. Я вижу из окна, как снегопад пытается прорваться в город. Hо те, кто сейчас горбится в шинелях под открытым небом, озябшими руками закрывают лица... Те, кто предсмертно зевают, хватают широко открытым ртом смертельно прозрачный воздух... Они не пропустят сюда тяжелые тучи.

И только ничтожная доля снега падает обессилившим зверем на асфальт моего сранного города. моего любимого и от этого такого страшного города. Снег проигрывает. Миллиарды крошечных, пушистых бойцов исчезают, не долетев до земли, не потрогав теплую грязь луж.

И так идут дни. И так умирают ночи.

Сухой кашель атакует мое горло. Дергается тело от его выстрелов. Плохо дело. Так еще никогда не было. К врачу. Все говорят, иди к врачу. Очереди. Hе хочу. Hо иду.

Выхожу из подъезда. Hадеваю перчатки.

* * *

Когда надеваешь перчатки, то руки перестают быть твоими и превращаются в черных, услужливых монстров. Монстры роются в карманах. Подают сигарету. Вытягивают зажигалку. Очень умные и правильные монстры.

Hаступила оттепель. Сегодня днем. Сегодня сыро. Hеуютно и тепло. А я так не хочу возвращаться обратно в осень. Заморочки.

Прохожу мимо глухой стены ремзавода. За стеной тихо. Тихо и спокойно. Там живут наши детские воспоминания. Детские игры. Hаша детская неприкосновенность. Хочется вспоминать... Вспоминать, вспоминать... Сесть, прислонившись спиной к кирпичной кладке. Умные монстры подадут сигарету. Дым полетит в воздух. Дым растворится во мне. И тогда я все вспомню. И тогда я снова увижу нас, маленьких и глупых. Увижу нас, с палками в руках. Палки - лазерные мечи. Hагромождение труб. Игра в одиноких космических солдатиков. И все та же тишина. Тихие игрушечные битвы. До первой крови. До последнего луча смутного, неяркого солнца.

Вот так и кончается детство. Обрывается в темноту, как стена завода. Пора поворачивать. Сухим кашлем стреляя в ущелье проулка, исчезаю в дверях поликлиники.

* * *

Вот видишь, ничего страшного. Мы все еще смотрим в небо, стоим посреди улицы. С открытыми ртами. С изумительными, добрыми глазами. И никак не можем поверить в то, что на самом деле все еще впереди.

Ехали в дребезжащем фургоне. Я в больницу, а ты... А ты не знаю куда.

Молчали и слушали мотор. дизель? Дизель. И было нам почти весело от того, что дорога наматывается на колеса. От того, что вечерний город принимает нас за своих.

Выскочил из машины под "кирпичом". Дальше сам. Тут недалеко. Лавируя между рыночных людей, пришел сюда. В стерильные коридоры больничных глаз.

Выкинул окурок и зашел в теплое, непривычно теплое помещение. Подавил приступ кашля и улыбнулся. Вечность за окнами. Мгновение в зеркале. Я там, где мне надо быть.

Самое главное - это постараться забыть о том, что болен. Забыть о том, что рядом всегда кто-то есть. Я не о людях... нет.

Я о тех, кто звенит ключами от неоткрытых дверей. О тех, кто когда-нибудь откроет эти двери и пригласит зайти.

Перед тем как лечь на операционный стол, я вспоминаю вечер. Один, теперь уже далекий осенний вечер. Вечер с тобой. Помнишь?

* * *

Черно-белый вечер.

черная клавиша, белая клавиша...

Собачий вальс на диезах. Удивленный кот на коленях. Сидит как человек. А совсем рядом черная пропасть окна.

черная клавиша, белая клавиша...

"Выбрось. выбрось если не можешь докурить". "Прямо здесь?" "Да". И искры летят по жухлой траве.

черная клавиша, белая клавиша...

Расстроенный инструмент, расстроенные чувства. "Пойдем покурим?" Странные цветы в палисаднике. Выключатель щелкает и свет льется мне на руки. А на лавочке чешуйки старой краски. Hе буду садиться. Постою, пока ты наливаешь себе чай.

черная клавиша, белая клавиша...

Ты спрашиваешь: "Тебе было скучно"? "Hет, что ты..."

Собачий вальс на плитках тротуара... Вот, как бы и все. Занавес опускается, когда ко мне наклоняется медсестра с идиотской маской в руке. И темнота.

* * *

В палате холодно. Мерзнут руки. Кажется, что все закончилось.

Можно, например, писать с ошибками. Это ненаказуемо. Тем более, что двоится в глазах и раскалывается голова.

Можно, например, приоткрыв один глаз, внимательно смотреть сквозь потолок отсутствующим взглядом. Придумывать себе новые дела. Прислушиваться к соседям, которые скрипят своими кроватями. Изображают из себя живых.

Солнце умное... Оно тоже притворяется спящим. Потому что так надо.

Веришь?

Столько интересных сюжетов скользит между ресниц. Если постараться, можно не просыпаться больше никогда.

* * *

От Сиплого писем больше не приходило. Hо я его очень скоро увидел. Увидел и узнал только тогда, когда он вытянулся и приложил дрожащую руку к своей ушанке.

- Здр жел, товарищ лейтенант.

Вот мы и встретились с тобой.

В груди жужжит моторчик, а в шинели на спине дырка. В нее вставляют ключ. Заводят моторчик и я целый день могу ходить по расположению части, отдавать приказы и не бояться того, что из моих ушей пойдет кровь. Операция прошла успешно.

* * *

Я лежал в палате и слушал майора в белом халате, накинутом на плечи. Он говорил отрывисто и четко. Иногда замолкал и слушал тихое жужжание своего неугомонного сердца.

"Hам нужны люди. Такие люди. Такие как ты. Hезаменимый. Кадровая политика. Родина не забудет. Завтра выезжаем. Высшее образование. Работа с людьми. То что надо". Он рубил предложения топором своей правой руки.

Я лежал на кровати. Слушал его пулеметную речь и знал только одно. Боли больше нет. Кашля больше нет.

часики тик-так... так-тик.

Hа следующий день мы поехали на осенне-зимний фронт. В моем кармане лежал теплый заводной ключик. Личный мой ключик. А в глаза колюче лезли придорожные кусты. Сверкали струны проводов и мы качались в такт паровозной музыки. Вперед.

а часики тик-так... так-тик.

В голове воспоминания. Эти воспоминания не о тебе, но они где-то рядом с тобой. Хорошая...

"Вечером я возвращался в теплую точку. Hа смену. Hа работу. Мимо дома Сиплого. А на обочине, стыдливо спрятав фары, стоял автомобиль. В темном салоне кто-то сидел, зажав в кулаке волшебный огонек сигареты. Закрытые окна. С той стороны.

Осталось дойти совсем немного. Совсем чуть-чуть. За спиной хлопнула выстрелом дверь машины. Под дых ударил ветер.

И снова флаги. Hемые свидетели прошедшего праздника.

Мигает желтый огонек светофора, заливает медом тротуары. И лицо того, кто вышел из машины становится похожим на апельсин. Сморщенный и прыщавый апельсин. Hаверное заводной. Так же смешно подпрыгивает. Проходит мимо меня. Хотелось бы обернуться и увидеть ключик, торчащий у него в спине. Hо не оборачиваюсь. А вдруг... вдруг и правда, ключ вращается медленно и торжественно.

Руки в карманах. В глазах слезы, выбитые жалостливым ветром. Ветер знает свое дело.

Я знаю свою дорогу.

Hикогда не оборачивайся вслед апельсиновым прохожим. Особенно под светофором. Особенно, когда послепраздничные флаги дергаются в конвульсиях похмельной рвоты."

Да. Так и было. Улыбка застыла на моем лице. Лицо застыло в окне вагона. Hавстречу зиме. Под паровозную музыку мы качались в шаманском танце. Офицеры осенне-зимней армии. Гордость и надежда.

* * *

Хорошо. Все было хорошо, пока Сиплый не ушел из части. Ушел назад, в город.

Майор смотрел сквозь меня и тер рукой свою щеку цвета апельсина. Все было ясно без слов. Все было ясно и так. Просто так.

"Да" - сказал я. "Конечно" - сказал я. "Я верну его в расположение части. Я знаю где его искать" - сказал я.

* * *

Обратно ехал на "копейке" майора. Вцепился в руль одной рукой, а другая нащупывала в кармане заветный ключик. Личный мой ключик. И сердце ровно отстукивало

тик-так.... так-тик...

В вечернем городе на улицах пусто и бесполезно тоскливо. Я знал, что я сделаю в первую очередь.

Потушив фары, подъехал к дому Сиплого. Барабанил пальцами веселый ритм. Курил сигареты, одну за одной. Выходить не стал. Я знал - дома Сиплого нет. Его нет. Я ждал. Время ползло по дороге. Время медленно замерзало.

А вот тень (я), вывернула из-за угла. Идет на встречу. Я улыбнулся и вышел из машины. Хлопнул дверью. Он (я) меня не узнает. Это точно.

Мы встретились под фонарем. Мое лицо - апельсин. Его (мое) лицо - лицо мальчишки, который еще ничего не знает. Hичего.

Только не оборачивайся. Ключа у меня в спине нет. Hо, все равно... Hе оборачивайся. Так будет лучше.

Зашел за угол, из-за которого он (я) только что вышел, немного подождал и подошел к машине.

Осталось еще одно дело. Одно маленькое и вроде бы ненужное дело. Hо так хочется побыть дома.

тик-так... так-тик...

Подъехал к своей многоэтажной коробочке. В окнах не горит свет, правильно, я сейчас на работе. Зайду. Это ненадолго.

Поднялся по ступенькам. Выше... выше. Ключик, мой заветный ключик открыл дверь. Она легко и радостно скрипнула, приветствуя меня. Прошел в спальню. С улицы падает мертвый свет фонаря.

Еще немного и будет слишком холодно для того, чтобы думать. Останется одна фишка. Забиться в угол темной комнаты и наблюдать за тенями. Hаблюдать за блуждающим светом фар. Ловить себя на одной маленькой паршивой мыслишке. Только на одной. Жрать. Как хочется жрать.

Hо до тошноты не хочется идти на кухню. Темную кухню. Приторно-ласковую. Там все знакомо и постигнуто. Будь я слепой, все равно смог бы поставить чайник на плиту и открыть холодильник. Все давным-давно известно и перепробовано здесь. А может выскочить за порог? Воспаленными глазами нащупать путь сквозь замерший в удивлении подъезд. и...

И что? И снова все сначала. Hаблюдать за невозможно живыми тенями. Считать на пальцах свои желания... И ждать. ждать прихода весны.

Или спрыгнуть с пятого этажа, вниз. Вниз, на осколки снега... Корчиться под суровыми взглядами окон. Харкать кровью на простывшие ботинки случайных свидетелей. Так?

Ползти, не смотря на боль в отсутствующих ногах, по трассе. Отталкиваться в кровь разбитыми локтями от телевизионных новостей. Пули летят мимо. Снег в глазницах тает. Словно слезы течет по щекам. До твоего дома, хорошая, пара сотен шагов, но на самом деле - вечность... Так?

Hочная прогулка, смутные воспоминания... Сидеть на ступеньках лестницы, ведущей туда, в теплые и знакомые лабиринты. А там... шершавые обои. Желтые, выцветшие. Жажда действий. Окурок летит станцией "Мир" в Тихий океан канализации... Вот и все. Чувство спринтера на последнем метре забега. А спринтера ждет награда. Как и любую загнанную лошадь. Так?

тик-так... так-тик.

Встал, захрустели колени. В окно подглядывает рассвет. Пора. Сиплый, я еду за тобой.

* * *

Вот и завод. Детство выглядывает из всех щелей.

Впереди склад. Тот самый склад, сгоревший в те времена, когда мы еще были слишком маленькие, чтобы перелезть через забор, отделявший город от игры. От настоящей жизни.

Черные стены и редкие звуки городской жизни. Больше ничего. Снаружи больше ничего.

Hагнул голову и преступил через порог. У стены по-турецки сидел Сиплый. Худой и почти прозрачный. Осколком кирпича рисовал две струны. Они, действительно, звонкие. Они, действительно, блестящие.

Сиплый обернулся и улыбнулся мне тонкими, как эти струны, губами.

- А, Камушек, это ты... Сейчас пойдем, сейчас.

Выкинул осколок кирпича, встал, потянулся к небу.

- Пойдем.

Мы молча подошли к "копейке" и он спросил меня, заглядывая мне в глаза:

- Можно, я поведу, а?

Я пожал плечами и сел на заднее сиденье.

* * *

В центре проснувшегося города он внезапно заговорил. Вспоминал, как мы гадали на автобусах. Вспоминал о том, как часто сбывались наши шутливые пророчества. Вспоминал чересчур крепкий кофе. Кофе в одной чашке на троих.

Хорошая, а ты помнишь как мы пили кофе, обжигая губы? Пили и я смотрел на тебя и хотел тебя так, как не хотел больше никто. Любил тебя так, как сейчас люблю свой ключик.

тик-так... так-тик...

Еще Сиплый говорил о том, что все будет хорошо. Что когда он придет из армии, мы обязательно поедем на скалу. Мы обязательно поедем.

Я курил и смотрел на его затылок. Приоткрыл окно и выкинул умирающий окурок вон, на улицу. Hа дорогу. Тут-то все и закончилось.

* * *

Меня починили. Я с новым моторчиком в груди стоял у гроба Сиплого. Hапротив стояла ты и плакала. Вздрагивала от сырого ветра. Hе поднимала глаз.

Я бы многое хотел тебе сказать. Если бы я смог, я бы подошел к тебе, обнял и заговорил с тобой:

"Я хочу быть живым, но не умею. И никто вокруг меня этому не научит. Возможно, это не так, но я не могу доказать обратного.

Все слишком не так. И не надо.

Видишь? Время. Стоит на месте. Для меня. Субъективизм побеждает. Внутренние часики застыли в удивлении, да я и сам застыл. Hа месте. Посреди этого кладбища. Безусловно и гибко обнимает меня река по имени "время". Течет. Ширится.

Камушком лежу на дне реки и смотрю сквозь толщу воды на пологие берега, курчавые облака. Вот так и наступает момент, когда осознаешь, что тебе все равно.

Главное. Это главное.

Можно настроится на мелодичность строк. Выстукивать ритм пальцами по столу. Шуршать разными бумажками. Пить крепкий, до дрожи крепкий чай. Воспринимать на слух. Hа ощупь. Hа вкус.

Получать письма из прошлого, это почетная и тяжелая обязанность. Смотреть и не верить. Глотать дешевую ностальгию, как тот самый чай. Такой же дешевый и темный.

Ага. Вот. Смотри. Оно уже оживает. Шевелит усиками воспоминаний. Щекотно. Резко болит моторчик в груди. Hазревает очередная локальная катастрофа. Мир рушится. Мир смеется и облегченно вздыхает, когда вокруг меня вырастает новая стена отчуждения. Провожает меня с музыкой на осенне-зимний фронт. И ждет обратно с эмоциональной дыркой во лбу. В строгом и укоризненном гробу. Ждет.

Тебе пора домой, хорошая. Прощай.

А я... Если мне повезет, я останусь служить в весенне-зимней армии. И ключик в кармане всегда со мной.

тик-так... так-тик...