Позвольте представиться – Бертран. Кажется, именно так положено начинать рассказы у вас, людей. Я, Бертран, – русский волкодав. И не говорите мне, что такой породы не существует. Я – вот он. И беру любого волка по месту. Ну… или почти любого. Потому что есть один, Белый, с которым мне не справиться. Как, впрочем, и ему со мной. Мы оба знаем, что наш бой окончится смертью обоих соперников, и потому не слишком стремимся к встрече. Равно как и избегаем особо сильно влезать в дела друг друга.

Простите, отвлёкся. Что называется, наболело.

Мы живём за городом. Не люблю городов, там трудно охранять. Бетон мёртв, из него ушла вся жизнь, он не может говорить. Запахи – это еще не всё, что нужно нам, собакам.

Дом наш стоит на высоком речном берегу. Холм господствует над всей окрестностью, и, даже просто лёжа в теньке подле крыльца, я отлично вижу и дальний лес, и петляющую просёлочную дорогу, старые сенные сараи, амбары, риги, ныне давно позаброшенные и медленно разваливающиеся.

Опасное место, нехорошее. Это вам скажет любая дворовая шавка.

Да, и не удивляйтесь, что я умею говорить. Я ж, как-никак, не совсем простой пёс. Все, кто живёт в нашем доме, умеют говорить. Даже малышка Саша, хотя ей всего годик и она едва может ходить.

Чуть не забыл – в начале рассказа нужна же «экспозиция», то есть перечисление всех действующих лиц. Под моей охраной сейчас Хозяин (впрочем, я зову его Другом – он и в самом деле Друг, а не владелец. И может говорить со мной. По-настоящему), Хозяйка – Соня, она тоже не любит, когда ее зовут Хозяйкой; а также четверо их детей – Ратибор, Михаил, Катя, всеобщая любимица, и Саша, но она ещё слишком мала.

Это что касается людей.

Пошли дальше. Лошади – Буран и Энергия. Орка и Миг, пара борзых. С ними Друг порой охотится в полях по осени. Орка и Миг благородных кровей и знают, что такое воспитание. Мой авторитет они под сомнение не ставят, особенно Миг. В ответ я никогда не посягал и не посягну на Орку, хотя она девушка хоть куда.

Ещё пара кроликов Иван да Марья – я долго гадал, зачем они тут, пока… впрочем, обо всём по порядку.

Ворон Тимофей – в бою от него проку не так много, но когда поднаваливаются Крылатые, он просто незаменим. Видит он порой даже глубже кошек. А память его хранит все мыслимые и немыслимые бои, в которых нам и нашим предкам приходилось сходиться врукопашную с врагом.

Ну и наконец мои партнёры. Миа и Файзер. Кошка и кот. Больная тема, что называется.

Поймите меня правильно, я – пёс. Ненависть моего рода к котам идёт со столь глубокой древности, что даже способные помнить кровью не могут в точности дать ответ, когда же это началось и что, собственно говоря, послужило толчком к распре. Помирило нас только общее дело. Думаю, что без него мы, псы, успешно свели бы кошачий поганый род на нет.

Но теперь мы друг без друга не можем. Ни мы без них, ни они без нас. Вот такое смешное положение… Потому что каждый видит своё. И бороться может со своим. И всегда найдётся враг, который одолеет нас, если мы поодиночке.

Я знаю, что Хозяин долго выбирал место для этого дома. Тогда у него были другие кошки. Они старались и, ничего не могу сказать, наверное, выбрали и в самом деле лучшее. Миа со мной не согласна, но покажите мне кошку, которая бы согласилась, что её предшественница в чём-то её превосходит!

В городе мы бы, наверное, не устояли. Но и тут жизнь у нас не сахар. В пяти километрах (да-да, не удивляйтесь, мне знакомы человеческие меры), за рекой, – старые, заброшенные скотобойни. В четырёх километрах к югу и, к сожалению, на нашей стороне реки – человеческое уже кладбище с небольшой церковью, тоже покинутое. В двенадцати километрах, за лесом, начинаются чёрные гнилые топи, куда не пойду даже я. Даже вместе с Белым, и это единственное, в чём мы с ним соглашаемся сразу и без споров.

Сейчас вечер. Тихий летний вечер. Над рекой суматошно мечутся толкунцы, поплёскивает выбравшаяся на кормёжку рыба. Я лежу на высоком крыльце, уронив морду на лапы. Со стороны может показаться, что я сплю. Но, само собой, это не так. У меня недоброе предчувствие. Назовите это собачьей интуицией. Я почти что уверен, что у нас будут сегодня гости.

Хозяин тоже встревожен. Раньше обычного попросил вернуться домой мальчишек. Сказал Хозяйке, чтобы не отходила далеко от дома. О чем-то пошептался с Иваном и Марьей – кролики ужасные трусишки, но чутьё на опасность у них непревзойдённое. Буран волновался в стойле, тоже просился в бой – но его время ещё не настало. Энергия постаралась его успокоить, но куда там! Позвала меня, но я только покачал головой. Буран настолько горд и своенравен, что признаёт только хозяйские доводы.

– Бертран! – это вновь Энергия. После того, как я расправился с кикиморой, явившейся заездить кобылу насмерть, лошадь преисполнилась ко мне большого уважения. – Берт, ты тоже чувствуешь?..

Кони видят и ощущают незримый мир не хуже нашего, но почему-то очень неуверенны в своих собственных чувствах.

Да, та кикимора… каждый мне скажет – совсем ты, Берти, из ума выжил, на живодёрню, мол, пора. Конечно, обычные кикиморы к лошадям и близко не подойдут, это могут домовые озоровать, овинники там или ещё кто, а кикимора – совсем другое.

Правильно мне скажут. Только у нас тут всё неправильное. И кикиморы в том числе. Наши кикиморы пряжу не спрядут. Напротив, так и норовят украсть кого-то из девчонок. Ну а если не удаётся (и не удастся, добавлю, покуда я тут на страже стою) – так хоть на конях злость сорвать…

Я приподнял голову и вновь уронил. Ну конечно, я чувствую. Смешно было б не чувствовать. Но вот хотел бы я знать, где эти кошки?! Где эти дармоеды?..

Стоп, Берт, ты несправедлив. Нехорошо так думать о собственных боевых товарищах.

– Берт!..

– Энн, помолчи, – нехотя сказал я. Каждое моё слово далеко разносится. Куда дальше, чем мне хотелось бы. Нет нужды лишний раз давать о себе весть… тем, кому не следует.

В тот же миг я напрягся. Потому что на крыльце появился Хозяин. На меня он не смотрел, его встревожил Буран. А может, Хозяин уловил наш с Энергией разговор.

Жёсткие, сильные пальцы Хозяина мимоходом коснулись моей головы, и я позволил себе зажмуриться от удовольствия. Никакая кость, никакое лакомство с этим всё равно не сравнится. Никогда и ни за что.

– Смотри внимательно, Берт, – услыхал я. – Сегодня такая ночь… хотя вроде бы и не с чего.

– А меч, Хозяин? – осторожно напомнил я. Само собой, не слышимыми обычному человеческому уху словами. – Меч, что Ратибору вырезали да заклинали на ясном солнышке?

– Умный ты… не по годам, – Хозяин усмехнулся, но вовсе не зло и не обидно. – Конечно, после такого обряда должны прийти. Но – не те и не в таком числе; так что смотри в оба, друг. На тебя я только и полагаюсь.

Я понял, что хочу немедля умереть за Него.

– Нет, вот этого, пожалуйста, не надо, – рука словно вновь коснулась моего затылка. – Что я без тебя делать стану? Кто дом в руках держать будет? Кто Соне и детям опорой будет? Кто их защитит-оборонит? А? Ладно, не будем… надо эту ночь простоять-продержаться…

Хозяин сбежал с крыльца, направился к конюшне – успокоить мятущегося Бурана. Я остался лежать.

Мой Хозяин сильнее всех на свете, но с некоторых пор не может, увы, видеть всё так хорошо, как прежде. Его ранили, когда меня ещё не было с ним – уж я-то, будьте уверены, подобного бы не допустил. Скорее бы сам погиб. И вот приходится ночью выходить нам. Псам и кошкам.

– И, ка-ар, воронам!

– Опять? – рыкнул я на Тимофея. – Сколько раз тебе говорено, птица дерзкая, – не смей меня читать! Я тебе не человек. Соображение иметь надобно!

– Ладно тебе, ка-ар, кар! Уж и не пошути. Мне вас, юнцов, и читать не надо. Всё как под крылом.

– Кому сказано, прекрати! Вот ужо погоди, прорежу тебе хвост! Гляди в оба, Тимофей, сегодня весёлая нам ночка предстоит…

– Кого учить вздумал, молодой? Да я всё это, если хочешь знать, насквозь вижу. Всё и так знаю!

Я не стерпел. Тимофей, конечно, всем воронам ворон, но порой и его тоже заносит.

– А коли знаешь, – медленно сказал я, глядя ему прямо в глаза, – тогда скажи, где мне засесть? Так, чтобы сразу по месту и за глотку взять? Чтобы никто не добрался бы ни до Ратибора, ни до Кати? Молчишь, вещун? Что, язык проглотил?

– Ка-ар, кар, нанялся я тебе засидки указывать! – с деланой обидой прокаркал Тимофей и взмахнул крыльями. – И вообще недосуг мне с тобой тут болтать. Ты по сравнению со мной вообще что мошка-однодневка. Полечу в дозор, кто ж иначе вас, сирых, предупредит!..

– И за что только хозяин такого кормит, – не удержался я. – От кошек и то больше толку…

– Мррр, спасибо, Берт, – промурлыкал рядом со мной томный голосок. – Рада, что наконец-то заслужила столь высокую оценку из клыкастых твоих уст. Какая честь, подумать только!

– Миа, только ты не начинай, пожалуйста, – вздохнул я. – Что с нами сегодня со всеми сделалось?..

– Вот именно, собачимся как… как собаки, – она, конечно, не упустила случая подпустить шпильку.

– Миа!

– Ну хорошо, хорошо. Молчу. Тем более что я с тобой согласна, Берт, – ночка предстоит весёлая. Файзер с тобой обходом пойдёт. Мне от Кати нельзя отходить. Лягу у неё в ногах…

– Вот даже так? – Я поднял глаза на кошку. Миа – никакая не сиамская, а самая обыкновенная дворовая кошка – сидела и невозмутимо умывалась. Всё-таки, наверное, правду болтают, что женщины макияжу у кошек научились…

– Так, Берти, – язычок Мии ни на миг не прекращал работы. – Не знаю, кто придёт, но что придут – точно. У Ивана не спрашивал?

– Нет пока…

– А ты спроси. Пока они окончательно язык от страха не проглотили. Кролики такое лучше нас чувствуют.

– А Катя…

– К ней сегодня придут, Берт. Я уверена. Семь лет, самое то утащить. Сам ведь знаешь, какой за неё выкуп попросят.

– Знаю. Но Хозяин скорее сам себя им отдаст, чем такой выкуп.

– Кате это не поможет, – возразила кошка. – Смотри, гляди в оба, Большой Брат. На тебя вся надежда.

Я изумленно воззрился на Мию. Редко, ох редко удостаиваемся мы, псы, этих слов – Большой Брат – из кошачьих уст!

– Верно ты всё услышал, – серьёзно, без обычного своего сарказма сказала Миа. – Нам сегодня на тебя надеяться надо.

– Не каркай, тут Тимофей уже пролетал, откаркал своё…

– Я не каркаю, – возразила кошка. – Так просто всё неудачно сложилось. Меч Ратибора в заповедном бору вырезали? – вырезали. Обряды творили, слова тайные говорили? – говорили. Так чего ж хотите? Раньше думать надо было, – закончила она. Надо сказать, высокомерно.

– Умна ты больно, воротник на лапах, – проворчал я. – Сама ведь знаешь – наш Хозяин от раны не оправился ещё. Счастье, что вообще жив остался и себя помнит.

– Знаю. Могла бы сама справиться – будь уверен, никого не позвала. Мы, кошки, может, и не самые сильные, но зато самые…

– Знаю. – Я поднялся. Лежать больше мочи не было. Растревожили, разбередили, эх… пойти на самом деле к кроликам?

Муторно на душе было. Тягостно и противно. Нам, собакам, так нельзя. Мы должны чётко знать, что и как делать. Брать, к примеру, по месту и валить с последующим загрызанием. Или без оного. Уж как Хозяин скажет.

Сбежал с крыльца, тронулся в обход. Солнце опускается, краешком уже коснулось заречного леса. Благодать несказанная, развалиться бы сейчас, покататься по травке, или – напротив – с Хозяином в ночное отправиться, потому как я не только по волку, я и по птице боровой запросто работать могу…

Извините, расхвастался. Да и на охоту в августе по ночам не ходят. Только по весне, на ток, но туда собак не берут.

Двор у нас большой. Обнесён прочным и крепким забором. Раньше, Хозяин говорил, он жил совсем не так. Когда дружил со всеми, кого нынче только я да кошки видят, а кролики с Тимофеем и лошади чуют.

Конечно, раньше нас защищал бы не только забор. А теперь…

Я сунул морду в траву и неспешно затрусил вдоль череды серых штакетин.

Запахи. Запахи. Запахи. Мелкие зверюшки, разные пахучести, есть полезные, есть вредные, есть…

Я замер, словно вкопанный.

Дыра. Дыра под забором. Небольшая, землеройка и то едва протиснется. Но тут прошла – вернее, тут прошли – отнюдь не землеройки.

Геббеты. Я их не увижу, я могу только учуять их след – разглядеть их в силах только Миа или её толстый дружок Файзер.

Не сдержался, зарычал. Вовремя опомнился. И сделал так, что мой рык услыхали все. И Хозяин. И Соня. И мальчишки, Ратибор со Святославом, не расстающиеся с новеньким деревянным мечом, и Катя, и кролики, Иван с Марьей, и нахал Тимофей высоко над полями, и кони в специально не запертой конюшне, и выдержанные, хладнокровные Орка с Мигом…

Услышали все.

Тревога! Враг у ворот! Тревога!

Да еще и геббеты. Ненавижу геббетов. Отвратительные твари, не имеющие даже толкового места, по которому их можно взять. Прошли, пролезли, проскользнули!

А кошки тоже хороши – куда, спрашивается, смотрели?! Я геббичий ход не учую и не усмотрю, пока уже поздно не станет. Вот как сейчас, например. И длинноухие туда же – они-то просто обязаны были углядеть эту дырку!

От гнева я даже вновь зарычал.

Дорожка незримого для человечьих глаз серого пепла, окружённая пожухлыми стеблями травы, вела прямо к дому.

Я ощутил, что шерсть у меня на загривке встаёт дыбом. Геббеты проникли в сад задолго до заката. Когда никто не ожидал их прорыва. И теперь затаились где-то в сумраке, ожидая, пока не взойдёт Волчье Солнце, Солнце Мёртвых, и мерзкие твари, как и сотни, тысячи собачьих жизней назад, займутся любимым делом – кражей детей.

И хорошо, если проскочили только геббеты…

Я рванулся так, словно передо мной возник во плоти тот самый Белый Волк. Чёткие следы шли, никуда не сворачивая, прямо к узкому продуху подпола.

Да ну что же это такое – они уже внутри?! Где Миа, где Файзер, где все?!

От конюшни уже бежал Хозяин, за ним следом – Орка и Миг.

Это уже серьёзно. Обычно борзые в наших битвах появляются, когда врагу уже сломали спину и требуются свежие силы довершить разгром. Значит, дело на самом деле плохо, если их позвали в самом начале…

– Бертран! – крикнул мне Миг. – Веди, Берт!..

Легко сказать – веди. Знать бы только – куда.

– Где они, Берт? – это уже Хозяин.

– В подполе, – ответил я. – Геббеты.

У него дернулась щека.

– Много?

– Судя по следу – дюжина. Кагал.

– Кагал… – повторил он, зло прищурившись. – На Мию вся надежда…

Мы все четверо ворвались на крыльцо. Над головой у меня захлопали крылья Тимофея. Толку от тебя теперь, всезнайка хренов…

Выстрел наверху. Второй. Третий. Миг тишины.

И тут в уши рванулся отчаянный вопль Сони.

Чтобы Хозяйка закричала – небо должно было начать рушиться на землю. Сколько я себя помню – Хозяйка никогда не повысила ни на кого голоса, никогда не лишилась самообладания; ее хладнокровию позавидовал бы и сам Белый Волк.

Дверь распахнулась сама – кажется, это постарался кто-то из кошек; значит, мельком подумал я, живы. И то, как говорится, косточка.

Мы всей гурьбой бросились по широкой лестнице на второй этаж, откуда раздался крик. Уже на ступенях я почувствовал, как глаза начинает заливать красным, а дыхание пресекается. Геббеты не теряли времени даром.

Вот начали змеями извиваться под лапами ступени, вот выгнулись стены, вот чудовищные морды полезли прямо из них – дом вспухал от рвущейся в него со всех сторон нечисти. Геббеты – не самые сильные бойцы, но они открывают проход остальным. И потому мы не имели права пропускать их внутрь.

Не имели – а всё же пропустили…

Мускулы мои, казалось, разорвутся, когда я молча вытянулся в последнем прыжке.

Я уже видел всё. Распахнутую дверь Катиной комнаты. Замершую Хозяйку Соню с пистолетом в руке – но на геббетов не действуют даже серебряные пули, это, в конце концов, не вампиры. Она не могла ничего сделать. Но и стоять тоже не могла. Предпочитала погибнуть, сражаясь.

А на пороге детской катались, свившись в дикий клубок, Файзер и три змеевидных серо-зелёных тела, длиной и толщиной в руку взрослого человека, но с карикатурными морщинистыми личиками, четырьмя верхними и четырьмя нижними конечностями. Из-под толстых вывернутых губ торчали снежно-белые иголки клыков; но геббеты опасны отнюдь не клыками…

И Орка, и Миг опередили Хозяина. Но, разумеется, не меня. Я опустился прямо на дерущихся, и мне хватило одного мига, чтобы понять – дело нашего котяры плохо.

Впрочем, тут справятся без меня. Прости, Файзер, надеюсь, это будет означать просто пару лишних ран…

Я не мог терять ни секунды. Файзер и Миа, молодцы, сделали геббетов видимыми. Сделали, сцепившись с ними.

Дверь! И яростное, отчаянное шипение Мии оттуда.

Мне потребовался второй прыжок. Мимоходом полоснул одного из подвернушихся геббетов когтями.

Детская была битком забита геббетами. Их тени сновали по потолку и стенам, совершенно независимые от своих хозяев, и казалось, что вся комната кишмя кишит серыми отвратительными змеями. Ненавижу змей. Почти так же сильно, как и кошек. Ни одной гадюке ни разу не удалось меня зацепить – как, кстати, и ни одной кошке, даже коронным их и подлым приёмчиком – лапой с выпущенными когтями по носу.

Катя забилась в самый угол кровати, судорожно прижимая к себе насмерть перепуганного крольчонка. У ног девочки застыла Миа – с поднятым, подрагивающим хвостом и оскаленными зубами. Она собиралась драться насмерть. Она приготовилась умирать за свою маленькую хозяйку, и я в тот миг не мог не почувствовать уважения к этой наглой и бесцеремонной особе. Меховому воротнику на лапах.

Шерсть на Мие встала дыбом, спина выгнулась. От подрагивающего хвоста медленно растекались тёмные волны Силы.

Предел кошачьей магии. Магии, которую не переживёшь.

Геббеты так и не дерзнули напасть на приготовившуюся к смерти. Они растерялись, потеряли драгоценную секунду-другую, которых как раз хватило мне, чтобы ворваться в самую их гущу и пустить в ход зубы с когтями.

Да, мы, собаки, не можем видеть или чуять самих геббетов. Только их след и то не слишком свежий. Но зато именно наши клыки – самое действенное оружие против этих детокрадов.

Я знал, что времени у меня очень мало. Геббеты уже успели сделать своё чёрное дело. Кто-то жутко завывал на чердаке, и с проседающего потолка сыпалась штукатурка. Словно дом, подобно большому псу, истекал белой кровью.

Р-раз – и мои челюсти сомкнулись поперёк спины сдавленно вякнувшего геббета. На вкус эти твари отвратительны и больше всего напоминают печную золу. Бррр.

Тело геббета развалилось надвое.

Раз.

И два. И три. И четыре…

Трупы истаивали чёрным вонючим дымом.

Перед дверью клацнули зубы Орки. Надеюсь, что за Файзера больше не надо бояться.

– Берт! – Миа взвыла не хуже подруги Белого Волка.

Геббеты сегодня казались гораздо резвее. Они бросились на меня сзади. И притом все разом. Они сами и их тени. Я присел, оттолкнулся, оказавшись у них сбоку. Полоснул зубами, удачно, захватил сразу двоих. У меня на боку повисла целая гирлянда геббетов, острые иголки их клыков впились мне в шкуру; упал, перекатился через спину, раздавив гадов.

В комнату ворвались Орка и Миг, и мне стало полегче. Уцелевшие геббеты заверещали, стены и потолок заколебались, воздух наполнился красной дымкой.

Я сообразил, кого они пытаются вызвать. Вызвать, жертвуя собой, и мне стало плохо.

Мы прыгнули все разом. Я, Орка и Миг. Через порог перевалился окровавленный Файзер, что-то зашипел, махнул лапой с выпущенными когтями, взмяукнула от боли Миа – кажется, коты сообразили наконец, что псы сделали, как обычно, всю грязную работу и настала пора поработать им – не дать геббетам открыть сюда дорогу по-настоящему крупной нечисти.

Где же Хозяин и Хозяйка? Хотя им сейчас не до нас. Их бой – там, где наши клыки и когти ничего не значат. Где ничего не значит даже кошачья магия, и эта мысль отчего-то доставляет мне определённое наслаждение.

Втроём мы расшвыряли геббетов, как котят. Стремительная, точно коршун, Орка перехватила последнего, попытавшегося улизнуть по собственному следу. Мы остановились – но за нами кот и кошка отчаянно шипели и били лапами по воздуху, словно сражаясь с кем-то невидимым.

И всё гуще становилась алая дымка.

Только теперь я заметил, что Катя лежит на кровати неподвижно, лицом вниз, волосы рассыпались в беспорядке, а крольчонок лижет язычком её щёку, словно пытаясь привести в чувство.

– Берт! – отчаянно закричала Миа. – Мы… не удержим…

Стена и потолок лопнули, словно кожа перезревшей дыни. Я увидел нечто ярко-алое, чешуйчатое, увенчанное короной внушительных рогов над отвратительно свиной рожей.

Геббеты таки погибли не напрасно…

Файзер, шипя, бросился твари под копыта – и отлетел в сторону, шмякнувшись о стену, точно меховой мячик. Миа прыгнула, метя когтями в маленькие заплывшие глазки, – взмах когтистой длани отмёл её в сторону.

Существо расхохоталось. И шагнуло к Кате.

– Никогда!

Кажется, мы взвыли все трое вместе. Пришла пора умирать, псы. В честном бою за нашу маленькую хозяйку. И не только.

– Собаки, – сказало существо, с усмешкой глядя на нас. – Верные псы. Преданные до смерти своим хозяевам. Не умеющие и не могущие ничего другого. Я могла бы уничтожить вас в один миг. Но я уважаю смелость, даже если это смелость врагов. Предлагаю вам выбор – уйти отсюда и быть свободными. Не служить ни мне, ни людям, никому. Жить, как тот Белый Волк, которого страшишься даже ты, Бертран.

Я никого не страшусь. Ты лжёшь.

– Три секунды на размышление, – равнодушно сказало существо.

Ни я, ни Орка, ни Миг не колебались и доли мгновения. Мы – псы. Мы не предаём Хозяев. Если нам суждено умереть, умрём с честью. Мы не поворачиваемся спиной к смерти. Мы всегда смотрим ей в глаза и берём за глотку. До последнего мига, за который мы сражаемся.

Мы ринулись одновременно. Орка – на одно запястье, Миг – на другое. Я прыгнул на грудь. У меня был только один шанс – вцепиться твари в глотку. Потом пусть хоть рвут на куски.

Ледяная колючая стена встретила меня в воздухе. Боль мириадом свирепых игл впилась в каждую клеточку моего тела, я отлетел в сторону, ударился спиной и боком о стену, не чувствуя боли, вскочил, видя, что окровавленная Орка уже распростёрлась на полу, а Мига отшвырнуло к самому порогу.

– Умрите, идиоты, – бросило нам существо.

Оно повернулось к Кате… и в тот же миг взвыло от жгучей, невыносимой боли так, что на меня посыпалась дранка.

Ратибор.

Ратибор с новеньким, только сегодня вырезанным по всем древним правилам деревянным мечом. Мечом не простым, а с зачарованного дуба, посвящённого…

Остриё вошло твари под правое нижнее ребро, пробило насквозь и, окровавленное, высунулось из левого бока.

Воя, тварь повернулась. Тёмная кровь хлестала из раны, дымилась, вскипала пузырями.

Надо встать, подумал кто-то внутри моей головы. Надо встать, Берт, и взять её по месту. Мальчик не выдержит.

Однако Ратибор стоял. Не отпуская рукояти своего деревянного меча, несмотря на то, что руку заливала горячая, почти что кипящая нечистая кровь. Держал оружие и смотрел твари прямо в глаза.

– Ты не пройдёшь.

Существо дёрнулось. Потом ещё раз. Оно уже не думало о том, чтобы кого-то похищать. Оно помышляло только о спасении. И на это сил у него должно было хватить.

Не знаю, как я поднялся. Задних лап я вообще не чувствовал. Не знаю, какая сила подняла меня в воздух и швырнула, словно камень, вперёд – на горло моего врага.

На сей раз ледяного щита уже не было. Мои клыки вонзились в неподатливое жёсткое мясо, покрытое сверху плотной костяной чешуёй. Я прокусил жилу, рот наполнился кислой жгучей кровью, уши раздирал вой, но это было сладко – предсмертный вой врага. На глотке которого сомкнуты твои зубы…

Но бестия оказалась слишком сильна. Отпихнула Ратибора. Взвыв от боли ожога, вырвала из раны и тотчас отбросила деревянный меч. Стряхнула меня, вместе с изрядным куском мяса и чешуи из собственной шеи. И, завывая, шагнула прямо в гнущуюся, раздающуюся в стороны стену.

Клак. Стена сомкнулась. Я лежал рядом с Мией и, кажется, наяву видел тот самый коридор, пройти которым предстоит всем псам. Кто-то из нас верит, что в конце его тебя будет ждать Хозяин, и ты уже не расстанешься с ним никогда.

Не знаю. Боюсь, что это не так. Но, само собой, держу подобные мысли при себе.

Кажется, настала пора проверить это самому, Берти…

Наплывала темнота, нарастала в чистом небе низкая грозовая туча, несла бесчисленные молнии и громы, и в самом сердце этой тучи плыл я, чтобы стать тем самым громом и той самой молнией, готовой поразить врагов моего Хозяина, и уже я приготовился и перестал чувствовать боль, и серая воронка на самом деле закружилась передо мной, и я приготовился двинуться туда, к самому её центру, где – всё-таки хочется верить – меня будет ждать Хозяин, но…

– Берт!

Это был его голос. Я знал, что он зовёт. Но нет, слишком поздно. Я уже ухожу, Хозяин. Жди меня по ту сторону тёмного коридора. Я постараюсь не задерживаться.

– Нет, Берт! Соня, парни! Ты, Миа! Держите его, все вместе, все!

Прости, Хозяин. Я понимаю, ты рассердишься. Я не могу явиться на твой зов. Но я уже слишком далеко. Геббеты открыли врата врагу, с которым я не смог справиться.

– Берт! Не уходи! Не уходи, слышишь!

Это Хозяйка Соня. Ты тоже прости меня. Я старался быть хорошим псом. Ты всегда хвалила и ласкала меня. Я любил класть голову тебе на колени, когда ты читала ваши людские книжки, и тогда ты медленно почёсывала меня за ухом.

И тут из тумана передо мной, тумана, что покрывал вход в тот самый туннель, из которого нет возврата, вынырнула маленькая тень. Тень с парой длинных прижатых к голове ушек.

Я невольно вгляделся.

Крольчонок. У него не было ещё даже имени. Тот самый, с которым возилась Катя.

– Дядя Берт! – пропищал он. – Дядя Берт, мне страшно. Я… потерялся. Где мама? Хочу к маме. Ты можешь меня отвести?..

Я? Я бы с радостью, малыш. Но по этой дороге идут только «туда».

– Дядя Берт? Почему ты молчишь? Ой, ой, мне страшно…

– Хорошо, малыш, – я ужасно удивился, что у меня получилось это произнести. – Я… попробую.

Он прижался ко мне. Пушистый весь такой и тёплый. Дрожащий комочек, который уместится на моей лапе. Я осторожно взял его зубами за загривок, поднял. Попытался повернуть голову. И увидел вдали, далеко-далеко, неярко мерцающий свет. Головы. Лица.

Хозяин, Хозяйка. Ратибор и Святослав. Миа. Файзер. Орка. Миг. Они ждали меня. А я должен был, обязательно должен был донести этого несчастного крольчонка. Потому что я – русский волкодав. И этим всё сказано.

Мы шли, и я не видел того, что стлалось мне под лапы. Свет медленно приближался, я приближался к нему, ко мне возвращались чувства, и в первую очередь возвращалась боль.

Каждый шаг давался так, словно на мне висела чёртова дюжина геббетов. Но всё-таки я шёл и не разжимал зубов, в которых неподвижно, словно тряпочка, висел тот самый злополучный крольчонок.

Я не мог не идти, потому что надо же вытащить бедолагу из этого жуткого места! Да и Марья с Иваном небось мучаются. Враки это всё, будто у них, кроликов, столько детей, что они их и не различают. Различают, и еще как…

И мы дошли.