Темной мартовской ночью, часа за три до рассвета, наши пограничные наряды засекли над Карпатами неизвестный самолет, прилетевший с юго-запада, со стороны Венгрии и Австрии. Он несколько минут летел на север над лесистым горным районом, потом повернул на запад и скрылся.

Спустя немного времени о нарушении воздушной границы стало известно начальнику городского отдела Министерства внутренних дел города Явора майору Зубавину.

«Иностранный самолет, конечно, не зря появился над советской землей в такую ночь, — решил Зубавин. — Сброшены парашютисты».

Самолет летел вглубь нашей территории в течение семи минут. Он углубился на север не менее чем на сорок километров. Но где именно следует искать парашютистов?

Разложив на столе карту, Зубавин задумался. Поразмыслив, он остановился на горных окрестностях Явора. Лазутчики, несомненно, рассчитывали на этот большой город: здесь легче скрыться, отсюда по железной дороге и по автостраде можно выехать на все четыре стороны. Враг, тайно проникший на нашу землю — это хорошо знал Зубавин, — чаще всего стремится побыстрее попасть в людской поток и затеряться в нем.

К утру район вероятной выброски парашютистов был оцеплен. Поисковые группы прочесывали лес и горные ущелья, прилегающие к Явору.

К вечеру были найдены два парашюта: один, заваленный камнями, — в густом кустарнике, другой — в стоге прошлогоднего сена на дальних лугах колхоза «Заря над Тиссой».

В тот же день на участке пятой погранзаставы, на виноградниках горы Соняшна, пограничники задержали неизвестного, назвавшегося «агрономом из Москвы». В действительности он оказался парашютистом. При конвоировании лазутчик пытался бежать и был убит.

Второго парашютиста, несмотря на тщательные поиски, не удалось обнаружить ни в течение ночи, ни на следующий день.

В обширном — районе лесистых гор и ущелий трудно найти человека, который обучен скрывать свои следы. Но найти можно и должно! Не может же лазутчик бесконечно прятаться. Он обязательно покинет убежище и выйдет. Зубавин рассчитал, что это должно случиться не позднее завтрашнего дня: в воскресенье утром по всем горным дорогам пойдут и поедут колхозники, спешащие на яворский праздничный базар.

Помня, что враг мог пристально наблюдать из укрытия за действиями своих преследователей, Зубавин сделал вид, что снимает блокаду. Он демонстративно, стараясь нашуметь как можно больше, посадил поисковые группы на машины и отправил их вниз, в долину.

Ночью Зубавин вернулся и приказал своим людям скрытно занять все выходы из якобы разблокированного района.

Ранним утром, еще до восхода солнца, по горным тропинкам и дорогам начали спускаться фуры, запряженные волами, и колхозники с ивовыми, на холщовых ремнях корзинами за плечами. От молодых не отставали и крепконогие старики в черных шляпах, в расшитых цветной шерстью кожушках, с обкуренными до черноты трубками в зубах, и смуглокожие, черноглазые старухи в гунях — шубах, вывернутых белой длинной шерстью наружу.

Людские ручейки сливались в один поток на главной дороге, ведущей в Явор. Здесь, в будке дежурного по переезду, и расположился Зубавин.

Снизу, от Тиссы и Явора, медленно приближался товарный поезд. Дежурный — седоусый, с молодыми глазами человек — закрыл железнодорожный переезд. Перед полосатым шлагбаумом начали накапливаться люди. Зубавин вглядывался в лица.

Беспечно облокотившись о шлагбаум, стояли счастливые молодожены. На кудрявой голове юного мужа — верховинского лесоруба или отважного плотосплавщика — ярко-зеленая шляпа, окантованная черным шнурком и увенчанная радужным пером. Тонкая талия парня затянута широким поясом с медным набором блях, гвоздиков, ромбиков и квадратиков. На сильные плечи небрежно накинут белый, мягчайшей выделки, почти замшевый киптар — безрукавный кожушок, расшитый цветной шерстью, с пышными кистями у ворота. Грудь полотняной рубашки вышита шелковым и бисерным узором.

Нарядно одета и его русоволосая подруга. На ней бордовая, из грубой шерсти панёва, вишневого атласа кофта, ожерелье из старинных серебряных монет и сердак — белоснежная куртка с двумя бортовыми полосами цветной вышивки.

Куда и зачем они идут? Наверно, просто так, никуда и ни за чем. Не сидится им сейчас дома. Вышли, чтобы похвастаться своим счастьем, чтобы подивились на их красоту добрые, независтливые люди.

Зубавин оторвал взгляд от молодых верховинцев и сейчас же обратил внимание на курносого, с небритым и сильно опухшим, как бы обмороженным, лицом парня. Одет и обут он был буднично, даже бедновато: старая свитка, переделанная, как видно, из отцовской, поношенные постолы, островерхая, с вытертой мерлушкой шапка. На спине парня прилажена новая корзина, и поверх нее видна красноносая голова чубатого гусака. Выделялся этот человек из толпы еще одной деталью: воротник его свитки был поднят. Зачем? Ведь нет ни дождя, ни ветра.

— Интересный хлопец! Часто он мимо вас на базар шагает? — спросил майор железнодорожника.

— Первый раз вижу. Он не здешний: нашим ветром и солнцем не поджарен, белокожий. И снаряжение тоже не здешнее.

— Какое снаряжение? — заинтересовался Зубавин.

— Постолы, свитка и шапка. Я всех наших, что живут вверху и внизу, знаю — не было среди них такого.

Нащупав в кармане рубчатую рукоятку пистолета, Зубавин распахнул дверь будки и подошел к шлагбауму.

— Гражданин, ваши документы! — тихо, но твердо сказал он.

— Пожалста!..

Но Зубавину уже не понадобилось заглядывать в паспорт. Это «пожалста», переведенное с иностранного и механически, помимо воли, сорвавшееся с языка, окончательно убедило Зубавина, что он не ошибся.

Парашютист был подвергнут обыску. Из его карманов извлекли скорострельный бесшумный пистолет, две гранаты, тугую пачку сторублевок и схему главной карпатской железнодорожной магистрали. В корзине оказались портативная радиостанция и две коробки с запасными патронами к пистолету. Обыск завершился тем, что Зубавин вытащил ампулу с цианистым калием, вшитую в воротник рубашки задержанного.

— Террорист?

Парашютист испуганно и протестующе замотал головой:

— Нет, нет!.. — Помолчав, он добавил: — Только диверсант.

— Только… — Зубавин усмехнулся одними глазами. — Это тоже немало. Один шел?

— Один. Пан майор, я все расскажу. Я имел задание…

Зубавин остановил «кающегося» диверсанта:

— Потом расскажете, в более подходящей обстановке.

— Ничего, я могу и сейчас. Я имел задание…

Не слушая диверсанта, Зубавин подошел к нему, решительным жестом опустил воротник домотканной свитки, посмотрел на заросший рыжеватыми волосами затылок:

— Зачем поднимал?

— У вас бреют шею, а я…

— Понятно. Значит, оплошали ваши маскировщики. Кто вас снаряжал? Впрочем, потом…

В машине парашютист уже не пытался исповедоваться. Он молчал, мрачно, но и не без интереса, как заметил Зубавин, разглядывая окрестности Явора и улицы, заполненные народом. Машина остановилась перед ажурными литыми воротами горотдела Министерства внутренних дел. Парашютист опять оживился:

— Пан майор, не забудьте, что я не сопротивлялся. Имел оружие, но не применил.

— А разве это имеет какое-нибудь значение? — серьезно спросил Зубавин.

— Боже мой! А как же! Имеет! Огромное, — убежденно проговорил парашютист. — Если бы я оказал вооруженное сопротивление, я бы получил одну меру наказания, теперь же — другую. Правда?

Зубавин промолчал.

Машина медленно въехала на просторный двор, мощенный крупным булыжником.

— Пан майор, — бубнил парашютист, — я шел прямо к вам. Сдаться. Поверьте, я давно, когда они меня решили послать сюда, задумал сдаться. Я ненавижу их. Они украли у меня молодость…

Зубавин открыл дверцу машины и жестом предложил парашютисту выходить.

Диверсант ловко выскочил на булыжник, между которым пробивалась весенняя травка. Он заискивающе смотрел на своего конвоира, стараясь угадать приказание, прежде чем оно будет высказано. Вместе с тем он воровато косился по сторонам: на высокие дворовые стены, увитые старым плющом, на двухэтажный дом с большими окнами.

— Что, знакомая обстановка? — Зубавин улыбнулся.

Парашютист утвердительно кивнул головой.

— Здесь раньше был мадьярский банк, — сказал он.

Поднявшись к себе в кабинет, Зубавин открыл форточку, снял плащ, фуражку, вытер платком мокрый лоб.

— Раздевайтесь, — сказал он в сторону парашютиста.

Тот нерешительно топтался посреди большой комнаты, на краю ковра.

— Раздевайтесь, говорю, садитесь.

Парашютист сел. Его чуткое ухо было все время настороже: когда же наконец в голосе советского майора зазвенят повелительные нотки, послышатся превосходство, презрение?

Зубавин молчал, углубившись в свои бумаги, словно забыв о существовании арестованного.

Парашютист робким покашливанием напомнил о себе.

— Курите! — не поднимая головы, сказал Зубавин и предложил ему сигарету.

— Пан майор, я хочу рассказать…

— Куда нам спешить? Особенно вам. Покурите. — И Зубавин опять замолчал, продолжая заниматься бумагами.

Парашютист кивнул головой и печально улыбнулся, давая понять, что ирония до него дошла. Он жадно курил, беспокойно ерзая на стуле.

Долгое молчание майора нервировало парашютиста. Тщетно пытался он скрыть тревогу, глядя на русского, который был так не похож на того чекиста, какого рисовали американские и германские газеты и журналы и преподаватели школ разведки. Диверсант думал увидеть на его лице злорадное самодовольство, желание насладиться плодами своей победы, но оно было буднично-спокойным.

У майора длинные светло-русые волосы. Чистые и мягкие, они покорно вьются по крупной круглой голове к затылку. Глаза синие, удивительно переменчивые: то строгие, то улыбчивые, то грустные, то насмешливые. Движения его замедленные, подчеркнуто аккуратные.

Зубавин угадывал состояние лазутчика. Судя по всему, он не станет запираться, но и не будет откровенным до конца. Он сделает важные признания, но скроет самые важные. Зубавин усмехнулся про себя: «Не ты первый, не ты последний прибегаешь к подобной уловке!»

Он сложил бумаги, придавил их тяжелым прессом и, прямо, в упор взглянув на диверсанта, спросил:

— Фамилия?

— Тарута, — с готовностью ответил парашютист. — Иван Павлович Тарута. Родился в тысяча девятьсот…

— Тарута? — переспросил Зубавин. — Хорошо, предположим. Куда направлялся?

— В Киев.

— Когда вам сделали пластическую операцию? — спросил Зубавин, вплотную подойдя к парашютисту и рассматривая его искусственно вздернутый нос и следы оспы, разбросанные умелой рукой хирурга по щекам и подбородку.

Парашютист закрыл глаза, долго молчал. Зубавин не мешал ему. Он терпеливо ждал, готовый и к частичному признанию и к новым уловкам врага.

— Три года назад, — ответил парашютист.

— Зачем? Чтобы изменить лицо, которое в Яворе кое-кто хорошо знал? — Зубавин вернулся к столу и положил перед собой стопку чистой бумаги. — Фамилия?

— Карел Грончак.

— Кличка?

— «Медведь».

— Подготовлен, конечно?

— Окончил специальную школу.

— Какую? Как туда попали? Кому служите?

Грончак незамедлительно ответил на все вопросы. Он рассказал, когда и при каких обстоятельствах стал служить американской разведке. Родом он из окрестностей города Явора, сын владельца обширных виноградников и фруктовых садов, бежал с отцом в Венгрию при вступлении Советской Армии в Закарпатье. Спустя некоторое время, когда советские войска вошли в предместья Будапешта, Грончаку пришлось удирать вместе с хортистами[1] дальше, в Германию. Потом он оказался в американской оккупационной зоне. Здесь, в Мюнхене, он и завербовался. Его определили в школу, созданную в одном из отдаленных высокогорных санаториев. Жил Грончак в комнате, из которой через окно было видно только небо. Встречался лишь со своими преподавателями. Пищу ему приносила одна и та же неразговорчивая женщина. Дышать свежим воздухом его вывозили в закрытой машине за несколько километров от санатория. Прогулка обычно совмещалась с упражнениями в стрельбе из пистолета, с лазанием по скалам и деревьям.

Зубавин испытывал чувство отвращения, слушая Грончака. Он без труда угадывал утонченную, замаскированную фальшь и ложь.

Давно и преданно любил свою работу Зубавин. Любил за то, что она требовала высокой ответственности перед народом и партией, творческой ответственности, воспитывающей ум, волю, мужество. Любил еще и за то, что по долгу службы ежедневно, ежечасно боролся с заклятыми врагами родины. Боролся и побеждал. Побеждая сегодня одного, учился завтра побеждать другого.

Продолжая допрос, Зубавин выяснил, что Карел Грончак за все время пребывания в школе так и не узнал, кто еще обучался в ней, но чувствовал, догадывался, что под крышей бывшего санатория есть немало людей, подобных ему, хотя они ни разу не попались ему на глаза.

После прохождения общего курса Грончака стали специализировать в железнодорожном деле с учетом горного рельефа. А через некоторое время ему прямо сказали, что он будет направлен в Закарпатье.

Окончив школу, Карел Грончак получил деньги и документы на имя Таруты, паровозного слесаря по профессии. В начале марта его посадили в машину и отвезли на военный аэродром, откуда Грончак совершил последний полет в своей жизни.

Заключительные слова своей исповеди Грончак произнес дрогнувшим голосом, и в его глазах блеснули слезы, но он сейчас же вытер глаза рукавом свитки, усмехнулся:

— Не думайте, пан майор, что это для вас: Москва слезам не верит.

Зубавин записывал все, что говорил Карел Грончак: и то, чему верил, и то, в чем сомневался, и то, что было явной неправдой. Позже, оставшись наедине с собой, он тщательно разберется в показаниях, отберет нужное, отбросит лишнее.

Зубавин строго придерживался правила, обязательного для всякого следствия. Допрашивая врага, он не принимал на веру его слова, хотя они и казались на первый взгляд вполне искренними. Но он, однако, и не рассматривал показания арестованного как заведомо ложные, рассчитанные на то, чтобы ввести следствие в заблуждение. Самое чистосердечное признание он проверял объективными данными, неопровержимыми фактами. Так он собирался поступить и в этом случае: неоднократно проверить по возможности все, что излагал Грончак. Пока же Зубавин расставлял более или менее заметные вехи на трудном пути следственного процесса, не мешал Грончаку выявлять систему своей обороны, ее сильные и уязвимые места. Это была разведка боем. Трудность ее заключалась в том, что противник делал вид, что не оказывает никакого сопротивления, изо всех сил старается изобразить покорную овцу, полностью раскаявшегося человека. Чем все это вызвано? Только ли страхом перед возмездием и надеждой хоть как-нибудь облегчить тяжесть наказания? А не скрывается ли за всем этим тонкий умысел? Не прикидывается ли матерый волк птичкой небольшого полета? Не исключен и крайне противоположный вариант: Грончак понял античеловеческую сущность своих хозяев, возненавидел их и не захотел быть орудием в их руках.

Ни один из этих вопросов Зубавин еще не решил для себя. Много труда и времени, чувствовал он, будет потрачено на то, чтобы добраться до истины.

— Куда вас нацелили? — продолжал Зубавин. — На какие объекты?

Карел Грончак подробно перечислил все, что должен был взорвать, что временно вывести из строя, что подготовить к диверсии.

— Не слишком ли это большое задание для одного человека? — спросил Зубавин.

— Я должен был действовать не один, — ответил парашютист.

— Вы чересчур скромны, Грончак, — улыбнулся Зубавин. — Рассказывайте, кто же ваши помощники?

— Нет, что вы, пан майор: я помощник! Уверяю вас.

Дверь кабинета распахнулась, и Зубавин увидел на пороге высокую, плечистую фигуру Громады, начальника войск пограничного округа. Золотая Звезда Героя Советского Союза блестела на широкой груди генерала.

— Вторгаюсь без всяких церемоний, так как кровно заинтересован в знакомстве с этим господином. — Генерал Громада кивнул седеющей головой в сторону парашютиста. — Тот самый, что упал с неба?

— Он, товарищ генерал.

Громада мельком взглянул на парашютиста, быстро, не по возрасту легко подошел к поднявшемуся майору, энергично и дружески пожал ему руку.

Зубавин давно знал генерала Громаду. Незадолго до войны, тогда еще рядовой пограничник, Зубавин начал службу на Дальнем Востоке, в отряде, начальником которого был Громада. Первая благодарность за первого задержанного нарушителя была получена им от Громады. Он же, генерал Громада, присваивал Зубавину звание сержанта. Став младшим офицером, работая в штабе отряда, Зубавин изо дня в день учился у генерала Громады сложному и трудному искусству борьбы с нарушителями. Потом война, учеба в академии и, наконец, самостоятельная работа в Яворе.

— Ну, что интересного он рассказывает? — Громада еще раз, теперь внимательно посмотрел на Карела Грончака, который вскочил со своего стула, вытянув руки по швам. — Садитесь!

Грончак сел.

Зубавин протянул генералу мелко исписанные листы. Громада достал очки в роговой оправе, молча прочитал показания парашютиста. Некоторые страницы перечитал дважды.

— Продолжим нашу работу, — сказал генерал, снимая очки и круто поворачиваясь к Грончаку. — Самолет, который вас доставил сюда, был одноместным?

— Нет, что вы, пан генерал! Многоместный. Транспортный. «Дуглас» последней модели.

— И в этом многоместном самолете вы находились один?

Грончак молчал. Генерал и майор спокойно ждали: один набивал трубку табаком, другой что-то чертил на бумаге, и оба, как заметил Грончак, иронически улыбались.

Повидимому, они уже знали, что он прилетел сюда не один.

— У меня были спутники, — сказал Грончак.

— Сколько? — Генерал зажег спичку, но не прикуривал.

— Только двое.

— Мужчины?

— Так точно.

— Вы их знали?

— Нет, я видел их впервые.

— Как они выглядели?

Грончак подробно описал внешность своих спутников. Один из них, судя по приметам, был «московский агроном», убитый при задержании; личность второго предстояло выяснить. Этим и занялся генерал.

— Вашего спутника, имевшего фальшивые документы научного работника сельскохозяйственной академии, звали Петром Ивановичем Каменевым. Правильно?

Грончак молча кивнул, и на его побледневшем лице резко обозначились искусственные оспинки: он понял, что попался не один.

— Как звали второго вашего спутника?

Грончак приложил руки к груди и умоляюще посмотрел на генерала и майора:

— Не знаю. Клянусь, не знаю! Он прыгнул раньше, и мы с ним мало разговаривали.

— Мало, но все-таки разговаривали? — Громада закурил, поднялся и прошелся по кабинету из угла в угол. — О чем же вы разговаривали?

— Он сказал: «Надеюсь, Тарута, у вас хорошая память на лица?»

— Всё?

— Перед тем как выброситься в люк, он протянул руку мне и Каменеву и сказал: «До скорого свидания!»

— «До скорого свидания»! — повторил Громада. — Как вы это поняли?

— Мне и Петру Ивановичу Каменеву стало ясно, что мы еще увидимся.

— Где? Здесь, в Закарпатье? В Яворе?

— Этого я не знаю.

— Вы, конечно, запомнили время, когда ваш самолет поднялся в воздух?

— В два тридцать шесть ночи.

— А когда прыгнул ваш спутник?

— Примерно через час.

«Если это верно, — заключил про себя Громада, — то второй спутник Грончака приземлился на венгерской территории. Когда же и каким путем он попадет сюда, в Закарпатье? Самолет теперь уже исключается. Значит, через сухопутную границу. Но если его нацелили на Закарпатье, почему он сбросился над Венгрией?»

— Какой он национальности? — вслух спросил Громада.

— Не знаю. Говорил я с ним только по-немецки.

— И хорошо он владел немецким? Как родным языком?

— Нет, с небольшим акцентом.

— С каким?

— Простите, пан генерал, я не понял.

— Был он знаком с вашими школьными шефами?

— Да, они поздоровались с ним.

— Как именно?

— Не понимаю. — Грончак виновато и заискивающе посмотрел на генерала.

— Я спрашиваю, как поздоровались: небрежно или почтительно? Может быть, как равные с равным?

— По-дружески, — сказал Грончак после продолжительной паузы.

— Как же вы должны были найти друг друга?

— Я сказал, что о встрече никак не договаривались. Поверьте, я больше ничего о нем не знаю. — Грончак скривил губы. — Он барин, а я… черная кость…

Генерал Громада и майор Зубавин переглянулись.

Первый допрос был закончен. Грончака увели.

— Ну? — спросил Громада, глядя на майора.

Зубавин привык понимать генерала с полуслова. Он пожал плечами:

— Верю и не верю.

— Это, конечно, вообще правильно, но иногда надо набраться мужества, смелости и рискнуть поверить даже врагу. На этот раз я должен поверить, товарищ Зубавин. Грончак спасает собственную шкуру. Теперь мы должны принять меры к задержанию шефа Грончака.

— Товарищ генерал, разрешите задать один вопрос: вы уже твердо решили, что шеф Грончака попытается проникнуть к нам через сухопутную границу?

— Он обязательно пойдет через сухопутную границу.

— Почему, товарищ генерал? Мне это еще не до конца ясно.

— Давайте разберемся. — Громада взял лист бумаги, начертил черным карандашом конфигурацию венгеро-советской границы и примыкающих кней государственных рубежей Румынии, Чехословакии и Польши. — Здесь пролегает старая шпионская дорога, по которой на протяжении десятилетий пробирались лазутчики. Здесь, на этом международном перекрестке, на стыке нескольких границ, остались глубоко законспирированные гнезда иностранных разведок, которые…

— Все ясно, товарищ генерал. Барин бросил в Закарпатье пробную черную кость, чтобы не подвергать опасности свои белые косточки.

— Правильно. Если операция с парашютистами провалится, рассудил шеф Грончака, то я, дескать, останусь цел и невредим, вне пределов досягаемости советского правосудия, под защитой тайных друзей…

— Если же все будет в порядке, — подхватил Зубавин, — то он незамедлительно сухопутным, испытанным путем прибудет на место назначения.

— Верно, — согласился генерал. — Шеф Грончака должен получить сигнал от «Медведя», что все в порядке.

— Об этом я уже позаботился, товарищ генерал.

— Вот и хорошо. Об остальном мы позаботимся. До свидания!

Части генерала Громады охраняли границу на протяжении нескольких сот километров по берегам рек и речушек, в неприступных горах, укрытых вечными снегами, на альпийских лугах, в зеленых тихих и солнечных долинах, на черных землях равнины, по окраинам городов, по околицам деревень.

Куда пойдет нарушитель — тот самый, которого парашютист Карел Грончак видел в самолете? Какое направление покажется ему наиболее выгодным? Богатый опыт генерала Громады говорил о том, что эти вопросы могут и должны быть разрешены.

Диверсант, шпион, связист служат одному хозяину, действуют по его указке. Стало быть, не пренебрегая изучением повадок каждого нарушителя, надо прежде всего знать главное: повадки их хозяина и цель, к которой он стремится.

Почти все нарушители, с какими Громаде пришлось иметь дело в последние годы, выползали из одного гнезда. Громада знал не только географические пункты, где снаряжались лазутчики, но и тех, кто обучал и снаряжал их. Зная это, он мог предвидеть, как они будут действовать в том или ином случае.

Стремясь прочно обосноваться в Закарпатье, рассуждал Громада, иностранная разведка, конечно, прежде всего будет интересоваться Явором. Лазутчик, специализировавшийся на железнодорожных диверсиях, тем более.

Взгляните на карту Закарпатской области. Не задерживайтесь на известных городах: Ужгороде, Мукачеве, Хусте, Рахове. Обратите внимание на черную извилистую линию железной дороги, рассекающую светло-коричневое пятно гор и закарпатскую равнину. Вот где-то здесь, у Тиссы, на стыке Карпатских гор и венгерских степей, и находится Явор.

Со станции Явор поезда уходят в пяти направлениях: на север — в Карпаты и дальше — на Львов, Киев, Москву; на северо-запад — к горным районам Польши; на запад — в Чехословакию; на юго-запад — в Венгрию; на юго-восток — в Румынию.

«Пять частей света» — так назвали железнодорожники яворский узел, эти главные закарпатские пограничные ворота.

Ежечасно в Явор прибывают поезда из-за границы или из глубинных районов нашей страны. Никогда не пустуют ширококолейные и узкоколейные пути товарного парка. Днем и ночью не прекращает своей напряженной работы перевалочная база. Подъемные краны, лебедки и артели грузчиков перекантовывают импортные и экспортные грузы.

На путях Явора можно видеть не только узкоколейные, с покатыми черными крышами заграничные вагоны, но и людей в заграничной железнодорожной форме: кондукторов, поездных мастеров, паровозников, коммерческих агентов. Неподалеку от вокзала стоит большой благоустроенный дом-гостиница, где отдыхают заграничные бригады.

В обширных вокзальных залах Явора — таможенном, концертном, ресторанном, в зале отдыха — всегда людно, шумно, одна людская волна сменяется другой.

Всякий нарушитель, перейдя границу, стремится как можно скорее достигнуть пункта, где бы он мог затеряться в большом людском потоке. А в Яворе ожидаемому лазутчику затеряться легче всего.

Несколько часов совещался генерал Громада со своими офицерами, выяснял и уточнял обстановку. Выработалось единодушное мнение.

Огромное пространство границы было условно сужено до небольшого, в несколько километров, коридора и объявлено особо важным направлением. В этот временный коридор вошли город Явор, прилегающий к нему горнолесистый район и часть равнинного берега Тиссы. В этом коридоре ожидался безыменный шеф Карела Грончака.

Весь следующий день велась подготовка задуманной операции.

Всякий, кто не знал Громаду как строевика, как боевого командира, как неутомимого солдата, глядя сейчас на самозабвенно занятого своим делом генерала, вправе был сказать, что начальник войск рожден для работы с карандашом и картой, что это его родная стихия, что он штабист до мозга костей, и только штабист.

Но так не сказал бы тот, кто видел Громаду на границе, на заставе: поверяющим дозор, разжигающим свою трубку в солдатской сушилке, беседующим с пограничниками в комнате политпросветработы, шагающим с начальником заставы по его участку.

…Прошла неделя, а лазутчик, для встречи которого была проведена большая работа, не появлялся. Все было спокойно на яворском участке.

Громада ждал. Его солдаты зорко охраняли яворский коридор.

В те же мартовские дни на карпатских вершинах, в одной из глубоких пропастей у подножия Ночь-горы, вокруг которой вьется автомобильная дорога, был обнаружен убитый человек. Судя по нежной коже на лице, по светлым кудрям, по крепким и белым зубам, он прожил на свете не более двадцати пяти — двадцати шести лет. Человек был умерщвлен предательски: его ударили каким-то тяжелым металлическим предметом в затылок, размозжив череп. Потом уже, когда он упал, ему расчетливо нанесли две ножевые раны в грудь, раздели догола и бросили с обрыва в заснеженную пропасть.

Осматривая труп, майор Зубавин обратил особое внимание на кисть правой руки. Она была жестоко изуродована — тоже, как определил Зубавин, после убийства. Зачем? Конечно же, для того, чтобы устранить надпись, которая была вытатуирована на тыльной стороне ладони. Убийцы не до конца оказались предусмотрительными, им что-то помешало: они уничтожили большинство букв татуировки, но одна буква — «Е» — все же ясно читалась.

Зубавин приказал тщательно обыскать местность, прилетающую к Ночь-горе. Неподалеку от места происшествия была обнаружена единственная улика: полузасыпанная снегом цветная фотография, вырезанная из журнала «Огонек» и наклеенная на плотный глянцевитый картон с золотым обрезом. На фотографии изображалась Терезия Симак, всем известная девушка из пограничного колхоза «Заря над Тиссой», Герой Социалистического Труда. Принадлежала эта журнальная вырезка именно убитому или кому-нибудь другому? На этот вопрос, как и на многие другие, пока не было ответа. Не прояснила дела и сама Терезия Симак, приглашенная на беседу к майору Зубавину. Он положил перед ней увеличенный снимок с убитого и спросил:

— Вы встречались с этим человеком?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Подумайте хорошо. Может быть, все-таки когда-нибудь хоть один раз встретились?

— Нигде. Ни разу. Я не знаю, кто он такой.

Несмотря на большие и долгие усилия следственных органов, установить личность убитого тогда не удалось, и он был похоронен как безвестный. Только через длительное время, благодаря усилиям многих людей, выяснилось, что убит был Иван Федорович Белограй.

Экспресс, в котором выехал из Москвы Иван Белограй, состоял из синих цельнометаллических вагонов с эмалевыми трафаретами: «Москва — Будапешт — Вена», «Москва — Прага», «Москва — Явор».

Тяжелые шторы и легкие занавески на ярко освещенных окнах были распахнуты, и Белограй хорошо видел пассажиров, устраивающихся на временное местожительство. Так как Белограй был человек общительный и любопытный, то он не спешил войти в свой вагон.

Молодые люди, по-летнему загорелые, в одинаковых спортивных костюмах — в синих, плотной шерсти шароварах, собранных на щиколотке, и куртках с золотыми гербами СССР на груди, — теснились у открытых окон одного из вагонов.

Как мог Белограй, гиревик и волейболист, несколько раз представлявший Советскую Армию на физкультурных парадах, не узнать мастеров спорта, известных всей стране!

— Смотри, капитан, — напутствовал футболистов один из провожавших, — в воскресенье надеемся услышать по радио, что над пражским стадионом взвился красный флаг победителя. Мы уже с батькой и по сто граммов приготовили. Выпьем за ваше здоровье!

— Вы-то, может быть, и выпьете, а вот мы… Наш Иван Трофимыч скоро крем-соду объявит алкогольным напитком.

Белограй, улыбаясь, пошел дальше.

У следующего вагона стояли, робко взявшись за руки, совсем молодой лейтенант и девушка. Надолго, повиди-мому, разлучались влюбленные. Им хотелось обнять друг друга, да так и простоять, обнявшись, до самого отхода поезда, но они никак не могли решиться на это на глазах у такого количества людей.

Белограй некоторое время молча, с доброжелательной улыбкой наблюдал за этой парой, потом шагнул к парню и девушке, распахнул шинель и, повернувшись к ним спиной, скомандовал:

— Прощайтесь!

Влюбленные засмеялись и вдруг почувствовали, что тяжелая их неловкость бесследно исчезла.

Проходя мимо следующего вагона, Белограй обратил внимание на двух молодых женщин в котиковых шубках. Они стояли у окна и так сосредоточенно разглядывали дорожную карту, словно им предстояло идти пешком, без дорог, по пустынной местности, а не ехать в поезде, по давно известным, благоустроенным путям. Иван Белограй улыбнулся сестрам или подругам и пошел дальше.

Он задержался еще раз, увидев большую, человек в пятнадцать, группу молодых китайцев, одетых в одинаковые синие блузы. Высокие и худощавые, кряжистые и мускулистые, черноволосые, шафранно-смуглые, они окружили седоголового человека с моложавым лицом и Золотой Звездой Героя Социалистического Труда на груди и внимательно слушали то, что он им рассказывал. Девушка в очках, с гладко зачесанными, будто лакированными волосами оживленно переводила с русского. Алые, пухлые ее губы не закрывались ни на одно мгновение, а руки то и дело стремительно взлетали кверху, словно выпуская на волю птиц.

Еще пять минут, и экспресс отправится в свой далекий путь — через подмосковные заснеженные леса, по весенней украинской земле, через Днепр, мимо Киева и Львова, через хребты Карпат, к пограничным берегам многоводной мутной Тиссы, к Большой Венгерской равнине, к зеленым холмам Восточной Словакии. Чуть ли не трое суток предстоит быть Белограю в дороге. Как жаль, думал он, что кассир выдал ему билет не в тот вагон, где едут китайские парни и седоголовый человек с Золотой Звездой. Сколько, наверно, интересного довелось бы ему услышать…

Белограй вошел в свой вагон. Проходя по коридору, он задержал взгляд на пожилой женщине в темном платье. Лицо ее показалось Белограю удивительно знакомым, но он не мог вспомнить, где и когда видел ее.

Поезд тронулся.

Соседом Белограя по двухместному купе оказался худощавый, бритоголовый человек в роговых очках. Белограй быстро и легко сходился с людьми. Он протянул руку своему спутнику, назвал себя. Тот, в свою очередь, отрекомендовался:

— Стефан Янович Дзюба.

— Как? — переспросил Белограй.

— Стефан Янович Дзюба. Дзюба! Председатель правления яворской артели по производству красной, то-есть стильной, мебели.

— Гм!.. — Белограй прищурил свои веселые синие глаза. — Стефан Янович Дзюба?… По имени вы как будто мадьяр, по отчеству — чех или поляк, а по фамилии — украинец. Интересно, какой же вы все-таки национальности?

— Закарпатец.

— Что это за новая национальность? Не слыхал про такую.

— То-есть, извиняюсь, украинец, русин по-стародавнему. — Дзюба помолчал. — Имена Стефана и Яна приклеили нам, Дзюбам, не по нашей воле. Вы же знаете, что закарпатской землей на протяжении десяти веков владели то мадьярский король, то австрийская корона, то чехословацкий президент. Австрийцы нас называли Карлами и Рихардами, мадьяры — Шандорами и Стефанами.

— Это верно, — согласился Белограй. — Но ничего у них не вышло: украинцы остались украинцами.

— Точно, — подтвердил Дзюба и энергично закивал своей бритой головой. — А вы? — спросил он минуту спустя. — Вы, конечно, чистокровный русак?

— А кто же его знает! В анкетах пишу, что русский, хотя фамилия…

— Обращай внимание не на ярлык, а на содержание, — пошутил Дзюба.

Он снял свои роговые очки и добрыми близорукими глазами, глубоко спрятанными под седыми бровями, весело смотрел на здорового, крепкого молодого человека.

— Смотрю вот я на вас, Иване, и гадаю: где ваши корни? Должно быть, вы родились где-нибудь там, под северным сиянием, в светлой хижине лесника, на берегу синего-синего озера, среди белых берез. Мать купала вас в череде…

Белограй засмеялся:

— Вот и ошиблись! Родился я не на севере, а на юге, в Николаевской области, на берегу моря, в просоленной рыбацкой хибаре…

Проводник принес постельное белье.

Белограй быстро, по-солдатски, разделся и нырнул под одеяло. Улегся и его сосед.

— Вспомнил! — вдруг воскликнул он вскакивая. — Стефан Янович, вы знаете эту женщину в черном платье, что едет в соседнем купе?

— Нет, не знаю, — с сожалением сказал Дзюба. — А кто она?

Белограй опять лег, запрокинув сильные свои руки за голову, и, глядя в потолок, в какую-то одну точку, заговорил:

— Представьте глухой полустанок на сибирской магистрали. Тайга. Снега в рост человека. Метели. Письма с фронта идут очень долго. Шесть месяцев ждала Вера Гавриловна письма от своих сыновей — близнецов Виктора и Андрея. И вот как-то разрывает она казенный конверт…

— Погибли? — сочувственно спросил Дзюба.

— В один день получили звание Героя Советского Союза за форсирование Дуная и в один день погибли. Похоронили их вместе у подножия двух гор. Их называют теперь гора Андрея и гора Виктора. — Он помолчал. — Каждый год, весной, на сибирский полустанок приходит конверт с иностранными марками… Вера Гавриловна достает из-под кровати чемоданчик, укладывает в него подарки друзьям и едет за десять тысяч километров, чтобы поклониться горе Андрея и горе Виктора, своей рукой посадить цветы на могиле сыновей. В мае она возвращается домой.

— Наверно, там, за границей, вы и видели ее? — спросил Дзюба.

— Да, она приезжала к нам в Берлин.

— А твоя матка, що купала тебя в череде, где она? — вполголоса спросил Дзюба.

Белограй долго не отвечал. Дзюба терпеливо ждал.

— Нет у меня матери, — наконец откликнулся Белограй.

— Умерла?

— В Ленинграде. От голода.

— Отец?

— Погиб на Курской дуге.

Дзюба сочувственно помолчал, потом спросил:

— Братья?

— Никого нет, все погибли.

— Значит, — настойчиво продолжал Дзюба, — если господь бог вознесет Ивана Белограя в рай небесный, то на земле по нем никто и не прольет горьких слез?

— Прольет! В рай я собираюсь не раньше, чем обзаведусь полдюжиной сыновей.

Белограй погасил верхний свет и решительно повернулся к стене.

Проснулся он рано: в окнах вагона чуть брезжил туманный весенний рассвет. Иван Белограй бесшумно спустился с верхней полки и осторожно, на цыпочках, боясь разбудить своего спутника, вышел из купе.

Вера Гавриловна уже стояла у коридорного окна — в халате, с темным пуховым платком на плечах, седоголовая.

За окнами, в облаках тумана, — без конца, без края заиндевелые брянские леса. Изредка проплывали в молочной мгле пепельно-сизые бревенчатые избы, красные домики путевых обходчиков, силосные башни, корпуса машинно-тракторных станций. Вдоль железнодорожного полотна часто зияли огромные воронки, полные черной воды, с белыми ледяными закраинами. Может быть, отсюда, с брянской земли, и начали свой военный поход братья-близнецы Мельниковы, Андрей и Виктор? От Центральной России до Центральной Европы. Должно быть, о их пути и думала осиротевшая мать, глядя в туманное окно.

— Доброе утро, Вера Гавриловна!

Седоголовая женщина с удивлением обернулась.

Лицо Белограя, хорошо выбритое, натертое докрасна, было приветливым. И весь он, подтянутый, в мундире без погон, с орденами на груди, аккуратно причесанный, с сияющими глазами, был такой молодой, свежий, родной, что суровая Вера Гавриловна не могла не ответить улыбкой на его улыбку…

— Как быстро вы покоряете людей! — с восхищением проговорил Дзюба, когда Белограй вернулся в купе.

По лицу Белограя пробежала тень неудовольствия. Он достал коробку «Казбека»:

— Курите, папаша!

— Спасибо, не курящий. — Дзюба положил ему руку на плечо: — Береги и ты свое здоровье, сынок, не соси эту гадость натощак. Давай позавтракаем, а тогда и дыми в свое удовольствие. — Он потер ладонью о ладонь. — Имеется любительская колбаса, черная икорка, сыр и даже… коньячок. Закрывай дверь, и будем пировать.

— Не откажусь.

Завтракая и выпивая, Дзюба обратил внимание на надпись, сделанную на тыльной стороне кисти руки Белограя. Некрупными красивыми буквами было вытатуировано «Терезия» — женское имя, широко распространенное в Закарпатье.

— О, друже, — воскликнул Дзюба, — да ты уже породнился с нашими дивчатами! — Он подмигнул, указывая на татуировку. — Еще нареченная или уже законная жена?

— Не то и не другое.

Через два часа Дзюба осторожными вопросами вытянул из охмелевшего Белограя все, что ему было необходимо.

Дзюба получил из-за границы, от своих давних шефов, инструкции срочно достать, не останавливаясь ни перед чем, «абсолютно нужные» документы советского человека в возрасте двадцати пяти — двадцати восьми лет. Белограй оказался как раз таким человеком. Идеальная находка! И месяца не прошло, как гвардии старшина демобилизовался. Пять лет сверхурочно прослужил в Берлине. Еще бы служил, если бы не исключительные обстоятельства. Дело в том, что его жизненные планы спутала молодая колхозница Терезия Симак, Герой Социалистического Труда, фотографию которой он увидел в журнале.

В первом своем письме он поздравил Терезию с высокой наградой и коротко рассказал о себе. Сообщил ей, что, «между прочим, собственноручно в тысяча девятьсот сорок четвертом году, в октябре, выметал гитлеровскую нечисть с той самой земли, на которой Терезия дает теперь рекордные урожаи. Так что, хорошая дивчина, не забывай, кому ты обязана своим геройством», — гласила шуточная концовка письма. Терезия откликнулась на его послание. Так завязалась переписка. Ни с той, ни с другой стороны насчет чувств ничего не было сказано. Но в каждом письме Белограй искал чего-то между строк и находил, как ему казалось. Кончилось дело тем, что он, когда вышел срок службы, демобилизовался, выехал в Москву и, пожив несколько дней у своей дальней родственницы, троюродной тетки, направился в Закарпатье.

Предусмотрительный Дзюба выяснил и такую важную деталь: Белограй не посылал Терезии ни одной своей фотографии.

— Почему? — спросил Дзюба.

— Так… Разве мертвая фотография может заменить живого человека!

— Это верно, и все же ты мог хоть приблизительно проверить фотографией, пришелся ли ей по вкусу.

— Бумагой такое не проверяется.

— Слушай, Иван, — допытывался Дзюба, — как же ты решился на демобилизацию и на такую вот поездку, не зная, любит она тебя или нет?

— Как не знаю! Конечно, на расстоянии, заочно, по-настоящему влюбиться нельзя.

— Вот-вот! Значит, у тебя нет никакого основания рассчитывать…

— Я ни на что не рассчитываю, а от надежды-матушки не отказываюсь. — Он снисходительно улыбался собеседнику, неспособному, как видно, разбираться в сердечных делах…

Веселый, в меру хмельной, Иван Белограй вскоре перекочевал в соседнее купе. Через час он перезнакомился со всеми пассажирами вагона. Скромный, застенчивый человек — московский каменщик — направлялся в Венгрию на стройки пятилетки передавать свой стахановский опыт. Певица ехала на гастроли в Прагу. Инженер-полковника вызывали в Закарпатье для приемки моста, построенного в горном ущелье по его проекту.

Юноши и девушки оказались делегатами венгерского Союза трудящейся молодежи. Они возвращались из Сталинграда. Каждый хранил какое-нибудь вещественное доказательство своего пребывания в прославленном городе: пачку фотографий, книгу сталинградского новатора с автографом, модель трактора, слиток сталинградской нержавеющей стали, гвардейский значок, пробитый пулей.

В купе, где разместились руководители венгерской делегации, Белограй увидел красное знамя на трубчатом, сделанном из нержавеющей стали древке. Сталинградские комсомольцы начертали на знамени свое послание будапештским комсомольцам: «Друзья! Братья! Под этим знаменем мы построим коммунизм!»

— Я тоже воевал под этим знаменем! — Белограй тронул край алого бархатного стяга. — В Сталинграде. На Курской дуге. На Днепре. На Тиссе. На Дунае. В Берлине. Понимаете?

Венгры энергично закивали головой и посмотрели на гвардейский значок Белограя, на его ордена и медали.

Иван Белограй не отходил от венгров, пока не выучил десятка три венгерских слов. С их помощью он попытался без переводчика поговорить со своими новыми друзьями. Будапештские комсомольцы весело смеялись над его безбожным коверканьем венгерского языка, но все же отлично понимали, что он говорил, и поощряли его старание.

Легко подружился Белограй и с китайцами. Смуглолицые, черноволосые, в мягких черных фуражках, маньчжурские комсомольцы, закаленные солдаты, нанкинские лодочники, шаньдунские шахтеры и мукденские железнодорожники стремились посмотреть каждый крупный город, встречающийся на их пути. Они веселой гурьбой выскакивали из вагона и, окружив китаянку-переводчицу, торопились на привокзальную площадь и на ближайшие к вокзалу улицы и переулки.

Иван Белограй примыкал к ним и добровольно, в меру своих способностей, исполнял роль экскурсовода.

В Киеве китайцы, сопровождаемые Белограем, сели в большие открытые машины и укатили в город. К отходу поезда они не вернулись.

Стефан Дзюба тем временем, запершись в своем купе, тщательно исследовал содержимое чемодана Белограя. Он ничего не оставил без внимания, стараясь понять, какое место занимал в жизни бывшего гвардии старшины тот или иной предмет: настольные часы-будильник с прикрепленной к ним белой пластинкой и дарственной надписью, боксерские перчатки, старенькая бритва с тонким, вконец сработанным лезвием, круглое, в форме металлического диска зеркало с фотографией Терезии на обратной стороне, книги и блокноты. С особым интересом Дзюба просматривал письма, записные книжки. Толстая тетрадь в клетку, в черной клеенчатой обложке надолго приковала его к себе. Это был дневник Белограя, который он вел с первого дня фронтовой жизни. Пропустив сорок первый, сорок второй и сорок третий годы, Дзюба начал лихорадочно листать страницы, на которых излагались события лета и осени 1944 года, события, непосредственным участником которых был Белограй: горная война в районе Карпат, на поднебесных полонинах — пастбищах Закарпатья, на железобетонной «линии Арпада»[2] и в долине реки Тиссы. Подробные записи иллюстрировались самодельными схемами. Повидимому, Белограй писал или собирался написать историю своей части.

Особый интерес Дзюбы вызвала книга, лежавшая в чемодане, — томик сочинений Юлиуса Фучика.

«Великолепно! Лучшего и ждать нельзя!»

Дзюба аккуратно положил чемодан на то место, где его оставил Белограй, и, распахнув дверь купе, с безмятежной улыбкой на добрых морщинистых губах вышел в коридор: он был уверен, что Белограй и китайцы догонят закарпатский экспресс.

Диктор поездного радиоузла сообщил, что поезд ввиду ремонта мостов в Карпатах направляется в Явор кружным путем.

Ранним вечером синий экспресс, до глянца помытый украинскими дождями, медленно входил под высокие стеклянные своды львовского вокзала. Пассажиры нетерпеливо толпились у окон вагонов. И когда на перроне под большим матовым шаром фонаря показалась группа отставших китайцев, а среди них и Белограй (всех их доставили во Львов самолетом), пассажиры замахали руками, платками, шляпами.

Стефан Дзюба изо всех сил старался, чтобы его ликование бросилось в глаза Белограю, и он добился своего: тот в ответ помахал ему фуражкой, дружески улыбнулся.

На перроне Дзюба сообщил Белограю новость.

— Выяснилось, — сказал Дзюба, — что экспресс не может следовать напрямик: на пути временный деревянный мост заменяется новым, капитальным. Придется спускаться на закарпатскую равнину кружной дорогой, через Татарувский и Яблоницкий перевалы, а дальше автобусами пробираться вдоль Тиссы. Какая досада! — Дзюба щелкнул пальцами. — Еще чуть ли не двое суток дороги, а мне завтра — понимаешь, завтра, надо быть дома! Эх, если б машина — часа через четыре были бы уже по ту сторону Карпат!

— С приездом, Стефан Янович!

Дзюба с удивлением обернулся. Перед ним стоял высокий черноусый человек в помятой замасленной шляпе, в кожаном шоферском пальто, в кожаных перчатках и с теплым шарфом, обмотанным вокруг шеи.

— Вот это сюрприз! — радостно воскликнул Дзюба. — За мной?

— Как видите. — Шофер улыбнулся из-под прокуренных усов, показывая металлические зубы. — Правление артели ждет вас не дождется!

— Прекрасно! Поехали! — Дзюба круто повернулся к Белограю: — А ты, сынок?… Если желаешь перемахнуть Карпаты на машине, то и для тебя найдется место.

— С удовольствием! Какой дурак откажется от такой поездки! Одну минуту подождите, пожалуйста, я сейчас вернусь.

Иван Белограй вскочил в свой вагон. Взяв чемодан, он зашел в соседнее купе:

— До свиданья, Вера Гавриловна! Желаю счастливой дороги. На обратном пути заезжайте в гости. Я собираюсь пустить корни в Закарпатье.

Он смущенно улыбнулся, достал записную книжку, что-то написал в ней и, вырвав страничку, протянул женщине:

— Ищите по адресу: колхоз «Заря над Тиссой», Гоголевская, девяносто два, Терезия Симак. Любую справку получите у этой дивчины.

Вера Гавриловна нежно и грустно посмотрела на ровесника своих сыновей:

— Что ж, сынок, может быть и заеду.

На ярко освещенной площади львовского вокзала, у чугунной ограды сквера стоял неказистый с виду трофейный грузовик, принадлежавший яворской артели по производству стильной мебели. Просторная кабина «мерседеса» легко вместила троих. Черноусый, в кожаном пальто человек, механик Скибан, как его называл Дзюба, сел за руль. Белограя пригласили занять место посередине. Справа, по-хозяйски, разместился Дзюба. Он с наслаждением вытянул ноги, подобрал под себя пальто и улыбнулся глазами из-под толстых стекол роговых очков:

— Поехали, механик.

Хлынул яркий поток света на омытый дождем булыжник, зашуршали шины; поплыли слева и справа голые каштаны и дома, выложенные глазированными плитами, промелькнули темные стрельчатые ажурные башни костела, прощально прозвенели красные трамвайные вагончики. Машина выскочила на безлюдную дорогу, густо огороженную хмурыми, голыми тополями. По обочинам сразу же за шеренгой деревьев поднимались отвесные кручи весеннего тумана. Убегали назад желтые щиты дорожных указателей.

Скибан сосредоточенно склонился над рулем. Белограй курил, вглядываясь в дорогу. Дзюба молча затаился в своем углу, как бы дремля. Он был уверен в полном осуществлении своего замысла.

Машина безостановочно мчалась на юг, к Карпатам. Деревня за деревней оставались позади. Всё пустыннее и темнее улицы. Вот прорезал жидкую туманную мглу последний, забытый, наверно, огонек в придорожной хате, крытой замшелой соломой, с аистом на гребне, и машина покатилась в темноте, освещая узкую полоску дороги.

Туман отступил от дороги. Разбежались с обочин и деревья, оголилось шоссе. Асфальт сменился хорошо укатанной щебенкой. Громче зашуршали шины. Ветер, до этого неслышный, завыл в ребрах стекол. Потянуло холодом. Воздух стал чище, яснее. На небе вырезались яркие зимние звезды, а на земле, у самого горизонта, показались темные и высокие горы, увенчанные двумя зубцами.

— А вот и долгожданные Карпаты! — проговорил Белограй, хлопая кожаными перчатками одна о другую. — Здорово, Верховино! Давненько мы с тобой не видались! Карпатские предгорья быстро приближались, вырастали. Машина побежала между кудрявыми холмами. Потом круто, почти под прямым углом, свернула влево. Взвизгнули на повороте шины. Голова Белограя упала на плечо Дзюбе.

— Держи ее крепче, а то улетит, — усмехнулся мебельщик.

Машина сбавила ход. Она поднималась в гору, выбрасывая из-под колес мелкие камешки и похрустывая по ледяным лужицам. Новый поворот — и еще круче стала дорога, пробитая по горному склону. Там, где она изгибалась, ныряя в гущу деревьев, вспыхнули в лучах автомобильных фар два камня-самоцвета.

— Лиса! — страстным шопотом вскрикнул Белограй. Камни-самоцветы погасли. Лиса не спеша, ленивой трусцой спустилась на обочину, исчезла в лесу.

Гора поднималась над горой. Все они были черными внизу, у подножия, серыми — посередине, а к вершине — чистобелыми. Снега опускались ниже и ниже, все чаще машина шла на второй скорости. Вот снега сползли уже к самой обочине, а через километр укрыли всю дорогу. Тишина. Сонные огромные ели понуро, до самой земли развесили лапчатые ветви, опушенные белым. На столетних дубах — ни снежинки. Толстые, в два обхвата, стволы. Сухие пепельно-мшистые сучья. Кое-где червонели в лунном свете железной крепости листья: в течение всей осени и зимы самые лютые ветры, беспрестанно хлещущие по северным склонам Карпат, бессильны были сорвать их.

Белограй не отрываясь смотрел в окно. Он родился в степной Украине, на берегу моря; большую часть жизни, до совершеннолетия, прожил в Москве; недолго воевал в Закарпатье. И все же как сильно полюбил он этот горный край, с каким наслаждением дышал горным воздухом! Он не переставал любить этот прекрасный уголок советской земли и там, в далеком Берлине. В полковой библиотеке он перечитал все книги, содержащие хоть какие-нибудь сведения о Закарпатье.

…Горы и горы поднимались слева и справа, впереди и позади. Поднебесные. В седых кудрях лесов. С голыми каменными головами. Лобастые. Одна подпирала другую. Горы-братья. Горы-семьи. Одиночки. Куда ни смотрел Иван Белограй, всюду он видел горы, знакомые, изрядно исхоженные в незабываемые дни октября 1944 года.

— Верховино, свитку ты наш…

Если ты не пролил свою кровь среди этих гор, если ты их не любишь, то, разумеется, они для тебя все на одно лицо, ты не отличишь Горганы от Высоких Бескид, Говер-ло от Поп Иван, а Маковец от Петроса.

Белограй видел и чувствовал Карпатские горы, как людей. У каждой из них не только разные имена, но и свой, незабываемый профиль, характер, свое место.

Он толкнул своих спутников — механика левым локтем, председателя артели правым.

— Ну-ка, землячки, прошу ответить на такой деликатный вопрос: мимо каких гор мы с вами проезжаем? Как они называются?

Шофер осторожно покосился на окно, пожал плечами. Дзюба, сладко зевая, ответил:

— А кто ж его знает, что это за горы! У нас их столько, как муравьев, вот и разберись, какая как прозывается!

Иван Белограй рассмеялся:

— Вот тебе и человек «закарпатской национальности»! Эти горы называются Горганами. Как же так, Стефан Янович, не знать свой родной край! — Он помолчал, потом сказал: — На этих вершинах похоронены два моих друга, там и Белограй пролил свою кровь.

За крутым поворотом дороги, на фоне заснеженных зарослей кустарника и молодой поросли елочек, показался каменный, граненый, с усеченной вершиной и массивным четырехугольным основанием столб — одинокий свидетель исчезнувшей государственной границы между Польшей и Чехословакией.

— Ну вот мы и на перевале! — произнес шофер. Это были его первые слова, которые услышал Белограй.

Механик притормозил машину и вопросительно посмотрел на Дзюбу. Тот блеснул глазами из-под очков и коротко бросил:

— Рано еще.

— Что? — спросил Белограй.

— Рано, говорю.

— Что рано?

— Перекур делать.

— Правильно, поехали дальше, — беспечно откликнулся Иван Белограй.

Брезентовый верх кабины безотказного, неутомимого «мерседеса» сдвинут гармошкой к кузову, и Белограю хорошо видно высокое темносинее небо, густо усыпанное крупными, яркими звездами. Весь их веселый, праздничный свет, казалось ему, был направлен на перевал.

— Вы помните первое путешествие Фучика в Советский Союз? — спросил Белограй.

— А разве он был в России? Он никуда не уезжал из Явора. Всё сколачивал кроны.

— Фучик? Да вы знаете, кто он такой?

Дзюба отлично знал, кто такой Юлиус Фучик, он догадывался, какое место занимал в сердце Белограя этот чешский герой, но решил поиздеваться над восторженным парнем.

— Фучика я давно знаю! — оживленно откликнулся Дзюба. — Он жил в Яворе, на улице Массарика, содержал первоклассную кондитерскую. Я любил лакомиться его пирожными…

— Да не тот это Фучик, не тот! — На лице Белограя появилось страдальческое выражение. — Я говорю про Юлиуса Фучика, коммуниста, героя Чехословакии.

— А!.. — виновато улыбнулся Дзюба.

Белограй вытащил из-под своих ног чемодан, быстро разыскал в нем книгу в тёмно-красном переплете:

— Включи свет, механик. Слушайте: «Эй вы, апрельское солнце и пограничные холмы, вы радуете нас! Пять туристов шагают по весенним тропинкам, восхищаются, как и положено, красотами природы, а сами думают о том, что лежит за тысячи километров впереди. А вот и самая большая достопримечательность — пограничный каменный столб! Этот замшелый камень множится в нашем воображении, сотни их вырастают в мощную стену, она высится над нами, она выше деревьев. Как мы перелезем через нее?»

Читал Иван Белограй выразительно, быстро, легко и почти не заглядывая в книгу. Вообще все, что касалось Закарпатья, в его устах звучало как песня.

Механик и Дзюба терпеливо слушали. Единственное, что они позволяли себе, — незаметно переглядываться друг с другом и усмехаться глазами.

Спуск с северной цепи хребтов крутой, обставлен ребристыми скалами, нависающими над поворотами дороги. Но с каждым новым километром все меньше зигзагов, дальше отступали голые утесы, заметно снижались горы. Вот и настоящая долина с рекой, поймой, лугами. Пологие склоны горы от подножия до вершины покрыты бесснежными теплыми пашнями. Кажется, они даже теперь, ночью, излучают накопленное за день тепло.

Долина переходит в долину, одна другой шире, привольнее. Чаще и крупнее населенные пункты. Ручьи и речушки уменьшали свой бег и текли не перпендикулярно горам, как на Горганах, а вдоль их подножия.

Это самая благодатная земля Карпат.

Машина вскочила на мост, переброшенный через пропасть, разделяющую подножия двух гор.

— Помнишь, товарищ Белограй, это местечко? — спросил бывший гвардии старшина и сам себе ответил: — Как же не помнить! Во-он там, на самой верховине, в пастушьей колыбе наша разведывательная группа дневала. Вечером мы спустились в это ущелье. Ночью пробрались по дну Латорицы к мосту и… и на все Карпаты прогремел наш гвардейский гром… Стоп, механик!

Машина плавно остановилась.

— Чуешь?

Белограй замер с улыбкой на губах, слушая тишину. Где-то далеко в горах стонал одинокий голос пастушьей дудки. А может быть, это и не дудка, а струя ветра, расщепленная буковой веткой или голым ребром скалы.

— Чуешь? — повторил Белограй. — Еще и теперь аукается в Карпатах тот весенний гром… Поехали, механик.

Спуск кончился. Долины остались позади. Горы вырастали. Снова дорога запетляла на крутых подъемах. Начиналась вторая, стержневая цепь хребтов, могучая ось Украинских Карпат — Полонины.[3] Высоко взметнулись Полонины и далеко — на сто восемьдесят километров в длину, от реки Уж до Тиссы, и на десятки километров в ширину. Чуть ли не половину всей Закарпатской области они заполнили собой. На юго-востоке Полонины замыкаются знаменитой горой Говерло, высотой свыше двух тысяч метров, а на северо-западе — дикими отвесными песчаниками Лаутинска Голица. Между ними тянутся крупные, массивные хребты с плоскими, куполовидными, безлесными вершинами, на лугах которых можно разместить неисчислимые стада. Прорезают облака своими острыми пирамидами и пиками только горные гнезда: Свидовец, Котел-Вельки, Ближнице, Петрос — сооружения ледниковой эпохи. По склонам этих гор лежат голубые, прозрачные до дна озёра, названные верховинцами «мирское око». На вершинах гор Свидовца тысячи лет трудился великий мастер чудесных дел — природа. Ледяными резцами, кропотливой работой воды и лучами солнца созданы там глубокие, с отвесно падающими стенами чаши — горноледниковые цирки. Каменные днища их покрыты слоем земли, густой сочной травой, кустарниками можжевельника и цветами. Это лучшие в Закарпатье пастбища — летние храмы горных пастухов.

…Медленно падали снежные пушинки. Сквозь их тихий рой виднелось прозрачное, хрупкое, как первый лед на горных озерах, небо. Круглый месяц безостановочно, не находя опоры своим обкатанным бокам, мчался по скользкой выпуклости и вот-вот, казалось, готов сорваться, рухнуть на зубцы гор и вдребезги рассыпаться. Какой бы тогда печальный звон хлынул по долинам и ущельям, как бы сразу темно и пустынно стало в Карпатах!

Месяц не падает и час и два, летит, светит и светит… Вокруг высокогорные чистейшие снега, край белизны, не запятнанной даже маковым зернышком. Всё в снегу: земля, деревья, горы, камни, склоны, дорога. Каждая былинка прошлогодней травы, каждая еловая иголочка — все обсыпано снегом, всё в его чудесном блеске. Снег нерушимо лежит на ветках, слой за слоем — ноябрьский, декабрьский, январский, мартовский, от первого осеннего до последнего весеннего.

Неделями, месяцами сюда не заглядывал ветер. Здесь неприступная зона тишины, ее гнездо, колыбель.

Тишина и зубчатые скалы, валуны и кустарники, деревья и снег. Снег пушисто-невесомый, кубический, пластообразный, снег глыбистый, снег плиточный, снег, искрящийся гранитной крошкой, снег — лебединые крылья, снег, окаменевший в самых причудливых формах, снег, увенчавший все большие и малые выпуклости, — создал первобытные шалаши, хижины, пагоды, теремки.

Если бы прогремел сейчас выстрел, какая бы снежная буря поднялась в этом заколдованном уголке Карпат, как бы стали рассыпаться дивные сооружения!..

— Стоп! — Дзюба повернул к Белограю свою массивную голову, прикрытую меховой шапкой. — Перекур на свежем воздухе, гвардии старшина!

Машина остановилась на краю глубокой пропасти, на дне которой белели сугробы снега. Дорога, хорошо засушенная высокогорным морозом, хрустела под сапогами Белограя.

— Эй, Иване, давай трошки пободаемся!

Дзюба выставил правое плечо вперед и воинственной припрыжкой, неожиданной для его комплекции, двинулся на Белограя. Тот неуверенно принял вызов. Они сошлись, ударились друг о друга так, что еле устояли на ногах.

— Ого! — засмеялся Иван. — Вот тебе и «папаша»! Да у тебя, друже, еще богатырские силы. Держись!

Еще раз столкнулись и опять разлетелись в разные стороны. И пошло, и пошло… Оба раскраснелись, тяжело дышали. Пар клубился над ними, а снег вытоптан и разметан до щебенки.

— Добре, добре! — крякал Дзюба.

Шофер Скибан, заложив руки в карманы своего кожаного пальто, курил, молча улыбался и терпеливо ждал сигнала Дзюбы, чтобы ударить Белограя тяжелой гирей по голове.

В начале апреля, в субботу, незадолго до захода солнца из Будапешта вышла открытая, с длинным мотором и огромным багажником двухместная машина. За рулем золотистого, обитого изнутри кожей «линкольна» сидел водитель в синем с белыми оленями на груди свитере. Это был Файн — заядлый рыболов, охотник, альпинист, пловец (он купался в Дунае чуть ли не круглый год). Выезд Джона Файна был привычным для знавших его будапештцев. Американец уже в течение двух лет каждую субботу выезжал на далекие прогулки: то на озеро Балатон, то на юг — к Сегеду, где Тисса уходила в Югославию, то к отрогам Альп — на границу Румынии, то в знаменитый своими винами Токай, расположенный на краю Большой Венгерской равнины, неподалеку от Советского Закарпатья.

На этот раз «линкольн» взял курс на восток. Промелькнули города, стоящие на автостраде: Монор, Цеглед, Сольнок, Дебрецен. Последний, уже ярко освещенный электрическими огнями, был самым крупным. Здесь дорога разветвлялась. Можно было ехать к Трансильвании, к Карпатским горам или на Ньиредьхазу и к Тиссе, на Токай. Джон Файн направился на Ньиредьхазу и Токай.

Ночь он провел у костра, на виду у токайских рыболовов. Утром с увлечением предался воскресному отдыху. В Тиссе вода была еще прохладная, но Джон Файн смело вошел в нее, искупался, шумно поплавал. Потом он разложил костер, обогрелся, наловил удочкой рыбы, сварил уху, выпил бутылку вина. В полдень он крепко заснул у потухшего костра, а с заходом солнца двинулся в обратный путь. Прогулка закончилась именно так, как в прошлую субботу и в прошлое воскресенье. Если бы за Джоном Файном и следили, его трудно было бы в чем-либо заподозрить.

Только много времени спустя выяснилось, что в субботу вечером Джон Файн, остановившись на безлюдной дороге неподалеку от Ньиредьхазы, открыл вместительный багажник и выпустил на волю скрывавшихся там пассажиров: Кларка и его ассистента Ярослава Граба, закарпатского украинца по происхождению. Прощание было коротким, безмолвным: все было уже сказано раньше, в посольстве.

Под покровом темноты и начинающегося дождя Кларк и Граб благополучно обошли большой город с запада, выбрались на его северную окраину, к железнодорожному полотну. Здесь, затаившись в придорожном саду, они дождались товарного поезда и еще задолго до полуночи были на подходе к пограничной станции. Не доезжая до семафора, они соскочили на землю и бесшумно скрылись в темноте. Через полчаса они постучали в глухое оконце небольшого дома, одиноко стоявшего у линии железной дороги. Путевой обходчик ждал их. Он открыл дверь, взглянул на гостей и, опустив голову, молча повел Кларка и Граба на чердак, заваленный душистым сеном. Морщинистый, горбоносый железнодорожник был достаточно опытным содержателем потайной квартиры для нарушителей, чтобы проявить излишнее любопытство. Кларк оценил его сдержанность.

— Готово? — спросил он, отряхиваясь от дождя и вытирая мокрое лицо.

Хозяин утвердительно кивнул головой.

— А как у них… у наших попутчиков?

— И там все в порядке.

— Когда можете переправить?

— Подождем хорошего тумана. Отдыхайте. Не заждетесь.

Неслышно ступая, хозяин спустился вниз, плотно закрыл чердачную дверь. Кларк, не раздеваясь, сел на охапку сена неподалеку от слухового окна и положил рядом с собой пистолет. Свернув толстую козью ножку, он с наслаждением закурил.

Дождь перестал, в просветах между тучами зажглись звезды. Скоро ветер разметал остатки облаков, и небо окончательно очистилось.

— Разгулялась погодка, будь она проклята! — выругался Кларк.

Покинув стены американского посольства в Будапеште, где он скрывался, Кларк не только говорил по-русски, но и заставлял себя думать по-русски.

Он поднялся и подошел к чердачному окну, выходившему на восток, к границе; смахнув пыль и паутину, приник к стеклу. В ярком лунном свете хорошо был виден большой железнодорожный мост, переброшенный через Тиссу. Сейчас же за ним и за темными пятнами приречных садов начинался Явор, в который Кларку и Грабу предстояло пробраться.

На ясном небе четко вырисовывались трубы кирпичных заводов, купол монастыря, элеватор… Отливали металлическим блеском оцинкованные крыши домов. Роились бесчисленные огни. Приглядевшись, Кларк увидел, вернее — угадал хорошо ему знакомый по фотографиям силуэт башни бывшей Народной рады с огромными часами. Сильные прожекторы, установленные на высоких железных мачтах, с четырех сторон заливали ярким светом район железнодорожного узла с его белокаменным четырехэтажным вокзалом, водокачкой, депо и многочисленными путями.

Десятки людей в течение нескольких лет работали над тем, чтобы Кларк возможно больше знал о Яворе и его населении, чтобы он мог рассчитывать на сообщников, чтобы у него была надежда благополучно прорваться через границу. И все-таки полной уверенности в успешном исходе своей длительной, может быть безвозвратной командировки у него не было.

Какими близкими и доступными кажутся отсюда эти яворские дома, эти искрящиеся теплые огни… При нормальных условиях до них можно добраться за полчаса. Но кто знает, сколько времени и энергии уйдет на то, чтобы преодолеть это ничтожное пространство тайно! Не исключено, что в Яворе уже во всех деталях известен план Кларка: советские разведчики умеют работать.

Это хорошо понимают в управлении стратегической службы. Именно поэтому Джон Файн, воплощение бездарности и напыщенной глупости, благодаря своим высоким покровителям из Пентагона[4] остался благоденствовать в весеннем Будапеште, а он, талантливый, умный Кларк, вынужден рисковать жизнью.

Недовольный этими мыслями, Кларк нахмурился и быстро отошел от окна. Он не ожидал от себя такой слабости духа. И когда она проявилась! В самом начале труднейшего похода, на пороге советской земли. Растяпа! Слюнтяй! Его начинало знобить.

Мысленно отругав себя, он достал из кармана плоскую склянку с коньяком и щедро хлебнул из нее.

— Ну вот, кум, — сказал он, завинчивая пробку, — первый этап нашего путешествия закончился вполне благополучно.

Молчаливый и мрачный Граб, деловито ворочая квадратными челюстями, сосредоточенно жевал копченую колбасу.

«Животное! — подумал Кларк, с отвращением прислушиваясь к чавканью Граба. — Гиппопотам!»

В больших планах Кларка Ярославу Грабу была отведена весьма и весьма скромная роль. Он, как местный человек, хорошо знающий правобережье Тиссы и все Закарпатье, двадцать с лишним лет проживший в городе Яворе, должен провести Кларка через границу и через район, прилегающий к ней. Выполнив эту роль и установив связь с неким Чеканюком, старым своим приятелем, кумом, он мог возвращаться назад в Венгрию тем же путем, каким пришел. В случае полного успеха дела, то-есть если Граб в точности исполнит указания Джона Файна, он получит договоренное количество долларов и сможет уехать, как ему было обещано, вместе со своей семьей в Америку.

Инструкция Джона Файна предусматривала поведение Граба и на тот случай, если ему придется столкнуться лицом к лицу с советскими пограничниками. В критическую минуту он должен покончить с собой. Для этого ему достаточно поднести ко рту уголок воротника рубашки и разгрызть зубами вшитую туда ампулу с ядом.

Если Ярослав Граб вынужден будет выполнить этот пункт инструкции Джона Файна, то количество долларов, обещанное ему за провод Кларка, увеличивается в десять раз. Деньги при таком исходе дела получит семья, нашедшая себе приют в Западной Германии, в лагере для перемещенных лиц. Если же Граб живым попадет в руки пограничников, его семья не только ничего не получит, но и подвергнется жестоким репрессиям.

Глядя сейчас на своего поводыря, Кларк мысленно издевался над его надеждами на благополучный исход своего «отхожего промысла». В любом случае — и при неудаче и при удаче — Граб должен умереть. Что там жизнь какого-то Граба! Кларк не пожалел бы и десятка чужих жизней ради того, чтобы обеспечить себе спокойное существование в Яворе. С таким сильным противником, как советская разведка, надо бороться изощренно, не брезгая никакими средствами.

Кларк рассчитывал, что замести свои следы ему не удастся. Граб шел с ним вовсе не в качестве проводника, как полагал, а в качестве ширмы. Кларк своевременно заботился, чтобы Граб, выполнив свое дело, как быстрее попал в руки пограничников. И он уверен, что Граб в нужный момент по собственной инициативе разгрызет ампулу с ядом — другого выхода у него нет: он не сдастся живым. В годы войны Граб служил в карательных войсках, поджигал дома в Воронеже и Киеве, расстреливал ни в чем не повинных людей в Закарпатье.

В течение пятнадцати лет учился Кларк механически владеть своими нервами и чувствами, быть покорным исполнителем приказов своего холодного, расчетливого разума. Он многого достиг, но все же, как показало сегодняшнее испытание, не добился полной победы над собой. Ему следовало бы сейчас заснуть или в крайнем случае еще раз проверить тщательно, нет ли в его плане какого-нибудь просчета, а он думает чорт знает о чем, завидует оставшемуся в посольстве Джону Файну.

Пятнадцать лет назад полковник Франклин Кларк определил своего единственного сына в один из секретных американских колледжей, готовивших высококвалифицированные кадры разведчиков. Десятилетнему мальчику наряду с обычными для всякой школы предметами преподавались специальные. Через пять лет Кларк получил общее среднее образование и всецело был переключен на изучение искусства тайной жизни в тяжелых для всякого разведчика условиях России.

В колледже изучалась история Коммунистической партии Советского Союза, история советского государства. Кларк штудировал «Коммунистический манифест», заучивал его наизусть, закреплял в памяти даты истории партии, читал в подлиннике современные советские книги. Изучал советские и старинные русские песни, жизнь и быт советских людей, их привычки, характерные слова, пословицы, манеру разговаривать. И, само собой разумеется, он обучался там актерскому искусству, снайперской стрельбе, акробатической ловкости, обращению с ядами и многому другому. Он освоил профессии паровозного слесаря, шофера, парикмахера. В среде инженерно-технических работников он мог бы чувствовать себя так же легко, как и среди солдат. Если бы потребовали обстоятельства, он стал бы цирковым артистом или баянистом и даже преподавателем математики.

Трудно было в школе, но зато теперь Кларк обладал способностью улыбаться даже в минуты смертельной опасности. Беспечный с виду, он всегда готов мгновенно выхватить из кармана пистолет и пустить своему противнику пулю в сердце или в голову. Он умел прыгать с высоты трехэтажного дома, плавать и нырять, как рыба, быстро ходить на лыжах по снежной целине, превосходно лазить по скалам и деревьям, легко, не теряя сил, голодать по трое суток кряду, стойко переносить длительную жажду, пить водку стаканами. Чистокровный американец, он отлично говорит по-русски. Разве способен на это Джон Файн?

И среди своих соотечественников Кларк не переставал быть человеком тайной жизни. Покорно-исполнительный, он втайне ненавидел своих преуспевающих начальников, этих белоручек, никогда не рискующих жизнью. Ненависть, рожденная завистью, нисколько не мешала ему выслуживаться, делать карьеру. А сделать ее он решил во что бы то ни стало, любой ценой. Он не остановится на полдороге, несмотря ни на какие опасности. Что такое жизнь без состояния, без высокого положения?

Кларк твердо знал, что никогда не продвинуться ему вверх по служебной лестнице, если он не преодолеет эту третью или четвертую, во всяком случае решающую ступеньку — карпатскую. Не видать ему не только полковничьих, но и майорских погонов, если он не справится с порученным делом. Нет, он сделает всё. Он откроет себе дорогу в самые важные, секретные кабинеты Пентагона, он догонит и перегонит Джона Файна, который благодаря своим долларам и связям занял видное, не принадлежащее ему по праву место в мире разведчиков. Надо вырваться вперед, выскочить из этой отвратительной трясины безвестности, из ряда незаметных людей. Пусть сейчас по его пятам неотступно следует смерть, но зато потом, через пять-шесть лет, крупный счет в банке, полковничьи погоны, собственная вилла, роскошный «лимузин», выгодная женитьба на дочери какого-нибудь государственного сановника или денежного туза — и неоспоримое право свысока смотреть на тех, кто сейчас сам смотрит на него так. О, ради этого Кларк готов на всё!

Кларк и его спутник ночь и день отсиживались на чердаке железнодорожной будки. Вечером второго дня путевой обходчик вывел своих заморских гостей заброшенными, дичающими садами к Тиссе, наглухо закрытой туманной мглой.

На берегу реки, в глубокой воронке, Кларка дожидались «попутчики» — три плечистых, одетых в одинаковые куртки парня. Барашковые воротники подняты, кепи глубоко, по самые уши, надвинуты на голову. Лица темные, неразличимые. В руках у каждого автомат, на ремне — снаряженные диски, гранаты.

Это была «группа прикрытия», еще одна хитрость и тайна Кларка. Все трое с оружием в руках служили немецким фашистам. После войны были в бандах, скрывавшихся по ту, северную, сторону Карпат, в труднодоступных районах. Выползали оттуда по ночам: убивали из-за угла советских работников, терроризировали местное население. Они бежали, когда были разгромлены и уничтожены основные логовища бандитских шаек.

За кордоном быстро нашлись новые хозяева — американцы. Все трое выгодно сторговались с ними и вот сейчас снова шли на советскую землю, готовые опять убивать, грабить, жечь.

Эти люди, как и Граб, не подозревали, какова их истинная роль в планах Кларка. Они полагали, что выполняют важную задачу. Они принимали Кларка за доверенное лицо своих хозяев, которому приказано проводить их в дальний путь. Но не ведали о том, что, переходя границу, они всего-навсего должны были отвлечь внимание пограничников от Кларка.

Кларк кратко, сдавленным шопотом в последний раз проинструктировал этих смертников и дал знак начинать переправу. Лодка, едва отчалив от берега, сразу же стала невидимой.

Кларк и Граб молча лежали на краю воронки и, чуть дыша, вглядывались в туманную Тиссу, ожидая огневой вспышки выстрела.

Прошло десять… пятнадцать… двадцать минут. Тисса молчала. Кларк с облегчением вздохнул: всё в порядке.

Из тумана неслышно возникла легкая надувная лодка. Взяв новых пассажиров, лодочник мягко оттолкнулся веслом от берега.

Минут через десять быстрое течение Тиссы вынесло резиновую посудину туда, где ей и положено было пристать по замыслу Кларка: к восточному берегу, между большим железнодорожным мостом и развалинами домика бакенщика, не менее чем в километре от места высадки первой группы. Здесь лодка была потоплена.

Как ни готовился Кларк к переходу границы, все же он вступил на советскую землю с непреоборимым чувством страха. Одно дело — переходить границу мысленно, теоретически, а другое — вот так, физически. Он ясно, как никогда ранее, ощутил то, на что пошел. На каждом шагу — буквально на каждом — его подстерегала смерть.

Кларк и его спутник некоторое время молча напряженно прислушивались. Кларк лежал на Грабе, не касаясь земли даже пальцем. Он решил преодолеть границу на спине Граба, не оставив на земле ни одного своего следа.

На границе было тихо. Изредка с Тиссы доносился резкий всплеск. То крошился, как хорошо знали лазутчики, берег, подмытый быстрым течением полноводной реки.

Прибрежная земля была по-весеннему податливой, прохладной, пахла водорослями, рыбьей чешуей, прелью прошлогодних листьев.

Кларк нажал на плечо Граба. Тот осторожно, с расчетливой размеренностью поднялся и сразу же стал продвигаться вглубь советской территории. Все силы, все свое внимание он затрачивал на то, чтобы погасить звуки движения.

Кларк, сидя верхом на своем ассистенте, вглядывался, слушал, угадывал: где сейчас находятся советские пограничники? Чем они заняты?

Один из их нарядов мог находиться сейчас метрах в двухстах отсюда, под железнодорожным мостом, или чуть дальше, в развалинах домика бакенщика. Если он там, то все обойдется благополучно, по крайней мере на первом этапе.

Но Кларк отлично знал, что советские пограничники охраняют государственный рубеж не по шаблону, что они изобретательны в разного роду сюрпризах, преподносимых нарушителям. Их наряд может оказаться в самом неожиданном месте, они могут оглушить тебя своим «Стой!» в то самое мгновение, когда ты уже считал себя в безопасности. Если это случится, тогда, как и предусмотрено, Граб прильнет к земле, начнет отстреливаться до последнего патрона, его поддержат «попутчики», а Кларк тем временем во весь дух устремится к Тиссе. Пусть весенние ее воды холодны, как лед, бурны, как горный поток, — все равно он переплывет обратно на левый берег и затаится в заранее облюбованной щели. Предусмотрено все, решительно все, что может выпасть на долю Кларка. Каждый шаг продвижения выверен тысячу раз. Любой случайности противопоставлены холодный расчет, решимость, приобретенная годами тренировки ловкость, и все-таки чувство страха не покидало Кларка.

Граб остановился, шепнул:

— Полоса…

Нет, этот звук не имел ничего общего с тем, что люди называют шопотом. Он напоминал скорее всего шипенье змеи, доступное слуху только существа змеиной же породы.

Кларк хорошо знал тайну этого слова.

Сколько раз, еще будучи в разведывательной школе, он, как и его соученики, изобретал способы преодоления этой узкой полосы земли. Много способов было придумано, и все же полоса оставалась камнем преткновения на тайных дорогах лазутчиков. Не только след человека, но даже заячья лапа ясно отпечатывается на ней. Ее не переползешь, не обойдешь. Всюду она: и на равнине, и на берегах рек, и по кромкам болот, и даже в горах. По следу, оставленному на служебной полосе, пограничники определяют и направление пути нарушителя и даже его физические приметы. Отсюда начинают свой путь розыскные собаки. И чем опытнее тот, кто вступает на эту мягкую, взрыхленную землю, чем больше он знает о ней, тем страшнее она. Кларк согласился бы куда угодно прыгнуть с парашютом, только бы не преодолевать эту невинную с виду полосу земли.

Почему-то именно сейчас, перед ней, Кларк подумал о том, что он еще молод и не женат, что, может быть, никогда не носить ему полковничьих погонов, что лежит он на берегу Тиссы, в то время как Джон Файн блаженствует в своей мягкой постели или играет в покер. Подумал и о том, что все, что он делал до сих пор, было лишь подготовкой к тому, что он должен делать вот теперь.

— Полоса, — повторил Граб, по-своему понявший молчание и нерешительность своего седока.

Кларк энергично нажал на плечо Граба. Тот осторожно опустился на колени, уверенно сделал какое-то неуловимое, скользящее движение вперед и лег, предварительно раскинув резиновую дорожку. Кларк не мог не отдать должное своему далеко не спортивного вида спутнику. Он слегка похлопал его по теплому складчатому затылку. Это прикосновение значилось в числе условленных приемов, с помощью которых Кларк управлял своей «лошадью». Оно означало: «Все в порядке».

Граб, распластавшись на резиновой дорожке, тяжело дыша, отдыхал и ждал приказаний. И сквозь одежду Кларк ощущал его горячую, потную спину.

Если бы Кларк не был подающим большие надежды выучеником знаменитой школы разведчиков, он бы, возможно, не удержался от соблазна перейти границу именно сейчас, в тишайшую минуту. Но Кларк все учитывал. Он знал, что будет потом. Ночной дозор неминуемо обнаружит след. Собака, направленная по следу, настигнет его, прежде чем он доберется до надежного укрытия. И вся карьера Кларка, так блестяще начатая, бесславно кончится.

Кларк поскреб ногтями затылок Граба. Это означало, что тот должен отступить. Граб бесшумно отполз к Тиссе. Метр, два, три… шесть. Бурьян. Пенек… Ствол истлевшего, замшелого дерева… Песчаная яма… Вот теперь довольно. Кларк слегка стукнул Граба по голове, и тот сразу же остановился, тяжело дыша.

С жадностью прислушивался Кларк к тишине границы. Он ждал дозора, который появится или справа, со стороны дуба, расщепленного молнией, или слева, от развалин хижины бакенщика. Пограничники медленно пройдут вдоль служебной полосы, освещая ее фонарем. От фланга к флангу. Потом, отдохнув, дозор повторит свой маршрут. Значит, рассуждал Кларк, если он перейдет ее не сейчас, перед появлением дозора, а после того, как пограничники вернутся обратно, то будет иметь в своем распоряжении не менее часа. За это время можно скрыться. И это при самом жестком условии: если след будет быстро обнаружен. Если же заметят первым не его след, а соседей, на что Кларк твердо рассчитывал, тогда еще больше шансов на удачу. За два часа он так далеко уйдет от границы, что и с помощью ста ищеек его не настигнешь.

Кларк и Граб одновременно вздрогнули, когда справа в туманной мгле низко над землей вспыхнул узкий луч электрического фонаря. Чуткое ухо Кларка уловило звуки осторожных шагов.

Дозор поравнялся с Грабом и Кларком. Луч равномерно, спокойно гладил рыхлую землю. Шаги солдат удалялись влево.

Кларк перевел дыхание, облизал губы. Луч фонаря погас. «Дошли до развалин, — подумал Кларк. — Сейчас пойдут назад». Он слегка нажал плечо Граба, что означало: «Будь готов».

Луч вспыхнул, опять послышались шаги. Теперь значительно энергичнее, чаще. Кларк удовлетворенно усмехнулся. Он угадывал, казалось ему, душевное состояние солдат: торопятся к заставе.

Дозор, скользя по полосе узким лучом фонаря, прошел мимо в обратную сторону.

За несколько дней до описанных выше событий начальник пятой погранзаставы капитан Шапошников, на участке которого затаились перед своим решительным прыжком нарушители, назначил в наряд ефрейтора Каблукова и старшину Смолярчука с его розыскной собакой Витязем.

Ранним утром, на восходе солнца, пограничники вышли из ворот заставы и направились к Тиссе, где им предстояло нести службу.

Каблуков и Смолярчук — почти одногодки, но они резко отличаются друг от друга. Каблуков кряжист, широк в плечах, тяжеловат, медлителен в движениях, с крупными чертами лица, по-северному русоволос. Глубоко сидящие, серьезные глаза тревожно смотрят из-под пушистых белесых ресниц. Большой лоб бугрится угловатыми морщинами. Каблуков молчит, но выражение его лица, его взгляд ясно говорят о том, что на душе у него тяжко.

Смолярчук чуть ли не на две головы выше Каблукова, строен, подвижен. Розовые его щеки золотятся мягким пушком. Зубы крупные, чистые, один к одному. На румяных губах беспрестанно, как бы забытая, светится улыбка. Веселые глаза перебегают с Тиссы на небо, с виноградных склонов на горы, освещенные утренним солнцем.

Всякий, глядя на старшину Смолярчука, сказал бы, что он правофланговый в строю, первый в службе и в ученье, запевала на походе, весельчак и шутник на отдыхе, что его любят девушки, уважают товарищи и друзья, что он обладает завидным здоровьем и силой.

— Денек-то, кажется, назревает самый весенний. Кончились дожди. Ох, и погреемся ж мы сегодня с тобой на солнышке! Как, Андрюша, не возражаешь против солнышка?

Каблуков не отвечал. Он обернулся лишь после того, как Смолярчук положил руку на его плечо и повторил вопрос. Он смотрел на товарища, и по глазам было видно, что не здесь сейчас его мысли, а там, в далеком Поморье, дома. На заставе ни для кого не являлась секретом причина невеселого настроения Каблукова. Несколько дней назад он получил письмо, в котором сообщалось о внезапной тяжелой болезни матери.

Капитан Шапошников, начальник заставы, в другое время немедленно возбудил бы ходатайство перед командованием о предоставлении Каблукову краткосрочного отпуска, но теперь он не мог этого сделать: усиленная охрана границы исключала всякие отпуска. Кроме того, приближался срок окончания службы Каблукова. Через неделю-другую он совсем уедет домой, демобилизуется. Старшина достал из кармана серебряный портсигар и, постукивая папиросой о крышку, на которой было выгравировано: «Отличному следопыту — от закарпатских пионеров», спросил:

— Андрей, ты, кажется, от матери письмо получил?

— Нет, — буркнул Каблуков. — От сестренки.

Он отбросил полу шинели, достал из кармана брюк потертый на изгибах листочек тетради, густо исписанный чернильным карандашом. Пробежав глазами страницу, он прочитал то место из письма сестры, которое, повиди-мому, жгло ему сердце: «…в такой день, братец, наша мамка сама с собой ничего поделать не может: достанет из сундука все ваши фотографии, разложит их на столе и с утра до ночи глаз от них не отрывает».

Каблуков сложил письмо, сунул его в карман, аккуратно заправил шинель под туго затянутым ремнем:

— Понимаешь теперь, почему я такой хмурый?

— Слушай, Андрей, — вдруг сказал Смолярчук, — а что, если бы Ольга Федоровна узнала, что у нас здесь происходит? Какие слова она прописала бы тебе?

Каблуков с интересом взглянул на Смолярчука.

— Хочешь, скажу — какие. Она бы тебе написала так, — продолжал Смолярчук: — «Прости, ненаглядный мой Андрюша, свою старую и больную мать. Нахлынула на меня тоска, вот я и не стерпела, нажаловалась твоей сестренке на свое сиротство. А она, глупая, тебе настрочила. И когда! В тот самый час, когда ты готовишься преградить дорогу супостатам нашей родины! Прости, еще раз прости. Крепче сжимай оружие, Андрюшенька. Благословляю тебя, сыночек. Делай все так, чтобы я гордилась тобой, как горжусь твоими братьями-героями…» — Смолярчук улыбнулся. — Согласен ты или не согласен со всей матерью?

Каблуков не мог не ответить улыбкой на дружескую улыбку Смолярчука.

— Согласен, — сказал он.

Смолярчук и Каблуков поднялись на высокую, заросшую густым кустарником скалу. Витязя Смолярчук уложил на мягкую подстилку горного мха.

Обязанности Каблукова и Смолярчука состояли в том, чтобы, хорошо замаскировавшись, вести наблюдение непосредственно за линией границы, а также за местностью, примыкающей к рубежу.

Труд и долг пограничника можно определить коротко: успешная борьба с нарушителями границы. Но как многообразна, а порой и длительна эта борьба, как много затрачивается сил на то, чтобы подготовить наилучшие условия для этой борьбы! Наблюдение за границей и прилегающей к ней местностью преследует главным образом эту цель — подготовку условий для успешной борьбы с нарушителями.

Взобравшись на скалу, Каблуков скромно примостился на каменном выступе, молча прильнул к стереотрубе и надолго забыл о своем напарнике.

Смолярчук, наоборот, чувствовал себя на наблюдательном пункте привольно, по-хозяйски, хотя ему здесь, как следопыту, инструктору служебных собак, не часто приходилось бывать. Сегодняшний наряд был для него исключением.

Смолярчук посмотрел на юг, потом на восток и запад.

Он и невооруженным глазом видел отлично.

Бурная Тисса, несущая свои воды из карпатских, еще заснеженных горных теснин, курилась легким, прозрачным паром. Обрывистый, западный берег реки зеленел изумрудной травой, первой травой этого года. Из труб венгерских домов, разбросанных в гуще зацветающих садов, валил утренний дым. Плоский, восточный берег был местами покрыт лужами — следами весеннего половодья, местами чернел свежим илом, огромными корягами, вывороченными деревьями, унесенными, может быть, из таинственной Верховины, где сливаются Черная и Белая Тисса. Гербы из нержавеющей стали, прикрепленные к вершинам пограничных столбов, сверкали в лучах раннего солнца, следовая полоса жирно лоснилась от ночной росы. По склону горы, по извилистой каменистой дороге, среди виноградных кольев шли колхозники. По сухим ветвям разбитого молнией дуба бойко прыгала сорока. Тень подвесной люльки маляра лежала на воде рядом с переплетами ферм железнодорожного моста. Путевой обходчик, нагнувшись, озабоченно стучал молоточком по рельсам: ударит и послушает, ударит и послушает. Над скалой, где сидели наблюдатели, чуть в стороне от нее, звенел жаворонок. В прохладных, еще тенистых Карпатах кочевало одинокое облако — остаток большой тучи. Быстро перемещаясь, оно опоясывало дымным шарфом горы, закрывало зеленые поляны, застревало на вершинах угрюмых елей и наконец слилось с белой шапкой Ночь-горы.

В этом неповторимом мире, мире границы, Смолярчук будет жить до тех пор, пока, как он твердо решил, не пройдет через все пограничные должности — от рядового о генерала.

Смолярчук сел на камень, рядом с Каблуковым.

— С моей точки зрения, на границе нет ничего подозрительного, — сказал он. — А как у тебя, Каблуков? Что ты видишь вооруженным глазом?

— Пока ничего интересного.

Он долго, молча и неподвижно, словно окаменевший, сидел у стереотрубы, не спуская ее всевидящего ока с левого берега Тиссы. Казалось, он готов был просидеть вот так, час за часом, хоть до вечера. Но он скоро оторвался от прибора и тревожно-радостно посмотрел на товарища. Смолярчук по его взгляду, по возбужденному румянцу, который до краев заливал щеки Каблукова, понял, что тот увидел что-то необыкновенно важное.

— Видишь трубу разрушенного кирпичного завода на той стороне? — спросил Каблуков. — Видишь дырку посередине, снарядную пробоину?

Смолярчук кивнул головой.

— Смотри! — Каблуков подтолкнул Смолярчука к прибору и нетерпеливо наблюдал за тем, как тот усаживался на камне, отыскивая выгодную позицию. — Ну, видишь?

— Вижу… — Смолярчук с недоумением посмотрел через плечо на ефрейтора. — Вижу дырку от бублика…

— Да ты получше смотри.

— Да уж куда лучше! — Он снова прильнул к окулярам. — Вот труба, вот снарядная дырка в этой самой трубе.

— А в дырке уже ничего нет?

— Ничего.

— Испарился, значит. Проверим.

Каблуков снова уселся за прибор и терпеливо ждал и ждал.

— Есть, есть! — через некоторое время вскрикнул Каблуков, хватая Смолярчука за руку. — Смотри скорее!

Смолярчук припал к окулярам стереотрубы и отчетливо увидел бинокль, а за ним лысую голову и огромные усы.

И голова и бинокль скоро снова исчезли, но пограничники уже сделали свое дело: оба, проверив друг друга, убедились, что за участком заставы пристально наблюдает враг.

Смолярчук связался с начальником заставы и доложил о результате наблюдения. Две минуты спустя узнал об этом и генерал Громада. В другое время его штаб ограничился бы простым указанием, данным через отряд. Теперь же оттуда на заставу последовало прямое личное приказание Громады: продолжать пристальное наблюдение.

Ранней весной чуть ли не каждый рассвет в долине Тиссы, особенно в местах, где река вырывалась из гор на равнину, начинался тем, что между небом и землей вырастала мглистая, многослойная толща непроглядного тумана. Туманом начался и следующий день, когда капитан Шапошников и старшина Смолярчук, выполняя приказ генерала Громады, замаскировались в расщелине скалы.

Закончив оборудование позиции, капитан Шапошников сел на северный, покатый склон скалы, сплошь покрытый толстым слоем мха. Взгляд его был устремлен в ту сторону, откуда доносился приглушенный шелест Тиссы. На круглощеком, почти мальчишеском его лице, не тронутом ни одной морщинкой, откровенно проступало радостное нетерпение.

В те часы и дни, когда обстановка на участке границы бывала особенно напряженной, молчаливый, сдержанный Шапошников становился необыкновенно энергичным, деятельным, жизнерадостным, разговорчивым, намного моложе своих тридцати четырех лет.

В тумане блеснул робкий луч, потом другой, посмелее, третий, четвертый…

С восходом солнца туман заметно поредел и чуть порозовел. Сквозь его пелену медленно выступали край темного недокрашенного моста, группа осокорей-великанов, кусок реки. Чем выше поднималось солнце, чем горячее становились его лучи, тем все больше и больше голубели воды Тиссы. Наконец совсем открылся противоположный берег: пожарные бочки с водой в конце моста, светофор, желтый домик пограничной стражи, асфальтированное шоссе, полосатый шлагбаум и железнодорожная будка с крутой черепичной крышей, труба кирпичного завода.

Шапошников и Смолярчук в первый же час засекли наблюдателя, замаскировавшегося на вчерашнем месте. Значит, изучение границы врагами продолжается.

У настоящих военных, от лейтенанта до генерала, есть твердое правило: иногда «думать за противника», то-есть ясно себе представлять обстановку на том или ином участке с точки зрения противника, разгадывать его замыслы и, стало быть, парализовать его действия.

Капитан Шапошников мысленно забрался в пролом трубы и глазами вражеского наблюдателя стал изучать участок заставы. Почти в самом центре он разрезается большим железнодорожным мостом. Днем и ночью здесь работают пограничники контрольно-пропускного пункта. Нет никакой возможности преодолеть границу в этом месте. А чуть дальше, у разбитого молнией дуба? Да, это направление кажется весьма выгодным: берег Тиссы густо зарос кустарником, за служебной полосой сразу же начинается глубокая лощина, переходящая в горное ущелье. Не верь, не верь кажущейся выгоде, она обманчива. Именно у входа в эту лощину тебя и схватят. Никогда, конечно, не останется она без охраны. Ищи другой проход.

Капитан Шапошников глазами опытного, на все готового лазутчика искал уязвимые места на пятой заставе и не находил их. Не пройти врагу днем, не пройти и ночью. Его услышат, увидят всюду, на любом метре пограничной земли. Предвидя это, враг будет ждать особенно благоприятной погоды: ветра с дождем или непроглядного ночного тумана. Только в такую ночь можно будет рассчитывать на успех.

…Адъютант, перетянутый полевым снаряжением, с пистолетом и сумкой, в наглухо застегнутой шинели, открыл переднюю дверцу машины, пропустил генерала Громаду и ловко вскочил на заднее сиденье.

Шофер повернул голову и молча, одними глазами, спросил: «Куда прикажете?»

— На границу.

Часто сигналя, машина медленно, осторожно пошла по городу. Густой, тяжелый туман наполнял улицы. В седом мраке тревожно перекликались автомобили. Моросил дождь. Остро тянуло промозглой сыростью.

За городом шофер прибавил скорость. В белесом сыром пологе тумана замелькали телеграфные столбы. Вскоре из тумана выступили черные силуэты домов большого населенного пункта. Шофер чуть повернул голову к генералу и опять молча, одними глазами, спросил: «Заедем или мимо?» Громада махнул рукой. Машина свернула вправо, на проселочную дорогу. Внизу показалась Тисса.

Вездеход долго бежал вдоль границы, по берегу реки, почти у самой кромки служебной полосы. Машина работала обеими ведущими осями и все-таки неуверенно скользила по глубокой, разъезженной колее, из-под колес летели брызги воды и комья грязи.

Шофер часто останавливал машину, протирая залепленное грязью переднее стекло. В такие минуты с особенной силой ощущалась глубокая тишина границы.

Лес вплотную подходил к дороге — глухой, нехоженый, таинственный лес пограничной полосы. Когда берег реки становился пологим, низменным, лес убегал от реки на взгорья, уступая место непроходимым зарослям кустарника и камыша.

Один за другим мелькали зелено-красные пограничные столбы и высокие дозорные вышки.

Грунтовая дорога выбежала из леса прямо на шоссе. Весело шурша мелкой галькой, «газик» пошел быстрее.

— Комендатура, — вполголоса проговорил адъютант.

Лучи фар выхватили из тумана небольшой пруд, поросший камышом, плотину, каменные стены водяной мельницы и приземистое здание на берегу. С тыла к комендатуре примыкал густой лес. На той стороне, на западном берегу реки, светились огни деревни.

Шофер, повидимому, подумал, что генерал обязательно задержится в комендатуре, и замедлил ход «газика».

— Вперед! — сказал Громада. — На заставу!

Пятая застава располагалась неподалеку от Тиссы, в двухстах метрах от границы, по соседству с землями колхоза «Заря над Тиссой».

Узнав от соседней заставы, что генерал Громада направился к нему, капитан Шапошников тотчас одернул китель, поднялся и, глядя в окно, через которое смутно виднелась Тисса, задумался: в порядке ли его хозяйство, за которое ему придется держать ответ перед генералом?

Шапошников думал о границе. Нет, не о широкой реке, не о служебной полосе, не о погранзнаках, не о внешних признаках границы. Начальник заставы думал о людях, о том, что составляет плоть и душу государственного рубежа. Он мысленным взором окинул передний край своего участка, от фланга к флангу. И перед ним предстали такие разные, но все одинаково дорогие лица солдат, ефрейторов, сержантов, старшин, офицеров. Шапошников пытливо вглядывался в эту живую границу и думал: правильно ли он расставил людей, не осталось ли где-нибудь лазейки для нарушителя, все ли пограничники готовы услышать вражескую поступь и сквозь туманную мглу? Шапошников твердо ответил: да, все. Всем верил капитан Шапошников, на каждого надеялся — не подведет.

Части генерала Громады охраняли один из самых молодых участков границы Советского Союза. Возник он в результате договора СССР с Чехословацкой Республикой. Воссоединением Закарпатья с Украиной было завершено великое дело слияния в одну семью украинского народа.

Шапошников, тогда еще лейтенант, в числе многих других офицеров попал на закарпатскую границу в первые же дни ее образования. В те времена на берегах Тиссы еще не было ни погранзнаков, ни другого оборудования границы.

Упорно и трудолюбиво, из года в год Шапошников укреплял и совершенствовал охрану границы на своем участке. Существовало мнение, что в горах невозможно поставить на пути нарушителя такую преграду, как служебная полоса. Шапошников все же оборудовал ее. Там, где круты были гранитные склоны и земля не держалась, ставили рубленые соты, клети, одну над другой, ступенчато, засыпали тяжелыми камнями, а потом мягкой землей, хорошо отпечатывающей следы.

Много вкладывал Шапошников труда в оборудование участка заставы. Но еще больше пришлось ему поработать, чтобы глубоко узнать людей своего подразделения: знать, кто на что способен, знать вкусы и наклонности и, в конце концов, даже повседневное настроение Иванова или Петрова, Каблукова или Смолярчука. О, это далеко не пустяк — отличное настроение пограничника. Всех выбившихся по той или иной причине из обычной колеи пограничников Шапошников брал под личное наблюдение.

Не далее как сегодня заместитель Шапошникова, молодой лейтенант, недавно закончивший школу, предложил временно отстранить от службы ефрейтора Каблукова на том основании, что тот в последние дни стал задумчив, рассеян: нельзя, мол, доверять ему охрану границы в таком состоянии.

Если бы Шапошников согласился с предложением своего заместителя, Каблуков, конечно, еще больше бы помрачнел. Не одобрил бы это несправедливое решение и генерал Громада. Генерал, несомненно, сказал бы: «Не ожидал, товарищ Шапошников! Как замечательно вы оборудовали границу, а человека… человека не сумели ободрить!»

Мглистые сумерки, насыщенные густой водяной пылью, спускались с гор. В выгулах питомника залаяли собаки. В собачьем хоре заметно выделялся голос Витязя. Из конюшни донесся стук лошадиных копыт и смешанный запах конского пота, продегтяренной сбруи и навоза.

На стальной перекладине тренировался пограничник в оранжевой майке, белобрысый, со стриженой головой. Через открытую форточку казармы послышался настойчивый зуммер, а потом и строгий голос дежурного:

— Яблоня слушает. Что? Телефонограмма? Давай, записываю.

Через несколько минут дежурный разыскал Шапошникова во дворе заставы.

— Разрешите доложить, товарищ капитан? Телефонограмма из штаба отряда. — Толстые обветренные губы чернобрового сержанта растягивались в неудержимой улыбке. — Насчет ефрейтора Каблукова. Демобилизован.

Дальше Шапошникову все было ясно, но дежурный не отказал себе в удовольствии слово в слово повторить то, что значилось в приказе о демобилизации.

Шапошников в канцелярии прочитал телефонограмму. Сержант стоял у порога и молча выразительными своими глазами спрашивал: «Разрешите? Я знаю, что надо дальше делать».

Начальник заставы улыбнулся:

— Сообщите Каблукову. В наряд вместо него пойдет Пилипенко.

— Есть сообщить!

Дежурный четкой, веселой скороговоркой повторил приказ капитана и стремительно побежал в казарму.

Каблуков, к удивлению Шапошникова, не очень обрадовался долгожданному приказу. Во всяком случае, на его лице это слабо отразилось: оно попрежнему было серьезным, сосредоточенным.

— В чем дело, товарищ Каблуков? — спросил Шапошников, входя некоторое время спустя в казарму.

— Все хорошо, товарищ капитан. Мать обрадуется. Только… — Ефрейтор покраснел. — Как же я уеду, когда тут…

Каблуков замолчал, но Шапошников все понял.

— Ничего, поезжайте со спокойной совестью, — сказал он. — Ваше место на заставе займет Степанов. Достойная замена. Желаю вам счастливой мирной жизни!

Шапошников протянул ефрейтору руку. Тот схватил ее и не сразу выпустил.

— Товарищ капитан, разрешите последний раз сходить в наряд с этим самым молодым пограничником Степановым? Разрешите, товарищ капитан!

Шапошникову хотелось обнять Каблукова, но он только сказал:

— Хорошо, пойдете.

Генерал Громада, прибыв на границу, проверил планирование работы на заставе, организацию охраны, службы нарядов, выполнение расписания занятий, состояние оружия, хорошо ли стираются солдатские простыни, вкусный и по норме ли приготовлен ужин. Всюду был полный порядок. Генерал считал своей обязанностью и долгом сказать об этом начальнику заставы.

…Два пограничника, вооруженные автоматами, вошли в комнату, где находились генерал Громада и начальник заставы. Ефрейтор Каблуков доложил, что наряд прибыл за получением приказа на охрану государственной границы. Пограничники остановились перед большим, с низкими бортами, на высокой подставке ящиком, в котором был размещен искусно сделанный макет участка заставы и подступов к ней: река, опушка леса, горные склоны, шоссе и проселочная дорога, тропы, кладбище, одинокое дерево, кустарник, канавы, овраги.

Каблуков был известен генералу; другого, белобрового солдата он видел впервые.

— Как ваша фамилия? — спросил Громада, обращаясь к солдату.

— Степанов, товарищ генерал.

— Знаменитая фамилия.

Кто в погранвойсках не слыхал о трех братьях Степановых! Один погиб на западной границе, другой ранен в Карелии, третий служил в Забайкалье. Теперь перед генералом Громадой стоял четвертый, младший брат знаменитых Степановых.

— Давно на заставе?

— Недавно, товарищ генерал. Неделю всего. Я призван только три месяца назад.

— Но если другим счетом вы будете считать свою службу, то лет этак пятнадцать наберете, не меньше. Правильно?

— Так точно, товарищ генерал.

— Значит, вы не новичок на границе. О ваших братьях я давно слыхал. — Громада повернулся к начальнику заставы: — Товарищ капитан, отдавайте боевой приказ.

Шапошников испытывающим взглядом с ног до головы осмотрел пограничников, проверил оружие, патроны, снаряжение, телефонную трубку. Особое внимание уделил ракетному пистолету — все ли положенные цвета ракет в наличии. И наконец, убедившись, что пограничники имели индивидуальные медицинские пакеты, фляги с водой и электрический фонарь, Шапошников отдал боевой приказ. Генерал стоял в отдалении, приняв положенную в таких случаях стойку «смирно».

Пограничники выслушали капитана. Потом старший из них, Каблуков, слово в слово повторил приказ: как и куда они должны двинуться, с какими предосторожностями, что делать в случае обнаружения нарушителя. В голосе Каблукова ясно звучали торжественные приказные интонации начальника заставы.

Много раз Громада отдавал сам и слушал приказ на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. И всякий раз — было ли это на сопках у озера Хасан или на берегу Тихого океана, на Днестре или Черноморье — в такие моменты волновался.

Когда пограничники удалились, Громада подошел к капитану:

— Вы всегда так отдаете приказ?

— Всегда, товарищ генерал. — Шапошников вопросительно взглянул на Громаду.

— Правильно делаете! Отдача приказа на охрану государственной границы — это один из самых торжественных моментов пограничной службы. Командир в подобных случаях должен говорить так, чтобы его слова западали в сердце солдата.

Громада положил руку на ящик, закрыл глаза, и пальцы его осторожно ощупывали макет: углубление, возвышенность, дорогу, берег реки, отдельное дерево.

— Я мог бы вот так, с закрытыми глазами, пройти всюду, где охранял границу. Сотни километров. По берегу океана. По тайге. В горах. А знали бы вы, какой была граница тридцать лет назад! Проволочное заграждение в одну нитку и то редкость. Для связи с соседней заставой конного посыльного направляли. А одеты как были? Ботинок моего размера, помню, не нашлось в цейхгаузе, и мне пришлось надеть молдаванские постолы из сыромятной кожи. Обмундирование было тоже не по росту. Но все равно, шпионов мы топили в Днестре, истребляли на земле, брали живьем… Как поживает Смолярчук? — спросил Громада, круто меняя разговор.

— Все в порядке, товарищ генерал.

— Не зазнается больше?

Хотя Громада смягчил свой вопрос улыбкой, все же это была не просто шутка. С тех пор как Смолярчук стал знаменитым, он отрастил себе волосы подлиннее и пышные усы, чтобы не бросалась людям в глаза молодость, которой Смолярчук пока еще тяготился.

К счастью, «зазнайство» Смолярчука тем и ограничивалось. Как только старшина выходил на границу, он становился тем Смолярчуком, какого правительство удостоило ордена Ленина.

— Старшина Смолярчук начисто сбрил свои усы, — сказал капитан.

— Результат вашей воспитательной работы? — спросил генерал.

Глаза Шапошникова весело блеснули:

— Во взаимодействии с Оленой Комарчук, нашим метеорологом.

— Ах, так…

Через час, когда генерал Громада ужинал в солдатской столовой, открылась дверь, и на пороге вырос дежурный по заставе. Лицо его было решительным, властным.

— В ружье! — скомандовал он.

Все пограничники выскочили из-за столов, бросились на улицу.

Генерал Громада спросил себя: «Не тот ли, главный, пожаловал?»

На вечерней заре со стороны карпатских хребтов резко потянуло холодом, и теплая Тисская долина стала постепенно наполниться влажным туманом. Перешагнув порог казармы, Каблуков и Степанов сейчас же окунулись в белую сырую мглу.

Пройдя несколько шагов по хрустящей гравийной дорожке по направлению к реке, Каблуков остановился, посмотрел на огни заставы, маячившие в тумане. Последний раз Каблуков видит свою родную заставу ночью. Вернется из наряда уже утром, наскоро соберет свои солдатские пожитки и отправится в Явор, а оттуда — в Москву и дальше, к Белому морю.

Погранзастава!.. Изо дня в день, из недели в неделю, из года в год погранзастава требовала от тебя тяжелого труда, и все же ты любил ее, ибо она — колыбель твоей мужественной юности. Сюда ты пришел с пушком на щеках, не вооруженный личным опытом жизни. Вспомни первые свои пограничные ночи. Какими длинными казались они, как часто ощущал ты тревогу и неуверенность! И как ты спокоен, хладнокровен теперь. На заставе ты жил исключительно тем, что ждал, искал, выслеживал, преследовал и уничтожал, если он не сдавался, лютого врага твоей родины — нарушителя границы. Но эта глубокая сосредоточенность нисколько не ограничивала твое восприятие жизни. Наоборот. Твоя постоянная готовность к борьбе, к подвигу, испытания, которым ты подвергался повседневно, беспрестанное воспитание воли и острая бдительность, привычка к ответственности за свои решения и действия — все это подготовило тебя к большой жизни. Куда ты ни попадешь после пограничной службы, всюду твоим верным помощником и мудрым советчиком будет опыт, накопленный на заставе. Многое сотрется в твоей памяти, но сравнительно недолгий период жизни на границе останется вечно свежим. И ты будешь о нем рассказывать сыновьям и внукам…

— Ну и погодка! — пробормотал Каблуков. Он достал из кармана куртки тонко сплетенную веревку, протянул один ее конец Степанову: — Держи! Ясно тебе, зачем эта веревка?

— А зачем она? — спросил Степанов.

Каблуков охотно и пространно объяснил. При такой плохой видимости, как сегодня, пограничный наряд должен надеяться главным образом на свой слух. Если пограничники будут идти по дозорной тропке рядом или на близком расстоянии, то они не услышат, что делается на границе: шаги друг друга, помешают. Как же в таком случае двигаться? Рассредоточенно. Это надо сделать еще и потому, что в туманной мгле можно лицом к лицу столкнуться с врагом, невольно подставить себя под его пули — одной очередью нарушитель может уничтожить наряд. Но, рассредоточившись в тумане, дозорные теряют необходимую зрительную связь. Вот тут-то и пригодится веревка как средство сигнальной связи: дернул за конец один раз — «Вперед!», дважды — «Назад!», трижды — «Стой! Внимание».

— Теперь ясно? — голос Каблукова был ласково-покровительственный, а рука дружески лежала на плече Степанова.

— Ясно, товарищ ефрейтор, — почтительно ответил Степанов, понимая, что это должно быть приятно старшему наряда.

— Держись за конец покрепче, — сказал Каблуков. Метров через двести, осторожно двигаясь по тропинке, протоптанной по целине, Каблуков и Степанов вышли к служебной полосе. Вспыхнул электрический фонарь в руках ефрейтора. Сильный луч с трудом прорезал туман и мутновато осветил клочок земли.

Служебная полоса пограничной земли… Пограничнику она известна так же, как собственная ладонь, — каждая ее морщинка, каждый маленький бугорок. Дубовый или тополевый лист на нее упадет — не останется неприметным. Птица или заяц пробежит по ней — всё увидит пограничник.

Наряд медленно и осторожно двигался к правому флангу. Туман попрежнему низко стлался над землей, его с трудом пробивал электрический луч, но Каблуков отлично все видел. Ему казалось, что сегодня он и видит и слышит в десять раз лучше, чем вчера или неделю назад. Его чуткое ухо безошибочно фиксировало ночные звуки. Шелестела быстрая Тисса под обрывом. Время от времени осыпался подмытый берег. Перебегал ветер по голым вершинам осокорей. Где-то тявкала лиса. Кричала сова.

Густой туман не мешал Каблукову ориентироваться. По приметам, там и сям разбросанным вдоль дозорной тропы, он легко определял, где находится. Вот каменистое ложе канавки, промытой весенними дождями, — значит, пройдено уже более трети пути. Через пятьдесят шагов должен быть пенек старого дуба. Да, так и есть, вот он. Через семь минут зачернеет сквозь толщу тумана голый ствол дуба, разбитого молнией, потом появится разрушенный домик бакенщика.

Последний наряд. Последний дозор в почти трехлетней пограничной жизни Каблукова. Там, дома, не будет нарядов и ночных тревог, не вспыхнет сигнальная ракета. Дома он может спокойно спать с вечера до утра. Может, но кто знает, заснет ли? Не раз и не два, наверно, вспомнит со щемящей болью в сердце и эту туманную ночь, и эти Карпатские горы, веселого Смолярчука, начальника заставы, друзей и товарищей, всю неповторимую свою пограничную жизнь. Каблуков усмехнулся, сообразив, что он, еще не став человеком штатским, еще не сняв обмундирования, еще не покинув границу, уже теперь, опережая время, тоскует по границе.

Снизу, со стороны Тиссы, послышался какой-то новый звук, до сих пор не улавливаемый Каблуковым. Ефрейтор сейчас же остановился, прислушиваясь. Да, он не ошибся: там, на берегу реки, беспокойно загалдела стая галок. Что встревожило их?

Каблуков резко подергал веревку. Прерывисто дыша, на цыпочках подбежал Степанов.

— Слышишь? — спросил ефрейтор.

Степанов приставил ладонь к левому уху.

— Галки. Кажется, на той стороне, в Венгрии, — неуверенно, шопотом ответил он.

— Ближе. На нашем берегу. — И ефрейтор опять замер, слушая ночь. — Проверим! — решительно сказал он, увлекая за собой Степанова.

Не доходя метров тридцати до того места, где, по расчетам Каблукова, кричали галки, он залег и перестал дышать. Ждал пять… десять… двадцать минут.

Из седой тьмы ночи доносился сдержанный говор Тиссы, хруст щебенки под тяжелыми, коваными сапогами путевого обходчика. И ничего больше, ни одного звука, вызывающего сомнение.

…Узкая полоска земли разделяла сейчас нарушителей и пограничников. Не видя друг друга и не слыша, лежали они на противоположных сторонах служебной полосы. Если бы Кларк или Граб попытались сейчас продвинуться вперед хотя бы на один метр, Каблуков немедленно услышал бы самое осторожное движение и в нужный момент вырос бы у них на дороге. Но Кларк и Граб не двигались, не пошевелили и пальцем. Они знали, что наряд проверяет полосу, они засекли его на правом фланге, но потом наряд неожиданно исчез. Вполне возможно, что сейчас он совсем рядом.

Кларк ждал.

Ждал и Каблуков. Но он поднялся с земли как раз в то мгновение, когда это собирался сделать и Кларк, затаившийся за корягой.

Вслед за ефрейтором поднялся и Степанов. Молодой пограничник, всем существом своим устремленный на то, чтобы обнаружить, задержать, схватить нарушителя границы, не подозревал, как он был близок от цели.

Каблуков включил фонарь и не спеша двинулся вперед, тщательно осматривая взрыхленную землю. Все в порядке, никаких следов. А галки? Что их все-таки встревожило? Смолярчук и Витязь? Нет, сейчас они должны быть в другой стороне. Может быть, и в самом деле галчиная возня донеслась с той стороны Тиссы? Наверное. В такой туман легко ошибиться.

Успокоив себя, Каблуков повеселел, и ему опять захотелось быть великодушным. Он остановился и, перебирая руками по туго натянутой веревке, подождал, пока приблизится Степанов.

— Ну, слухач, поработал ушами? — спросил он, наклоняясь к младшему наряда. — Теперь надо поработать и глазами. Бери вот фонарь, шагай за головного.

Степанов крепко сжал фонарь и направился вдоль границы к левому флангу участка. Он был счастлив, что ефрейтор доверил ему осмотр служебной полосы. Нет, он не просто осматривал ее — он ее исследовал.

Следы врага часто бывают настолько искусны, что даже опытный пограничник становится в тупик: нарушители заметают их вениками, пучком травы, заделывают граблями. Особо ловкие, натренированные нарушители пытаются преодолеть следовую полосу на специально сконструированных ходулях или с помощью длинного шеста, прыжками. В надежде не оставить следов своих ног шпионы и диверсанты покрывают взрыхленную почву травяными дорожками, ковриками, досками, бревнами. Рассчитывая обмануть следопытов, они обуваются в соломенные и войлочные лапти, в специальную «модельную» обувь, оставляющую след медведя или дикого кабана, коровы или лошади.

Дойдя до правого фланга заставы, до развалин дома бакенщика, пограничники повернули назад.

Степанов шел вдоль служебной полосы, пристально вглядываясь в пушистую влажную землю. Километр. Другой. Широкой грядкой тянулась полоса взрыхленной земли.

Еще километр, уже последний. Прорезалась сквозь белую толщу тумана темная радуга железнодорожного моста. Вот и большой валун, давным-давно, может быть тысячу лет назад, скатившийся с гор. Это уже левый фланг заставы.

Каблуков сел на мшистый валун, а Степанов остался на дозорной тропе, вглядываясь и вслушиваясь в туманную тишину.

— Эх, завидую я, брат, тебе! — вдруг шопотом сказал ефрейтор.

— Завидуешь? Это почему же? — удивился Степанов.

— Тебе еще три года носить зеленую фуражку со звездочкой, а мне надо завтра или через неделю надеть на голову какую-нибудь шапку или кепочку с пуговкой.

— В чем же дело? Оставайся на границе.

— Нет, поеду. Одна нога моя уже там, около матери… — Он горько усмехнулся. — А другая, может быть, так и останется здесь.

Повздыхав, Каблуков поднялся и, взяв у Степанова фонарь, двинулся обратно по дозорной тропе. Опять электрический луч заскользил по черной глянцевитой полосе, опять Каблуков не сводил с нее глаз. Против дерева, разбитого молнией, он остановился.

Приглядевшись, Каблуков обнаружил весьма слабые, неопределенной формы отпечатки. Их было двадцать шесть. Расположены они примерно на расстоянии восьмидесяти сантиметров один от другого, поперек всей полосы, от края до края. Форма отпечатков не похожа ни на след человека, ни на след зверя.

— Наверно, ухищренный след. — Каблуков опустился на колени, тщательно осматривая отпечатки. — Да, маскированный. Нарушители! — твердо объявил он поднимаясь.

Пожалуй, никакое слово не действует на пограничника так сильно, как это специфическое — нарушитель. Там, в тылу, потом разберутся, кто он, этот нарушитель, какого ранга, куда и откуда шел, с каким заданием. Перед пограничником же, когда на его участке нарушитель прорывается через государственный рубеж, стоит одна задача: как можно скорее поймать врага и обезвредить его.

Произнесите самым тихим шопотом у изголовья больного пограничника: «Нарушитель» — и он все сделает, чтобы подняться. Скажите это тревожное слово уставшему солдату, только что вернувшемуся из наряда, — и он в одно мгновение обуется и оденется, схватит винтовку с примкнутым штыком и будет готов к самому ожесточенному бою с врагом, к схватке один на один, к большому преследованию — по ущельям и горам, по таежному лесу, по болоту, по глухим камышовым зарослям, по песчаной пустыне.

Все, что занимало мысли Каблукова до этого, он отбросил, забыл. Видел только следы.

— Слышишь? — сдавленным шопотом спросил Степанов, трогая ефрейтора за плечо. — Кто-то идет.

Каблуков выключил фонарь и направил автомат в сторону границы, на звук быстро приближающихся шагов.

В тот же вечер на охрану границы вышел старшина Смолярчук. Его сопровождал рядовой Салтанов. От заставы они шли по тропинке, ведущей к границе. Пересекли служебную полосу и сразу же попали в зону, непосредственно примыкающую к линии государственного рубежа. Смолярчук каждое утро и вечер, в любую погоду выходил сюда и шагал за Витязем по хорошо ему знакомой тропе берегом Тиссы.

Смолярчук пустил Витязя, глухо скомандовал:

— Ищи!

Бесшумно ступая мягкими сильными своими лапами, низко нагнув массивную голову, вытянув хвост, Витязь не спеша продвигался по тропе. Все ему здесь было привычно: и местность и ее запахи. Для него не имело ровно никакого значения то обстоятельство, что ночь была непроглядная: он был способен учуять нарушителя и сквозь толщу тумана.

Через равные промежутки времени, через каждые две минуты, повинуясь выработанному рефлексу, Витязь оглядывался на инструктора, как бы ожидая приказаний.

Смолярчук командовал шопотом, который могла уловить только чуткая собака:

— Слушай!

Головастый, с широкой грудью, на высоких ногах, стремительный Витязь окаменевал — он слушал. Потом медленно, спокойно поворачивал голову в сторону Смолярчука и аккуратно складывал уши: все, мол, в порядке, можно двигаться дальше. Старшина жестом посылал собаку вперед.

Пять лет назад Смолярчук получил Витязя в школе служебного собаководства. Смолярчук попал туда позже других, когда уже все собаки были распределены. Оставался свободным только один, всеми курсантами отвергнутый щенок. Он был прекрасной породы, с замечательной родословной, но захирел из-за длительной, плохо поддававшейся лечению болезни. С ним долго бились и в конце концов списали бы, не подоспей во-время Смолярчук. Он взял тощего, длинноногого, шелудивого щенка на свое попечение и не пожалел ни труда, ни времени, чтобы выходить его.

Всем молодым собакам в первые же дни обучения присвоили клички. Получил имя и щенок Смолярчука. Витязем назвали его, конечно, в насмешку. Каждый курсант считал своим долгом позлословить над голенастыми ногами Витязя, над его безнадежно опавшими ушами, над голым хвостом и выпирающими ребрами.

Смолярчук занимался с отверженным вдали от собачьего шума и от школьной суеты. Учил и лечил. И через год выучил и вылечил. Витязь стал неузнаваем. Окреп. Налился силой. К полутора годам он прошел полный курс обучения, много и охотно тренировался. Смолярчук не ошибся, выбрав себе в друзья Витязя. Он был незаменим на сторожевой службе и в розыске. Безотказно работал и там, где оказывались бессильными и хорошие собаки: брал след десятичасовой давности.

…Пробежав метров пятьдесят, Витязь остановился, завилял хвостом и тихонько завизжал — верный признак того, что где-то неподалеку несут службу свои, то-есть пограничники. Запах каждого солдата и офицера заставы Витязь хорошо усвоил и никогда не смешивал его с чужим запахом.

Смолярчук прислушался. Справа, за линией служебной полосы, осторожно и равномерно двигался наряд. «Каблуков и Степанов», — подумал старшина.

Витязь все вилял хвостом, ожидая приказаний. Смолярчук подозвал его к себе и, приласкав, усадил у самых ног.

Пока они отдыхали, наряд, несший службу по ту сторону полосы, ушел далеко вперед. Двигался он, тщательно маскируя свет.

Но вот туманную мглу вдруг прорезал луч электрического фонаря. Он описал дугу и тревожно метнулся к земле, беспокойно ощупывая ее. Опытный следопыт, Смолярчук сразу понял, в чем дело: на взрыхленной почве обнаружены следы.

Он поднял Витязя и, выбросив руку вперед, отрывисто и властно сказал:

— Вперед!

Тревога инструктора немедленно передалась собаке, она бросилась в гущу тумана, потащила за собой Смолярчука. Он сдерживал ее, укорачивая поводок.

Минуты через две или три возбуждение Витязя дошло до предела: он бросался влево и вправо от дозорной тропы, возвращался, порывался бежать вперед. Смолярчук понял, что собака чует след. И в самом деле, метров через десять Витязь нагнул голову к земле, злобно ощетинился и круто свернул вправо. Смолярчук побежал за ним, в наш тыл, уже теперь не считаясь с тем, что топчет служебную полосу.

Момент, когда собака только стала на след лазутчика, — наиболее ответствен в работе инструктора. Она с бешеной, слепой силой устремляется за нарушителем, рвет поводок из рук инструктора, стремится получить полную свободу.

Смолярчук отлично знал особую агрессивность своего четвероногого друга. Ни в коем случае нельзя сейчас давать ему длинный поводок. Наоборот, надо все время сдерживать. Но сдерживать разумно, умеренно, не отвлекая от цели и не сбивая со следа.

Осторожно сдерживая овчарку поводком и в то же время поощряя командой: «След! След!», Смолярчук скорым шагом продвигался за Витязем.

— Стой, кто идет? — донесся из-за плотной стены тумана голос Степанова.

Смолярчук вполголоса назвал пропуск. Вспыхнул и лег ему под ноги луч электрического фонаря. Ефрейтор Каблуков доложил:

— Товарищ старшина, на полосе обнаружены следы. Замаскированные.

— Сколько? Свежие? — Не дожидаясь ответа, Смолярчук направился к служебной полосе. Осветив ее и бегло осмотрев, приказал: — Сообщите на заставу.

Витязь злобно скалил зубы, роняя пену из пасти. Смолярчук отвел собаку в сторону, чтобы она немного успокоилась, приказал ей сидеть, а сам вернулся к отпечатку следа нарушителя.

— Ну, посмотрим, что это за маска, — проговорил он, включая фонарь и передавая его Степанову. — Свети.

Смолярчук прежде всего занялся видимым следом. Он искал ответов на четыре основных вопроса, вставших перед ним: сколько нарушителей пробралось на советскую землю? Когда это произошло? В каком направлении они скрылись? Что говорят следы о физическом облике и состоянии лазутчиков?

— Н-да, маска разумная, — сказал он.

Пройдя по служебной полосе параллельно обнаруженным отпечаткам, Смолярчук убедился, что следы, сделанные им, и чужие расположены примерно в одной и той же последовательности. Вывод напрашивался сам собой: здесь ухищренно прошли люди, на ногах которых были специальные приспособления — копыта крупных кабанов. Когда же они прошли? Тяжелый туман равномерно увлажнил рыхлую землю полосы. Но там, где пролегли следы, почва не успела потемнеть и была несколько светлее, чем всюду. Значит, след относительно свежий, нарушители не успели далеко уйти.

В какой же стороне скрылись лазутчики — в горах или за Тиссой? Это надо установить точно, не доверяя беглому взгляду. Шагая нормально, человек обычно переносит центр тяжести тела на носок вынесенной вперед ноги. И какие бы приспособления ни применил нарушитель, он обязательно оставит глубокие вмятины со стороны носка. Промерив глубину отпечатков, Смолярчук установил, что наиболее глубокая их часть была обращена в наш тыл.

Оставалось теперь выяснить, сколько нарушителей и кто они. Не зная этого, нельзя начинать преследования. Смолярчук должен точно знать, с каким противником будет иметь дело.

В светлое время нарушители могли шагать так, чтобы следы одного строго совмещались со следами другого. В туман это ухищрение они не могли использовать успешно, хотя и пытались. Смолярчук без особого труда нашел признаки группового перехода границы: неравномерную ширину и длину отпечатков, характерные порожки между ними.

Измерив наконец ширину шагов нарушителей — семьдесят восемь — восемьдесят сантиметров, — Смолярчук получил ответ и на последний вопрос: все три лазутчика были мужчинами, притом рослыми.

Стоя на корточках, Смолярчук не спеша записывал все данные в свою маленькую, аккуратную книжечку в красном кожаном переплете и спокойно, обстоятельно излагал свои выводы. В заключение он достал из кармана непромокаемый мешочек с алебастровой мукой, отстегнул флягу с водой и, сделав сметанообразную массу, залил ею один из отпечатков.

Тревога по заставе!.. Кто бы там ни был — генерал с тридцатилетним боевым опытом пограничной службы или молодой пограничник, — все равно твое сердце овеет холодок тревоги при словах: «В ружье!»

Сержант, дежурный по заставе, шагнул к Громаде, приложил руку к козырьку:

— Товарищ генерал, старший наряда…

Громада кивнул в сторону капитана:

— Докладывайте начальнику заставы.

— Товарищ капитан, старшина Смолярчук дополнительно докладывает с границы: след групповой, в нашу сторону. Трое. Мужчины.

— Трое? Вот как! Крутой поворот дела. В какую сторону след?

— Нарушители направились на север.

— На север? — Громада переглянулся с начальником заставы.

На севере, в горах и лесах, мало населенных пунктов, там борьба с лазутчиками будет быстрой и короткой. В десять раз осложнились бы и преследование и поиск, если бы следы увели в такой большой город, как Явор. К счастью, этого не случилось. Да, все это так, но… почему нарушители пошли на север? Что им там надо? Какая у них цель? Если среди них тот, о котором рассказывал парашютист Карел Грончак, — чего ради он полез в тупик? Что делать специалисту по железнодорожным диверсиям в горах и лесах?…

— Какой давности след? — спросил Громада.

Шапошников перевел взгляд на сержанта, и в глазах его отразилась тревога: что тот скажет?

— Смолярчук докладывает, что след свежий. Часовой давности.

— Кто пошел на преследование?

— Смолярчук с Витязем, ефрейтор Каблуков и рядовой Степанов. Напарник Смолярчука остался маячить на служебной полосе.

— Хорошо. — Громада кивком головы отпустил сержанта и повернулся к начальнику заставы: — Ваше решение, товарищ капитан?

Шапошников энергичным движением, будто отрубая, бросил ребро ладони на схему участка границы пятой заставы:

— Сюда посылаю дополнительные наряды для охраны границы. Здесь, — он ударил другой ладонью по нижнему краю карты, — перекрываю все дороги и организую параллельное преследование.

— Согласен, — сказал Громада. — Правильное решение. Вышлите еще один наряд наперерез вероятного пути нарушителей. Где он, этот путь? — спросил Громада.

Шапошников, подумав мгновение, ответил:

— Соблазнительна вот эта глухая лощина: густой кустарник, неглубокий ручей с твердым дном. Ведет к автомобильной дороге.

— Да, и на мой взгляд это наиболее вероятное направление лазутчиков. Нацельте наряд на верхний конец лощины. И сейчас же, немедленно пошлите дозор на левый фланг. Лучше всего, если вы займетесь этим лично. Не исключена еще какая-нибудь неожиданность.

Отдавая последнее приказание, Громада исходил из того, что в то время, когда одна группа нарушителей прошла на правом фланге заставы, другая могла продвигаться на левом. Иногда граница демонстративно нарушалась сразу на двух направлениях, с тем чтобы добиться успеха на третьем, якобы менее важном направлении, куда и устремлялся главный нарушитель.

На дворе заставы, за туманным окном послышался топот разгоряченных коней, возбужденный лай сторожевых собак, сдержанные голоса пограничников.

Застава, как обычно в подобных случаях, точно действовала по приказу, отданному капитаном Шапошниковым.

Группа пограничников с розыскной собакой пошла по следу нарушителей, другая — параллельно, третья спешила отрезать врагу пути возможного выхода в населенные пункты, к шоссейной и железной дорогам. Фланги прикрывали соседние заставы. Граница на всем этом участке была закрыта — отрезался обратный путь врагу на тот случай, если он попытается вернуться туда, откуда пришел.

Подвижные, хорошо вооруженные пограничные наряды должны в самое короткое время сомкнуть петлю вокруг нарушителей.

Опыт Громады, однако, говорил о том, что первое кольцо окружения, сделанное только силами заставы, не всегда обеспечивает победу над нарушителями. Необходимо создать кольцо окружения на значительно большей площади и большей плотности, чтобы исключить всякие случайности.

Генерал приказал по телефону своему штабу ввести в действие резервные подразделения. Громада тщательно подсчитывал, куда может, перейдя границу, добраться за один час или, скажем, за пять часов самый ловкий, изощренный лазутчик.

С каждой минутой все туже и туже сжималась петля вокруг врага.

Стрелка часов подходила к цифре, когда, по расчетам генерала и по результативным данным операций такого же характера, нарушители должны были быть схвачены.

Громада ждал…

…Тщательно изучив следы, Смолярчук вернулся к собаке.

Витязь успел отдохнуть и успокоиться. Взяв его за поводок, старшина спокойным, но властным голосом отдал команду:

— Нюхай! След!

Витязь возбужденно нагнул голову, энергично обнюхал следы и рванулся вперед.

— Хорошо! Хорошо! — одобрял старшина собаку и, чуть сдерживая ее на поводке, бежал за ней.

Степанов следовал на расстоянии видимости. Рядом с ним, почти плечо к плечу, — Каблуков.

Смолярчук бежал расчетливо, без слепого азарта, губительного для дальнего преследования. Его поведение передавалось Витязю. Собака уверенно шла по следу — сначала по заросшей бурьяном лощине, потом по горному склону, по дну лесного оврага. Густой туман не служил ей препятствием.

Все, чем обладал Витязь: смелость, выносливость, отвращение к пище из чужих рук, злоба к посторонним людям, обостренное обоняние, тонкий, натренированный слух, уменье лазить по лестницам, прыгать через изгороди, преданность своему хозяину, — все, решительно все было привито ему человеком. Сотни, тысячи километров проделал Смолярчук с Витязем в часы тренировок. Лесом и оврагами, степью и болотами. Днем и ночью. До ста километров на север, на восток и на северо-восток исходили Смолярчук и Витязь яворскую округу. Вот и здесь, где они сейчас находятся, тоже побывали не раз.

Из-за туч вышла луна. Чем круче к северу поднимались горные склоны, тем прозрачнее становился туман. Вот уже сквозь бледную кисею стали видны деревья, каждое в отдельности, а через некоторое время лес стал проглядываться в глубину. Теперь, несмотря на резкое возвышение местности, бежать было легче.

Смолярчук оглянулся. Каблуков не отставал ни на шаг. Он по-прежнему бежал слева от старшины, чуть позади. Поверх плеча ефрейтора Смолярчук увидел скуластое, раскрасневшееся, исполненное решимости лицо Степанова.

Где-то слева и справа от пути преследования Смолярчука шло параллельное преследование. Далеко впереди, там, в горах, к узлам дорог и перевалам скакали верховые пограничники, спешившие наперерез врагу. Смолярчук пока не видел ни одного пограничника из этих групп, но он твердо знал, что начальник заставы послал ему помощь. И мысль о том, что его товарищи по оружию, его друзья — вся родная пятая застава поднята по тревоге, что все поддерживают его, вместе с ним разделяют ответственность за поимку нарушителей, — мысль эта придавала Смолярчуку силы, укрепляла уверенность в себе.

Витязь равномерно тянул поводок. В заболоченной низине, которая возникла внезапно, следы вдруг исчезли. Нет, они не исчезли, это твердо знал Смолярчук, они есть, но Витязь их не находил под водой.

Вверх или вниз по течению заболоченного ручья направились нарушители? Конечно, им выгоднее выйти вон туда, в березник, растущий на противоположном, сухом конце низины. Богатый опыт борьбы с нарушителями, знание их тактики помогли Смолярчуку угадать уловку врага, сэкономить время, сократить путь преследования. Витязь, как и ожидал Смолярчук, быстро нашел продолжение следа на той стороне ручья, в березнике. Петляя, следы потянулись в гору, потом вывели на светлую поляну, а оттуда снова в густой и сырой лес, куда почти не проникал лунный свет.

Витязь рвался вперед и визжал. Обычно такое поведение собаки означает, что поблизости затаились нарушители. Смолярчук не останавливался, зная, что в лесу на влажной мшистой почве и вследствие малоподвижности воздуха свежий след сохраняется очень долго. Витязь возбужден именно по этой причине — свежее, «горячее» стал след.

Опыт подсказывал Смолярчуку также, что нарушители приложили все силы, использовали каждую минуту, чтобы как можно дальше уйти от границы, как можно скорее выбраться из запретной зоны на простор. Значит, можно преследовать смелее, не растрачивая драгоценного времени на предосторожности. Пока они излишни. Пока!

Собака живет в мире запахов. В лесу этот мир исключительно многообразен и сложен. Человек не улавливает и сотой доли того, что доступно собаке. На пути Витязя витало множество запахов — эфирных масел, корней многолетних растений, мхов, поврежденного почвенного покрова, прелых листьев, разных лесных обитателей. Витязь различал среди них тот единственный запах следов нарушителей, который учуял на исходном рубеже. Даже боковой ветер не мог до конца уничтожить этот индивидуальный, неповторимый запах разыскиваемых.

— Хорошо! Хорошо! — подбадривал друга Смолярчук.

Вдруг Витязь возбужденно взвизгнул, резко остановился. Старшина отпустил поводок. Собака стремительно бросилась в сторону. Пробежав несколько метров, она остановилась под деревом у брошенного нарушителями ранца немецкого образца. Смолярчук поднял его, передал Каблукову и побежал дальше, вслед за собакой.

Дорога! Витязь нерешительно остановился. Простым глазом было видно, как много здесь, по дороге, прошло людей, коров, лошадей. На влажной земле хорошо отпечатались обувь, копыта, колесные шины.

Нерешительность собаки возросла бы, позволь Смолярчук хоть на минуту усомниться в ее способностях. Стоило старшине нервно дернуть поводок — и она могла бы мгновенно «забыть» след.

— Ищи, ищи след! — повелительно подал он команду.

И Витязь вновь пошел вперед.

Пробежав метров двести по дороге, Витязь остановился, усиленно принюхиваясь. Потом он резко, под прямым углом, свернул вправо, потащил старшину в лес и вывел на поляну, в центре которой были сложены штабеля березовых дров. С подветренной стороны поленницы поднимался дым костра и доносились голоса.

«Они!» — подумал Смолярчук и, оглянувшись на Степанова и Каблукова, положил палец на спуск пистолета. Но странное дело: Витязь не проявлял особенного беспокойства. Поведение собаки смущало старшину. Не на ложном ли следу Витязь?

«Верю я тебе, дружок, но все-таки проконтролирую», — решил Смолярчук. Он жестом приказал Витязю следовать у ноги. Собака подчинилась приказанию, но неохотно.

Бесшумно возникнув из-за поленницы, Смолярчук скомандовал:

— Руки вверх!

Два пожилых человека, сидевшие у костра, вскочили. На их лицах не было страха.

Смолярчук уже знал, что перед ним люди посторонние, то-есть не имеющие отношения к тому, что произошло ночью на границе. Тем не менее он придирчиво проверил их документы. Это были лесорубы-сезонники.

Где и когда собака сбилась со следа? Смолярчук с помощью лесорубов выяснил, каким путем они пришли сюда, на поляну, и установил, где именно их следы пересекали следы нарушителей.

Вернувшись назад, Витязь взял оставленный след и снова помчался вперед. «Молодчина!» — подумал Смолярчук. Выдержано и это испытание.

Велики были возможности Витязя, но не беспредельны. Смолярчук понял, что собака начала уставать. Не оттого, что пробежала семь или восемь километров, — для выносливой собаки это сущие пустяки. Витязь израсходовал силы на тo, чтобы среди массы других запахов разыскивать следы нарушителей. Это нелегкая работа. Если во-время не дать собаке отдохнуть, то у нее на какой-то срок притупляется чувство.

Смолярчук осторожно остановил Витязя и уложил его на траву, под кустом орешника.

В кармане старшины были припасены ломтики холодного мяса и куски сахара. Он лег рядом с собакой и стал подкармливать ее.

Пока Смолярчук подкармливал Витязя, Каблуков и Степанов лежали на прелых листьях и молча, настороженно осматривались по сторонам.

Отдохнув, продолжали преследование. Начинался рассвет. Нехотя отступали серые, угрюмые сумерки. Теперь легко было отличить осину от ольхи, дуб от клена, бук от березы. Заблестела ночная роса на мхах; на них темнели отпечатки следов нарушителей.

Выскочив на голое горное плато, обдуваемое боковым ветром, Витязь пошел медленно, неуверенно. Временами он вытягивался в струнку, буквально стлался по камням. Наконец стало ясно, что собака потеряла след: Витязь приуныл, потерянно тыкался то в одну, то в другую сторону. Впервые за время преследования старшина встревожился по-настоящему. Враг может уйти далеко!

Смолярчук взял собаку на короткий поводок — пусть успокоится, и стал всматриваться в местность. Куда могли направиться нарушители?

— Как ты думаешь, Степанов? — спросил Смолярчук.

Степанов сказал, что соблазнительна вон та глубокая лощина, заросшая густым ельником, но она уводит в сторону от перевалов и потому невыгодна. Каблуков высказал предположение, что скорее всего беглецы ринулись напрямик, через то ущелье, на дне которого еще белеет снег, через вон те черные скалы. Смолярчук спросил: а что, если нарушители выбрали самое невыгодное для себя направление — вон тот пологий склон горы, робко зеленеющий первой весенней травой? Да, очень может быть. Оно, это направление, только на первый взгляд кажется невыгодным. Идти по пологому склону вдвое легче, чем по каменистому и крутому бездорожью. Потеряв на расстоянии, выгадаешь во времени и сохранишь силы…

Снизу, из-под горы, на которой стояли пограничники, с наветренной стороны донесся тихий, едва-едва внятный звон колокольчика. Звук был так слаб, что на него обратил внимание только один Каблуков.

— Слышишь? — спросил он Смолярчука.

Тот напрягал слух, но слышал только шум горного леса и грозный гул весеннего потока на дне заснеженного ущелья.

— Отара!..

И как только Каблуков сказал это, Смолярчук сейчас же услышал звон колокольчика и уловил тот характерный запах, который распространяет далеко вокруг себя большая отара.

— Видели мы их, песиголовцев, видели! — не дожидаясь, пока пограничники приблизятся и начнут задавать вопросы, закричал сивоусый верховинец в черной шляпе, с пастушьей торбой за плечами, с обугленной трубкой в съеденных зубах. — Мы нашего Васыля послали на заставу. Не встретили?

— Разминулись, — сказал Смолярчук. — Куда они пошли?

— Идите вон на ту кривую смереку, и вы их скоро догоните.

Пастух направил на верный путь: под высокой, с искривленным стволом горной елью Витязь нашел потерянный след, и преследование песиголовцев (так народ в Закарпатье называл в своих сказках злодеев) продолжалось.

Витязь, энергия и злоба которого нарастали, привел пограничников в старый высокогорный лес. Нехороший это был лес: угрюмые, почти черные елки, седой мох, сырость и тишина подземелья.

Подозрительная была эта тишина. За каждым деревом, под любым кустом, в ветвях елей мог затаиться нарушитель с автоматом в руках.

Смолярчук умел видеть сразу весь лес и каждое дерево и каждый кустик в отдельности. Где-то здесь, решил он, затаились лазутчики.

Внимание Смолярчука привлекла гуща молодых елочек — их острые вершины дрожали. Старшина спрятался за деревом и уложил собаку. Прильнули к стволам елей и сопровождающие старшину пограничники.

— Слушай! — шопотом скомандовал Смолярчук.

Злобно двигая острыми ушами, рыча, порываясь вскочить, Витязь всматривался в ельник. Загривок его щетинился.

— Тихо, дружок, тихо!

Смолярчук взял сухую палку и с треском ее переломил. Тотчас же застрекотал вражеский автомат. В ответ Каблуков и Степанов дали двойную очередь — огонь по вспышкам. Завязалась перестрелка.

Убедившись в том, что нарушители не сдадутся, Смолярчук решил их уничтожить. Он приказал Каблукову огнем отвлечь на себя внимание диверсантов, Степанову поставил задачу обойти ельник слева, а сам незаметно переместился вправо — перебежками, от куста к кусту. Окружение сопровождалось беспрестанным огнем Каблукова.

Петля все туже сжималась вокруг диверсантов. Огонь с их стороны резко ослабел, потом и совсем затих. Смолярчук насторожился. Что это значит? Неужели оставили заслон и под его прикрытием отошли?

Ельник, изрезанный вдоль и поперек пулями автоматов, поредел, и хорошо стали видны на весенней земле две черные неподвижные фигуры. Только двое. Где же третий? Неужели успел удрать? Да, похоже на то.

Смолярчук первый подбежал к убитым. Они лежали, уткнувшись в землю. Перевернув их на спину, старшина увидел щетинистые, опухшие лица. На крепких солдатских ремнях подвешены гранаты и автоматные диски.

— Обыскать!.. Что с тобой? — вскрикнул Смолярчук, заметив, как румяное лицо Степанова стало бледным.

— Кажется… ранен. В ногу… — Губы Степанова задрожали. — Ранен, — повторил он тихо.

Смолярчук взял у Степанова автомат, приказал Каб-лукову перевязать раненого и остаться около убитых, а сам продолжал преследование. Нельзя было терггь ни минуты. Он бежал за Витязем, готовый каждую секунду открыть огонь по врагу. Еловые ветки, покрытые дождевой водой, хлестали по разгоряченному лицу. Пот заливал глаза. Цепляясь за коренья, за камни и кустарник, ноги попадали в колдобины, полные весенней воды. Упав, он поднимался, прежде чем Витязь успевал натянуть поводок.

Захваченный погоней, Смолярчук забыл об опасности. Короткая очередь вражеского автомата напомнила ему о ней.

Смолярчук залег у толстой сосны и стал поливать пулями кустарник, приютивший диверсанта. Падая, он скомандовал собаке: «Ложись!» Витязь повиновался, но с какой-то странной, необычной для него медлительностью. Он сначала опустился на колени, потом уткнул морду в землю и вдруг беспомощно завалился на правый бок, и мох вокруг его головы густо покраснел и задымился на прохладном воздухе.

Смолярчук, опустив автомат, смотрел в широко раскрытые глаза Витязя, на его редкие усы, на его поникшие уши, атласно-розовые изнутри и замшевые снаружи, на его ослепительно белые клыки.

Когда старшина оторвал взгляд от раненой собаки, диверсанта уже не было в кустах. Его спина мелькала между дальними деревьями. Нарушитель быстро удалялся, изредка оглядываясь, как волк, который далеко ушел от преследователей. Смолярчук понял: нарушитель считает, что убил и пограничника и собаку. Это хорошо. Теперь он пойдет увереннее и спокойнее. Скорее всего, он свернет круто вправо, чтобы добраться до населенного пункта.

— Не доберешься! — Смолярчук наскоро перевязал Витязя, снял шапку, куртку, сапоги и побежал.

Витязь попытался ползти следом за ним. Смолярчук приказал ему оставаться на месте. Овчарка легла, но визжать не перестала.

Старшина не ошибся в расчетах. Диверсант вышел как раз туда, где Смолярчук подрезал ему путь. Тяжело дыша, враг пробирался по глухой горной тропе — с темным лицом, низко подпоясанный кушаком, в расстегнутой до последней пуговицы рубашке, с могучей волосатой грудью. В руках он держал автомат. Невозможно такого взять живьем, но все же надо попытаться. Затаившись в кустах, Смолярчук скомандовал:

— Бросай оружие! Руки вверх!

Диверсант ответил длинной автоматной очередью — наугад, на голос. Смолярчук струей пуль резанул диверсанта по ногам. Тот споткнулся, упал, но, и падая, он стрелял. Когда Смолярчук осторожно выглянул из засады, на лесной тропе уже лежал труп нарушителя. Подняв его автомат, старшина в изнеможении сел на пенек, рукавом гимнастерки вытер мокрый лоб, лицо…

На взмыленной лошади в сопровождении конных пограничников подскакал начальник заставы.

Шапошников подошел к убитому, молча, нахмурившись, посмотрел в его оплывшее, заросшее лицо.

Смолярчук виновато улыбнулся:

— Сплоховал я на этот раз, товарищ капитан, не до конца выполнил свою задачу. Хотя бы одного надо было взять живым.

Шапошников перевел строгий взгляд на старшину: жаль, жаль, и эта ниточка оборвалась.

— Отлично выполнили задачу, товарищ Смолярчук. Отлично!.. А где же Витязь? — вдруг спросил он.

— Ранен, товарищ капитан. Ждет меня. Разрешите?…

— Возьмите лошадь, — перебил его Шапошников.

События на пятой заставе развивались своим чередом. Опасения генерала Громады были не напрасны: метрах в шестистах от первого, тройного следа нарушителей был обнаружен еще один. Исследовав его, капитан Шапошников пришел к выводу, что главный лазутчик, как и предполагал генерал Громада, прошел здесь, на левом фланге заставы, а там, на правом, действовала лишь отвлекающая группа.

Во главе усиленного наряда, с розыскной собакой, доставленной из штаба комендатуры, капитан Шапошников пошел на преследование.

Следы нового нарушителя были тоже ухищренными: прежде чем пройти по служебной полосе, он накрыл ее резиновой дорожкой, специально изготовленной так искусно, что она оставила на земле очень слабый отпечаток.

Пройдя через полосу, нарушитель, очевидно, свернул свой передвижной резиновый мост в рулон и, уже не прибегая к ухищрениям, начал продвигаться в тыл. Вот его следы. Судя по отпечатку, нарушитель обут в массивные башмаки, на толстой подошве, с резиновыми набойками. Пробирался он осторожно, часто останавливаясь. Он вошел в виноградники колхоза «Заря над Тиссой». Тут, очевидно, ему кто-то помешал, и он вынужден был скрыться в сарае.

Деревянный скособочившийся и подпертый с одной стороны бревном сарай стоял на отшибе, на покатом склоне горы, и его с трех сторон окружала обработанная мягкая земля виноградника. На ее черном покрове хорошо были видны отпечатки башмаков. Следы вели к неплотно прикрытой двери сарая. Обратных следов, говорящих о том, что нарушитель покинул убежище, не было видно.

Инструктор, идущий впереди наряда с собакой, в нерешительности остановился, размышляя, что делать. Пойдешь вместе с овчаркой — напорешься на автоматную очередь. Пустить только овчарку? Но и ей одной несдобровать. Единственно правильное решение, думал инструктор, — окружить сарай и приступить к его штурму. Эту свою последнюю мысль и высказал он начальнику заставы. Шапошников решительно отверг ее.

— А если нарушителя там уже нет? Пока мы будем окружать сарай, он знаете куда может уйти!.. Пустите вперед собаку…

— Товарищ капитан!

Шапошников тихим, властным голосом повторил:

— Пускайте!

Инструктор отстегнул баранчик с ошейника, и овчарка, высоко подняв голову с навостренными ушами, устремилась к сараю. Она подбежала к двери, решительно вставила в темную щель свою клинообразную морду и проскользнула внутрь сарая.

— Видите, никого! — сказал Шапошников.

Собака вернулась и села у ног инструктора, заискивающе поглядывая на него и виляя хвостом. Тот понял ее и протянул руку. Собака раскрыла пасть и выронила на ладонь инструктора патрон от пистолета-автомата. Нарушитель перезаряжал оружие.

Осмотрев сарай, Шапошников обнаружил в его задней стенке пролом. Через него, отдохнув и покурив (были найдены спички и окурок), и ушел нарушитель.

По мере удаления от границы, на твердой земле следы становились все менее заметными, и наконец на каменистой тропе, вьющейся по южному склону, среди виноградников колхоза «Заря над Тиссой», они вовсе пропали. Встав на слепой след, собака вывела пограничников на шоссе и здесь отказалась работать. Похоже на то, что нарушитель воспользовался машиной. А может быть, он только сделал вид, что воспользовался; может быть, пройдя какое-то расстояние по шоссе, он свернул в сторону и сейчас стремительно пробирается глухими тропками, через пригородные сады и виноградники, к Явору.

— Комаров, ищите следы в районе дороги! — приказал Шапошников инструктору.

Собака прошла километра два по левой обочине шоссе, столько же по правой, потом она обыскала обширное пространство, примыкающее к дороге с обеих сторон, но следов нигде не обнаружила.

— Эх, Витязя бы сюда, он бы этот клубок сразу распутал! — сказал кто-то из солдат, следовавших за начальником заставы.

«Да, — подумал Шапошников, — без Витязя нам не обойтись».

— Продолжайте поиск, Комаров, я скоро вернусь… Ремизов, Марчук — на коней!

Кованые копыта разгоряченных лошадей, высекая искры, прозвенели на кремнистом проселке, уходящем в горы, и скоро заглохли в густой предрассветной темноте.

Труд пограничника оценивается не только тем, сумел он или не сумел задержать нарушителей в самый момент перехода границы. Замечательный мастер тот, кто схватил врага, не дав ему пройти по советской земле и десяти шагов. Но хорош и тот солдат, который, обнаружив ухищренный след нарушителя, преследует его три, пять, десять часов, а может быть, и двадцать четыре часа — и все-таки задержит или уничтожит врага. Пусть враг сумел оторваться от преследователей на несколько часов, поставив их в исключительно невыгодные условия, пусть он даже бесследно скрылся — все равно преследование будет продолжаться.

…На рассвете Громада решил сам пройти по следу нарушителя. Рядом с ним шагал и майор Зубавин, прибывший на границу по вызову. За ними на некотором расстоянии шел пограничный наряд.

Громада и Зубавин молча прошли пограничную зону, колхозные сады, поднялись по тропе, разрезающей виноградники, и вышли на автомагистраль в том месте, где розыскная собака отказалась брать след. Тут они, не сговариваясь, остановились, посмотрели влево и вправо — на асфальтовое покрытие дороги, на аккуратные, посыпанные свежим песком обочины, на белые с черным путевые указатели: где-то здесь начался новый, неведомый им путь лазутчика.

Первым нарушил молчание Громада:

— Точно держал курс, мерзавец!

— Да, уверенно шествовал, как у себя дома, — откликнулся Зубавин.

— Вот именно. Значит, хорошо знает местность. Значит, он житель Явора, из эмигрантов, или…

— …или хорошо сориентирован, — продолжал рассуждения генерала Зубавин. — Этот маршрут он наметил себе еще в те дни и недели, когда готовился к переходу границы.

— Возможно, — согласился Громада. — А на дорогу вышел, чтобы замести следы.

— И воспользоваться попутной машиной.

— А может быть, и не попутной…

— Да, — подхватил Зубавин, — не исключено, что его где-нибудь поблизости ждала машина, которая и увезла… Куда?… Видите, товарищ генерал, по ту сторону шоссе домик под красной крышей? Там живет путевой обходчик Певчук. Зайдем?

Путевой обходчик стоял у колодца, снимая с ведра мокрую цепь. Все в этом человеке было твердым, будто вырезанным из гранита: и большая, лобастая голова, и скуластое темное лицо, и жилистая шея, и широкие, кряжистые плечи, и сильные, огромные кисти рук с выпуклостями мозолей.

— День добрый! — Генерал протянул руку. — Водичкой не угостите?

Освежившись холодной водой, выкурив с железнодорожником по цыгарке и задав ему несколько вопросов, не раскрывая сути дела, Громада и Зубавин выяснили, что вчера, поздним вечером, Певчук обратил внимание на грузовую машину, стоявшую на обочине шоссе. Увидел он ее первый раз часов в одиннадцать. Обходя свой участок ночью, он удивился тому, что машина еще не ушла. Левое заднее колесо было снято, а под осью стоял домкрат. Что было в кузове? Кубометра три досок. А люди? Людей он не заметил. Машина пришла из Явора? Нет, она шла на Явор.

Поблагодарив путевого обходчика, Громада и Зубавин выехали в Явор. По дороге радист принял радиограмму. Капитан Шапошников сообщил через рацию отряда: «Все три нарушителя уничтожены в районе горы Бараний Лоб, в Черном лесу. Жду ваших указаний». Громада ответил одним словом: «Выезжаю».

Заскочив в Явор, Громада и Зубавин посадили в кузов вместительного вездехода парашютиста Карела Грончака и к восходу солнца были в Черном лесу.

Трупы диверсантов лежали под темной лапчатой елью.

— Который? — спросил Зубавин, пристально вглядываясь в бледное, настороженное лицо парашютиста.

Карел Грончак шагнул вперед и, схватившись рукой за свисавшую еловую ветку, посмотрел на убитых. Переводя взгляд с одного на другого, он не мог скрыть от пытливого взгляда Зубавина радости, невольно зажегшейся в его глазах.

Майор усмехнулся:

— Ни тот, ни другой и ни третий. Так? Карел Грончак кивнул:

— Этих людей я…

— Не торопитесь, — остановил Зубавин парашютиста. — Подумайте на досуге. Может быть, вспомните, где и когда их видели.

Он дал знак конвоирам увести парашютиста.

— Ваши предположения оправдались, товарищ генерал, — сказал Зубавин, рассматривая изъятые у бандитов вещи. — Шеф Грончака, по всей вероятности, — тот, следы которого потерялись, а это… это тоже «черная кость».

Кроме оружия и ампул с ядом, нарушители имели при себе значительные суммы денег в советской и частью иностранной валюте, компасы, карты района лесистых Карпат.

— Обратите внимание, товарищ генерал: у этих молодчиков деньги одной и той же серии, что и у парашютистов. Однотипно и снаряжение.

— Да, все они выпущены из одного гнезда.

Зубавин аккуратно сложил все эти вещественные доказательства в чемоданчик.

Подписав акт, Громада приказал сфотографировать трупы и предать их земле.

Вернувшись к себе, Зубавин немедленно, с помощью автомобильной инспекции, принялся за розыск машины, которой воспользовался четвертый нарушитель. Но нелегко это было сделать. В течение вчерашнего дня между Явором и северным районом Карпатских гор курсировало более двухсот грузовых машин. Из этого большого потока сразу же были выделены грузовики, перевозившие только лесные материалы. Таких тоже набралось порядочно: сорок восемь. Теперь надо было выяснить, какие из них вернулись в Явор поздним вечером и с поврежденным скатом. На этот нетрудный вопрос опять-таки могли ясно и быстро ответить путевые листы. Просмотрев их, инспекторы не обнаружили ни одной машины с лесом, которая бы вернулась в Явор поздно вечером. Не нашлось и такой, которая бы привезла поврежденную покрышку.

Дело резко осложнилось, но Зубавин был готов к этому. Сообщник нарушителя не такой простак, чтобы не принять мер предосторожности. Кто же из сорока восьми шоферов, работавших в различных яворских организациях, скрыл свой вечерний рейс, не зафиксировал его в путевке или как-нибудь замаскировал?

Зубавин дал задание выяснить это, а сам отправился в горы.

Побывав на лесозаводах и складах, он установил, кто именно в течение вчерашнего дня получал пиломатериалы. Сопоставив потом свои данные с данными автоинспекторов, он легко нашел расхождение между ними. В списке Зубавина числился шофер автобазы треста «Укрвино», получивший пять кубометров обрезных досок. В донесениях же автоинспекторов было сказано, что машина этого треста, согласно путевке и наряду, весь день работала по вывозке песка и гравия. Вторичной тщательной проверкой было установлено: шофер действительно получил доски, но попали они не на склады «Укрвино», а во двор одного из яворских жителей. Машина разгружалась, как показали очевидцы, поздним вечером.

Все данные говорили как будто о том, что майор Зубавин находится на верном пути, но он все же далеко не был убежден в успехе. Почему опытный агент иностранной разведки попутно осложнил свои действия воровством? Вообще враг, разумеется, не брезгует никакими средствами, но лишь в том случае, если эти средства помогают ему достичь цели.

После первого же допроса задержанного шофера Зубавин передал его дело в милицию: обыкновенный жулик, а не сообщник нарушителя границы. Пособника лазутчика надо искать в другом месте.

И майор Зубавин продолжал поиск: осторожно, тихо, чтобы не вспугнуть тех, кого он искал.

Продолжали поиск и пограничники. Генерал Громада и не рассчитывал на то, что парашютист Карел Грончак в одном из убитых диверсантов опознает своего яворского шефа, спутника по самолету. Громада твердо убедился в том, что все три нарушителя составляли отвлекающую группу. Необходимо было решить теперь, где и как искать четвертого, главного.

Уверенность Громады в том, что этот нарушитель не может миновать Явор, разделяли все офицеры штаба. Но это не значило, что его искали только в городе. Его искали всюду. Нарушитель Мог покинуть Явор и, воспользовавшись машиной или поездом, продвигаться на север. Громада позаботился о том, чтобы это направление было надежно прикрыто. Не исключался и такой вариант: нарушитель забрался в давно приготовленное убежище и затаился там до лучших дней. И этот случай учитывался в решении Громады: пограничники прочесывали участки, изобилующие удобными укрытиями.

Да, враг хитер, расчетлив, думал Громада, такого нелегко извлечь на белый свет!

Одна дорога у лазутчиков. И сотни, тысячи дорог у пограничников, преследующих врага. Шпион пробирается задами колхозных дворов, лесной чащей или, сбивая собак со следа, по руслу неглубокой речки. Пограничники должны искать его одновременно в тысяче мест: в болоте, в лесу, в развалинах придорожного дома, в каменоломне, на перроне станции, в колхозной овчарне, в трубе разрушенного кирпичного завода.

Многие фабриканты, заводчики, помещики, торгаши бежали вместе с оккупантами, но немало их оставалось еще и здесь. В Ужгороде, Мукачеве, Хусте, Берегове и других городах жили бывшие владельцы колбасных, кафе, пивных баров, мебельных фабрик, универсальных магазинов, лавочек, всевозможных мастерских, силикатных заводов.

Да и сам «фронт» границы был не менее сложен, чем тыл. На большом протяжении государственного рубежа, буквально в нескольких метрах от пограничных столбов, за легким изгибом ивовых плетней, располагались избы деревень и поселков. Естественно, что в такой обстановке пограничникам трудно действовать.

Эти трудности были бы непреодолимы, если бы с врагом боролись одни пограничники. Силы, противостоящие нарушителю, неисчислимы. Прорвавшись сквозь первую линию обороны границы, он должен наткнуться на вторую, потом на третью. Не уйти лазутчику. Усилия тысяч людей — солдат, чекистов, рабочих, колхозников — направлены на то, чтобы схватить его, не дать уйти вглубь нашей земли. Легендарный Антей черпал силу у земли-матери. Солдат границы — в беззаветной поддержке народа.

К исходу второго часа пребывания на советской земле Кларк и Граб прошли сквозь виноградники и, дав порядочный крюк, выбрались на горное шоссе. Кларк сел на камень и достал из кармана кисет, набитый махоркой:

— Самое страшное позади, слава богу! Закурим, шоб дома не журились.

Он храбрился, но голос его предательски дрожал, а пальцы, обычно такие послушные и ловкие, никак не могли свернуть козью ножку.

Граб радовался удаче молча: тяжело дыша, он вытирал мокрую голову и, покряхтывая, ласково поглаживал, натруженную спину.

Грузовая машина ждала их, как и было условлено, неподалеку от домика путевого обходчика. Свежераспиленные доски, лежавшие в кузове, дали Кларку знать, что на шоссе стояла не случайная машина, а как раз та, какая ему нужна.

— Добрый вечер! — проговорил Кларк начало условленного пароля.

— Кому добрый, а кому… — буркнул шофер и постучал молотком по туго накачанному баллону. — Измучило, проклятое колесо: два часа монтирую!

— Теперь все в порядке?

— Порядок.

— Подвезешь в Явор, браток? На двести граммов столичной заработаешь.

— Садитесь.

Когда Кларк и Граб разместились в просторной кабине, шофер Скибан оценивающим взглядом прикинул, кто из его пассажиров является шефом. Выбрал молодого. Найдя в темноте его руку, он крепко пожал ее:

— С благополучием!

Кларк ответил спокойно и насмешливо:

— Смотри, какой чувствительный, больше моего радуешься.

— И вам не грешно порадоваться, — сказал шофер: — через такие рогатки прорваться, подумайте!

— Поехали, а то спать хочется. — Кларк зевнул.

Ну и ну! Скибан, сам давний шпион и убийца, с почтительным любопытством покосился на своего нового шефа.

Въехали в Явор поздним вечером, с севера, со стороны Карпат, откуда меньше всего, по их расчетам, в городе могли ожидать нарушителей границы.

На одной из глухих и плохо освещенных улиц Скибан остановил машину и сказал, обращаясь к Грабу:

— За углом пивной бар, бывший Имре Варге. Помнишь? Там сейчас закусывает твой кум Чеканюк. — Скибан открыл дверцы кабины: — Бувайте!

— А если его там нет? — усомнился Граб. Скибан посмотрел на часы:

— Там, не беспокойся. Он каждый вечер в это время блаженствует за кружкой пива.

Граб вышел из машины, нерешительно протянул руку. Кларк живо подхватил ее:

— Будь здоров, друже! Дня через три встретимся. Я сам разыщу тебя. Сам! Слышишь? Спокойной ночи.

Переваливаясь, тяжело ставя на брусчатку свои косолапые ноги в грубых башмаках, Граб удалялся в глубину темной и безлюдной улицы. Глядя ему вслед, Кларк сказал:

— Скибан, завтра донесешь на него.

— Я? — Донести?… — испугался Скибан.

— Да, ты.

— Зачем вы так шутите, пан?

— Шутить мне некогда. Я говорю совершенно серьезно: ты должен его выдать. Мастер Чеканюк твой сосед?

— Да.

— Вот и хорошо. Ты случайно увидел, как Чеканюк привел к себе какого-то подозрительного человека, и так далее. Ясно?

— Хоть убейте, пан… товарищ Белограй, ничего не понимаю!

— Граб лишний в нашей компании. За ним тянется след, по которому… Теперь ясно?

— Но… если они заберут Граба, то он может и нас потянуть за собой.

— Не потянет, будь уверен. Об этом успели позаботиться.

— Слушаюсь! — ответил Скибан и про себя добавил: «Может быть, и я когда-нибудь окажусь лишним?… — Он усмехнулся. — Ас кем же они останутся?»

— Поехали! Да не торопись: подгадай так, чтобы к вокзалу подкатить тютелька в тютельку.

Высадив Кларка в тихом переулке, неподалеку от Яворского вокзала, Скибан уехал. Ни фары, ни задний свет он не включал до тех пор, пока не повернул за угол. «Молодец! Знает свое дело!» — подумал Кларк, старательно разглаживая на груди и плечах поношенную шинель.

Улица, густо обсаженная декоративными японскими вишнями, вывела Кларка к железным ступенькам крутой лестницы. Впервые в своей жизни видел Кларк эту лестницу, но он уверенно, будто делал это в тысячу первый раз, поднялся наверх и очутился на высоком переходном мосту, перекинутом через многочисленные железнодорожные пути.

Шел он, беспечно раскуривая толстую самокрутку, гремя подковами по дощатому настилу. Звенели ордена и медали. Свежий затисский ветерок трепал полы шинели. Пылевидный дождь кропил пряди волос, выбившиеся из-под фуражки.

Кларк прошел мост, спустился по лестнице, и как раз в это время мимо него промчался длинный состав пассажирских вагонов московского поезда. Кларк глянул на часы: аккуратно! Все, решительно все выходит так, как планировал!

«Демобилизованный старшина» незаметно возник из привокзальной темноты и легко затерялся на шумном, многолюдном перроне, среди солдат-отпускников, следующих в свои части, расквартированные за границей. Вместе с ними он вошел в ярко освещенный вокзал. Оглядываясь вокруг, проговорил:

— Вот и край советской земли. Еще час, два — и опять чужая сторона. Эх, доля ты, доля солдатская…

Как и рассчитывал Кларк, его слова задели душевные струны идущих рядом с ним молодых людей. Один из них, круглолицый, краснощекий, тоже старшина, с артиллерийской эмблемой на погонах, сказал:

— Молчи, друг, не расстраивай…

— Понимаю… — Кларк подмигнул. — От молодой жены уехал?

— Как в воду смотрел. А ты почему без погон? — спросил старшина, когда они расположились на скамьях зала ожидания.

— Относил я свои погоны честь по чести, хватит. Теперь я де-мо-би-лизованный… Завидуешь, а?

Артиллерист вздохнул:

— Мне бы еще хоть недельку побыть в отпуске!

— И месяца бы тебе, браток, не хватило. Счастливые дни не считают. Как она, твоя молодая сударыня, величается?

— Клавой до сих пор звали, — застенчиво улыбнулся артиллерист.

— А тебя?

— Грицьком. Григорий Воловик.

— Гриша, значит. А меня — Иваном. Иван Белограй. — Кларк достал плоскую голубую пачку «Верховины»: — Кури, Григорий батькович, верное средство от тоски.

Артиллерист взял своими толстыми, круглыми пальцами сигарету, аккуратно размял ее, прикурил и, глубоко затянувшись, сквозь дым дружелюбно посмотрел на собеседника:

— И давно ты демобилизовался?

— Недавно. В этом месяце.

— А где служил?

— Та-ам. — Кларк кивнул на запад. — В оккупационных войсках.

— И куда же теперь?

Кларк смущенно опустил голову, надвинул на глаза фуражку.

— Путь мой прямой, а вот не знаю, что выйдет, — ответил он уклончиво. — В общем, слепой сказал: побачимо.

— А все ж таки куда устремился? — любопытствовал артиллерист.

— Да так, есть на земле один заветный уголок. — Кларк поднял голову, подмигнул. — Нацелился я, браток, на колхоз «Заря над Тиссой», на Гоголевскую улицу, на дом девяносто два, где живет Терезия Симак. Слыхал? Те-ре-зия!..

Хмурое лицо старшины-артиллериста постепенно прояснилось.

— И чем же тебе она доводится, эта самая Терезия? — спросил он не без лукавства. — Теткой? Бабушкой?

— Еще и сам не знаю, если правду тебе сказать. Пока мечты большие.

— Чего ж ты сидишь тут, а не бежишь к ней? — удивился артиллерист.

«Демобилизованный старшина» с тоской посмотрел на темное ночное окно:

— Рад бы в рай, да грехи не пускают… — Он помолчал и серьезно добавил: — Куда пойдешь на ночь глядя? Места малознакомые, еще того этого… на границу наткнешься. Подожду лучше до утра. — Он постучал ногтем по стеклу часов. — Время-то как медленно тянется! Выпить чайку, что ли? Составишь компанию, друг?

Артиллерист вывернул карманы шаровар:

— Неподходящий я для тебя компаньон.

— Ничего, пойдем.

Кларк схватил за руку старшину и потащил его за собой.

Поднимаясь по крутой открытой лестнице на второй этаж, где помещался ресторан, он пытливо и осторожно, не оборачиваясь, косил глазами: не привлек ли он к себе внимания? Нет, как будто никто не следил за ним.

В просторном зале ресторана было многолюдно. Они сели за свободный столик, заказали водки, пива, закуску.

Пили и ели медленно: «демобилизованный» все рассказывал, какая у него Терезия, как и когда он ее полюбил, как решил ехать к ней, а старшина-артиллерист только слушал, одобрительно поддакивая и грустно улыбаясь.

Кларк говорил с таким самозабвенным увлечением, так пожирал глазами своего собеседника, что, как казалось со стороны, ничего не видел и не слышал вокруг себя. В самом же деле он ни на одно мгновение не терял власти над собой, беспрестанно контролировал каждого человека, находившегося в обширном зале: не заинтересовался ли кто-нибудь им? Другим Кларк и не мог быть на советской земле. Постоянная настороженность — теперь это его обычное состояние. Он, как человек тайной жизни, все время должен быть уверенным, что отлично исполняет свою роль, что находится вне подозрений.

За соседним освободившимся столиком появился новый посетитель — молодой человек в черной форменной тужурке, с белым металлическим паровозиком на свежей, отлично сделанной и тщательно вычищенной фуражке. Кларк наметанным глазом успел заметить и другие важные приметы парня: русый кудрявый чуб, выбивающийся из-под лакированного козырька, яркий ожог румянца на щеках, выбритый подбородок, сияющий взор. Всякий человек, попадающий в орбиту внимания Кларка, сразу же вызывал у него первостепенной важности вопрос: кто ты и что ты? Бояться тебя надо, заискивать перед тобой или добиваться дружбы? Если объект не вызывал опасений, Кларк сейчас же, по привычке, прикидывал: «А нельзя ли, голубчик, извлечь из тебя какую-нибудь пользу?»

Потягивая густое мартовское пиво и не прекращая разговора с артиллеристом, Кларк думал о молодом железнодорожнике. По наблюдению Кларка, парень недавно, может быть неделю назад, если даже не вчера, получил право на самостоятельное вождение паровоза. Этим и объясняется его парадный вид и появление в ресторане. Празднует. Официантка называет его по имени — значит, он местный, яворянин.

«Счастливые люди великодушны, — усмехнулся про себя Кларк, — они доверчивы и рады кого-нибудь пригреть своим добрым крылом. Что ж, начнем атаку». Кларк поднял голову и как бы невзначай встретился взглядом с молодым железнодорожником. Через минуту он сделал то же самое, но на этот раз уже улыбнулся глазами. Еще через минуту он подмигнул соседу по столу и сказал хмельным голосом:

— За тех, кто вышел на самостоятельную дорогу! За тебя, механик! — прибавил Кларк и поднял кружку.

Молодой железнодорожник, не ожидавший такого ясновидения от незнакомого человека, жарко, до слез покраснел, но свою кружку с пивом он все-таки тоже вознес и осушил ее до дна.

Кларк в душе ликовал. Как быстро заложил он фундамент дружбы с этим так необходимым ему парнем! Он погрозил ему пальцем и сказал, как старому приятелю:

— Сам виноват, браток, что я твои секреты разгадал: они сверкают в каждой твоей пуговице. Завидую: лет на пять моложе меня, а уже имеешь такую специальность!

— Тебе ли завидовать! — Железнодорожник посмотрел на ордена и медали демобилизованного старшины.

— «Не гляди, что на груди, а гляди, что впереди», — предупреждал Вася Теркин. Впереди у меня — увесистый ключ, зубило, домкрат и третий разряд паровозного слесаря или кочегара. Учеником твоим, может быть, буду.

— Что, кончил службу?

— Угу. Здесь, в Яворе, собираюсь заякориться. Можно? Разрешаешь?

— Можно, — засмеялся паровозник. — Разрешаю.

Кларк решил, что дальше сближаться можно уже смелее.

— Как тебя мама называет, механик?

Железнодорожник, еще смеясь, ответил:

— Василем.

— А люди? Товарищ…

— Гойда, — подсказал Василь.

Кларк смерил юношу с ног до головы оценивающим взглядом:

— Все тебе, брат, к лицу: фамилия, имя, профессия. А у меня подкузьмила и фамилия и имя. Иван! Белограй!

Заметив пограничный наряд, вошедший в ресторан, Кларк осторожно скомкал так удачно налаженный разговор с Василем Гойдой и опять повернулся к уже успевшему заскучать старшине-артиллеристу:

— Выпьем, дружба, еще по стакашке за твою Клаву!

Выпивая и продолжая с артиллеристом разговор, Кларк ни разу не посмотрел в сторону пограничников, проверяющих у пассажиров-военнослужащих документы.

К столу подошел пограничный наряд — молодой лейтенант и два солдата с автоматами. Офицер попросил предъявить документы. Кларк допил пиво, вытер губы ладонью и не спеша полез в карман. Пока он, позванивая орденами и медалями, доставал толстый бумажник, старшина-артиллерист успел протянуть лейтенанту маленькую книжечку в коричневой обложке и аккуратно сложенную вчетверо бумагу — отпускной билет. Офицер внимательно просматривал документы.

Кларк тем временем вытащил кожаный, видавший виды бумажник, положил его на край стола и раскрыл так небрежно, что все его содержимое посыпалось на пол. Чего только не хранил в своей необъятной утробе этот солдатский бумажник: вырезки из газет времен Отечественной войны, выписки из приказов главнокомандующего об объявлении благодарности за отличия, письма, какие-то справки, почтовые квитанции, гребенку с зеркальцем, деньги, орденскую книжку, фотографию красивой девушки в украинском костюме, с лентами в толстых русых косах. Подбирая с пола содержимое бумажника, Кларк улыбался:

— Извиняюсь, товарищи! Это я на радостях все свое барахлишко вывернул… Один момент!

— Почему без погон? — строго спросил пограничник. — Прошу предъявить документы.

— Документы? Пожалуйста!

Кларк нагнулся, взял с пола пачку бумаг, протянул лейтенанту:

— Читайте, там сказано, почему старшина Иван Белограй без погон. Отвоевался! Отслужил честно и благородно, дай бог всякому.

— Когда вы получили пропуск в пограничную зону? — спросил лейтенант.

— Когда?… Так там же все ясно, по-русски написано. Читайте! Пятого марта сего года.

— Кончается срок действия вашего пропуска. У вас в запасе всего одна неделя.

— Не беспокойтесь, товарищ лейтенант! Продлим, если… если нам не дадут поворот от ворот.

Пограничник положил на край стола бумаги:

— Каким поездом приехали?

— Да этим самым, московским.

— Билет сохранился?

— Билет? Можно и билет. Вот. — Кларк вытряхнул из платка кусочек картона. — Москва — Явор. Годность — трое суток. Стоимость…

— Советую, товарищ, пойти в гостиницу и лечь спать, — сказал на прощанье лейтенант охмелевшему, не в меру разговорчивому демобилизованному старшине.

— Гостиница… А где она?

— Здесь, на вокзале. На третьем этаже.

Лейтенант откозырял и удалился.

Всякий человек, вольно или невольно наблюдавший за Белограем и Воловиком, не мог не подумать, что они вместе ехали в поезде, подружились в дороге и вот теперь ужинают перед разлукой. Именно на это и рассчитывал Кларк.

Диктор объявил по радио, что через полчаса начнется посадка на поезда, следующие в Будапешт и Вену, в Братиславу и Прагу. Старшина-артиллерист с грустью посмотрел на часы, вздохнул:

— Жалко.

— Чего тебе жалко? — спросил Кларк, не подозревая о том, какой опасный последует ответ, во многом решивший его судьбу.

— Только познакомились, а уже надо разлучаться. Вот и жалко. Удивляюсь, Иван: всего один час знаю тебя, а нравишься так — вроде мы с тобой всю жизнь дружили. Чем приворожил?

— Э, есть такое заветное средство. Только не скажу какое. И не выпытывай. Давай лучше выпьем. Последнюю!

Кларк налил в кружку пива, разбавил его слегка водкой, чокнулся со старшиной. Проделывая все это, он незаметно косил глазами в сторону сидящего за соседним столиком железнодорожника — слышал ли тот неуместное признание старшины, не вызвало ли оно у него настороженности.

Молодой машинист беспечно пил пиво, дымил сигаретой. «Ничего не слышал», — успокоил себя Кларк.

Диктор напомнил о том, что скоро начнется посадка на поезда, следующие за границу, и сообщил о прибытии пригородного поезда Мукачево — Явор — Ужгород.

Старшина-артиллерист неохотно поднялся из-за стола:

— Ну, Иван, раскошеливайся… расплачивайся, одним словом, а я пойду. Пора.

— Постой, так ты, брат, не уйдешь! — Кларк грубовато притянул к себе Воловика, потрепал его за волосы, потом поцеловал в щеку. — Будь здоров, Грицько!

Проводив очарованного старшину к двери досмотрового зала, он поспешил вернуться в ресторан, но Василя Гойды там уже не было. Не нашел Кларк так нужного ему машиниста и в зале ожидания, и в парикмахерской, и на почте, и в камере хранения. «Уехал пригородным в Мукачево», — сообразил Кларк. Он с досадой пожевал губами и направился на третий этаж, в вокзальную гостиницу. Час назад он не думал, что там придется ночевать. Рассчитывал на домашнюю постель нового друга, на его хлеб и соль. «Ничего, голубчик, и до тебя доберусь! Ты мне нужен, очень нужен».

Поздно вечером Громада вернулся с границы и по дороге в штаб решил заехать домой. Поднимаясь по лестнице, на площадке второго этажа он увидел широкие плечи и знакомый курчавый затылок Зубавина.

— Евгений Николаевич, вы? — окликнул он майора своим мощным басом. — Чего по ночам бродите?

— Не спится, Кузьма Петрович. Вот я и решил в гости к вам напроситься.

Зубавин часто бывал у Громады дома, он хорошо знал его жену, Ольгу Константиновну, его девочек Майю и Светлану, дружил с ними. Но Кузьма Петрович понимал, что сегодняшний неожиданный ночной приход Зубавина вызван какими-то особыми обстоятельствами.

Ольга Константиновна, открыв дверь, обрадовалась, увидев Зубавина:

— А, Женя! Здравствуй, пропащий! — Высокая, в легком белом платье в синюю крапинку, с непокорными темными волосами, перехваченными голубенькой выцветшей лентой, она легко и быстро подошла к нему, схватила за ухо своими пухлыми и теплыми пальцами: — Вот тебе, вот…

— За что мне такое наказание, Ольга Константиновна?

Она с веселым негодованием посмотрела на мужа, который направлялся в ванную:

— Слыхал, Кузя? Он, такой-сякой, даже не чувствует своей вины! — Ольга Константиновна смерила Зубавина с ног до головы презрительным взглядом. — Кто глаз не кажет третью неделю? За пять кварталов обходит наш дом! Девочки тебя уже начисто забыли…

— Мама, кто пришел?

Ольга Константиновна озабоченно посмотрела на дверь детской, откуда донесся голос старшей, пятнадцатилетней Майки.

— Это папа.

— Какой же это папа, если у него голос Евгения Николаевича!

— Тебе показалось. Спи!

— Да разве мы глухие, мама! — запротестовала меньшая, Светлана.

— Прекратите разговоры!

Ольга Константиновна плотно прикрыла дверь детской, дважды повернула ключ и кивнула Зубавину, чтобы тот проходил в комнаты.

— Вот, слыхал! — сказала она, входя вслед за ним в столовую. — Его ждут не дождутся, а он…

— Некогда было, Ольга Константиновна. Такие у нас сейчас дела… А вообще простите, виноват.

Ольга Константиновна засмеялась:

— Покладистый муж у Ирины. Даже завидно. За двадцать лет не было еще такого случая, чтобы мой муж сказал: «Я виноват, Оля». Все жена виновата: девочки получили по тройке — мама недосмотрела; у девочек аппетита нет — мама не умеет кормить; девочки зачастили в кино — мама их разбаловала; девочки поздно ложатся спать — мама поощряет; девочки заболели — мама не уберегла. Одним словом, всегда виновата.

На пороге столовой показался Громада, с влажными волосами, с натертым докрасна лицом.

— Объективная действительность, ничего не поделаешь, — посмеиваясь глазами, сказал он.

— Я уже говорила: праведник, а не муж! — Ольга Константиновна материнским жестом, словно перед ней стоял не великан Громада, а мальчишка, пригладила на его голове волосы, поправила воротник рубашки.

— Всю жизнь будешь виновата, Олечка: кому много дано, с того много и спрашивается! — Воинственно щурясь, Кузьма Петрович посмотрел на тарелки с ветчиной, маслом, сыром, колбасой и свежей редиской. — А где же коньяк, Оля? Вот еще одна твоя вина!

Ольга Константиновна достала из буфета бутылку с пятью звездочками.

— Отлично. Пусть все это нас дожидается. — Громада открыл дверь соседней комнаты и пропустил Зубавина вперед.

Они сели в кресла друг против друга.

— Итак, Евгений Николаевич, что нового? Сообщение Зубавина не явилось неожиданностью для Громады. По новым данным, полученным одновременно из двух источников, незадержанный нарушитель, как и предполагал Громада, затаился в Яворе. В укрывательстве шпиона уличен мастер железнодорожного депо Стефан Чеканюк. В прошлом, при буржуазном режиме, он был «сичевиком», с оружием в руках служил «черному патеру» — Августину Волошину. Громада спросил, кто и как уличил Чеканюка. Зубавин назвал имена местных жителей. Один из них, Федор Степняк, слесарь железнодорожного депо Явор, возвращаясь домой с ночного дежурства, увидел в конце своей тихой, залитой лунным светом улицы двух прохожих. Они шли быстрым шагом, держась в тени черешен, растущих вдоль кирпичного тротуара. Внезапное появление слесаря испугало прохожих. Они свернули в ближайший переулок и там исчезли. Федор Степняк насторожился. Кто они? Если честные люди, то зачем им прятаться? Если чужие, то что им надо на этой улице, где нет ни закусочной, ни аптеки, ни телефона-автомата? Федор Степняк перебрал в памяти всех, кто жил по правой и левой стороне Первомайской, и не нашел ни одного мужчины, кто мог бы в столь позднее время возвращаться домой или идти на работу.

На вопрос, в какой дом, по его предположению, могли бы войти эти подозрительные прохожие, если бы им не помешали, Федор Степняк не дал определенного ответа. Повидимому, он не хотел бросать тень ни на одного жителя Первомайской улицы.

Данные, полученные от шофера грузовой машины Скибана, живущего по соседству с мастером Чеканюком, как бы продолжали и проясняли рассказ слесаря Степняка.

Скибан сказал, что в прошлую ночь ему плохо спалось: мучили головная боль и удушливый кашель. Под утро, накинув пальто, он вышел в садик подышать свежим предрассветным воздухом. Скоро он почувствовал себя лучше и пошел в дом досыпать. Не успел он сделать и двух шагов, как увидел на задах своего сада, в малиннике, две мужские фигуры. Одна была незнакомая. В другой, приглядевшись, Скибан узнал долговязого мастера Чеканюка.

«Сосед, ты?» — окликнул Скибан.

Люди тревожно метнулись к забору, но сейчас же остановились. Послышался сдавленный смех мастера:

«Шо, Стефан, злякався? Заспокойся, голубе, твои куры та индюки в полной сохранности».

Скибан тоже засмеялся и хотел подойти ближе, но сосед перемахнул через заборчик. Уже с крыльца своего дома он проговорил:

«Извиняй, сосед, шо мы с кумом, идучи навпростець, трошки потоптали твий малинник. Завтра ликвидую шкоду. Бувай здоров».

Утром мастер Чеканюк зашел в дом к Скибану и, угощая его сигаретой, еще раз попросил извинения за ночное беспокойство и доверительно сказал:

«Сам знаешь, сосед, скоро Христово воскресенье. Так вот, на праздник дорогой гость пожаловал, мой стародавний кум. И не с пустыми карманами — в каждом по литру самоделковой горилки. Потому мы и плутали садами. — Чеканюк крякнул, облизал губы: — Первач… Приходи, Стефан, разговляться. Да смотри, друже, не проговорись кому-нибудь про самогон. Бувай здоров».

Все это вместе взятое показалось Скибану подозрительным, а особенно — просьба не проговориться…

Прочтя эти обстоятельные показания, Громада положил на подлокотники кресла туго сжатые кулаки и вопросительно посмотрел на Зубавина:

— Он шофер, этот Скибан? Работал в тот день?

Зубавин кивнул головой:

— Да. Вернулся в Явор поздно вечером. Но лесоматериалов он не возил.

— Какие меры приняты? — спросил Громада.

— Пока почти никаких. Нарушитель, как мы установили, скрывается в сенном сарае. Арестуем через день-другой, когда окончательно проясним его связи.

— А вы уверены, что это тот, четвертый нарушитель?

— Не имеем права сомневаться, товарищ генерал! — Зубавин улыбнулся. — Проконтролировали по отпечатку, оставленному на границе.

Попрощавшись, Зубавин ушел.

В каждой большой пограничной операции есть одна важная особенность. Поиск начинается на огромной площади. По мере того как в штаб поступают все более и более достоверные данные о местопребывании разыскиваемого, периметр поиска сокращается, силы стягиваются, уплотняется кольцо вокруг врага.

Данные, представленные Зубавиным, заставили генерала Громаду задуматься: не пора ли начать стягивание сил? Велико было искушение уплотнить кольцо, но Громада преодолел это искушение. Еще не все ясно. Большой опыт борьбы с врагами научил Громаду быть осторожным, осмотрительным, принимать решения на основе абсолютно достоверных данных. И потому он твердо сказал себе: еще рано.

И, даже проверив данные Зубавина и убедившись в их достоверности, Громада не изменил своего решения. Он прекратит поиск лишь в том случае, когда станет ясно, что схвачен именно шеф Карела Грончака. Кажется, это уже только вопрос времени. Враг обречен. Зубавин, выжидая, поступает правильно. Сегодня еще рано подвести черту. Кто знает, не скрывается ли за одним нарушителем целая шпионская шайка? Не следует торопиться. Но и опаздывать нельзя.

С такими мыслями Громада и заснул, впервые после нескольких бессонных ночей. Его разбудил настойчивый звонок телефона. Громада узнал голос Зубавина.

— Есть важнейшие новости, товарищ генерал.

Зубавин хотел, чтобы генерал немедленно прибыл к нему в горотдел.

Громада вызвал машину, оделся и через полчаса был в кабинете Зубавина. При появлении генерала человек в форме железнодорожника, сидевший в кресле у стола майора, вскочил и виновато заморгал светлыми ресницами.

Зубавин поднялся:

— Познакомьтесь, товарищ генерал: мастер Чеканюк, Петр Петрович.

— Здравствуйте! — Громада наклонил голову. Его смуглое лицо было непроницаемо спокойно.

После того, что генерал знал о мастере, это «познакомьтесь» прозвучало странно и вызвало у Громады недоумение. Но он быстро догадался, что в отношении Зубавина к Чеканюку произошла перемена.

Зубавин протянул генералу несколько листов бумаги, исписанных убористым почерком. Протокол обстоятельно объяснял Громаде причину появления мастера в кабинете Зубавина. Он пришел, как сказано было в первой же строке, выполнить свой долг советского гражданина. Дальше излагалась суть дела. Прошлой ночью, вернее — поздно вечером, Чеканюк возвращался из кинотеатра. По дороге домой он зашел в пивной бар по Ужгородской улице, принадлежавший ранее Имре Варге. Там он попросил у знакомой официантки, как это часто делал в течение нескольких лет, бутылку пива, сто граммов водки, бутерброд с красной икрой и стал ужинать. Через несколько минут к нему подошел человек в серой куртке. Спросив, не занят ли соседний стул, он расположился рядом и тоже потребовал себе пива. Наполнив кружку, он чуть пристукнул ее донышком по столу и вполголоса произнес:

«Ваше здоровье, Петро Петрович!»

«Спасибо!» — сейчас же откликнулся мастер.

Он поинтересовался, откуда незнакомый человек знает его имя и фамилию. Тот пристально посмотрел ему в глаза и тихо сказал:

«Не узнаешь, кум?»

Чеканюк долго вглядывался в рыхлое, с лохматыми бровями, чужое лицо. И постепенно проступили на нем давно забытые черты: крупная родинка на щеке, большие зубы, оспинки на кончике широкого носа, упрямый подбородок, разделенный ложбинкой. Кум Ярослав! Ярослав Граб, надевший в годы войны форму эсэсовца.

Почувствовав себя узнанным, Граб нахмурил брови: тише, мол, ничего не спрашивай — сейчас, дескать, не время и не место рассказывать, откуда и как я появился.

Они еще выпили, закусили и, расплатившись, вышли на улицу. Тут Граб заявил, что ему негде ночевать и его должен приютить, по старой дружбе, мастер Чеканюк. Пришли на Первомайскую. Пробирались не улицей, а огородами и садами. Почему? Мастер уже догадывался, каким ветром его забытого кума занесло в Закарпатье. Когда вошли в дом, то Граб подтвердил догадки Чеканюка. Он прямо сказал, что перешел границу, и потребовал от мастера спрятать его на два-три дня, не больше. Гостеприимство он щедро оплачивал: бросил на стол тугую пачку сторублевок. Вот она здесь, в деле, крест-накрест заклеенная белыми полосками бумаги. Мастер Чеканюк принял деньги, спрятал в сенном сарае своего кума. Вот и всё.

Генерал Громада внимательно прочитал показания Чеканюка. Потом еще раз и еще.

— Почему кум пришел именно к вам? — спросил он, быстро взглянув на мастера.

— Вот об этом, товарищ генерал, я и сам все время думаю: почему? — Он потупился, глядя на свои жилистые темные руки. — Я при старом режиме… при Августине Волошине был сичевиком. Про меня теперь всякое можно подумать.

— Мы судим о человеке по его делам.

— Лучший мастер в депо Явор, — сказал Зубавин.

Громада протянул Чеканюку руку:

— Примите, Петро Петрович, благодарность от пограничников… Ваш кум вооружен?

— Вроде как бы нет, а там кто ж его знает!

— Планами делился?

— Пока не успел. Да я и не показывал виду, что меня это интересует.

— Надо сделать так, чтобы при аресте Граба не причинить никакого беспокойства ни Петру Петровичу, ни его домашним, — посоветовал Громада майору Зубавину.

— Граб думает, что вы сейчас на работе? — спросил Зубавин у Чеканюка.

— Да. Утром я проведал его и сказал, что иду в депо.

— Скажите, Петро Петрович, а когда вы пили с Грабом, самогон не развязал ему язык?

— Какой же самогон в пивном баре! — удивился мастер.

— В баре самогона не было, но, может быть, у кума нашелся? — с улыбкой спросил Зубавин, перелистывая страницы допроса шофера Скибана.

— Нет, дома мы ничего не пили.

— Как вы с Грабом прошли в дом? — последовал новый вопрос после продолжительного молчания.

— Мы в дом не заходили. Прямо в сарай. Задами пробирались.

— А когда вы входили, вас никто не видел? Из соседей, например?

— Вроде бы нет.

Зубавин переглянулся с Громадой, закрыл папку и отпустил Чеканюка.

— Ну, каков ваш вывод, товарищ майор? — Громада, нахмурившись, набивал трубку.

— Пока не арестован этот нарушитель, я не имею права считать достоверными ни показания Чеканюка, ни Скибана.

— Да. — Генерал густо задымил и закрыл глаза. — Если прав шофер Скибан, — в раздумье проговорил Громада, — тогда почему пришел к вам мастер Чеканюк? Вторая версия: Чеканюк искренен, он рискует жизнью. Но тогда зачем понадобилось шоферу Скибану клеветать на него?

— Возможно, он заинтересован в том, чтобы направить розыск по ложному пути, — ответил Зубавин. — Не нравится мне этот Скибан. Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что он неспроста приходил к нам. У меня есть подозрение, что он как-то причастен к делу.

— На чем основано это подозрение?

— Пока, товарищ генерал, не имею никаких объективных данных. Буду собирать факты.

Ночевал Кларк в вокзальной гостинице. Утром он помылся в гостиничной душевой, позавтракал и отправился в город устраивать свои дела.

Первым, кого решил атаковать Кларк, был яворский военком, майор Пирожниченко. С его помощью он собирался пустить корни в яворскую почву. Поскольку Кларк в школе специализировался по диверсиям на горных железных дорогах, его интересовал яворский узел. Он был уверен, что создаст здесь мощный кулак, способный в случае войны вывести из строя важнейшие сооружения — тоннели, мосты.

Некоторые коллеги Кларка, менее чем он подготовленные к тайной жизни, не уверенные в себе, попадая в Советский Союз, ползли проторенной дорожкой: искали себе убежища у людей, чье прошлое или настоящее внушало или могло внушить подозрение советским властям. Этим самым недальновидные люди обрекали себя на закономерный провал в будущем. Нет, Кларк избрал другой путь. Имея возможность скрыться после перехода границы на квартире какого-нибудь старого агента американской разведки, вроде Дзюбы, он предпочел пойти на вокзал, контролируемый пограничными патрулями и железнодорожной охраной. С такими документами, как у него, полагал Кларк, с такими внешними данными и с такой выучкой ему не следует прятаться по закоулкам. Чем смелее он будет действовать, тем меньше вызовет подозрений. Кларк отлично знал, что его появление в пограничной зоне связано с определенным риском. Какие бы меры предосторожности он ни принял, все равно те, кому это положено знать, установят достоверно, с точностью до одного часа, когда ты прибыл сюда, откуда, с какой целью и т. д. Значит, надо не прятаться, а действовать решительно, дерзко.

Предстоящая встреча с военкомом Пирожниченко была первой ступенью той большой лестницы, на которую собирался взобраться Кларк.

Майор Пирожниченко, конечно, и не подозревал, какую роль должен сыграть он в судьбе Кларка. Он, разумеется, вознегодовал бы, узнав о намерениях Кларка. Майор Пирожниченко за всю свою жизнь не сделал ничего такого, что запятнало бы его честь, дало бы повод иностранным разведчикам прицепиться к нему, шантажировать. Короче говоря, майор до сих пор, до появления на его пути Кларка, жил спокойно, безмятежно, без всяких угрызений совести, не нарушая долга ни перед родиной, ни перед семьей и друзьями. И так он собирался прожить до конца дней своих.

Не зная биографии того, к кому направлялся, его характера, его привычек и наклонностей, Кларк тем не менее твердо рассчитывал на успех.

Живя в первые годы второй мировой войны в СССР, он тщательно изучал образ жизни, характеры и национальные особенности русских людей. Целыми днями, скромно одетый, тихий и незаметный, он толкался по продовольственным магазинам, в фойе кинотеатров, по рынкам, стоял в очередях, гулял в парках культуры и отдыха, не пропускал ни одного футбольного матча, читал и перечитывал все новые романы и повести. На правах представителя союзной державы ему приходилось общаться с военными людьми, деятелями науки, культуры и искусства. Впоследствии, основываясь на этих своих наблюдениях, он написал сочинение, озаглавив его: «Тайные ключи к сердцам советских людей». Начальство Кларка одобрило его исследование и поставило ему задачу: подкрепить свою теорию практикой.

В исследовании «Тайные ключи к сердцам советских людей» двести миллионов советских граждан разделялись на несколько больших групп: рабочие, колхозники, военные, интеллигенция техническая и художественная, то есть представители искусств и литературы, домохозяйки, молодые девушки, юноши, руководящие партработники и т. д. Характеризуя ту или иную группу, Кларк пытался давать рецепты, какими средствами разведчик может завоевать в этой среде доверие.

Вот что писал Кларк о советских людях, объединенных им в группу военных:

«Это наиболее твердокаменные, одетые в непробиваемую броню бдительности объекты. Они осторожны в своих отношениях с новым для них человеком. Они прячут все свои тайны за семью замками. Они в подавляющей массе безупречно честны, преданны, и прочее и прочее. Они любят свое оружие, гордятся им, берегут его как зеницу ока. Они перед всем миром продемонстрировали на полях сражений свою храбрость, свое презрение к смерти, свою талантливость.

Дурак тот, кто пробует атаковать эту группу в лоб. Этих людей надо пытаться завоевывать обходным маневром.

Уязвимые места советских военных можно нащупать, только серьезно изучив их достоинства. Это парадоксально, но это факт.

Военный любит свое оружие — играй на этой струне. Он дорожит своим боевым прошлым, заслугами, орденами — попробуй эту законную гордость замутить лестью. Как ни высоко с официальной точки зрения оценены фронтовые заслуги того или иного военного, ему может польстить и твое признание.

Помни твердо: фронтовик любит вспоминать свое военное прошлое. Если ты хочешь расположить его к себе, внимательно, с восторгом слушай его рассказы. Беспрестанно подливай масла в огонь. Меняй в некоторых местах восхищение на зависть. Вздыхай с сожалением в знак того, что ты человек незаметный по сравнению с рассказчиком. Боже тебя упаси от соблазна воспользоваться установившейся близостью и начать задавать вопросы. Довольствуйся тем, что тебе расскажут, и не вытягивай никаких сведений с помощью вопросов. Тебе разрешаются только такие реплики, которые бы побуждали твоего собеседника продолжать рассказ…»

«Я, Иван Белограй, прошедший от Сталинграда до Берлина, я, поливший своею кровью и потом этот великий путь, я, Иван Белограй, военный до мозга костей, я, дурак этакий, демобилизовался, в чем теперь горько раскаиваюсь…»

С такими мыслями, ясно отражавшимися на лице, постучал Кларк в кабинет военкома, нажал ручку двери, осторожно, но вместе с тем и без излишней скромности распахнул ее и отчетливо, во всю звонкую силу своего голоса, не переступая порога, гаркнул:

— Разрешите, товарищ майор?

Военком сидел в своем кресле, у письменного стола с выдвинутым ящиком, который ему служил буфетной стойкой, и завтракал. Кларк, умеющий видеть многое, что недоступно простому глазу, сразу оценил драматизм своего положения. Во-первых, он понял, что появился в то самое мгновение, когда майор, отрезав пластинку домашнего сала, положив его на хлеб и накрыв половинкой огурца, собирался завтракать. Во-вторых, он понял, что майор раздосадован его, Кларка, несвоевременным появлением. В-третьих, ему стало ясно, что он должен немедленно и под самым благовидным предлогом отступить.

— Приятного аппетита! — Кларк позволил себе сдержанно улыбнуться, разумеется без малейшей тени угодничества. — Виноват, товарищ майор, помешал. Разрешите удалиться? — И, не дожидаясь ответа, он приложил руку к козырьку фуражки и лихо повернулся кругом.

— Постой! — раздался ему вслед властный, но не лишенный покровительственного оттенка голос майора.

Майор Пирожниченко еще хмурился, еще не исчезла с его лица досада, но глаза смотрели доброжелательно. Они, эти глаза, спрашивали: «Откуда ты взялся, такой пригожий да хороший? Почему ты, военный с ног до головы, без погон?»

— Я вас слушаю, товарищ майор! — проговорил Кларк, вернувшись в кабинет (дверь он не забыл закрыть) и остановившись на почтительном расстоянии от военкома.

У военкома была массивная, круглая, начисто голая голова, шишковатый лоб и широкий, мясистый нос. На новеньком, отутюженном и с аккуратно подшитым воротничком мундире — ордена, расположенные в строгой симметрии, с положенным просветом, и начищенные мелом, будто час тому назад отчеканенные, медали.

Над головой майора висела карта Закарпатья. На ней, как догадался Кларк, был изображен путь подразделения Пирожниченко, проделанный в период освобождения Закарпатья: маленькими алыми флажками была утыкана почти вся горная долина Тиссы.

Несколько секунд понадобилось Кларку для того, чтобы он дал себе полный отчет в том, что перед ним сидит старый служака, прошедший нелегкий путь от солдата до майора. Оттого так дороги ему его майорские звезды, оттого столько радости доставила ему робкая почтительность демобилизованного старшины.

— Ну, чего ты испугался? — спросил майор и добродушно усмехнулся: — Разве я совершаю что-нибудь непотребное? Видишь, завтракаю. — Он щелкнул ногтем по стаканчику: — И молочко пью… Фронтовик? — пережевывая кусок, спросил майор.

— Так точно! — Кларк весело и преданно посмотрел на военкома. — Сталинградец. Гвардеец Иван Федорович Белограй. Демобилизованный. Старшина. Служил в Берлине.

Он шагнул к столу, выложил военный билет, пропуск в пограничную зону. Военком внимательно просмотрел все документы.

— Почему демобилизовался?

Бывший старшина опустил голову и, глядя себе под ноги, сказал:

— Срок службы кончился, товарищ майор. И потом… сердечная причина.

— Понятно. Влюбился? На семейную жизнь потянуло?

— Так точно, товарищ майор.

— Твоя невеста, конечно, проживает на территории моего округа?

Демобилизованный старшина радостно закивал.

Военкому все больше и больше нравилась навязанная ему роль отгадчика, и он продолжал:

— Если не ошибаюсь, ты хочешь поселиться на закарпатской земле и пустить в нее свои корни?

— Так точно, товарищ майор, — опять по-военному четко, сдержанно, почтительно ответил Белограй. — В Отечественной сроднился я с этой землей, кровь за нее пролил.

— Ты воевал в Закарпатье? В каких частях?

— В гвардейском корпусе генерала Гастиловича.

— Ну? — радостно воскликнул майор.

— Да. — Кларк кивнул на карту, утыканную флажками. — Весь этот путь проделал: где ползком, где на карачках, где бегом. От Яблоницкого перевала до Марморошской котловины. — Он назвал полк, в котором служил Белограй.

— Вот так встреча! Мы ж с тобой земляки, однополчане. Я командовал батальоном. — Майор уже совсем ласково посмотрел на бывшего старшину. — Ну, для земляка, как говорится, и сережку из ушка. Вне всякой очереди дадим квартиру, в Яворе пропишем и устроим на работу. Куда хочешь пойти — на мелькомбинат, мебельную фабрику, дортранс, в железнодорожное депо?

«Белограй» пожал плечами и развел руками:

— Знаете, товарищ майор, мне все равно: везде буду работать так, чтобы оправдать рекомендацию.

— Советую выбрать депо. Поступишь кочегаром или слесарем, а через год-два будешь машинистом паровоза.

— Есть, товарищ майор, выбрать железнодорожное депо! — Кларк козырнул и благодарно улыбнулся.

Чтобы полностью убедить товарища по оружию в своем к нему сердечном расположении, военком спросил:

— Невеста подходящая? Не стыдно будет с ней на улицу показаться?

Это был долгожданный вопрос, и Кларк, втайне радуясь своей выдержке и логической последовательности поведения, достал бумажник, извлек из него все газетные и журнальные фотографии Терезии, любовно наклеенные на картон.

— Постой, голубе… — остановил его военком. — Так это же наша Терезия! Терезия Симак, Герой Социалистического Труда. Хороша дивчина! Ну, брат, высоко ты залетел!

Кларк вздохнул, покачал головой:

— В мечтах, товарищ майор, я, конечно, высоко взлетел, а вот… неизвестно где сесть придется, может быть в самую лужу.

— Значит, еще не сговорились?

— Нет, товарищ майор. Она еще даже не знает, что я…

— Что ты жениться на ней хочешь? — подхватил военком и захохотал: — Вот так жених!

— Опоздал я, товарищ майор, женихаться. Если б назад вернуться лет этак на пять… Эх, каким я был в сорок четвертом! Вот!..

Кларк достал аккуратно сложенный, пожелтевший от времени, потертый на изгибах газетный листок размером с обычную многотиражку. Военком увидел хорошо ему известную армейскую газету, которую каждый день читал на фронте.

На первой странице была напечатана большая статья, озаглавленная: «Подвиг гвардейца Ивана Белограя». Тут же был помещен и снимок героя: белозубая улыбка, из-под шапки выбивается тяжелый чуб, на шее ремень автомата, грудь в орденах и медалях.

Эта фальшивка была в свое время изготовлена в американской типографии и вручена Кларку как особо охранная грамота.

— Вот, товарищ майор, каким я был когда-то, в дни своей молодости. Да! — Кларк вздохнул. — Что было, то сплыло.

— Хорррош гвардеец! — Майор, близоруко щурясь, рассматривал изображение Кларка. — Да и теперь не хуже. Можешь не вздыхать.

— Что вы, товарищ майор! — Демобилизованный старшина скромно потупился. — Укатали сивку крутые горки.

— Ну, ну, не прибедняйся… не зря же ты Терезии приглянулся!

— Так уж и приглянулся!

Кларк положил на край стола кисть правой руки. Военкому сразу же бросилась в глаза вытатуированная на тыльной стороне его ладони надпись: «Терезия».

— Как же это так, голубе: не сговорившись с Терезией, клеймишь себя навек ее именем?

— Да это так, товарищ майор, по глупости. — Кларк, делая вид, что смутился, закрыл татуировку рукавом.

Майор Пирожниченко, посмеявшись, позвонил начальнику яворского железнодорожного депо инженеру Мазепе, своему приятелю и постоянному спутнику в охотничьих походах, и попросил его «быстренько и аккуратно, на что ты великий мастер, устроить на работу паровозным слесарем героя Отечественной войны Ивана Федоровича Белограя».

Тут же, в присутствии демобилизованного старшины, Пирожниченко позвонил другому своему приятелю, начальнику яворской милиции, и попросил его прописать на постоянное жительство «товарища Белограя, демобилизованного старшину, моего однополчанина, заслуженного гвардейца, пролившего свою кровь за освобождение Закарпатья».

Третья услуга, охотно оказанная майором Пирожниченко Кларку, была скромнее, но все же существенная: военком написал записку в жилищный отдел Яворского горсовета и попросил без всякой волокиты предоставить жилплощадь «демобилизованному доблестному воину, неоднократно награжденному боевыми орденами и медалями, — Ивану Федоровичу Белограю».

Так в течение одного дня Кларк пустил корни в яворскую почву.

В тот день, когда Кларк оформлялся на работу в депо, на доске приказов и извещений он обратил внимание на выписку из приказа, скромно приклеенную среди прочих. В ней ясно, черным по белому, значилось следующее: «Зачислить слесаря Ивана Павловича Таруту в паровозоремонтную бригаду Хижняка». Кларк внешне ничем не выдал своего радостного волнения, душа его ликовала. Еще бы! Парашютист Карел Грончак, снабженный документами на имя Ивана Таруты, был его спутником по самолету в ту ночь, когда он прыгнул над Венгрией. Карел Грончак предназначен ему в подручные для свершения диверсий на горной дороге.

Где же он, слесарь Тарута? В поисках своего ассистента Кларк ничего ни у кого не спрашивал, он пользовался только тем, что случайно слышал. Место, где работает бригада Хижняка, установить было нетрудно. Расхаживая по депо, Кларк забрел на вторую, хижняковскую, канаву. Здесь он краем уха уловил обрывок разговора, из которого ему стало ясно, что Тарута лежит в больнице. Казалось, предосторожности теперь уже излишни. Но Кларк все-таки не пошел в больницу, решив, что встретится с Тарутой позже.

В тот же день Кларк раздобыл велосипед, купил на рынке охапку сирени, прикрепил цветы к рулю и помчался за город, держа курс на юго-восток, к Тиссе.

В поле, глядя на синеющие слева и справа Карпаты, на зеленый разлив хлебов, он запел: «Летят перелетные птицы…»

На велосипеде сидел Иван Белограй, радовался весеннему утру тоже Иван Белограй, и пел Иван Белограй в предчувствии встречи с Терезией, а Кларк ревниво наблюдал за ним со стороны и, посмеиваясь, одобрял: «Хорошо, хорошо, молодец!»

Земли колхоза «Заря над Тиссой» раскинулись вдоль венгеро-советской границы. Виноградники взбегали по южным склонам Соняшной горы. Белые колхозные хаты расположились по самому краю обрыва Тиссы, окнами к границе. В центре сельской площади стоял новый Дом культуры. Окна колхозного дворца тоже смотрели на Тиссу и дальше, на Большую Венгерскую равнину. На крутой двускатной красной крыше резко выделялись белые звенья черепицы. Ими размашисто, во всю крышу, выложено: «Заря над Тиссой». Белоснежная эта надпись видна и венгерскому населению левобережья.

У подножия дамбы, прикрывающей Тиссу там, где ее обрывистый берег значительно понижается, лежали бросовые, неплодородные земли, с незапамятных времен названные Чортовым гнездом. Чуть выше этих земель, на волнистом взгорье, поднимался облитый молоком весеннего цветения терновник. По его краю росли осокори, уже выбросившие крошечные флажки нежноизумрудных листьев. Там, где кончалась шатровая тень могучих деревьев, на дне травянистой и прохладной лощины, — проселочная дорога. По этой дороге и въехал Кларк в село.

Он отлично знал, где живет Терезия Симак, но счел необходимым спросить об этом у первого же встречного.

Первым встречным оказался высокий сутулый человек с желто-седой бородой и с палкой в руках. Несмотря на теплый весенний день, на нем был меховой жилет.

— Эй, вуйко! — соскочив на землю, окликнул Кларк прохожего. — Здоровеньки булы!

Дядько с трудом повернул голову, посмотрел на Кларка слезящимися глазами, негнущейся рукой сделал попытку снять шапку, глухо буркнул:

— Здорово.

— Вуйко, скажите, будь ласка, где проживают Симаки?

— А? — Старик приложил ладонь к уху. — Голоснише, не чую!

— Я спрашиваю, где проживают Симаки, — повысил голос Кларк: — Мария Васильевна и ее дочь Терезия?

— Как же, знаю! — внезапно оживился дядько. — Гогольска, будинок число девяносто два. Только их нет дома — ни дочки, ни мамки. На работе. Замкнута хата.

— А где они работают, не скажете? — Кларк подошел ближе к глуховатому старику, чтобы не кричать на всю улицу и не привлекать к себе внимания.

— Скажу. — Старик ухмыльнулся. — Всяка православна людина скаже вам, где обитает Мария Симак. Продала она свою душу нечистой силе. — Он гневно стукнул по дороге палкой. — В Чортово гнездо пускает свои корни Мария Симак. На той горькой и соленой земле не сеяли с тех пор, как себя помню. И при австрияках, и при мадьярах, и при чехах там булы пасовища,[5] а вона, глупая Мария, порушила ту неродючу, незерновую землю и собирается кукурузу сажать.

— А Терезия тоже там, в Чортовом гнезде?

Дядько махнул в сторону ближайшей горы:

— Не, она на виноградниках, на Соняшной.

— Спасибо! — Кларк вскочил на велосипед и, разгоняя кур, помчался к виноградникам колхоза «Заря над Тиссой».

Узкая каменистая дорога опоясывала крутые и зеленые, хорошо обогретые склоны Соняшной горы. Как ни много было сил у Кларка, но и их не хватило на то, что-бы преодолеть весь подъем. На третьем, самом крутом колене он слез с велосипеда и, толкая его впереди себя, пошел пешком.

И опять шел Белограй, а Кларк наблюдал за ним со стороны.

Горячие потоки солнечных лучей падали на землю, струился прозрачный дымок — весеннее дыхание воскресших виноградников. Откуда-то доносился напряженный трудовой гул пчелиного роя. Прибрежный тисский ветерок нес на своих крыльях хмельной дух цветущих садов и речной свежести. Между высоким, чистым небом и зелено-черной землей металась, то замирая, то возвышаясь, не находя себе пристанища, девичья песня.

Белограй остановился, прислушиваясь. Пели где-то наверху, в виноградниках, должно быть на делянке Терезии. Да, конечно, там. Слов песни Белограй не разбирал. Да и не в них дело. Никакие слова не могли бы сказать ему больше мелодии, полной глубокого раздумья, чуть-чуть горькой и бесконечно задушевной. Белограй слушал песню всем существом, и так было ясно ему, о чем говорила она, к чему взывала и куда дела. «Ах, Иван, Иван, — говорила песня, — где ты? Почему не стоишь сейчас рядом с девчатами и не смотришь с вершины горы на Тиссу, на сады, на поля? Приходи скорее, и ты не пожалеешь».

Кларк усмехнулся: «Молодец! Сыграно великолепно.

Вот что значит войти в роль!»

Он вскочил на велосипед и, несмотря на крутой подъем, покатил в гору, навстречу девичьей песне.

Девушки замолчали, как только увидели велосипедиста, внезапно выскочившего из-под горы. Их было пять — все в темных юбках, с босыми и уже загорелыми ногами, в белых расшитых кофтах; в руках у них были увесистые рогачи, которыми они взрыхляли виноградник. Терезии среди них не было. Где же она?

Бросив на дороге велосипед, тяжело дыша, с раскрасневшимся и мокрым лицом, словно только что окунулся в Тиссе, Иван Белограй подошел к девчатам.

— Здоровеньки булы, сладкоголосые ангелята! Честь труду! — Он снял фуражку и поклонился девчатам, всех одинаково приветливо обласкав веселым взглядом.

Девушки оживленно поздоровались.

— Ручаюсь головой, не ошибся адресом, — сказал Белограй. — Девчата, это Соняшна гора?

— Соняшна! — ответили виноградарши.

— Бригада Терезии Симак?

— Правильно.

— А вы… — Он скользнул взглядом по лицам всех девчат и продолжал скороговоркой: — Угадал я вас всех, дорогие подружки. Про каждую писала Терезия. Ганна! Василина!.. Вера… Евдокия… Марина… Ну, а я… — Кларк аккуратно, по всей форме, надвинул на голову фуражку, одернул гимнастерку, туго затянутую ремнем, молодецки повел грудью, позванивая орденами и медалями: — Позвольте представиться: демобилизованный старшина, сын матушки-пехоты Иван Федорович Белограй.

— Иван!.. Белограй!.. — всплеснула ладонями одна из виноградарш — смуглая, веселоглазая дивчина. — Так мы тоже вас знаем, приветы в каждом вашем письме получали!

— Да, он самый, Иван Белограй, пропыленный и просоленный насквозь пехотинец… тот, про которого в песне сказано: «Любят летчиков у нас. Конники в почете. Обратитесь, просим вас, к матушке-пехоте… Обойдите всех подряд — лучше не найдете: обратите нежный взгляд, девушки, к пехоте…»

Девушки, опираясь на свои рогачи, стояли полукругом и все как одна улыбались демобилизованному старшине, смотрели на него доверчиво и приветливо.

— Где же Терезия? Почему она не работает? Неужели барствует с тех пор, как на груди геройская звезда засияла?

— Терезия в дальнюю дорогу собирается, — ответила смуглолицая девушка. — В Венгрию едет с делегацией, на первомайский праздник и передавать свой геройский опыт заграничным колхозникам.

— Вот как! — Лицо Кларка стало озабоченным. — И когда же она уезжает?

— Скоро. Послезавтра. — Веселый, лукавый взгляд смуглолицей добавил: спеши Иван, а то опоздаешь.

— Н-да… — раздумчиво, как бы сам с собой, проговорил Кларк. — Значит, опоздал. Как спешил, как рвался — и все-таки… — Он вдруг крякнул, плюнул в ладони, шумно потер их одна о другую: — Ну-ка, девчата, вооружите изголодавшегося труженика своим орудием производства!

Одна из девушек протянула ему рогач. Кларк схватил его и высоко, как молотобоец, поднял над головой. У-ух! Он с силой вонзил тяжелую, с белым лезвием стальную плаху в каменистую землю.

Легко взлетал и стремительно падал, сверкая на солнце, его рогач. Скрежетала сталь, высекающая из камней искры. Отливала черным бархатом свежевзрыхленная земля. Налево и направо на межи сыпались небольшие валуны, вывороченные из старых своих гнезд.

Кларк точно рассчитал, чем мог окончательно покорить подруг Терезии. Показной трудовой сеанс, продолжавшийся всего двадцать минут, приблизил его к цели значительно больше, чем все слова, взгляды и улыбки. Когда он разогнулся и, вытирая потное лицо, виновато и смущенно посмотрел на молодых виноградарш, как бы прося извинения за свое трудовое увлечение, он уже был для них окончательно своим, простецким парнем, человеком их трудового круга, их дум и чувств. Теперь, думал Кларк, каждая из девчат прожужжит уши своей подруге: ах, какой твой Иван, Терезия!..

Вот ради этого Кларк и потратил столько времени и сил на горе Соняшной. Делать здесь больше нечего. Можно следовать дальше.

Мягкая проселочная дорога вывела Кларка в прибрежные сады. Миновав их, он поехал по зеленой дамбе вдоль Тиссы, с любопытством вглядываясь в тот, венгерский, берег. Там, у колодца, стояла группа женщин в разноцветной одежде. Это был колодец, мимо которого Кларк проходил в ту страшную туманную ночь. Рыбаки растягивали на кольях большую сеть. Красноколесный трактор, вертясь почти на одном месте, распахивал неудобную ложбинку — ту самую, где лежал Кларк, пробираясь к Тиссе.

— Гражданин, остановитесь.

Из-за кустов вышли два пограничника: старшина (это был Смолярчук) и рядовой. Кларк резко затормозил и соскочил на землю. Балагуря, он достал документы:

— Вас, конечно, товарищи, интересует не моя личность, а мои бумаги. Будь ласка. Вот военный билет, вот пропуск в пограничную зону.

Старшина долго и внимательно изучал документы.

— Куда вы направляетесь? — спросил наконец он, перелистывая странички военного билета.

— А вот сюда, в колхоз «Заря над Тиссой», на Гоголевскую, дом девяносто два, к Терезии Симак. Не слыхали про такую добру дивчину?

Смолярчук не ответил, продолжая изучать документы. Все они были в полном порядке, однако он не торопился отпускать демобилизованного старшину. Кларк терпеливо ждал.

— Может быть, вам что-нибудь непонятно? — мягко улыбаясь, спросил он, когда медлительность пограничника стала невыносимой.

Смолярчук опять не ответил, подумал: «Почему он нервничает?» И еще внимательнее продолжал просматривать военный билет.

— Ну и служба у вас, зеленые шапки! — насмешливо проговорил Кларк. — Если даже с родной мамой встретишься — не верь, что она твоя мама, пока не удостоверит свою личность. — Он достал кисет с махоркой, свернул толстую цыгарку. — Курите! Не желаете? Воля ваша… Слухай, хлопцы! — потеряв терпение, воскликнул он. — Прошу зря не задерживать парубка, не сокращать его счастья.

По всем самым тонким расчетам Кларка, он должен был сказать то, что сказал. Пусть пограничники почувствуют, что он с ними на одной ноге, что он абсолютно независим.

— Про какое вы счастье говорите? — спросил пограничник, поднимая глаза на Кларка. Он еще раз осмотрел его с ног до головы, особое внимание уделил сапогам армейского образца.

— Да про то самое, о каком в песнях поется. — Кларк раскрыл бумажник, достал из него цветную журнальную фотографию Терезии, наклеенную на картон с золотым обрезом: — Вот, смотрите. Разве это не счастье!

Смолярчук ничего ему не ответил и вернул документы.

Кларк на прощанье протянул руку пограничнику и попытался заглянуть ему в душу, узнать, чем было вызвано его пристальное внимание к безукоризненным документам. Лицо старшины не выражало никакого беспокойства. «Все в порядке!» — решил Кларк.

Он окончательно успокоился, когда Смолярчук довольно дружелюбно ответил на его рукопожатие и даже улыбнулся.

Кларк спустился с дамбы на тропинку, ведущую в село, и через несколько минут был на Гоголевской, перед трехоконным домом номер 92, густо оплетенным зеленью.

Он нарочито загремел железной скобой калитки, в надежде, что будет услышан. Так же шумно взбежал он на крылечко, загремел черной дверной скобой:

— Разрешите войти!

В открытом окне показалась Терезия — голова в венце русых кос, в одной руке синее шелковое платье, в другой утюг. На свежих щеках девушки пылал яркий румянец, а глаза с удивлением, с любопытством смотрели на нежданного и негаданного гостя.

— Здравствуй, Терезия! — Кларк снял фуражку и небрежно провел по кудрявым волосам.

— День добрый, здравствуйте, — смущенно ответила девушка.

— Не узнаешь? — Кларк откровенно любовался Терезией.

Она отрицательно покачала головой.

— Посмотри, еще посмотри… может быть, узнаешь.

Терезия не сводила глаз с гостя. Нет, никогда с ним не встречалась. Если бы хоть раз где-нибудь увидела, обязательно вспомнила бы. Такого бравого вояку не скоро забудешь.

Кларк отлично понимал, какое впечатление произвел на девушку, — не меньшее, чем рассчитывал. А что будет, когда польются его медовые, соловьиные речи!..

В своем тайном исследовании Кларк писал:

«Если тебе по ходу дела нужно завоевать сердце юноши или девушки, не разменивайся па мелочи. Проигрывает тот, кто стыдливо и нудно просит оказать ту или иную услугу, подробно объясняя, зачем это понадобилось. Чем больше объяснений, чем больше подробностей, тем меньше веры. Действуй с эмоциональной непоследовательностью. Играй на самом святом, чем живет облюбованный тобой объект. Короче говоря, излучай доверчивость, дыши любовью — и ты станешь неотразим».

Такова была «отмычка», которую Кларк собирался применить в данном случае к сердцу Терезии.

— Разрешите представиться, — Кларк сдержанно отрапортовал: — демобилизованный гвардии старшина Иван Федорович Белограй.

Терезия поставила утюг на подоконник, который сейчас же задымился, бросила платье и прижала руки к груди:

— Иванэ! Иван Белограй! Ты?…

Кларк бережно смахнул с подоконника обугленную краску, поставил горячий утюг на каменную ступеньку крылечка и только после этого, опустив глаза, тихо сказал:

— Да, он самый, Иван Белограй.

Терезия выскочила через окно на крыльцо, протянула к нему свои загорелые руки. Кларк схватил их, крепко сжал. Он мог бы сейчас без всякого риска — в этом он твердо был уверен — обнять и поцеловать Терезию. Воздержался. Не надо форсировать события. Пусть все идет своим чередом.

Кларк взъерошил кудри и, оглядываясь вокруг, вздохнул всей грудью:

— Хорошо тут у вас!..

Круглое красное солнце высоко катилось над Венгерской равниной. Длинные прохладные тени гор дотянулись до самой реки. Из ущелий, где белел снег, веяло утренней прохладой. В яблоневых садах щелкали соловьи. Над крышами домов по эту и по ту сторону Тиссы вырастали прямые светлые столбы дымов.

— Как ты сюда попал, Иван? — спохватилась Терезия. — Ты ж в Берлине, отбываешь службу!

— Отбывал в Берлине, а теперь… — он поднял голову, многозначительно посмотрел на Терезию, — теперь сюда приехал служить («Тебе служить», — добавил его взгляд). Чего ж в хату не приглашаешь, дивчина хороша?

— Ой, лышенько! — Она подбежала к двери, распахнула ее: — Заходьте, будь ласка.

Он торжественно перешагнул порог, держа перед собой в вытянутых руках букет сирени:

— Сколько раз в думках своих я переступал этот порог… Мир и счастье дому сему! — Кларк оглянулся через плечо на Терезию. — А может, у вас и своего счастья девать некуда, а?

— Не откажемся и от вашего, — засмеялась Терезия. — Значит, демобилизовался?

— Демобилизовался. Солдат, раненный в сердце, уже не солдат.

Намек был достаточно прозрачен, но Терезия чистыми глазами смотрела на Кларка и радостно улыбалась.

— Ты сегодня ел, пил, Иван? Молока хочешь?

«Эге, голубушка, — подумал Кларк, — да ты совсем простушка!»

— Молоко? Из твоих рук? С радостью!

Терезия убежала и вскоре вернулась с темным, густо запотевшим на теплом воздухе кувшином.

— Значит, в Венгрию едешь? — спросил Кларк, кивнув на раскрытый, приготовленный в дорогу чемодан. — Читал. И завидовал… Венгрия! Всю ее прошел, от мутной Тиссы до голубого Дуная. — Кларк закрыл глаза, скорбно поджал губы и вздохнул. — Друга я похоронил в Тиссаваре. — Он махнул рукой, как бы отгоняя тяжелые воспоминания. — Значит, уезжаешь… — сказал он и с грустью посмотрел на девушку.

— Скоро вернусь. Через две недели. — Терезия говорила, словно оправдываясь в чем-то.

Кларк немедленно уловил это.

Он пристроил букет сирени на столике перед зеркалом, украшенным богато расшитым холщовым полотенцем.

— Ну вот, посмотрел на тебя, а теперь… — помолчал, зажмурился, — теперь можно и уезжать.

Кларку были переданы не только выкраденные документы Белограя, но и письма Терезии. Он тщательно изучил их и пришел к выводу, что девушка даже на расстоянии была недалека от любви к Ивану Белограю.

На первое письмо Ивана она откликнулась скупой открыткой. Но постепенно, после многих его писем, перестала быть сдержанной. Иван писал ей как любимой сестре или давнему другу. Ей было это приятно, и она ему отвечала тем же — как сестра и друг. Иван Белограй ей понравился. Человек, который переступил порог ее дома, был точь-в-точь такой, каким она представляла себе Ивана по его письмам.

— Зачем же вам… тебе так скоро уезжать? — с волнением и беспокойством спросила Терезия. — Поживи у нас, дождись черешен, ягод…

— Да я б не только до черешен здесь пожил — до винограда, до тех пор, пока из жолудя дуб вырастет, — говорил Кларк, восторженно глядя на девушку. — Зависит от тебя, Терезия, уеду я отсюда через два дня или останусь жить навсегда. — Он замолчал, опустив голову и тщательно поправляя гимнастерку под новеньким, скрипучим ремнем.

Как отнесется девушка к его признанию, не беспокоило Кларка. Примет она его любовь — хорошо. Не примет — тоже не плохо. И в первом и во втором случае по всей округе распространится слух, что герой Отечественной войны Иван Белограй приехал в Закарпатье и обосновался в Яворе ради нее, Терезии. Этого, собственно, пока и добивался Кларк.

Он взял ее за руку.

— Неужели ты не понимаешь, ради чего я примчался сюда из Берлина? Не понимаешь, да? — допытывался Кларк, сжимая руку девушки и глядя на нее умоляющими глазами.

Она молчала, теребя поясок платья.

— Скажи же, оставаться мне здесь или уезжать? — Губы Кларка дрожали, голос срывался.

Терезия освободила руку, отступила к открытому окну, засмеялась:

— Что ты выдумываешь, Иван! Нравится жить на нашей земле — оставайся.

— Нравится, — подхватил он. — Очень нравится.

— Ну и живи себе хоть сто лет. Пойдем, познакомишься с мамой.

Надо это ему или не надо, сейчас же спросил себя Кларк. Нет, решил он, пока в этом нет нужды. И потом, кто его знает, какими глазами посмотрит на него мать Терезии. Лучше подождать.

— В другой раз, Терезия, познакомлюсь с твоей мамой. Сегодня спешу. Надо оформляться на работу в железнодорожное депо. Слесарем. Через год буду машинистом, вот увидишь. Теперь… — он ласково посмотрел на Терезию, — имею право жить и трудиться на закарпатской земле. — Он взял руку девушки, быстро приложил ее ладонь к своей щеке: — До завтра!

Терезия вышла из дома вместе с ним.

— Не провожай, не надо, — запротестовал Кларк.

— Да я не с тобой… мне надо к маме.

— А, на Чортово гнездо идешь? — засмеялся Кларк. — Могу укоротить тебе дорогу. Седлай моего скакуна, живо!

Не ожидая согласия Терезии, он подхватил ее, усадил на велосипедную раму, вскочил в седло, оттолкнулся от земли и помчался по крутому спуску к Тиссе.

Ветер хлестал Терезии в лицо, из глаз струились слезы. Правильные ряды виноградников сливались в сплошной зеленый массив.

— Тише, Иван! — закричала Терезия. — Останови!

Там, где скрещивались дороги, ведущие на брошенные земли, к Чортову гнезду, и на город Явор, Кларк резко затормозил, соскочил на землю и, подхватив ошеломленную Терезию на руки, прижал к себе и поцеловал в губы. Через секунду, оставив Терезию одну на перекрестке, он уже мчался по направлению к Явору.

Терезия провожала глазами Ивана до тех пор, пока он не скрылся за деревьями. Вздохнула, покачала головой, улыбнулась и пошла к Тиссе.

Никогда еще закарпатский край не казался Терезии таким прекрасным, как сегодня. В долинах, на обрывистых берегах Тиссы, на лугах, на обочинах дорог, в полях, даже в расщелинах каменных деревенских изгородей — всюду пылает зеленое пламя весны.

Черешни, яблони, груши сбегают по южным склонам холмов, по просторным террасам. Они стоят по колено в воде на той, заливной стороне Тиссы. Они разбрелись по задам колхозных усадеб. Они толпятся под окнами домов. Стражами застыли по обеим сторонам автомобильной магистрали. И все деревья, молодые и уже дряхлеющие, словно окутаны белым дымом.

Поле, на котором работала бригада матери, раскинулось у самой Тиссы. Над ним стоял веселый гул гусеничного трактора, тянувшего за собой длинную цепочку железных борон.

Терезия издали разглядела хорошо приметную фигуру матери. Статная, в длинной черной юбке и просторной кофте, она стояла среди других колхозниц на вершине дамбы и, приложив руку к глазам, смотрела на Тиссу. Терезия неслышно подкралась к матери, обхватила плечи и смеющимися глазами приказала колхознице молчать. Мать повела глазами налево и направо, увидела крепкие, ладные девичьи руки, лежавшие на темном, в белую горошинку сатине.

— Терезия!.. — проговорила она, жмурясь и морща губы в улыбке.

Терезия прильнула грудью к спине матери, положила на ее плечи русоволосую, в тугих косах голову:

— Как же это вы меня узнали, мамо? В Тиссу, как в зеркало, смотрели, а?

Мать освободилась из объятий дочери, поправила на черных, с синеватым отливом волосах сбившийся на ухо полушалок, строго посмотрела на Терезию:

— Как узнала?… Вот когда народишь Ивана да Петра, Стефанию да Ганку, тогда и сама научишься отгадывать с закрытыми глазами дух своих детей.

Колхозницы засмеялись. Смеялась и Терезия.

Мать внимательно посмотрела на розовощекую, с сияющими глазами дочь.

— Ну, какая еще у тебя радость? — спросила она.

Терезия молчала. Сказать или не сказать, что приехал Иван Белограй? Нет, при всех нельзя. Потом скажет, вечером, когда мать вернется домой.

Из терновника вышли два пограничника. Один из них был старшина Смолярчук, другой — солдат Степанов. Они поднялись на дамбу, поздоровались.

Смолярчук был частым гостем в селе. Колхозницы давно уже привыкли к тому, что шахтерскому сыну, Андрею Смолярчуку, интересны все их колхозные дела, большие и малые.

— Поглядываем вот, — объяснила колхозница, — на своих заграничных соседей и радуемся.

Всюду, куда только доставал глаз, лежали удивительно плоские, словно выглаженные гигантским утюгом, затисские земли — восточный краешек Большой Венгерской низменности. На этой зеленой скатерти, в ее правом углу, у самой Тиссы, поднимались кущи садов и алели черепичные крыши белых домиков; ряд осокорей, таких же шатровых, рвущихся в небо, как и на этой стороне, выстроился у подножия дамбы. Все остальное — равнина, равнина без конца, без края: нежнозеленые озимые поля, буро-пепельная обветренная и подсушенная солнцем зябь, шелковисто-черная весенняя вспашка, густотравные цветные луга, болотный кустарник, мох, молодая поросль осоки, цветущий терновник, маленькие озера паводковой воды. И всюду, далеко и близко, — красноколесные, попыхивающие синим дымом тракторы, плуги, сеялки, возы с семенной кладью, большерогие волы.

Венгры, которые работали ближе к Тиссе, давно заметили советских колхозников, стоявших на дамбе. Поравнявшись с ними на своем тракторе или на паре коней, впряженных в плуг, они снимали шляпы, махали платками.

— Значит, опять соревнование, Мария Васильевна? — улыбнулся Смолярчук.

— Выходит, что так. — Мария Васильевна уголком темного платка вытерла обветренные губы. — Только им догонять придется. Поздновато спохватились. Мы еще осенью свою часть Чортова гнезда вспахали, а они только начинают…

— Вы не жалейте своих соседей, мамо, — сказала Терезия, — догонят!

— Я не жалею их, дочка, а радуюсь, на них глядя… Девчата, по местам!

Покинув дамбу, рассыпавшись по всему полю, колхозницы лопатами, железными граблями, увесистыми рогачами выравнивали те впадины, выемки, канавы и старые ложа водостоков, которые не одолела тракторная борона.

Смолярчук не отходил от Терезии.

— Пойдем, — позвал он девушку.

— Куда? — удивилась она. — Нам с тобой не по дороге.

Старшина покачал головой и тихо сказал:

— Нет, Терезия, сегодня нам с тобой по дороге. Тебя хочет видеть начальник заставы.

— Иди, раз приглашают, — сказала мать. — Зря пограничники не побеспокоят.

— Ты не знаешь, зачем я понадобилась вашему начальнику? — Терезия беспечно, веселыми глазами смотрела на Смолярчука.

— Знаю. Были у тебя сегодня гости?

— Были. Только не гости, а гость.

— Кто он такой?

Терезия, шагавшая в ногу со Смолярчуком, остановилась.

— Иван Белограй! — ответила она и с недоумением спросила: — А что?

— Да так… Он нас интересует…

— Пусть мой гость вас не беспокоит. Гвардеец! Приехал из Берлина. Вся грудь в орденах и медалях.

Смолярчук слушал, глядя в землю.

— Давно ты его знаешь, Терезия?

— Порядочно. Больше года.

— А где ты с ним встретилась?

— Амы до сегодняшнего дня пока не встречались.

— Не встречались? — удивился Смолярчук. — Как же вы познакомились?

— По письмам.

— И много вы писем послали друг другу?

Терезия засмеялась: она поняла наконец, почему старшина заинтересовался Иваном Белограем.

— Много будешь знать, хлопче, скоро состаришься, — сказала Терезия, стараясь свести весь разговор к шутке.

Смолярчук взял девушку за руку.

— А ты уверена, — серьезно спросил он, — что твоего гостя зовут Иваном Белограем?

— Ну, а как же? Иван. Иван Федорович Белограй.

— Это он так говорит…

Не ответив на вопрос Смолярчука, Терезия встревоженно посмотрела на старшину и вдруг вспомнила убийство неизвестного человека у подножия Ночь-горы и свою мартовскую беседу с майором Зубавиным.

Сотни людей встретил Смолярчук на своем пути с тех пор, как ему стало известно, что пятый нарушитель прорвался через границу и безнаказанно разгуливает на свободе. В каждого незнакомого человека Смолярчук пристально вглядывался, но почему-то только один Иван Белограй вызвал к себе настоящее подозрение, хотя, проверив документы демобилизованного старшины, Смолярчук не нашел в них ничего подозрительного. И сапоги на Белограе были вовсе не похожи на те, что оставили отпечатки в сарае: не новые армейские, керзовые, а хромовые, порядочно поношенные. Однако Смолярчук, зная, как ловко маскируются враги, пытливо приглядывался к незнакомцу и наконец увидел то, что искал. Как ни весело улыбался гость Терезии, но он не мог скрыть от зоркого глаза пограничника судорожной напряженности своего лица. «В чем дело, — подумал Смолярчук, — почему он нервничает?» Смолярчук улавливал и в голосе гвардейца какую-то напряженность и скованность. Глаза Белограя, хоть он старался смотреть спокойно и весело, все же выражали тревогу и страх. Да и руки, сжимавшие руль велосипеда и разворачивавшие бумажник с документами, чуть-чуть вздрагивали.

Все эти подозрения Смолярчука укреплялись тем, что он, когда обыскивал местность в районе Ночь-горы, где был убит неизвестный человек, нашел с помощью Витязя полузатоптанную в снег журнальную фотографию Терезии. Она была наклеена на глянцевитый, с золотым обрезом картон. Точно такой картон с фотографией Терезии увидел теперь Смолярчук и в руках демобилизованного старшины Ивана Белограя. Как надо понимать это странное совпадение? Смолярчук решил, что фотография, найденная в горах, неподалеку от места происшествия, и эта, увиденная им в руках Ивана Белограя, принадлежали одному человеку. Но кому именно? Демобилизованному старшине или тому, безвестному? Признание Терезии в том, что она знакома с Иваном Белограем только по переписке с ним, помогло решить этот трудный вопрос. Ясно, что все фотографии девушки принадлежали Белограю. Да, это так. Но каким образом фотография Терезии очутилась в Карпатах, около убитого, когда Ивана Белограя тогда там и близко не было? А может быть, и был? Если так, значит он причастен к тому темному делу. Да и он ли это — Иван Белограй?

На тыльной стороне ладони человека, убитого у подножия Ночь-горы, была вытатуирована какая-то надпись. От нее осталась только одна буква «Е». Дни и недели, с тех пор как увидел ее Смолярчук, стояла эта буква перед его глазами. Заметив на руке Ивана Белограя вытатуированную надпись «Терезия», он вдруг догадался, что и на руке неизвестного была такая же надпись — «Терезия». Может быть, этот присвоил документы убитого, скопировал татуировку? Может быть, тот, убитый, и был настоящий Иван Белограй, а этот, замаскировавшийся под демобилизованного старшину, и есть вражеский лазутчик, исчезнувший пятый нарушитель?

Но все это пока было предположениями. Если бы Смолярчук был твердо уверен в том, что перед ним враг, то он немедленно задержал бы этого человека.

В ближайшую среду, ровно в двенадцать, в день и час, заранее обусловленные с Дзюбой, Кларк зашел в парикмахерскую на углу Ужгородской и Киевской. В маленькой передней, за круглым столиком, заваленным старыми журналами, сидели клиенты, дожидавшиеся своей очереди стричься и бриться. Среди них был и ближайший помощник Кларка, председатель артели по производству мебели. Он равнодушно, поверх роговых очков, взглянул на нового посетителя, зевнул и снова уткнулся в журнал, рассматривая картинки. Как ни искусно притворялся Дзюба, но Кларк сумел прочитать на его лице и во взгляде истинное выражение. Оно было тревожным. Что могло произойти?

Кларк сел на свободный стул рядом с Дзюбой, свернул козью ножку и попросил у соседа прикурить. Вместе с коробкой спичек Дзюба передал записку. Закрывшись журналом, Кларк прочитал ее и тут же скомкал и незаметно проглотил. Дзюба сообщил, что органы безопасности заинтересовались грузовой машиной артели.

— Шофер что-нибудь знает? — шопотом спросил Кларк, когда они остались у стола вдвоем.

— Пока ничего Скибану не известно.

— Хорошо… — Кларк нахмурился. Крепкие ногти его узловатых пальцев забарабанили по краю стола. Сдавленное дыхание с трудом пробивалось через глубоко вырезанные побелевшие ноздри.

Молчал и Дзюба, терпеливо ожидая решающего слова шефа. Он предвидел, какое последует приказание, и готов был немедленно его выполнить. Дзюба даже успел разработать определенный план устранения Скибана.

— Не разговорится, если?… — спросил шеф.

Дзюба пожал плечами, и на лице его выразилось удивление: зачем рисковать, когда можно сделать все гораздо надежнее и проще!

— Я и за себя не смог бы поручиться… — сказал он.

— Можно сегодня или завтра перебросить его за Тиссу?

— Сейчас нельзя.

— Жаль терять такого парня, но… что делать, придется. — Кларк пытливо посмотрел на своего помощника.

Дзюба поспешно склонил тяжелую бритую голову.

— Следующий! — распахивая штору над дверью, гаркнул черноусенький, с выщипанными бровями, завитой парикмахер.

Дзюба вскочил и, округло взмахнув рукой, слегка поклонился в сторону Кларка:

— Будь ласка, товарищ гвардеец, охотно уступаю свою очередь.

— Не отказываюсь, потому что очень спешу. Спасибо! — Исполненный достоинства, позванивая медалями и орденами (это получалось будто бы само собой), демобилизованный старшина направился в соседнюю комнату.

Пора изложить хотя бы вкратце историю жизни Скибана и Дзюбы.

Путь Скибана к американской разведке был долгим, извилистым.

Скибан стал шофером в послевоенные годы. До этого он был резчиком по дереву и жил в маленьком, в одну улицу, закарпатском городке, втиснутом в узкую горную долину, на стыке трех границ: Румынии, Венгрии, Чехословакии. Окна его дома выходили прямо на границу. За каменной оградой двора, в двух шагах от колодца, был врыт кордонный столб с изображением льва, вставшего на задние лапы. Вскапывая огород или доставая воду из колодца, Скибан переговаривался с румынами и венграми — его голос легко достигал венгерской и румынской земель. Говоря о погоде, о видах на урожай, о базарных ценах на шерсть и брынзу, домотканное полотно и виноградное вино, Скибан без труда ухитрялся сообщить условным шифром своим чужестранным соседям, когда и с каким контрабандным товаром они должны ждать его и что именно ему желательно получить взамен. Глухими, туманными ночами он пробирался через границу. К утру был дома. Кое-какие кордонные стражники знали о ночных похождениях Скибана, но молчали, так как резчик по дереву хорошо платил за это.

Каждое воскресенье Скибан, спрятав на дне фуры контрабанду, ехал в Явор продавать сделанные в течение недели шкатулки, туристские палки в виде гуцульского топорика игрушечного размера, прижженные каленым железом винные бочонки, тарелки и блюда, вырезанные из выдержанного бука и дуба. Свои изделия Скибан продавал яворскому филиалу пражской мебельной фирмы «Корона», директором которого был Стефан Янович Дзюба. Ему же он сбывал контрабанду.

Тайная дружба Скибана и Дзюбы была прервана войной. Хортистское правительство, которое к этому времени благодаря милости Гитлера распространило власть и на большую часть Закарпатья, мобилизовало Скибана. Несколько лет он прослужил в полевой жандармерии, в мадьярской армии, проливавшей кровь за Гитлера на просторах советской земли. Резчик по дереву, контрабандист переквалифицировался на шофера. После разгрома хортистских дивизий под Воронежем и Сталинградом Скибан дезертировал. Убив следовавшего в отпуск по болезни немецкого офицера и забрав его документы, Скибан убежал с фронта и прибыл в Явор. Стефан Янович Дзюба не обманул надежд Скибана: он приютил друга, обеспечив ему безопасное и сносное существование до полного разгрома Гитлера и Хорти.

В октябре 1944 года Закарпатье было освобождено советскими войсками. Скибан мог возвращаться к себе домой. Но покровитель удержал его в Яворе.

«Ты мне здесь вот как понадобишься!» — Дзюба ребром ладони резанул себя по горлу.

Скибан долго не раздумывал. Дома теперь не разгуляешься — изменились времена. Границу охраняли не сговорчивые стражники, работающие заодно с контрабандистами, не жандармы, продающие паспорта и пропуска перебежчикам, а неподкупные советские пограничники.

Скибан поселился в Яворе, стал работать шофером в артели по производству мебели, организованной предусмотрительным Стефаном Яновичем Дзюбой. Вскоре выяснилось, зачем Скибан понадобился Дзюбе. Разъезжая по области, Скибан хорошо знал, что и где производится, где и какие расположены войска, какие грузы перевозят поезда, где и какие строятся мосты и склады. Дзюба попросил Скибана хорошо запоминать все, что видит и слышит, и подробно рассказывать ему. Скибан сразу понял, чем интересуется его друг и в чей адрес поступают сведения. Позже, когда Скибан заслужил доверие, Дзюба откровенно сообщил ему, на кого они работают. К тому времени, когда было получено задание раздобыть «железные» документы для Кларка, Скибан был уже испытанным помощником Дзюбы.

И все же, несмотря на это, Дзюба без колебаний и твердо решил избавиться от Скибана: он слишком много знал.

Дзюбе пошел пятьдесят третий год. Большую половину своей жизни, в течение тридцати пяти лет, он служил американской разведке.

Закарпатье никогда не являлось составной частью Соединенных Штатов Америки. Тем не менее было время, когда Вашингтон хозяйничал в Мукачеве и Ужгороде, в Сваляве и Берегове, на Верховине и в Марморошской котловине.

В закарпатском областном государственном архиве имеются документы, свидетельствующие о том, что именно привлекло правительство США и его президента Вудро Вильсона к «проблеме Прикарпатской Руси в 1918–1920 годах».

Первая империалистическая война, как известно, закончилась поражением Германии и ее союзника Австро-Венгрии. Естественно, что народы, насильно загнанные в рамки лоскутной австро-венгерской империи, при первой же возможности, используя слабость своих вековых угнетателей, решили самоопределиться. В Венгрии вспыхнула революция, власть перешла к народу. Зашумели красные знамена в Ужгороде, Сваляве, Мукачеве, Берегове, Хусте, на Верховине, в горах Раховщины, в долине Тиссы. Закарпатские украинцы потянулись к молодой Советской республике, к своим единокровным русским и украинским братьям. «Мы хотим объединиться с Советами на Украине, — торжественно объявлялось в манифесте Свалявской народной рады, состоявшей из лесорубов, горных пастухов и земледельцев. — Хотим объединиться с целой Украиной — Русью, где наш русский язык и где бедный народ получает землю и волю».

Президент США Вудро Вильсон 21 октября 1918 года заявил, что стремления закарпатских украинцев «непрактичны и не встретят согласия со стороны союзных государств».

Нажимая на военные штабы своих союзников, Вашингтон в то же время использовал и местные американские возможности. В разных городах Америки жило много закарпатцев, бежавших со своей земли от свирепствовавших там нищеты, голода и холода. Вот среди них на первых порах и начала действовать американская разведка. Она заслала к закарпатским эмигрантам свою надежную агентуру — униатских священников, и те сколотили покорные себе во всем организации: «Объединение греко-католических русских братьев в США» и «Объединение греко-католических церковных братьев». В недрах этого двуликого поповского братства обильно фабриковалась чудовищная клевета на Советскую Россию, распространялась затем по Америке и экспортировалась в далекое Закарпатье.

Параллельно с американскими шпиками, облаченными в рясы, действовали светские шпики, в обычной одежде.

Журналист Лагута и некто Жаткович, юрисконсульт фирмы «Дженераль моторе», создали «Американскую народную раду русинов». Ее председателем они сделали Ю. Гардоша, фабриканта. Этот «совет» развернул бешеную агитацию против присоединения Закарпатья к Советской России и за то, чтобы присоединить Прикарпатскую Русь к буржуазной Чехословакии, послушной воле США.

12 ноября 1918 года в американском городе Скронтоне состоялся конгресс русинов. Его организатор Жаткович добился принятия делегатами конгресса такого решения, которое было продиктовано ему в Вашингтоне. Верный прислужник Уолл-стрита незамедлительно похвастался своей победой президенту Вудро Вильсону. Белый дом откликнулся нежной телеграммой: «Уважаемый господин Жаткович! Благодарю вас за письмо от 15 ноября. Вопросы, о которых оно извещает, очень меня интересуют. Радуюсь с вами успеху, которого вы достигли на пути к лучшему будущему. Искренне вам благодарный Вудро Вильсон».

Именно он, президент США, благословил Жатковича и Гардоша на поездку в Париж, на мирную конференцию. Агенты американской разведки выступали в феврале 1919 года в Версальском дворце как представители Прикарпатской Руси.

Вашингтон и его военная разведка, пытаясь разрешить «закарпатскую проблему», разумеется не ограничивали деятельность своих агентов пределами США. В Закарпатье была послана военная миссия, возглавляемая старым, испытанным мастером тайных дел полковником Бенджамином Паркером. По времени это совпадало с открытой интервенцией Америки против России. Заокеанские наемные войска вели бои с молодой Красной Армией на Севере, на Дальнем Востоке, в Закавказье. Полковник Паркер и его военная миссия атаковали Страну Советов с запада, через Карпатские горы.

Обосновавшись при штабе французского генерала Эн-ноке, при главнокомандующем белой карпато-русской армии, которая вела беспощадную борьбу с закарпатскими партизанами и красногвардейскими отрядами, Бенджамин Паркер закладывал прочные, рассчитанные на долгое существование диверсионные и шпионские базы, создавал агентуру и засылал ее в Россию, поучал военных интервентов, белорумын, белочехов и белофранцузов, как они должны усмирять и покорять красное Закарпатье, готовил кадры националистических террористов и подбирал кандидатуры министров марионеточного правительства.

Между прочим, в составе миссии полковника Паркера находился капитан Франклин Кларк, отец Ральфа Кларка.

Военную миссию Паркера в течение всего времени пребывания его в Закарпатье поддерживала американская черносотенная «духовная миссия», снаряженная всесветными иезуитами. Ее возглавляли личный посол папы римского Нярадий и американец Гордон. «Духовная миссия» насаждала в церквах свою агентуру, навербованную из числа превелебного униатского духовенства, клеветала на народную власть, угрожала непокорным карами небесными, готовила почву для оккупантов.

Интервенты разгромили народное движение за присоединение Закарпатья к Советской Украине.

Победив сегодня, Паркер позаботился и о завтрашнем дне. В мае 1919 года он основал в Ужгороде филиал американской разведки, прикрытый фиговым листком «Американского комитета гражданской информации».

Стефан Янович Дзюба, в то время коммивояжер фирмы «Корона», был одним из первых «корреспондентов» этого комитета. Он, как и все завербованные, доставлял американцам нужную им информацию со всех концов Закарпатья и выполнял отдельные поручения полковника Паркера. На долю Дзюбы выпало высокое доверие «Американского комитета гражданской информации»: организация снабжения оружием и деньгами петлюровцев, бесчинствующих на территории Советской Украины.

Служил Дзюба, по мере потребности, американцам и при режиме президента Массарика, и регента Хорти, и фюрера Гитлера. После присоединения Закарпатья к Советской Украине американская разведка, опасаясь потерять опытного агента, держала Дзюбу в особом резерве и пользовалась его услугами в отдельных, исключительных случаях.

Посадив на заднее сиденье «победы» двух автоматчиков, майор Зубавин направился в горы — на север, в самое сердце Карпат.

Сразу за городом начинались черные, вспаханные, забороненные и уже чуть зеленеющие квадраты полей. В горах кое-где еще лежал сырой, ноздреватый снег, но у подножия гор, вдоль дороги, в канавах гудели весенние ручьи и сквозь ржавый лиственный панцырь пробивались подснежники.

Горный апрель! Все его радости принимала душа Зубавина, несмотря на то что ехал он в Карпаты не на прогулку, а за шофером Скибаном в леспромхоз «Оленье урочище».

— Северный полюс! — сказал водитель, доставая из кармана куртки перчатки, подбитые белым мехом.

Десятки автомобилей спускались с заснеженной Верхо-вины. Услышав гудок грузовика за очередным поворотом, шофер притормаживал машину, сворачивая на обочину, а Зубавин в это время пристально всматривался, надеясь увидеть за стеклом кабины лицо Скибана.

Получив дополнительные данные от пограничников о пятом нарушителе, Зубавин полностью — теперь он был в этом уверен — восстановил картину событий на границе участка пятой заставы в памятную туманную мартовскую ночь. Он графически, условными знаками, на большом листе чертежной бумаги изобразил путь шефа Карела Грончака от берега Тиссы до пивного бара. Дальнейший его маршрут восстанавливался с трудом, по отрывочным фактическим данным и предположительно.

В тот день, когда была нарушена граница на участке пятой заставы, Скибан, как значилось в путевке, порожняком вернулся из Львова, куда доставлял очередную партию мебели. Зубавин километр за километром изучал маршрут Скибана и точно установил, где тот был и что делал. Выяснилось, что порожняя трехтонная грузовая машина 23–13 стояла около минерального источника Студе-нец: шофер мыл кузов. Два часа спустя эта же машина, уже груженная буковыми досками (их выдал без накладной кладовщик второго лесозавода), была замечена при въезде в село Ключари. Вернулся Скибан к себе в гараж поздно вечером, без досок.

Установлено, что Скибан, прежде чем вернуться из Львова в Явор, побывал в пограничном районе. Именно его, Скибана, трехтонка простояла несколько часов недалеко от дома путевого обходчика, якобы по случаю ремонта ската, а на самом деле в ожидании «гостей» с того берега.

Машину с номером 23–13 видели в ту ночь в районе вокзала. Без света, без сигнальных огней она промчалась по Железнодорожной улице и чуть не сбила переходящую дорогу телефонистку городского телеграфа.

Случайно ли попала машина 23–13 в район вокзала или с определенной целью? Уехал второй пассажир Скибана в какой-нибудь другой город или остался в Яворе? На все эти вопросы может дать исчерпывающий ответ только шофер Скибан.

И последнее звено в цепи фактов: автоинспектор, специально занимавшийся осмотром машины Скибана, установил, что все пять покрышек целы. Теперь Зубавину было понятно, во имя чего был оклеветан мастер Чеканюк. Было принято решение об аресте Скибана. Но осуществить это не удалось, так как шофер с машиной был командирован артелью в дальний карпатский леспромхоз. Ждали его день, два — Скибан не возвращался. Тогда Зубавин сам выехал в Карпаты… Водитель повернул голову к Зубавину:

— Вот и Оленье урочище! За той церковкой — контора леспромхоза.

— Заедем в гараж, — сказал Зубавин.

В гараже машины 23–13 не оказалось. Председатель яворской артели Дзюба, который находился выше, в горах, у каменицких лесорубов, вызвал сегодня утром Скибана к себе.

На Каменицкий участок вела узкая, заснеженная, плохо накатанная и очень извилистая дорога. «Победа» шла над обрывом, на самой малой скорости.

За крутым поворотом дорога резко падала вниз, повторяя все причудливые изгибы глубокого ущелья. На снегу хорошо были видны свежие рубчатые следы широких двойных шин. Они долго тянулись строго по колее, параллельно ущелью. На ледяном отрезке дороги, перед мостом, след вдруг вырвался из колеи и устремился резко вправо, к пропасти.

— Стоп!

Шофер осторожно притормозил и остановился на мосту. Зубавин распахнул дверцу автомобиля и, не выходя из него, посмотрел вниз.

— Опоздали!

На дне черной, незамерзшей речушки лежала грузовая машина, перевернутая кверху колесами. Еще не видя ее номера, Зубавин готов был поручиться, что это тот самый, скибановский грузовик. Еще не зная причины катастрофы, Зубавин был убежден, что она не случайна, что она организована тем, для кого арест Скибана мог оказаться смертельно опасным. Да, крепко берегли пятого нарушителя!

Спускаясь к речушке, сердито шумящей на мшистых камнях и окутанной прозрачным дымком, Зубавин размышлял над новой, вставшей перед ним задачей. Не ожидал он такого крутого поворота событий. Ловко все подстроено. Может быть, комиссия автоинспекции, которая через час или два будет расследовать причины аварии, сделает вывод, что катастрофа произошла вследствие неосторожного торможения сильно пьяного водителя. Может быть, вскрытие погибшего при аварии Скибана покажет, что он управлял машиной почти в невменяемом состоянии.

Да, с внешней стороны, возможно, все это будет именно так, а по сути дела…

Приобщив копию акта, составленного комиссией, к делу Скибана, Зубавин нацелит всех своих работников на то, чтобы выяснить действительные причины аварии. Кто толкнул Скибана в пропасть? Только неосторожность и водка или его предусмотрительный сообщник? Разрешить эту задачу — значит распутать весь узел, так искусно завязанный пятым нарушителем. В распоряжении Зубавина имеется богатый материал, характеризующий водителя разбитой машины. Да, ему не впервые отправляться в далекий рейс в состоянии опьянения. Скибан, конечно, любил пить, но делал он это всегда умело. Шоферы, работавшие с ним, рассказывали, что он способен проглотить в один прием литр водки и после этого как ни в чем не бывало вести машину по горной дороге. Нет никаких сомнений в том, что гибель Скибана организована. Надо искать того, кто это сделал.

Зубавин выбился из сил, спускаясь по крутому скалистому откосу ущелья. Он присел на камень, тяжело дыша и вытирая залитое потом лицо. Отдохнув, закурил и, разгоняя дым рукой, озабоченно посмотрел вверх, на дорогу и мост, стараясь представить себе, как была инсценирована авария. Очевидно, тот, кто сидел в кабине рядом со Скибаном, на подходах к мосту попросил водителя остановиться и затем оглушил его ударом по голове или даже сразу убил. Что сделал убийца Скибана потом, овладев машиной? Перейдя на левое крыло, он круто повернул руль в сторону пропасти, выдернул до отказа рычажок ручного газа, переключил рычаг скоростей на первую передачу и, отпустив выжатую педаль сцепления, направил грузовик на мост, а сам соскочил на землю… Сбив перила моста, машина с мертвым водителем рухнула в пропасть. Пока долетела до воды, она, наверно, раз пять перевернулась в воздухе.

Зубавин бросил недокуренную папиросу и продолжал спуск. Через несколько минут он стоял по колено в ледяной воде перед грудой смятого, искореженного железа и, хмурясь, кусая губы, смотрел на мертвого водителя, зажатого между расщепленной передней стенкой кузова и пружинной спинкой шоферского сиденья. Большая, голая, с проломом на затылке голова. Седые брови над выпуклыми остекленевшими глазами…

Убит был не шофер Скибан, а председатель правления яворской артели по производству мебели Стефан Янович Дзюба, которого хорошо знал Зубавин. Шофера Скибана не оказалось под обломками грузовика. Не были обнаружены его следы и на берегу речушки, на снежной целине. Отпечатки его сапог были найдены наверху, на дороге. Собака, пущенная по следу, привела к автостраде и дальше оказалась бессильной…

Кларк поселился на южной окраине Явора, на Степной. Эта тихая, малолюдная улица, по ночам не освещаемая, без мостовой и тротуаров, имела одну особенность: все ее старинные одноэтажные домики до самых труб скрывались в зелени виноградных лоз, черешен и яблонь, тополей и лип, цветущей сирени и вишен.

Прежде чем попасть в любой дом Степной улицы, надо обязательно пройти через сад, виноградник или палисадник.

…Кларк поздним вечером возвращался домой. Вся Степная из конца в конец была погружена во мрак. Ни одного освещенного окна. В молодых листьях лип и тополей шуршал мелкий, тихий, обычный для Закарпатья дождик. В темноте скупо блестели свежие лужи.

Кларк медленно с непокрытой головой, жадно вдыхая ночной весенний воздух, шел вдоль живой изгороди. Кисти сирени и ветви японских вишен, тяжелые от воды, ласково хлестали его по щекам, путались в волосах, освежали своей прохладой. Кларк отдыхал. Ах, какое это блаженство — не озираться в поисках подозрительного взгляда, не напрягать до предела нервы, не изощряться перед всеми и каждым, исполняя тяжкую роль веселого, довольного жизнью, заслуженного человека, хорошо знающего себе цену фронтовика и в то же время простого и скромного русского парня Ивана Белограя…

Подойдя к своему дому, Кларк открыл калитку и, перешагнув порог, остановился. Нет, он не пойдет в эту душную, с одним окном, с одним стулом, с твердой и узкой кроватью комнату, похожую на келью или тюремную камеру. Всю ночь, до соловьиных песен, проведет он в весеннем саду.

Он ощупью нашел в темноте скамейку, сел и, опираясь спиной о ствол липы, поднял лицо к небу, закрыл глаза и улыбнулся. Хорошо!

Глуховатый осторожный голос неожиданно прервал блаженство Кларка:

— Добрый вечер, товарищ Белограй!

— Кто… кто там? — Только огромным усилием воли Кларк заставил себя не вскочить со скамейки.

— Это я, Скибан. Шофер… Не бойтесь. Живой Скибан, а не привидение.

Из-за куста сирени вышел сутулый человек в непромокаемом пальто и шляпе. Он сел на скамейку рядом с Кларком. От него разило водкой.

— Извиняюсь, конечно, за беспокойство, пан Белограй, но у меня есть большая нужда в разговоре с вами.

Говорил он вполголоса, почти шопотом, спокойно перекидывая с ладони на ладонь раскрытый нож, длинный и узкий, режущий Кларку глаза своим нестерпимым блеском.

— Я рад, дорогой друг, что ты пришел. Как дела? — спросил Кларк, делая вид, что не удивлен появлением Скибана, и будто не замечая опасной игрушки в его руках.

— Рады вы или не рады, а я вот взял да и пришел. И не уйду, пока обо всем не договоримся.

— Случилось что-нибудь? — забеспокоился Кларк.

— Не притворяйтесь, пан Белограй. Со мной это лишнее. — Он придвинулся и толкнул Кларка локтем. — Не рой, как говорится, другому яму, сам в нее попадешь. Подумайте, это быдло Дзюба, царство ему небесное, хотел меня на тот свет отправить. Не на такого напал! — Он усмехнулся и еще раз толкнул Кларка. — Вам теперь ясно, пан Белограй, с кем имеете дело? — И, не дожидаясь ответа, уже трезво и деловито, тоном приказа сказал: — Слушайте меня внимательно. Послезавтра в свой первый заграничный рейс отправляется комсомольский паровоз Василя Гойды. Ночью, поближе к утру, я заберусь под этот самый паровоз. У меня будет двойной асбестовый мешок, в который вы меня упакуете и замаскируете под колосниковой решеткой паровозной топки, в поддувале. — Скибан помолчал, пробуя лезвие ножа ногтем и блестящими глазами глядя на Кларка. — Вопросы будут?

Кларк сказал:

— Все ясно. Я снабжу вас долларами и явкой.

— Вот и хорошо, договорились! Люблю догадливых людей. Спокойной ночи! — Скибан поднялся, протянул Кларку руку и стиснул его пальцы так, что они захрустели. — Не просчитайтесь еще раз, пан Белограй!

— Выиграл!.. Выиграл!..

С такими словами слесарь Белограй выскочил в обеденный перерыв из красного уголка паровозного депо. Он размахивал над головой брошюрой в белой обложке.

— Сколько? — с завистью спросил слесарь Степняк, у которого Белограй работал подручным.

Белограй схватился за голову:

— Ой, столько, брат, что и говорить страшно!

— Тысячу?

— Больше.

— Две?

Белограй блаженно прижмурился:

— Хватай выше!

— Пять?

— Еще выше.

— Десять?

— Еще столько прибавь — и то не угадаешь.

— Больше двадцати? — с изумлением спросил Степняк.

Иван Белограй виновато улыбнулся:

— Да, брат, что поделаешь, подвезло. Четвертная. Понимаешь, два-дцать пять!

На молодого слесаря со всех сторон замахали руками:

— Хвастаешь!

— Не верите? Вот чудаки! Посмотрите в таблицу. — Он совал всем в руки брошюру. — Не в этом тираже смотрите, а в прошлогоднем. На десятой странице. Третья строчка. Нашли? Это моя серия и мой номер. Весь выигрыш мой. Первый раз в жизни выпало на долю Белограя такое счастье! Сколько было облигаций — ни одна не выиграла, а эта… двадцать пять!

В глазах Белограя блестели слезы — так он был рад, так потрясен нежданно и негаданно свалившимся на него выигрышем.

Степняк все еще сомневался:

— В таблице все правильно напечатано, а вот как там?… Где она, эта выигрышная облигация?

— Здесь! — Белограй раскинул в стороны руки, до локтя вымазанные маслом. — Доставай. В левом. Тащи сразу всю пачку.

Действительно, среди облигаций Степняк нашел «счастливую», на которую выпал крупный выигрыш. Он обратил внимание на то, что тираж этого займа состоялся чуть ли не год назад.

— Так ты ж давно капиталист, Иван, еще с прошлого года!

— Да, имел такой капитал и сам о том не подозревал. — Белограй сорвал с головы форменную фуражку, бросил ее наземь: — Ну, братцы, обязательно куплю машину «Победу»! Всех буду катать. Всех вас приглашаю в ресторан. Эх, погуляем!.. — Он притянул к себе своего учителя, слесаря Степняка, шепнул ему на ухо: — И тебе отвалю тысячи три, не меньше.

Захлебываясь от восторга, Кларк между тем зорко вглядывался в паровозников, как они восприняли его крупный выигрыш: не вызвал ли он каких-либо подозрений, настороженности, сомнения? Нет, как будто все в порядке.

После работы Иван Белограй явился в сберкассу. Выигрыш ему не выдали. Обещали выплатить после проверки облигации.

— Пожалуйста, проверяйте, дело ваше.

Кларк и в самом деле не боялся никакой, самой тщательной проверки. Его облигация была подлинной. Он получил ее вместе со всеми документами от Джона Файна. Тот, в свою очередь, получил ее из Москвы, от своего агента, подпольного специалиста по части займов. Тайно скупая облигации на рынках, этот «специалист» время от времени выуживал из массы облигаций выигрышные и снабжал ими своих хозяев — американскую разведку.

Теперь никто не задумается над тем, откуда у демобилизованного старшины Белограя так много денег. Всем известно, что он выиграл крупную сумму. Двадцать пять тысяч! Маскируясь этим выигрышем, он смело может потратить еще не менее ста тысяч. Куда? О, Кларку много нужно денег. Тысячи и тысячи ему понадобятся лишь для угощения тех, с кем решил подружиться, расположить к себе. Немало тысяч уйдет и на подкармливание, тайное и явное, тех, кто впоследствии, когда это потребуется, взорвет тоннели на горной дороге, поднимет на воздух мосты.

И автомашина Кларку необходима не для увеселительных прогулок, а для его тайных дел. Прекрасные дороги прорезали Закарпатье во всех направлениях. Три-четыре часа хорошей езды — и можно быть в самом дальнем уголке области. Под видом прогулки можно помчаться в горы, развернуть на какой-нибудь полянке рацию и отстукать шифром своим хозяевам все важнейшие сведения.

На подъездных путях, в дальнем углу территории депо, под транспортером угольного склада, стоял на экипировке паровоз, который через час должен был вести за границу состав платформ с харьковскими гусеничными тракторами. Паровоз недавно вышел из ремонта и сиял медью, никелем, алой и белой нитроэмалью. Ветки сирени были прикреплены к дымогарной коробке, ко всем окнам паровозной будки. Огромный букет сирени стоял и на железном столике машиниста.

В эти дни Явор утопал в сирени. Тяжелые махровые ее кисти гнули ветки в городском парке, в скверах, на бульваре. Сирень поднимала свои цветы выше изгородей, нависала над тротуарами, осеняла прохожих. Куда ни посмотришь — всюду она, белая, дымчато-розовая, светло-сиреневая, темносиреневая: в верхнем кармане пиджака юноши, в волосах девушки, на ветровом стекле автомобиля, на руле велосипедиста, в окне парикмахерской, на письменном столе профессора и на стеллаже инструментальщика.

Естественно, что паровоз, украшенный сиренью, в Яворском депо никому не бросался в глаза.

С цыгаркой в углу рта, в фуражке, лихо сдвинутой на затылок, в новом, но уже замазанном комбинезоне, с черными разводами на щеках, сияя глазами, шумный и веселый, каждому друг и товарищ, Кларк подошел к паровозу, постучал алюминиевым портсигаром о железные перила лестницы.

В окне паровозной будки показался кудрявый, смуглолицый машинист Василь Гойда:

— А, демобилизованная гвардия! Заходи.

Кларк поднялся по крутой лестничке на паровоз, протянул руку механику:

— Так, говоришь, к тебе можно без доклада входить и слесарю третьего разряда? Молодец, не обюрократился. Здорово, Петро!

— Хоть я и не Петро, — откликнулся машинист, — а все ж таки здоров. Василем я до сих пор прозывался. Забыл?

Кларк умышленно называл Василя Гойду Петром. Вообще он ничего не делал так, по простому душевному движению, все у него было рассчитано, заранее продумано.

В самые последние часы Кларк неожиданно узнал, что его случайный вокзальный знакомый, молодой машинист Василь Гойда, является достопримечательной фигурой Явора. До своего совершеннолетия он уже прошел большой путь — несколько лет партизанил. Главное же, что вызвало беспокойство Кларка, — участие Василя Гойды в боях за карпатские хребты в составе той части, где служил Белограй.

Осенью 1944 года советские войска штурмовали укрепленный горный хребет Яблоницкий и вступили в пределы Закарпатской области. Сотни проводников из местных жителей и партизан нацеливали роты, батальоны и полки на фашистские узлы сопротивления. Василь Гойда, тогда еще подросток, был в числе проводников. Темной ночью он пробрался с советскими саперами к Ясинским воротам, запиравшим вход в долину Тиссы, и перерезал подземные кабели, подведенные под огромную скалу, куда было заложено фашистами несколько тонн взрывчатых веществ. Замаскировав следы повреждения, Василь Гойда и его товарищи скрылись.

На другую ночь разведчики вернулись в городок Ясиня во главе штурмовых батальонов. Та самая скала, которая должна была взорваться при появлении русских в ущелье, не сбросила на голову наступающих ни единого камня. Партизан Василь Гойда хорошо знал Ясинский укрепленный район, все четыре десятка двухамбразурных дотов, их точное расположение, секторы обстрела и подступы к ним. По тайным тропам штурмовые группы обошли минные поля, электрифицированные проволочные заграждения и ворвались непосредственно в укрепленный район. Забрасывали амбразуры гранатами, закупоривали камнями, землей.

Вот в этих закарпатских боях, по всей вероятности, полагал Кларк, могли встретиться Василь Гойда с Иваном Белограем. Но если это и случилось, то вряд ли в той сложной обстановке они имели возможность хорошо запомнить друг друга. Значит, рассуждал Кларк, надо не прятаться от Гойды, а смело атаковать его. Задача облегчалась тем, что Василю Гойде было немногим больше двадцати.

В своем тайном исследовании Кларк писал о советской молодежи: «Молодость всегда остается молодостью, при любых социальных потрясениях. Никакие доктрины и проповеди, никакие заклинания не могут сделать пылкого юношу зрелым мужем, вооруженным суровой мудростью. Молодость щедра по природе и прекраснодушна: дарит свои цветы всякому, кто протягивает к ней руку.

Сама еще в зеленом пуху, она любит покровительствовать. Доверчивость — ее естественное состояние. Она чаще всего принимает человека таким, каким он хочет показать себя. Преданная добру, молодость не может себе представить, что рядом с ней кто-то живет по иным законам. Счастье и борьба нередко кажутся ей полярными понятиями. Она любит песни со счастливыми концами».

Эта «отмычка», которую Кларк уже применил к сердцу Терезии, казалась ему подходящей и в данном случае.

— Товарищ Гойда, а мы ведь старые знакомые! — Глаза Кларка улыбались. — Может быть, припомнишь, где мы встречались?

— Так я же сразу тебя узнал. Разве можно забыть такого боевого гвардейца… На вокзале мы с тобой встретились. Еще и выпивали за здоровье друг друга.

— Нет, мы гораздо раньше с тобой встречались.

— Где? Когда?

— Неужели забыл? Эх, а казалось, всю жизнь будешь помнить… А я тебя вот действительно сразу узнал. Здорово ты изменился… Вырос. Возмужал… Ну, а я?… Смотри получше и вспоминай, товарищ Гойда.

Кларк дважды перевернулся на каблуках, показывая себя со всех сторон.

— Ну, вспомнил? — Он схватил Гойду за руку, повыше локтя, крепко сжал. — Яблоницкий хребет… Ясинский укрепленный район… Штурм линии Арпада… Венок из роз… Сержант Иван Белограй… Ага! По глазам вижу, что начинаешь вспоминать. Друже, отчаянная твоя голова, перед тобой стоит тот самый Иван Белограй, который вместе с тобой штурмовал железобетонные доты в Ясине, который карабкался на Полонины. Да, да! Все это я тебе хотел сказать еще там, на вокзале, но ты взял и сбежал.

— Иван?… Белограй?…

«Воевал я с ним или не воевал? — спросил себя Василь Гойда и твердо сказал себе: — Нет, не воевал».

Кларк извлек из кармана пачку бумаг, бережно разгладил их:

— Знакомые подписи? Командир корпуса генерал Гастилович! Начальник штаба корпуса полковник Шуба! Командир полка Герой Советского Союза Угрюмов!..

Затем Кларк достал аккуратно сложенную, пожелтевшую от времени многотиражку. На первой странице была напечатана большая статья, озаглавленная: «Подвиг гвардейца Ивана Белограя».

Василь Гойда казался Кларку серьезным препятствием, преодолеть его нелегко. Ну и что же! Его план использования в своих целях Василя Гойды очень рискован, но разве это более рискованно, чем все, что сделал Кларк? Если атака на Гойду окажется удачной, то он намного сократит свой путь к победе. Гойда, наверно, в конце концов поймет, с кем подружился, какие услуги оказывал врагу, но будет уже поздно — Кларк к тому времени исчезнет.

Но как ни высоко ставил своего противника Кларк, а все же недооценил его.

Василь Гойда, несмотря на свои двадцать два года, отлично разбирался в людях. Если уж он вверял свою душу, то всю без остатка, но не легко он ее вверял и не всякому. Обладая горячим сердцем, он, однако, всегда знал, за что именно любит того или иного человека, чем скреплена его дружба с ним.

Закарпатские партизаны не доверяли бы ему серьезные дела, если бы он десятки раз не доказал, что умеет быть храбрым и осторожным, умным и бдительным. Рискуя жизнью, он выполнял важные поручения командира партизанского соединения. То под видом верховинского пастушонка, то школьника, едущего на каникулы, то бродячего музыканта он проникал в Мукачево, Ужгород, Явор и даже в румынский Сигет, стоящий на рубеже Закарпатья и Трансильвании. Возвращался в партизанский штаб всегда благополучно, с богатыми сведениями: сколько и где расквартировано карательных эсэсовских полков; сколько эшелонов с войсками прошло на восточный фронт; какие новые приказы обрушили на голову закарпатцев марионеточные бургомистры; какое добро, приготовленное для отправки в Германию, лежит в яворских пакгаузах. Действовал, где маскируясь возрастом и наивной улыбкой, где прикидываясь деревенским простачком, а где и с помощью верных партизанских друзей.

Чуть ли не три года вел разведку Василь Гойда в глубоком тылу врага и всегда оправдывал доверие командования. Если бы он не умел разбираться в людях, если бы не понимал и не чувствовал, кому имеет право довериться, а кого подозревать, если бы не научился читать мелкие приметы неправды, не продержаться бы ему так долго в подполье.

К счастью, Кларк ничего не знал об этой стороне жизни Гойды.

Панибратский тон и напористость Ивана Белограя не понравились Василю Гойде. Размахивает приказами, навязывается во фронтовые друзья… Что ему надо? Вот так, наверно, он навязывался в друзья и тому артиллеристу-старшине, с которым пировал на яворском вокзале. Гойда во всех подробностях восстановил разговор, который он нечаянно подслушал, сидя за соседним столиком. Особый смысл теперь приобрели для него слова старшины: «Удивляюсь, Иван: всего один час знаю тебя, а нравишься так — вроде мы с тобой всю жизнь дружили».

— Белограй!.. Вспомнил! — воскликнул Гойда. — Ты был ранен в Ясине, когда штурмовали укрепленный район. Так?

— Вот и забыл! — снисходительно улыбнулся Кларк. — Не в Ясине, а за Раховым. В Ясине я еще на всю зажигалку давал прикурить фрицу.

— Правильно. Всё вспомнил. Тебя хотели отправить на попутном танке в госпиталь, а ты сопротивлялся: «Моя рана пустяковая, оставьте меня на фронте». Было такое дело?

Кларк был слишком хитер, чтобы сразу же схватиться за этот спасательный круг, который ему подбросил Гойда.

— Не знаю, что я кричал, не знаю, на чем меня увезли в Рахов. Очухался я уже в госпитале. — Кларк еще раз обвел взглядом Гойду, с ног до головы. — Ну и вытянулся же ты — тополь за тобой не угонится! И я тоже, скажи по совести, здорово изменился, а?

— Не знаю. Плохо помню, каким ты был в ту пору.

— Был, Петро, таким, что все верховинские девчата заглядывались.

— Кури! — Гойда протянул голубую пачку сигарет «Верховина».

— Не для меня такая панская нежность, я употребляю громобойную махорочку. — Кларк стал крутить толстую козью ножку. — Ну, как машина? — спросил он минуту спустя, нежно похлопав по горячему кожуху котла.

Глаза молодого машиниста, как и ожидал Кларк, заблестели.

— Замечательная. Отремонтировали на славу.

— Таскать тебе, Петро, не перетаскать поезда: в Венгрию и Чехословакию, в Румынию и на Карпаты.

— Я же тебе сказал: не Петро я, а Василь, — терпеливо, не обижаясь, проговорил Гойда.

— Сегодня куда собрался? — Кларк задымил самокруткой.

— Через Тиссу, в Венгрию.

— Венгрия!.. Всю я ее прошел, от Тиссы до самого Дуная… — Кларк закрыл глаза, скорбно поджал губы и вздохнул: — Друга я похоронил в Тиссаваре.

— В Тиссаваре? В братской могиле?… Как его фамилия? Я всех знаю, кто там лежит.

— Сержант Иванчук Петро Сергеевич, — ответил Кларк. — Парень был — кровь с молоком. Голубые глаза. Русый чуб… — Кларк помолчал. — От самого Сталинграда вместе воевали. Ближе брата он мне был. Поверишь, каждого человека, кто нравится, Петром с тех пор зову.

Кларк усмехнулся. Теперь, конечно, Василь понял, почему он так упорно называл его Петром. Кларк раздавил окурок каблуком. Не поднимая головы, сказал глуховатым, печальным голосом:

— Поклонись, Петро, той братской могиле и положи на нее ветку сирени.

Кларк вскинул голову и будто впервые увидел кувшин с букетом белой махровой сирени. Сурово прищурясь, он долго смотрел на него. Потом молча снял со своей груди орден Славы, отделил от него муаровую ленточку, приколол ее булавкой к цветам.

— Вот, так и положи! — сказал он внушительно. — Больше всех своих орденов любил мой Петро простой солдатский орден Славы.

…Павшие в боях лежали на орудийных лафетах, укрытые красными знаменами и засыпанные темноалыми розами. Они погибли здесь, на тиссаварском плацдарме, на левом берегу Тиссы, в боях за первую пядь венгерской земли.

Их хоронили в суровый день октября 1944 года. Шел мелкий и густой, теплый и бесконечный дождь, какие бывают только в Закарпатье. Черные, с белыми зубцами тучи наползали с гор и закрывали равнину. Один за другим падали в тяжелые, сырые сумерки удары колокола тиссаварской церкви. Траурная процессия медленно двигалась по городу. Тысячи венгров, склонив голову, с зажженными факелами в руках, следовали за строем советских бойцов и офицеров.

Братья по оружию — сержант и полковник, капитан и ефрейтор, рядовой и лейтенант, пехотинец и артиллерист, сапер и танкист — легли рядом, плечо к плечу, как и воевали, в одну братскую могилу на центральной площади города Тиссавара.

Серебристые ели, юные карпатские смереки — сосны — выстроились вокруг литой бронзовой ограды. У подножия обелиска зеленел никогда не увядающий горный мох. Чуть ли не круглый год цветут здесь розы: белые и алые, розовые и оранжевые, с берегов Дуная и озера Балатон, горные и равнинные — все виды роз, какие только есть в Венгрии. Венгры кладут на мрамор надгробной плиты горные фиалки, подснежники, тюльпаны, незабудки, сирень, ветки японской вишни с гроздьями цветов, венки из махровой гвоздики, многоцветные маки.

Днем и ночью под толстым матовым стеклом, на котором начертаны имена погибших, струится неоновое пламя. И рядом с этим вечным огнем часто загорается скромная восковая свеча, поставленная крестьянкой из земледельческого кооператива имени Матиаса Ракоши или какой-нибудь труженицей города Тиссавара.

Пионерская колонна, проходя мимо могилы советских воинов, дружно вскинет руки над головой и провозгласит:

— Элоре, пайташок! Вперед, друзья!

Венгерский солдат не пройдет мимо, чтобы не отдать честь праху бойцов великой армии, которая помогла миллионам людей отвоевать волю и мир.

Всякий, кто едет из Вены в Будапешт, в Советский Союз или из Москвы в Будапешт и Вену, считает сердечным своим долгом склонить голову перед гранитным обелиском.

Готовясь к переходу советской границы, Кларк поставил в известность своих тиссаварских сообщников, что он при благоприятном исходе «командировки» использует придуманный им прием связи: перешлет на тиссаварскую могилу советских героев букет сирени с приколотой к нему муаровой ленточкой.

Завтра, а может быть, уже сегодня сообщник Кларка получит орденскую ленточку, на которой шифром будет написано первое донесение нового яворского агента: «Закрепился, как предусмотрено. „Старик“ погиб. Возникла опасность провала. Принял меры. На русском паровозе № 50–49 в следующий какой-нибудь рейс будет переправлен в поддувале, в асбестовом мешке, „Бездомный“. Укройте в надежном месте. Подробности — позже».

…Иван Белограй звонко шлепнул себя по лбу:

— Да, Петро, чуть было не забыл! Слыхал, какое мне счастье привалило? Выиграл по займу. Да еще как! Двадцать пять тыщонок с неба упало… Куплю «победу». — Он подмигнул Василю Гойде. — Приходи после работы — кутнем так, что в Карпатах аукнется! Адрес запомни: Степная, шестнадцать, дом бабки Марии. Пока!

Василь Гойда вернулся из поездки в Венгрию на следующий день, в воскресенье. Едва он успел помыться и переодеться в праздничный костюм, как в дом ввалился шумный и веселый, уже охмелевший Иван Белограй.

— Купил! Без всякой очереди, — объявил он. — Новенькая. Всего сто километров на спидометре. Пойдем!

Он схватил Гойду за руку, потащил на улицу.

Перед домом, окруженная босоногими мальчишками, сверкая на солнце никелем и свежей полированной нитроэмалью, сдержанно урчала хорошо отрегулированным мотором песочного цвета «победа». Брезентовый верх ее был сдвинут гармошкой назад. Из-под лобового стекла рвалась в небо гибкая выдвижная антенна. На заднем сиденье валялась целая гора свертков и пакетов с фирменными штампами «Гастронома», «Арарата» и «Главкондитера».

— Поехали, Вася, на обкатку!

Кларк втолкнул Гойду на переднее сиденье, захлопнул за ним дверцу, сел за руль.

— Дяденька, покатайте! — хором закричали мальчишки.

«Как бы поступил сейчас Иван Белограй?» Такие вопросы теперь Кларк задавал себе тысячу раз на день. Он изо всех сил старался забыть, что носит кличку «Колумбус», что зарегистрирован в американской разведке «Си-Ай-Си» под номером 655/19. Наставники Кларка в бытность его в тайной школе поучали своих воспитанников: как бы искусно ни действовал разведчик при помощи внешних приемов, все равно он рано или поздно провалится на какой-нибудь непредвиденной мелочи. Если же он сумеет внушить себе на какое-то время, что он не американец, не воспитанник тайного колледжа, не диверсант, если он сумеет в нужный момент внутренне перевоплощаться в советского человека, ему суждена долгая жизнь.

— Давай садись, живо! — Кларк подхватил замурзанного, лохматоголового мальчишку и бросил на заднее сиденье. — Все садись!

Ватага ребятишек, толкая друг друга, с восторженными криками устремилась в машину.

Белограй дал протяжный сигнал, лихо рванул с места и помчался по Железнодорожной улице, к центру Явора.

— Ну как? — спросил Белограй и подмигнул Василю Гойде.

— Здорово!

Молодой машинист был потрясен, казалось Кларку, и великолепием машины и тем, как ловко ведет ее бывший пехотинец.

По главным бульварным улицам города проехали медленно, шурша туго накачанными шинами и распространяя острый запах искусственной кожи, резины и невыветрившейся краски. Сотни людей прохлаждались на бульварах, в тени каштанов и лип, и все удивленно-радостными глазами встречали и провожали открытую «победу», полную ликующих мальчишек.

Василь Гойда жадно, с гордостью, казалось Кларку, перехватывал эти взгляды, будто сам был хозяином машины.

«Гордись, дурак! — подумал Кларк. — Специально для тебя все это разыграно».

— Слушай, Иван, а почему ты не спрашиваешь, положил я цветы на могилу твоего друга или не положил?

Кларк притормозил машину и с удивлением обернулся к Гойде. Его густые черные брови взметнулись на лоб.

— Васек, а зачем я буду про это спрашивать, если твердо знаю, что ты… Моя просьба святая, ее нельзя не выполнить.

Кларк трижды проехал центральную часть города. Пусть яворяне увидят, как демобилизованный старшина Иван Белограй, будущий муж Терезии Симак, любит детей, как он сдружился с яворской знаменитостью Василем Гойдой.

— Ну, а теперь куда? — спросил Кларк, когда вернулись на Железнодорожную улицу и высадили детвору.

— Куда хочешь, — покорно ответил Василь Гойда, — хоть на край света. Люблю машину! — Он нежно погладил белоснежный руль. — Кажется, не по той дорожке пошел. Придется переквалифицироваться на шофера.

Белограй хлопнул Гойду по коленке:

— Васек, давай махнем по Закарпатью!

— Поехали!

Направились на север, по центральной дороге. Отцветающие яблони и груши вплотную жались к автостраде. Струя ветра, завихренная стремительным движением машины, срывала с деревьев бело-розовый цвет и устилала им асфальт и обочины.

— Видишь, Васек, как шествуем! — подмигнул Кларк.

Гойда молча, с блаженной улыбкой на губах кивнул головой.

Перед большим железнодорожным тоннелем у кирпичной будки путевого обходчика Кларк остановил машину, озабоченно посмотрел на приборы:

— Перекур: мотор чуток поднагрелся. Выжимал на радостях лишние километры. Остынет вода, и поедем дальше. Хотя зачем ждать! Давай лучше переменим воду. Вон и колодец на наше счастье.

Кларк и Гойда направились к домику, обнесенному невысоким частоколом, с черешнями под окнами. Дорожка, выложенная речной галькой, засыпанная свежим песком, соединяла автостраду с владением путевого обходчика.

Это была та самая железнодорожная будка, которая служила Кларку ориентиром в туманную ночь, когда он переходил границу. Остановился он здесь не случайно. Еще в те дни, когда готовился к переходу границы, спланировал завербовать Певчука и постепенно подготовить из него своего ближайшего помощника. Дело казалось Кларку верным. Тарас Кузьмич Певчук был родным братом Дениса Певчука, американца закарпатского происхождения, двадцать лет живущего в Нью-Йорке, имеющего жену-американку, детей и звание лейтенанта американской портовой полиции. Предусмотрительный Джон Файн, снаряжавший Кларка в Явор, снабдил своего подчиненного письмом, собственноручно написанным Денисом Певчу-ком. Брат путевого обходчика в первых строках, как водится, передавал приветы, потом описывал свое житье в далекой Америке и просил Тараса не забывать его, и писать ему почаще «через подателя сего письма».

Само собой разумеется, Кларк не собирался теперь же, при первой встрече, вручить Тарасу Певчуку послание брата. Не раскроется он перед ним и в другой раз, может быть и в третий. Агент, получивший задание работать с дальним прицелом, имеет возможность не спешить.

Цель сегодняшнего посещения Певчука была весьма скромная: обстоятельно познакомиться с путевым обходчиком, завоевать его расположение к себе с помощью Василя Гойды и выигранных по облигации денег. Вот пока и всё.

Купленный за деньги, рискующий жизнью ради денег, готовый убивать и разрушать ради денег, Кларк считал деньги сильнейшим своим оружием, универсальным средством, одинаково годным для вербовки механика Гойды и путевого обходчика Певчука. Кларк был уверен, что все покупается, все продается. Надо только уметь это сделать.

Кларк подошел к ограде, постучал каблуком сапога о калитку. На каменное крылечко вышел хозяин.

— Эй, вуйко, ведро водички не пожалей для пролетарских туристов!

Хозяин не спешил с ответом. Кряжистый, лобастый, широко расставив ноги, он стоял под тенистым навесом. Лицо его было скуластым, загорелым до черноты. Шея толстая, мускулистая, кисти рук богатырские. Это и был Певчук, путевой обходчик. Он молча, приставив ладонь к глазам, вглядывался в людей, стоявших у калитки.

— Здоровеньки булы, Тарас Кузьмич! — Гойда снял фуражку, поклонился.

— А, это ты, Васыль! — Сотни мельчайших морщинок побежали по твердому, будто высеченному из гранита, лицу Песчука: он улыбнулся. — Здорово, механик!

Гойда и Певчук были знакомы. Каждый раз, поднимаясь с поездом в горы, Василь видел могучую фигуру обходчика или у шлагбаума переезда с желтым флажком в поднятой руке, или с фонарем перед входом в большой тоннель, или на краю пропасти, у моста через горную реку Латорицу.

Железнодорожники обменялись рукопожатием. Гойда кивнул в сторону Кларка:

— Это мой друг, демобилизованный старшина, собственник вот этой роскошной машины.

Кларк приложил руку к козырьку фуражки, скромно добавил:

— И слесарь яворского депо. Третий разряд. — Он засмеялся и энергично встряхнул тяжелую, мозолистую руку Певчука.

— Слесарь? — с деланным разочарованием проговорил Певчук. — Только и всего? А я думал, вы министры.

Не меньше.

— Будущие министры, папаша. Мы живем, сами знаете, в такое время, когда и черная кухарка должна уметь управлять государством. — Кларк оглянулся через плечо на машину. — Так как на счет водички, Тарас Кузьмич? Наша красавица пить захотела. Одолжите ведерко.

— Напоим вашу красавицу, не турбуйтесь. Куда же это вы прямуете, будущие министры?

— Да так, никуда. Катаемся. Совершаем туристское турне по Закарпатью. По случаю счастливого выигрыша.

— Какого такого выигрыша?

— Васек, расскажи папаше о пользе государственных займов, а я пока свое шоферское дело сделаю.

Кларк выпустил из мотора горячую воду, вытащил из колодца ведро холодной, заправил машину, закрыл капот и вернулся на крылечко под черепичным навесом. В его руках была белая булка, кольцо колбасы и бутылка водки.

— Ну, теперь в курсе нашего счастья, папаша? Вот тебе натуроплата за воду. Выпей за здоровье Ивана и Васыля и пожелай, чтобы еще одна наша облигация выиграла.

— Куда вам еще! — искренне позавидовал Певчук. — Двадцать пять тысяч!.. Да если бы на мою долю такое счастье хоть раз в жизни выпало, я бы…

— Интересно, — подхватил Кларк, — что бы вы сделали с таким капиталом?

— О, я бы по-хозяйски им распорядился!

— Ну-ну, как?

Тарас Кузьмич загнул большой палец:

— Перво-наперво я бы сменил старую корову. — Он загнул второй палец: — Потом бы одел во все новое, с ног до головы, первый раз в жизни, всю свою певческую голоштанную команду: Ивана та Петра, Марью та Галину, Явдоху та Степана, Миколу та Веру.

— Что это за певческая команда?

— Сыновья и дочери, бо-дай им. Их у меня восьмеро. И девятый не за горами.

— Вот это да! — с восхищением произнес Кларк. — Так вы, значит, не обыкновенный папаша, а папаша-герой!.. Ну, рассказывайте дальше, как бы вы распорядились капиталом?

— Купил бы приданое для девятого.

— Еще? — допытывался Кларк, и лукавая улыбка все больше и больше морщила его румяные губы.

— Справил бы свадьбу Галины.

— Еще?

— Всё! Нет, постой, не всё. Еще одну думку маю… — Тарас Кузьмич поскреб затылок. — Заказал бы я себе фамильные часы, такие точные, шоб у меня все машинисты проверяли время. И такие живучие, шоб они в наследство сынам достались. — Певчук перевел дыхание, застенчиво улыбнулся. — Вот, теперь всё.

— Н-да… — Кларк посмотрел на Василя Гойду и вдруг озорно подмигнул ему, шумно ударил себя по карману: — Эх, папаша, быть по-твоему, пусть все случится, как в той сказке! — Он вытащил пачку новеньких сторублевок и бросил ее на крылечко, к ногам путевого обходчика: — Смени корову. Сыграй свадьбу Галины. Одень с ног до головы свою певческую команду. Закажи фамильные часы. Будь здоров, капиталист! Да не болтай про наш подарок, а то нам, богачам на час, не отбиться от просителей.

Кларк похлопал по плечу ошалелого Певчука, схватил за руку Василя Гойду и, увлекая его за собой, побежал к машине. Через минуту «победа» скрылась за выступом скалы. Но звучный сигнал ее еще долго доносился сверху, где дорога петляла по склону гор.

Весь день рыскал Кларк по горному Закарпатью. Побывал на обдуваемом северным ветром плато Бескид. Обедал на перевале, в Воловце. Пил «квасну воду» из свалявских минеральных источников. Любовался разливом Тис-сы с высот, господствующих над городом Хуст. Погулял по главной улице верховинского Рахова. И всюду с ним неразлучно был Василь Гойда. Поздно вечером «пролетарские туристы», вконец измученные, вернулись в Явор. «Победа» остановилась на Железнодорожной. Молодой механик вышел из машины шатаясь.

— Нет, брат, я раздумал переквалифицироваться, — сказал он, прощаясь с Кларком. — На паровозе куда спокойнее.

Войдя в дом, Василь Гойда сбросил с себя притворную и настоящую усталость, сел за стол, раскрыл толстую тетрадь и подробно описал свое воскресное путешествие: где побывал со слесарем Белограем, чем тот интересовался, с кем и на какую тему разговаривал.

Рано утром, направляясь на работу в депо, Гойда зашел в городской отдел Министерства внутренних дел и попросил дежурного доложить о себе начальнику.

…Василь Гойда и Евгений Николаевич Зубавин давно, еще с партизанских времен, знали друг друга.

Летом 1944 года немцы блокировали в труднодоступном горном районе партизанский отряд, которым командовал Зубавин. Район лесистых Карпат Зубавин тогда только еще осваивал, и ему до крайности нужен был хороший проводник, чтобы вырваться из смертельного кольца. И как раз в тот день дозорные привели в ущелье, где скрывались партизаны, белобрысого подпаска, одетого в рваный кожушок и обутого в прохудившиеся горные постолы из сыромятной кожи. В руках у него была пастушья дудка — свирель. Когда у него стали допытываться, зачем он пробрался в расположение партизан, он сказал:

«А так, чтобы вы послушали мою дудку. Всё могу: и „Камаринскую“, и „Верховино, свитку ты наш“, и „Выходила на берег Катюша“, и „Кто ж его знает, чего он моргает“, и „Каховку“, и даже… „Интернационал“…»

Партизаны с удовольствием выслушали весь репертуар паренька и снова взялись за допрос. И когда этот разговор принял характер, далекий от шуток, пастушок солидным басом спросил:

«Кто у вас тут старший?»

Партизан в черной бурке и заячьем треухе выступил вперед:

«Говори».

Паренек смерил его с ног до головы недоверчивым взглядом и покачал головой:

«Нет! Я хочу говорить с самым старшим».

Его привели в шалаш, сделанный из еловых веток. Огромный вуйко, дядя, обросший страшной бородой Черномора, сидел на пеньке, держа карту на коленях. У его ног лежала овчарка.

Черномор разгладил пышную свою бороду, подмигнул автоматчикам.

«Что это вы за песенника привели, а? Откуда он взялся?… Ты кто такой?» — строго спросил командир.

«Я от Степана Грозного, — ответил пастух. — А вы Батя, да?»

Не дожидаясь ответа, он сел на землю и деловито начал вспарывать шов дерюжных штанов.

«Вот!» — Он протянул командиру тонкий рулончик бумаги.

Батя читал записку долго, внимательно, хотя там суть дела, как знал Василь, была изложена кратко и ясно рукою не менее знаменитого партизана, чем сам Батя: «Посылаю вам проводника. Выведет вас куда угодно, хоть на вершину Говерло».

«Так… — проговорил Черномор. — Ну-ка, хлопчик, приплынь до мене».

Василь вплотную приблизился к черной, пропахшей дымом костра бороде. Прямо, не мигая, смотрел он в глаза Бате и с улыбкой ждал, что будет дальше.

«Стоять ривно! — скомандовал командир. — Не колыхаться, як та хворостина в чистому поли. Вот как!» Он поцеловал оборванного партизанского посла. Мальчик смутился до слез, весь заалел.

«Значит, обещаешь полную безопасность?»

Василь закивал головой.

«А какую дашь гарантию?»

Обветренное, с пошершавившими губами лицо Гойды стало серьезным, строгим:

«Пусть я победы не дождусь, если не выведу вас на простор!»

«Вот теперь никаких сомнений не имею! — Зубавин засмеялся. — Что хочешь в награду? Обещаю исполнить любое твое желание».

Так встретились Василь Гойда и Евгений Николаевич Зубавин. Еще целый год воевали они в Карпатах, в Трансильвании и в Альпах. Довелось им побывать и в Берлине.

После войны их дороги разошлись, но не прошла даром дружба с Зубавиным. Партизанская отвага и смелость, настойчивость и уменье разбираться в людях, готовность преодолеть любые трудности пригодились Василю Гойде и в мирные дни, в труде. Он гораздо быстрее, чем другие, в течение трех лет, заработал право на управление паровозом.

…Майор Зубавин поднялся из-за стола и, раскинув руки, пошел навстречу Гойде:

— А, Дудошник! (Это была партизанская кличка Гойды.) Здорово, Василий Иваныч! Ты что же так долго не показываешься? Месяца три не видались. Зазнался, что ли?

— Как не зазнаться, Евгений Николаевич! — улыбнулся Гойда. — Механик!.. Третью неделю самостоятельно таскаю поезда в Карпаты и за границу.

— Слыхал, слыхал… Поздравляю!.. Садись и рассказывай, как живешь.

— В другой раз, Евгений Николаевич, расскажу, а сейчас…

Расстегнув шинель, Гойда достал из-под полы чуть привянувший, распространяющий острый аромат увядания букет сирени с приколотой к нему орденской ленточкой. Потом в его руках появилась толстая тетрадь в клеенчатой обложке.

— Дружок у меня появился, Евгений Николаевич. Рубаха-парень. Гвардеец. Орденов — на десятерых. Веселый. Песенный. Щедрый. Девчата на него засматриваются, а я… Подозрительный он тип. Конечно, может быть я ошибаюсь… Вот, посмотрите.

Гойда положил на стол букет сирени и развернул тетрадь на той странице, где подробно рассказывалось, как, когда и при каких обстоятельствах он впервые встретился с Иваном Белограем.

Майор Зубавин молча, ни разу не взглянув на Гойду, прочитал его записки. Василь не сводил глаз с лица Зубавина, стараясь угадать, ошибся он или не ошибся. Но прочитана уже последняя страница, а лицо Зубавина по-прежнему невозмутимо спокойно.

— Ну? — наконец, не выдержав тягостного молчания майора, спросил Гойда.

Зубавин не ответил. Выдвинув ящик письменного стола, он достал лупу, тщательно протер ее замшей и склонился над букетом. Не найдя ничего достойного внимания в ветках сирени, он отодвинул их и стал пристально изучать орденскую ленточку.

— Я так и думал! — воскликнул он и посмотрел на Гойду добрыми и благодарными глазами. — Молодец, Вася!

— Что, Евгений Николаевич?

— Сейчас всё выясним. Потерпи.

Зубавин долго вертел ленточку в руках, потом окунул ее в какую-то жидкость, налитую в стакан.

— Почта! Шифрованная! — объявил он, рассматривая через лупу цифры, искусно нанесенные на ткань.

Зубавин позвонил. Вошел пожилой человек с погонами капитана. Зубавин бережно, пинцетом взял ленточку, завернул ее в лист чистой бумаги:

— Срочно расшифруйте.

Капитан сдержанно кивнул седеющей головой, молча вышел.

— Значит, твой дружок больше всего интересовался тоннелями и железнодорожными мостами? — поворачиваясь к Гойде, спросил Зубавин.

— Да. Интересовался осторожно, под разными предлогами, но от меня не скроешься.

— Зачем же ему это надо, как ты думаешь?

— Думаю, пока присматривается — что и как. Выбирает подходящие позиции и помощников. Дудки! Ни одного не найдет.

— А этот… путевой обходчик, Певчук?

— Просчитается и с этим. Вернет Тарас Кузьмич деньги, вот увидите. Или вам доставит. Головой за него ручаюсь.

— Есть чем поручиться! — Зубавин потрепал тугие пшеничные кудри механика. — Спасибо, Василий Иванович. Умница! Каким был, таким и остался.

…В один из обыкновенных рабочих дней майор Зубавин подъехал к яворскому депо в сопровождении Грончака. Не привлекая к себе внимания, они прошли в кабинет начальника депо.

Из окна кабинета хорошо были видны все канавы, на которых ремонтировались паровозы. На первой канаве работал слесарь Белограй. В синей спецовке, белокурый и веселый, беспечно насвистывая, он сидел на крыше паровозной будки, монтировал сияющий медью сигнал. Зубавин не мог оторвать от него взгляда. Кажется, все ясно, а он все смотрел и смотрел, как бы разглядывая еще какую-то тайну лазутчика.

Долго и через сложные препятствия пробивался Зубавин к этому белокурому песиголовцу.

С гибелью Дзюбы и исчезновением шофера Скибана майор Зубавин потерял нить, прямо ведущую к главному нарушителю. Теперь все поиски надо было начинать сначала, от истоков событий.

Зубавин решил установить личность каждого, кто прибыл в Явор после того дня, когда была нарушена граница. Людей набралось порядочно. Зубавина в первую очередь заинтересовали семь человек — те, кто определился на работу в депо и на железную дорогу: два паровозных слесаря, кочегар, стрелочник, составитель, телеграфист; под маской советского человека, возможно, и скрывается шеф Карела Грончака. Конечно, Зубавин был готов и к неожиданностям. Тот факт, что шеф Грончака должен был действовать на железной дороге, не означал еще, что он обязательно будет служить здесь же. Он мог устроиться и в городе, работать парикмахером, счетоводом, продавцом.

Враг был опытен и осторожен — он не попался в ловушку, не пришел в больницу к своему подручному.

Из семи человек, на которых Зубавин пока сосредоточил свое внимание, ничем не выделялся паровозный слесарь, демобилизованный старшина Иван Федорович Белограй. Документы его были в полном порядке. Убедительными казались и мотивы, по которым он приехал в Явор. Работал Белограй не хуже всякого другого слесаря, с усердием и умело.

Но одна деталь привлекла внимание Зубавина. Выясняя, как Белограй попал в депо, он узнал, что того рекомендовал военком Пирожниченко как своего фронтового друга. Зубавин направился к военкому, чтобы проверить свое хорошее впечатление о Белограе и оставить его в покое. Но майор Пирожниченко ничего не подтвердил — наоборот, он посеял в душе Зубавина сомнение. Оказывается, они вовсе не были фронтовыми друзьями. Даже не встречались до Явора. Почему же военком рекомендовал Белограя? Пирожниченко не смутился: а почему и не порекомендовать, если понравился человек! Ведь он заслуженный фронтовик, геройски отличился в боях за освобождение Закарпатья.

Зубавин терпеливо продолжал наблюдение за депо и станцией. Слесаря Белограя изучал особо. Он знал, что враг так илииначе, рано или поздно, но должен попытаться связаться со своими сообщниками, и ждал этой попытки. И вот — умные догадки пограничника Смолярчука, берлинские письма к Терезии Ивана Белограя и несколько веток сирени, к которым приколота орденская ленточка с прочитанной шифровкой.

Смолярчук оказался прав. Положив рядом письма, присланные Терезии из Берлина, и личное заявление демобилизованного старшины Ивана Белограя с просьбой, обращенной к начальнику депо, о принятии на работу, Зубавин без труда увидел существенную разницу в почерках. Свое впечатление он проверил специальной экспертизой и свидетельством Терозии Симак.

Вызвав девушку к себе для второй беседы, Зубавин показал ей заявление лже-Белограя и спросил:

— Знакомый почерк? Белограевский?

Она покачала головой и закрыла лицо руками.

Не ошибся и Василь Гойда, придя к Зубавину. Орденская ленточка с шифрованным посланием, описание воскресного путешествия по Закарпатью на «победе» и деньги, «подаренные» путевому обходчику Певчуку, тоже приобщены к делу как весьма существенные доказательства деятельности и замыслов пятого нарушителя.

В те же дни из нового, неожиданного источника к Зубавину поступили данные, окончательно прояснившие трагическую судьбу человека, убитого в Карпатах. Однажды Зубавину позвонил генерал Громада и сообщил, что пражским поездом в Явор прибыла известная Вера Гавриловна Мельникова, мать Героев Советского Союза Виктора и Андрея, погибших в боях с гитлеровцами за освобождение Чехословакии. На контрольно-пропускном пункте она попросила пограничников помочь ей добраться в колхоз «Заря над Тиссой», чтобы повидаться с демобилизованным старшиной, с которым она познакомилась месяц назад в поезде.

Майор Зубавин немедленно выехал на вокзал. Поговорив с Верой Гавриловной и дополнив ее рассказ имеющимися в деле документами, он установил, как, когда, кем и с какой целью был убит Иван Белограй, кто присвоил его имя.

Зубавин подвел парашютиста к окну, осторожно приоткрыл штору, спросил:

— Он?

Да, это был спутник по самолету. Карел Грончак сразу узнал его, несмотря на то что шеф был в другой одежде. Но с ответом Грончак не спешил. Мучительно хотелось сказать: «Нет». Увы, насмешливое выражение лица русского ясно предупреждало, что теперь уже не имеет значения для дела, скажет он «да» или «нет».

Парашютист молча опустил голову.

Темная, тихая Степная улица вывела Кларка на Железнодорожную. Держась ее левой стороны, где густо чернели низкорослые декоративные вишни, он вышел на подъездные пути станции Явор и направился к депо. Ни одной звезды не было видно в низком, закрытом тучами небе. Шел мелкий холодный дождь, начавшийся еще с вечера. По карпатским предгорьям ползли темные, с белыми зимними краями облака. Сквозь сетку дождя смутно прорезались прожекторы, установленные на стальных башнях. Подъездные пути Кларк прошел благополучно, не встретив ни одного человека.

Паровоз 50–49 стоял в дальнем, глухом углу территории депо, за поворотным кругом. Кларк узнал его по комсомольскому значку на дымогарной коробке и по нарядным медным поясам на котле. Два часа назад машина Гойды вернулась из трудной поездки в Карпаты и теперь, перед новым рейсом, отстаивается в горячем резерве, под малым давлением пара. На рассвете на паровоз 50–49 явится Василь Гойда, поднимет пар до нормального давления и поведет поезд через Тиссу, в Венгрию.

Кларк глянул на светящийся циферблат часов. Времени в его распоряжении оставалось мало, надо спешить.

Огонь в топке комсомольского локомотива поддерживал дежурный кочегар. На его попечении было несколько резервных машин, и ему приходилось кочевать с одной на другую. Так как время было предрассветное, то кочегар подолгу задерживался на каждом паровозе: дремал, привалившись к горячему кожуху котла.

Пользуясь этим, Кларк незамеченным проник под локомотив. Скибан давно затаился между колесными парами, под тендером. Кларк сжал его плечо и шопотом, неслышным уже на расстоянии метра, сказал:

— Пора! Все готово?

— Да. — Скибан прижался горячими, сухими губами к уху Кларка и коротко проинструктировал, что и как тот должен был делать.

— Ну, счастливо! Вот тебе деньги и явка…

Кларк пожал руку Скибану и затем ловко и быстро, будто делал все это в тысячу первый раз, справился со своими обязанностями: упаковал Скибана в двойной асбестовый мешок с продухом, закрытым густой марлей, и, подхватив беспомощную, судорожно окаменевшую куклу, всунул ее в поддувало головой вперед, лицом вниз, к решетке, через которую в топку паровоза поступал свежий воздух. Потом он пробрался на паровоз и при закрытых наглухо дверях основательно поворошил содержимое топки. Раскаленный шлак и несгораемая до конца угольная мелочь обильно просыпались через колосниковую решетку в поддувало и замаскировали асбестовое чучело.

На этом миссия Кларка была закончена, можно было и уходить, но он не торопился. Многочисленные удачи, сопутствующие Кларку на каждом шагу, как ему казалось, сделали его самоуверенным. Сидя на корточках под тендером, потягивая сигаретку, зажатую в кулак, он отдыхал и любовался делом рук своих. «Здорово придумал, собака! Воспользуюсь скибановским способом, когда придет время отдавать концы», — решил он.

Покурив, выполз наглухую сторону паровоза, под высокий бетонный забор, и, оглядываясь, сжимая рукоятку автоматического многозарядного пистолета, двинулся в обратный путь. Дождь все еще обильно кропил землю.

Ни один человек не встретился Кларку до самой Степной улицы. И позади, за целый квартал, никого не было видно. Все же он счел благоразумным даже теперь быть осторожным. Прошел мимо Степной, свернул на Виноградную и, пройдя ее почти насквозь, пропал на пустыре, заросшем высоким бурьяном. Затаившись около кирпичных развалин разрушенного во время войны дома, он напряженно вглядывался и вслушивался, не идет ли кто-нибудь по его следам. Было тихо.

За все время своего пребывания на советской земле Кларк не жил спокойно ни одного часа. Все как будто шло хорошо, тем не менее он всегда был настороже, всегда готов был к встрече лицом к лицу со своим смертельным противником. Чей-нибудь пристальный взгляд, чье-нибудь, может быть, и безобидное присутствие за его спиной сейчас же заставляли крепче сжимать рукоятку пистолета. Возвращаясь домой, он неизменно ждал засады.

Иначе и не могло быть. Несмотря на свои удачи в Яворе, Кларк не самообольщался: рано или поздно он будет расшифрован. Как показывал опыт провалов его предшественников, это чаще всего случается неожиданно, вдруг. Значит, надо быть всегда готовым к этому «вдруг».

Поселившись на Степной, Кларк тщательно искал и нашел несколько необычных входов на эту улицу и никому не известных выходов, которыми часто стал пользоваться. Кроме того, он изыскал надежный способ незаметно исчезнуть из дома в случае нужды: через отверстие, вырезанное в потолке чулана, и через большой подвал, имеющий два выхода — в кухню и в сад.

Кларк давно, еще будучи за границей, во всех деталях изучил город Явор и его окрестности. Большое внимание он уделил также району, прилегающему непосредственно к государственной границе. На случай бегства он выработал отличный маршрут: скроется в глухих высокогорных лесах, по соседству с румынскими Альпами, с тем Чтобы в одну какую-нибудь особенно туманную ночь прорваться через кордон.

Такая большая забота Кларка о своем отступлении нисколько не противоречила его сущности, ибо он столь же тщательно обучался отступать, сколь и наступать. За годы пребывания в школе американской разведки, систематически и упорно тренируясь, Кларк добился того, что лазил по скалам не хуже первоклассного альпиниста, мог перепрыгнуть реку, воспользовавшись канатом, привязанным к дереву, великолепно управлял мотоциклом, автомобилями всех систем, плавал, как рыба, нырял, неустанно бегал на десятки километров, стрелял без промаха, подражал голосам многих птиц и зверей.

Даже самый умный, смелый, отчаянный, глубоко замаскировавшийся агент, жизнь которого протекает в условиях, далеких от первобытных, должен быть, говорили школьные инструктора Кларка, универсальным спортсменом-рекордистом, готовым в случае необходимости воспользоваться в полной мере своей физической силой, ловкостью и сноровкой. А жизнь тайного агента чревата всякими неожиданностями. Засыпая, будь готов к нападению. Просыпаясь, жди удара из-за угла. Встречая всеобщее радушие, зорко ищи вокруг себя недоброжелателя, завистника, злопыхателя и т. д. Никогда не иди прямо, если можно сделать зигзаг. Скромно и беспечно улыбайся, но будь всегда тигром в душе. Опереди всякого, кто попытается надеть на тебя наручники.

Таковы были писаные и неписаные наставления школьных инструкторов Кларка. Он строго придерживался их в своей тайной жизни…

Кларк выбрался из старых кирпичных развалин, пересек пустырь и осторожно вышел в тыл Степной, как раз напротив дома номер 16. В молодых листьях яблонь шуршал дождь. Скупо блестели лужи на твердой садовой тропинке. Туманным пятном выделялась на фоне черного неба белая оцинкованная крыша дома бабки Марии.

Наметанный, привычный к темноте глаз Кларка придирчиво осмотрел поленницу дров, навес, все затененные углы двора — не ждет ли его где-нибудь засада? Не обнаружив ничего подозрительного, он бесшумно перелез через каменный заборчик, отделявший сад от пустыря, уверенно направился к дому. Стараясь не шуметь, вставил ключ в замок, дважды повернул его, нажал коленом на отсыревшую от дождя дверь и тихонько, чтобы не заскрипела, распахнул ее. Но переступить порог он не спешил. Что-то остановило его. Старый деревянный дом, давно отживший свой век, дохнул на Кларка заматерелой затхлостью и еще чем-то неожиданно новым, кажется табачным дымом. Кларк усиленно потянул носом. Да, определенно — папиросный дым, не ошибся. Откуда же он взялся, если бабка Мария не курит? А кроме нее, ведь никого не должно быть в доме.

Склонив голову к плечу и держа пистолет в правой руке, а небольшой выключенный электрический фонарик в левой, Кларк стоял на крылечке и мысленно пробирался по коридору, заставленному всякой рухлядью: сломанными стульями, полуистлевшими корзинами, черными бутылями, расколотыми горшками. Вот узкая дверь, ведущая в чулан. Вероятнее всего, за нею притаился тот, кто должен первым схватить Кларка. Дальше, за печным выступом, может быть стоит еще один человек. В кухне — третий. Вот они-то, ожидая его несколько часов в темном, глухом коридоре, и накурили так, что и не передохнешь.

Кларк, не двигаясь с места, оглянулся через плечо — не отрезан ли уже и путь отступления. На крылечке и вблизи никого не было. Тихо и во всех концах двора и сада. Ни единого звука не доносилось также из темной прокуренной утробы дома. Кларк перевел дыхание, вытер ледяную испарину на лбу и решительно, с сильно бьющимся сердцем перешагнул порог, включил электрический фонарик, чтобы проверить свои опасения. И в тот же момент кто-то ловкий, стремительный бросился на Кларка из-за входной двери, пытаясь схватить его за руки и сбить с ног. Но Кларк, в совершенстве владеющий всеми костоломными способами рукопашной борьбы, с неожиданной силой и отчаянием зверя, почуявшего капкан, перебросил нападавшего через себя, на каменные ступеньки крыльца, и устремился в сад. Лавируя между деревьями, сбивая головой росу с веток, вырвался на Виноградную. Вслед было послано несколько очередей из автоматов, но ни одна пуля не причинила ему вреда.

С Виноградной улицы Кларк проходным двором благополучно пробился на Днепровскую улицу. Дальше, придерживаясь заранее выработанного маршрута, он должен был пробраться Каменным переулком к пересохшему руслу Южного канала и, следуя по его твердому дну, выйти в лес, а потом и в горы. Непредвиденное обстоятельство значительно упростило трудную задачу.

На безлюдной, тихой Днепровской улице Кларк увидел небольшой хлебовоз, стоявший перед булочной. Мотор его тихонько урчал. На месте водителя никого не было. Кларк открыл дверцу кабины, сел за руль, выжал сцепление, включил первую скорость и осторожно, на самом малом газу, повел машину. Заворачивая за угол, он оглянулся к увидел выскочившего из булочной шофера. Размахивая руками, что-то крича, тот бросился догонять свою машину. Но как же догнать ее, такую быстроходную, послушную! Себе на беду, водитель недавно отремонтировал мотор, отрегулировал его, как часы. До ста километров из него теперь можно выжать. И Кларк выжимал. Он промчался по Киевской, свернул на Ужгородскую, потом на Красную и бульвар Тараса Шевченко. Заметая следы, выключил фары, с риском врезаться в какой-нибудь каменный столб или в забор, прогрохотал по темным, узким переулкам Нагорной стороны и выскочил к железной дороге. Напрямик, по рельсам и шпалам, пересек насыпь, спустился в Цыганскую слободку, расположившуюся по обе стороны шоссе своими глинобитными домиками, крытыми камышом и соломой. Тут, уже не маскируясь, включив большой свет, Кларк дал полный газ и полетел в горы. Асфальтовая лента, обмытая дождем, с белоснежными оградительными столбиками по обочинам, была безлюдной: ни одной машины, ни одной подводы навстречу, ни одного прохожего.

До рассвета оставалось много времени — более двух часов. В избытке имелся и бензин в баке машины. Отлично работал мотор. Так что можно было мчаться и мчаться на северо-восток, в горы, к Карпатским перевалам, к большим дорогам страны. Но Кларк остановился на сороковом километре, на дальних подступах к крупному населенному пункту Дубровка. Здесь его уже могли перехватить, встретить огнем.

Не выключая мотора, Кларк отпустил ручной тормоз, вышел из машины. Хлебовоз легко покатился под уклон, быстро набирая скорость. Следуя по прямой, он с каждым оборотом колеса сбивался с наезженной колеи вправо, на обочину, к пропасти. На крутом повороте дороги машина срезала передним буфером оградительные столбики и, ломая кустарник и небольшие деревца, рухнула вниз, в ущелье, полное предрассветного тумана…

Утром одна из групп, выброшенных пограничниками и органами МВД по всем направлениям вероятного движения Кларка, обнаружила в пропасти разбитый хлебовоз, угнанный из Явора. Но след беглеца, усиленно обработанный химикалиями, не могла взять даже лучшая во всем Закарпатье розыскная собака.

К утру Кларк вышел в такой горный район, где обрывались колесные дороги. Отсюда начинались трудные летние тропинки, испокон веку проложенные пастухами. Вели они на раздольные альпийские луга, на поднебесное плоскогорье Восточных полонин, на главные карпатские хребты. По одной из этих тропинок Кларк мог быстро, кратчайшим путем, с наименьшей затратой сил выйти к границе. Преимущества скотопрогонных тропинок перед бездорожьем лесной чащи были как будто бесспорны, но Кларк долго раздумывал, прежде чем принять решение. Дело в том, что на проторенной пастухами тропе он мог неожиданно встретиться с людьми. Кто бы ни был этот человек, с кем столкнется Клара, все равно он чрезвычайно опасен для него. Теперь Кларк никому не верил. Теперь в каждом человеке он видел своего смертельного врага. Беззубый старик или девочка с косичкой попадется на его пути, подросток с песней на губах или молчаливый лесоруб с топором за поясом — любого не пропустит мимо себя. Никто не должен знать, куда пойдет Кларк.

Он шел одержимо, час за часом, боясь потратить на отдых хотя бы одну минуту. Сваленные бурей толстоствольные буки, обросшие мхом, истлевшие до черноты или только-только тронутые гнилью, лежали там и сям по обе стороны тропинки. И все как один кронами вниз, к долине. Почти на каждом камне ярко зеленел толстый плюшевый нарост мха, щедро напитанный влагой. Отпечатки ног людей и зверей, оставленные на мягких местах тропы, были полны мутной дождевой воды. Ржавые родники выбивались из бурых скалистых расщелин.

Подниматься по крутой, размытой дождем тропинке в обыкновенных, без шипов и железных кошек, сапогах было очень тяжело. К полдню, несмотря на огромный запас сил и сознание, что преследование неминуемо, Кларк резко снизил темп. Потом без особого сопротивления позволил себе остановиться. Отдыхал целых полчаса. Сидя под большой темной елкой, чуть ли не до самого корня покрытой длинными мохнатыми ветками, он подсчитал, сколько ему еще понадобится времени, чтобы добраться к вершине горы Поп Иван, к румыно-советской границе. Если идти так, как сегодня, если никто не помешает сбиться с курса, если совсем не спать и отдыхать недолго, урывками, если удастся забыть, что ты голоден, то даже в этом случае понадобится ночь, день и еще половина следующей, третьей бессонной ночи. Не много ли? Не перекроют ли к этому времени пограничники все самые недоступные, глухие тропинки?

Кларк вскочил и, кусая губы, двинулся в гору.

Лес скоро начал редеть. Часто появлялись полянки, усыпанные камнями, травянистые, с островками белой ромашки. Проходя одну из таких полянок, Кларк вдруг услышал фырканье коня и гулкий звон кованых копыт по каменистой тропе. Отступать было поздно: весь он на виду как на ладони. Случилось то, чего так опасался Кларк. Навстречу ему, рядом с низкорослой, пегой, навьюченной до отказа лошадью, шел человек в широкополой черной шляпе, в кожушке, вывернутом шерстью наружу, в сыромятных постолах, с палкой в руках.

Кларк, не сбавляя шага, сближался с человеком, которого он, не зная ни его фамилии, ни имени, ни откуда родом, обрек на смерть.

Верховинский пастух, столкнувшись лицом к лицу с Кларком, остановился, сдернул шляпу и приветливо, как хорошо знакомому, поклонился:

— Вот и вы! Здравствуйте. Мы вас уже два дня выглядывали. Вы из Ужгорода, да? Ветеринар? Где же ваш поводырь?

Кларк молчал, с любопытством разглядывая человека, которому осталось жить одну или две минуты. Волосы у него пепельно-бурые, с густой проседью на висках. Высокий лоб изрыт глубокими поперечными морщинами. Под темными бровями светились большие серые глаза. Крупный нос, щеки и подбородок грубо обветрены. В крепких зубах темнела большая щербатина.

Угрюмое молчание Кларка, его упорный, не предвещающий ничего доброго взгляд испугали пастуха. Он перестал улыбаться и попятился назад к лошади, как бы ища у нее защиты.

Кларк выстрелил, не вынимая руки из кармана плаща. Сильно разреженный воздух приглушил звук выстрела — он был слышен не далее двухсот метров.

В переметных сумках не оказалось ничего съестного и полезного для Кларка. Он оттащил труп за ближние кусты, увел лошадь в лес, привязал к дереву, чтобы ее не было видно с тропинки, и направился дальше. Но теперь он шел в стороне от пастушьей дороги. Непроглядной чащей. По компасу. Открытых мест совсем избегал. Только с наступлением темноты он снова выбрался на пастушью тропу. Надвинулась ночь, а Кларк все шел. Перед рассветом немного отдохнул. Спал на еловых ветках, под открытым небом. Ранним утром, с первым проблеском дня, снова шагал.

Высокогорная граница приближалась, но и силы Кларка были на исходе. Мелкий густой дождь, начавшийся еще позавчера, не затихал. С севера, от перевалов, одна за другой наползали тяжелые, рыхлые тучи, несущие в теплое Закарпатье немайский холод и сырость. В ущельях от зари до зари не редели сумерки. Хвойные леса, до отказа напитанные влагой, мрачно чернели на горных склонах сквозь дым тумана. Ручьи, потоки и речушки шумно клокотали на мшистых валунах и бешено мчались вниз, к Тиссе.

Насквозь промокший, предельно истощавший, выбившийся из сил, Кларк вынужден был в конце концов покинуть непроходимые чащи Оленьего урочища и выйти на опасные полонины. Был большой риск встретиться с людьми, но было еще большее и непреодолимое желание обсушиться у жаркого костра, поесть пастушьего хлеба, выпить овечьего молока и покурить.

Тоненький ручеек, сочащийся сквозь изумрудно-ржавые мхи, вывел Кларка на травянистую поляну, зажатую с трех сторон крутыми скалистыми склонами горных вершин, составляющими верхний пояс альпийских лугов. Три пастушьих рубленых шалаша — колыбы — стояли у родника. Неподалеку от них — открытые загородки для скота. Небольшое стадо овец и коров паслось на поляне. Слабый ветерок, подувший в сторону Кларка, принес головокружительный аромат кислой шерсти и парного молока. Как ни велик был соблазн, но у Кларка все же хватило выдержки просидеть до темноты в ельнике и высмотреть все, что ему было надо. Пастухов на полонине оказалось мало — только два. Им помогали лохматые овчарки — волкодавы.

Подоив овец и коров, пастухи слили молоко из деревянных ведер в бочку, накрыли ее белой холстиной, унесли в погребок, вырытый тут же, под горой, и отправились на отдых. Скоро над крайней колыбой, над ее широким отверстием, вырезанным в крыше, поднялся высокий и густой, светящийся искрами столб дыма. Пастухи приступили к ужину.

Прежде всего Кларк решил вволю поесть. В погребе, как он догадывался, было не только молоко, но и брынза. Но как туда пробраться, не потревожив собак? Он обошел поляну верхом, по горному склону, и затем спустился к погребу с подветренной стороны. Собаки лежали на пороге колыбы у жаркого костра. Поглощенные ожиданием остатков пастушьего ужина, они не почуяли чужого.

Насытившись и прихватив с собой порядочный брусок брынзы, Кларк покинул погреб. Но не успел он сделать и несколько шагов, как услышал позади себя ожесточенный лай собак. Остановился, соображая, как выгоднее поступить в его положении: отбиваться от волкодавов палкой, перестрелять их одну за другой, молча удирать, маскируясь под волка («не уйдешь, загрызут»), или, наконец, позвать на помощь пастухов. Выбрал последнее: уж очень отсырел и продрог Кларк, отяжелел, уж очень хотелось ему просушиться и поспать хоть часок у костра, выкурить цыгарку, уж очень понадеялся он на то, что не вызовет у пастухов подозрения.

Бросив брынзу приближавшимся собакам, Кларк взобрался на невысокую кривую сосну и закричал:

— Ого-го-го!..

На пороге колыбы, закрывая собой яркий огонь костра, зачернели фигуры пастухов.

— Кто там? — строго спросил молодой, сильный голос.

Собаки остервенело лаяли, рвали когтями и зубами кору с дерева.

— Спасайте, люди добрые, загрызут!

Тот же молодой, сильный голос что-то крикнул собакам, и они замолчали, неохотно побрели в колыбу, оглядываясь и злобно ворча.

Кларк спустился на землю. Подошли пастухи. Подняв над головой керосиновые фонари, они молча, настороженно смотрели на чужого человека.

Кларк снял фуражку, пригладил ладонью влажные кудри и, стараясь быть больше испуганным, чем приветливым, протянул руку:

— Добрый вечер! Пастухи сдержанно ответили.

— Фу, и напугали же меня ваши зверюки! На всю жизнь.

Предупреждая неизбежные вопросы, Кларк отрекомендовался областным ветеринаром, командированным на отгонные пастбища с научной целью.

— Кочую вот с полонины на полонину, вызываю неудовольствие собак… — Он вдруг подмигнул, засмеялся. — Да и люди косо на мою персону поглядывают: а кто ж тебя знает, ветеринар ты или бандюга с большой дороги! Правильно я говорю? Угадал твои думки? Угадал, по глазам вижу!

Кларк дружески похлопал по плечу молодого пастуха, который смотрел на него с хмурой подозрительностью.

Белобрысый, с облупленным носом паренек смущенно улыбнулся, опустил фонарь. Одет он был в черную ватную стеганку, клетчатую рубашку, в серые грубошерстные, с начесом шаровары. На ногах ладно прилажены крепкие, на толстой подошве, с железными подковками ботинки. На голове — старая солдатская шапка с алой звездочкой. В руках — тульская одностволка и фонарь «летучая мышь».

— Вашему парнишке, наверно, в каждом новом человеке шпион чудится? — насмешливо спросил Кларк, переводя взгляд на старого пастуха.

Седоусый верховинец в старой черной шляпе и кожушке навыворот, мокрой шерстью кверху, с обкуренной трубкой в желтых, наполовину съеденных зубах кивнул.

— Товарищ ветеринар, заходьте до нашой колыбы, — размахивая фонарем, засуетился старик. — Прошу!

В рубленом шалаше, добротно проконопаченном мхом, с широкими буковыми лавками вдоль стен было удивительно тепло, даже жарко. Кларк снял плащ, придвинулся поближе к костру. От его мокрой одежды повалил пар.

— Хорошо! Райская жизнь! — блаженно щурясь, стонал он, поворачиваясь к огню то спиной, то грудью, то боком.

— Нашего молочка отведайте, товарищ ветеринар. — Сивоусый верховинец поставил перед Кларком большой глиняный кувшин.

— Постой, отец, дай согреться! Я хоть и сибиряк, но люблю попарить молодые косточки. — Он раскинул руки, словно обнимая костер. — Красота!

Блаженствуя около огня, Кларк ни на одну минуту не переставал украдкой наблюдать за молодым пастухом: окончательно ли тот успокоился, не выдаст ли он свою подозрительность каким-нибудь невольно откровенным взглядом. Белобрысый подпасок, сняв ботинки, стеганку и шапку, сидя на полу около двери колыбы, мастерил маленьким гуцульским топориком новое ярмо. Время от времени он отрывался от работы, робко поглядывал на гостя. Встречаясь с ним взглядом, Кларк всякий раз приветливо улыбался.

Обсохнув и выпив молока, Кларк снял сапоги, подложил под голову охапку пахучей хвои, с наслаждением вытянулся на лавке и закурил самокрутку:

— Прямо как у тещи на печке. Спасибо вам, братцы, выручили. И отблагодарю же я вас! На других полонинах полчаса читаю лекцию, а вам двухчасовую выдам.

Подпасок поднял голову, внимательно посмотрел на Кларка. Тот засмеялся:

— Вижу, что в науку рвешься. Потерпи до завтра. Утро вечера мудренее. — Кларк зевнул, закрыл глаза. — Спать! Спать… спа…

Недокуренная цыгарка упала на землю, послышался богатырский храп. Но Кларк не спал. Мучительно борясь со сном, он ждал, что предпримут пастухи. Если они не поверили, что он ветеринар из области, если угадали, почувствовали в нем заграничного гостя, то прыткий подпасок, разумеется, немедленно устремится к пограничникам и сообщит им о появлении на полонинах подозрительного человека…

Прошло пять, десять минут, четыре часа, а из колыбы никто не выходил. Кларк чуть-чуть приоткрыл глаза. Сивоусый верховинец уже мирно дремал, по-стариковски привалившись к бревенчатой стене и не выпуская изо рта своей трубки. Белобрысый его помощник старательно скоблил лезвием топорика ярмо. Костер догорал. По берестяной крыше глухо барабанил дождь. Где-то, наверно внизу, в ближайшем ущелье, выли волки.

Веки Кларка отяжелели, он зажмурился, потерял над собой контроль и заснул.

Проспал он, может быть, час, два или три — неизвестно. Проснувшись, увидел над собой черный, закопченный потолок колыбы с круглым вырезом посередине, в который струилось к ночному небу пламя костра. Он хотел повернуться со спины на бок, чтобы посмотреть, на своих ли местах пастухи, но не мог этого сделать. Однако он не хотел верить тому, что случилось. Напряг все силы, рванулся, пытаясь встать. Веревки, которыми Кларк был привязан к буковой плахе, оказались крепкими и узлы надежными.

Кларк выругался, застонал, завыл. Из дальнего угла колыбы донесся насмешливый голос седоусого верховинца:

— Отдыхай, отдыхай, песиголовец! Утро вечера мудренее. Утром на полонину прибыли верховые пограничники. Они посадили связанного Кларка на запасную лошадь и увезли вниз, в Явор. В тот же день он был передан майору Зубавину.

Скибан на первом же допросе охотно рассказал все о себе, о Дзюбе и о своем последнем шефе — «пане Белограе».

Майор Зубавин передал Скибана следователю, а сам занялся пятым нарушителем. «Пан Белограй», введенный в кабинет конвойными, с угрюмым и злым любопытством с ног до головы оглядел Зубавина.

Кларк за то короткое время, пока находился в пути от полонины до горотдела МВД, успел выработать план самоспасения. Он сразу понял, что взят и Скибан, что произошел полный провал. Глупо теперь отнекиваться, разыгрывать из себя невинно оскорбленного слесаря Ивана Белограя. Скибан, конечно, уже рассказал, как и кем был убит демобилизованный старшина. Значит, надо действовать, исходя из реальных условий.

— Так это благодаря вам я имею честь попасть в такое положение? — спросил он высокопарно, с наигранным превосходством.

Зубавин приготовился к тяжелому, многодневному разговору, чреватому, как ему казалось, всякими неожиданными крутыми поворотами. И потому, сберегая силы, обрек себя на сдержанность, терпение и невозмутимость.

— Да, не отказываюсь, — серьезно ответил Зубавин, — и я позаботился в меру своих сил, чтобы вы попали в такое вот положение: в положение пойманного диверсанта, террориста и шпиона.

Кларк поморщился:

— Поберегите, майор, эти душераздирающие эпитеты для слабонервных.

Он сел на ближайший стул, перекинул ногу на ногу и, высокомерно улыбаясь, ждал продолжения допроса.

«Я опытнее вас, майор, — как бы говорил он всем своим видом. — Умнее. Хитрее. Дальше вижу. И, кроме того, не забудьте, что я уже успел примириться со своей участью, мне нечего терять, не о чем жалеть и, значит, некого и нечего бояться. Как нетрудно догадаться, майор, работа вам предстоит адски трудная».

Зубавин закурил. «Пан Белограй», не дожидаясь приглашения, бесцеремонно протянул руку к папиросам. Зубавин достал новую коробку «Казбека», положил перед арестованным. Оба некоторое время молча дымили, откровенно, в упор рассматривая друг друга и готовясь к поединку.

Как ни бравировал этот пятый нарушитель, но он бессилен был скрыть от Зубавина истинное свое состояние.

Печать животного страха, печать обреченности, помимо его воли, ясно проступала на высокомерно-наглом лице. Под глубоко ввалившимися, лихорадочно воспаленными глазами нависли свинцовые мешки. Губы мертвенно побелели, утончились, высохли. Кончик носа заострился, побелел, словно отморожен. Горло стало острым, с выпирающим кадыком — по нему перекатывается какой-то шарик. Кларк беспрестанно глотал слюну.

Зубавин придвинул к себе стопку бумаги, обмакнул перо в чернила и задал тот обязательный первый вопрос, которым начинается всякое следствие:

— Фамилия?

Арестованный помолчал усмехаясь.

— Иван Федорович Белограй, — сказал он. — Если это вас не устраивает, тогда — Сидоров. Или Петров. Согласен и на Иванова.

— Меня больше всего устраивает ваша настоящая фамилия.

— О, майор, вы чересчур многого хотите. Такие вещи, как настоящая фамилия, мы не обязаны хранить в памяти. Мы их прочно забываем. Навсегда!

— А вы все-таки попытайтесь вспомнить.

— И рад бы, но…

— Помочь?

«Пан Белограй» с живым, неподдельным интересом посмотрел на майора. «Что-нибудь он знает или берет на пушку? Ничего ему не может быть известно. Даже в Америке лишь немногие посвящены в мое прошлое».

Вслух он сказал:

— Майор, вы напрасно употребляете свои усилия — память моя несговорчивая.

— И все-таки мы попробуем. — Зубавин тем же ровным, спокойным голосом, каким говорил до сих пор, сказал: — Кларк. Ральф Кларк. «Колумбус».

Мертвенная бледность, затаившаяся на губах «пана Белограя», хлынула на его щеки, на лоб, на подбородок.

Минуту, если не две продолжалось молчание. Наконец Кларк скривил рот в улыбке:

— Поздравляю, майор! — Он закурил новую папиросу. — Вам, разумеется, уже заготовлены погоны подполковника, повышение в должности и так далее.

Зубавин, подождав, пока Кларк выговорится, подошел к задней стенке кабинета, медленно потянул шнур, раздвинул шторки:

— Освежите свою несговорчивую память, «Колумбус», еще и вот этими данными, полученными нами от одного фотолюбителя, вашего постоянного спутника в прогулках по Москве. Как вам известно, он провалился, пойман с поличным.

Кларк увидел большой фанерный щит. К нему были прикреплены увеличенные фотографии, на которых был запечатлен он, Ральф Кларк, в тот период своей жизни, когда жил в Советском Союзе на легальном положении, в качестве члена миссии «союзной державы». Вот групповой, военного периода снимок, сделанный в Москве. Человек двадцать молодых людей, одетых в новую, еще не обношенную офицерскую форму, выпускники артиллерийского училища, толпятся перед закрытым окошком театральной кассы. Чуть в сторонке от них, в скромном пальто, в кепке с длинным козырьком, стоит Кларк. В его руках заветные бумажки, дающие право посмотреть спектакль. Десятки офицерских глаз с вожделением устремлены на «лишние билеты». Кларк улыбается в знак того, что рад бы, мол, всех офицеров осчастливить, но, к сожалению… он показывает два пальца: дескать, только два билета может уступить.

Вот еще фотография, на которой Кларк изображен на вокзале. Он сидит на скамье в многолюдном зале ожидания и, полузакрыв глаза, якобы дремля, прислушивается к тому, о чем говорят пассажиры, прибывшие в столицу из разных концов Советской страны. Третья фотография запечатлела Кларка в тот момент, когда он, сидя за рулем, что-то фотографирует через автомобильное стекло.

Четвертая, пятая, шестая, седьмая, десятая и двенадцатая фотографии тоже уличали Кларка в деятельности, ничего общего не имеющей с тем, чем должен заниматься представитель дружественной союзной державы.

— Ну как, не забыли все эти картины?

Да, Кларк хорошо помнил, что все эти снимки были тайно сделаны в свое время его коллегой по посольству, младшим клерком Джексоном. Действительно, он был его постоянным спутником в прогулках по Москве. В уединенные минуты отдыха, за виски или коньяком, изрядно подвыпивший Джексон не раз донимал своего приятеля, демонстрируя ему фотографии, о существовании которых долго не подозревал многоопытный, осторожный Кларк.

Зубавин задернул шторки на щите с фотографиями:

— Итак, Ральф Кларк, «Колумбус», воспитанник тайного колледжа…

Кларк поспешно кивнул головой. На его лице уже не было ни высокомерной усмешки, ни превосходства. Оно выражало откровенное отчаяние. Но через несколько секунд это выражение сменилось другим — надеждой. Зубавин, с любопытством наблюдавший за Кларком, усмехнулся про себя: «Для него еще не все потеряно. Ему померещился выход из безвыходного положения. Интересно, на что же он надеется?»

Кларк выпрямился, вскинул голову, сказал с торжественными интонациями в голосе:

— Майор, я решил быть до конца откровенным. Но я хотел бы, чтобы все мною сказанное было зафиксировано полностью. Прошу пригласить стенографистку.

Зубавин снял телефонную трубку, набрал номер и кратко приказал:

— Зайдите ко мне.

Вошел молодой лейтенант в светлых роговых очках, с разлинованной пачкой бумаги в руках. Он молча занял, повидимому, свое привычное место, за маленьким столиком, в углу кабинета.

— Я вас слушаю. — Зубавин посмотрел на Кларка.

— Так вот… — «Колумбус» растопыренными пальцами расчесал спутанные волосы, потом провел ладонью, как бы умываясь, по лицу. — Мне недавно исполнилось двадцать восемь лет. Из них я почти полтора десятка безупречно служил американской разведке. На меня всегда возлагались большие надежды: в тайном колледже, в годы стажирования, в период самостоятельной деятельности. Мне доверяли. Меня готовили для больших дел. Мне пророчили важные посты…

Зубавин внимательно слушал Кларка, стараясь понять, догадаться, ради чего тот так охотно решил «быть до конца откровенным», какую цель преследует.

Кларк продолжал свою исповедь уверенной скороговоркой, гладко округленными, явно заготовленными фразами. Он подробно рассказал, когда, где и что успел сделать для американской разведки, назвал всех своих шефов, их клички, обрисовал черты их характера, привычки, перечислил всех, с кем был связан в свое время, вспомнил, многие старые явки, не забыл и новые, рассказал во всех подробностях, кто способствовал ему в переходе границы и с какими намерениями обосновался в Яворе.

Кларк перевел дыхание, выпил стакан воды.

— Видите, какую я представляю для вас ценность. Как вы догадываетесь, я откровенен потому, что не имею никакого желания получить «высшую меру наказания». Хочу жить! Любой ценой. Да и вам невыгодно отправлять меня на тот свет. Короче говоря, я предлагаю вам свои услуги, майор. Мой опыт, мои способности, мои связи — все в вашем распоряжении. Я могу принести вам огромную пользу там, за границей…

Зубавин едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Он внимательно, с невозмутимым видом слушал Кларка. Пусть исповедуется. Не все ли равно, в какой форме он раскроет тайное тайных американской разведки!

— Упакуйте меня в асбестовый мешок и переправьте через границу, — продолжал Кларк не без воодушевления. — Я вернусь к Файну и скажу, что вынужден был бежать, так как чуть не провалился из-за Скибана и Дзюбы. Мне сразу поверят, не беспокойтесь. Дальше я устрою, через того же Файна, все так, чтобы меня переслали в Западную Германию, в одну из разведывательных школ. Гарантирую: меня назначат старшим инструктором. Я буду знать каждого, кого «Си-Ай-Си» планирует перебросить в вашу страну. Вы получите полный список всех диверсантов и террористов задолго до того, как они будут готовы действовать. Через год или два я продвинусь по службе, меня назначат в более высокое ведомство, и я начну вам пересылать…

Зубавин откинулся в кресло, закрыл глаза.

— Вы меня не слушаете, майор? — упавшим голосом спросил Кларк.

Зубавин зевнул, вскинул руки над головой, с удовольствием потянулся.

— Пора кончать. — Он повернулся к улыбающемуся лейтенанту: — Уведите!

— Господин майор!.. — рванулся Кларк к Зубавину.

— Все предельно ясно, «Колумбус». Дело теперь за Военным трибуналом.

Кларк поднялся и, сутулясь, комкая в руках украденную армейскую фуражку, направился к двери.

Xортисты — приверженцы фашистского диктатора в Венгрии Хорти.

Фашистская линия укреплений в Карпатах.

Высокогорные пастбища.

Военное ведомство в Вашингтоне (Соединенные Штаты Америки).

Пастбища.