Звонок Вэньцзин разбудил меня как раз в тот момент, когда мне спалось особенно сладко. Я перемещалась по всей кровати, переворачиваясь с одного бока на другой и потягиваясь, и мне казалось, что моя кровать это вся вселенная. На самом деле, моя кровать и вправду немаленькая. Вообще у меня есть только два любимых занятия – спать и смотреть кино, и если мне не дают поспать, когда я смертельно устала, то лучше уж пристрелите меня сразу, я даже спасибо скажу. Поэтому, само собой разумеется, свою кровать я сделала донельзя уютной; я даже как-то сказала маме, что в тот день, когда буду выходить замуж, кровать унесу на себе.

Поэтому звонок Вэньцзин меня очень расстроил. Во сне, разбитом на осколки ее звонком, я стояла одна в широком поле, держа в руках мисочку, а с небес с грохотом дождем сыпались монеты. Я стояла внизу, собирая деньги и радуясь, как ребенок. Поэтому мне казалось, что Вэньцзин преградила мне путь к богатству.

Я подняла трубку и сказала ей:

— Ты, блин, прям ненастье какое-то, опять мне денег не даешь заработать!

— Что, снова сочинительством занимаемся?

Я и вправду пишу, и благодаря госпоже Фортуне даже выпустила несколько книг, из-за чего теперь Вэньцзин каждый раз не упускает возможности поиздеваться надо мной. Похоже, в наше время пишущая молодежь стала явлением еще более редким, чем невинность.

Не ответив на вопрос, я сказала ей:

— Если тебе есть что сказать — говори, и я дальше спать пойду.

— Какое спать?! Ты и так уже толстая, как поросенок, а теперь еще и повадки стали соответствующие появляться! Уже пять вечера, это у тебя дневной сон или что вообще?

— Вот ты балаболка! Есть что сказать – так говори быстрее!

— Да так, ничего, просто хочу пойти с тобой поужинать вместе. Через полчаса буду у твоего подъезда.

Подъем, душ, приведение себя в порядок – годы жизни в университетском общежитии научили меня делать все это со скоростью солдата, только что прошедшего курс молодого бойца. Посмотрев на свое отражение в зеркале, я подумала, что кое в чем Вэньцзин все же была права: я растолстела, как свинья. Похоже, если я так и дальше буду спать, потеряв счет дням и ночам, то наспать еще пару десятков килограммов уже не кажется таким невозможным. Перед самым выходом я еще раз посмотрелась в зеркало и вдруг обнаружила, что опять похудела. Я сразу обрадовалась: оказалось, что лицо всего-навсего припухло во сне.

Когда я спустилась, Вэньцзин еще не было, и я с беззаботной радостью стала разглядывать вывешенные тетушками нашего двора стенгазеты, рассказывающие о подвигах передовиков труда: кто-то опять спас ребенка, оказавшегося на крыше, кто-то, не взяв ни гроша, почистил канализацию на благо народных масс. Мне сразу подумалось, куда ни кинешь взгляд, везде такие вещи происходят, почему же вокруг меня никакого движения? Месяц назад у нас тоже засорилась сточная труба, и тоже пришел сантехник, настоящий энтузиаст своего дела, готовый сделать все ради своего народа, улыбаясь при этом, подобно весеннему цветку… Как же ему не улыбаться, когда в каждой квартире ему дают по пятьдесят юаней[1] – у него уже рот от радости перекосило!

Пока я разглядывала газету, на такси подъехала Вэньцзин. Я так и не услышала шум машины, зато шум Вэньцзин я услышала очень хорошо. Машина остановилась рядом со мной, Вэньцзин открыла дверь. Её взгляд дёрнулся в мою сторону, но до меня так и не дошёл. Она выкрикнула всего одно слово: «Садись!»,— после чего продолжила свой бешеный треп с водителем. Сев в машину, я спросила у таксиста: «Вы что, родственники с ней?» Таксист, сильно смутившись, сказал: «Да что Вы! Просто у девчушки язычок хорошо подвешен!»

Что верно то верно. Вэньцзин, где бы ни оказалась, – везде та еще болтушка. Когда мама давала ей имя, она надеялась, что та будет поспокойней[2], но – человек предполагает, а Бог располагает. Впрочем, она мне нравится именно такая – всегда говорит все как есть. Больше всего я боюсь мрачных, угрюмых людей, которые сначала молчат всю дорогу, а потом ни с того ни с сего начинают вам улыбаться, у меня такая зловещая улыбка ревматические боли в коленях вызывает.

Впрочем, внешне что я, что Вэньцзин – настоящие представители образцовой коммунистической молодежи, "каждый день стремящиеся вверх"[3]. Ну а если мы захотим предстать настоящими леди – это вообще пара пустяков! Правда это как раз будет случай с чертями в тихом омуте. Как говорит Гу Сяобэй, парни, лишь завидев нашу фотографию, сразу начинают строить на нас планы, а познакомившись, удивляются, как им такое вообще могло придти в голову. А еще Вэньцзин жутко ненавидит жеманных девушек. Раньше, лишь завидев такую, она всегда говорила: «Малышка, ты чего в тихоню рядишься?»,— потом ей стало казаться, что так получается слишком похоже на ее собственное имя, и она, пугаясь такого родства, стала говорить: «Малышка, ты чего в девственницу рядишься?» Видимо, в ее глазах все женщины делятся на два типа: девственницы и не девственницы. С тех пор не было ни одной девчонки, которая перед нами вела бы себя жеманно. Правда эта чертовка один раз все же облажалась. Когда Вэньцзин в прошлый раз пошла с отцом в ресторан, в холле она увидела девочку, которая вела себя на редкость фальшиво. Вэньцзин тут же почувствовала прилив сил и выдала ей: «Отставляет мизинчик и девственницей рядится, а у самой лицо, как у зека. Посмотришь на тебя — сразу тошно становится!» Лицо той девчонки тут же вытянулось, как дыня, но что хуже – так это то, что она побежала жаловаться папику, а папик ее был тем, кто угощал в тот день. После этого отец Вэньцзин лишил ее денежного содержания на месяц. Ну а счета в банке у никогда ни о чем не думающей Вэньцзин, разумеется, не могло быть по определению. На второй день наказания она в праведном гневе прибежала ко мне жаловаться на жизнь. В конце она сказала: «Эта лохушка только и знает, как прятаться за спину старших, мы же с тобой не такие!». Только я услышала, что разговор идет куда-то не туда, и собралась было что-то сказать, как на меня обрушилась ее следующая фраза: «Ну вот, Линь Лань, в этом месяце ты будешь моей опорой и поддержкой». Как только я услышала это, у меня перед глазами сразу потемнело, я подумала о приглянувшейся мне теннисной ракетке, которая теперь уплывала все дальше от меня, грозясь заодно утащить за собой еще пару-тройку одежек. И весь следующий месяц Вэньцзин действительно с размахом обчищала меня.

Я как-то спросила Вэньцзин, почему столько людей пытаются быть похожими на милых куколок, на что она сказала: «Ну, наверное, потому что это легко». Я, не стыдясь спрашивать у младших, поинтересовалась: «Ну и как же?». «А ты говори, как маленькие дети говорят, и все будет в шоколаде!»,— ответила Вэньцзин.

Машина взлетела на эстакаду, и Вэньцзин наконец сделала паузу в своей трескотне, от которой водителю уже было явно не по себе. К тому же теперь мы поднялись на эстакаду и шутить с жизнью явно не стоило, тем более, что жизней в машине было целых три. Воспользовавшись недолгим молчанием Вэньцзин, я смерила ее взглядом – одета она была пестрее некуда. Вэньцзин вообще одевается весьма экзотично, каждый день придумывая что-то новое, я порой просто не выношу этот ее полуреальный-полуфантастичный стиль.

— Не на маскарад идешь, чего ни с того ни с сего петухом вырядилась?

— Вот ты умеешь гадость сказать. Я уже не могу дома сидеть, вышла свежего воздуха глотнуть, потому что если и дальше в четырех стенах сидеть буду, то точно задохнусь. А одежда означает, что я действительно горячая девушка с пылающем сердцем!

— Да ты и без того очень горячая — все стонут от тебя уже. Чего ты меня вытащила?

— Я ж уже сказала: я задыхаюсь дома — вешаться уже хочется, если и дальше не вылезала бы, то можно было бы брать такси и прямиком в дурку отправляться.

Я вдруг поняла, что уже прошло две недели летних каникул, а я тоже целыми днями не выхожу из квартиры, смотрю кино, сижу в нете, ем, сплю... Живется, вроде, неплохо, ничто не тревожит, даже наоборот, кажется, что моя жизнь – райская идиллия. Моя последняя сессия прошла особенно успешно: эти старые профессора, словно сговорившись, хором поставили мне высокий балл, в зачетке — одни оценки "отлично" стройными рядами, в общем, душа поет. Так что в эти каникулы моя жизнь стала еще более беззаботной. Но с началом учебного года я буду уже на четвертом курсе. Последний курс, семестр общественной практики – взрослый человек уже, одна мысль об этом наполняет сердце воодушевлением!

Как раз в тот момент, когда я упивалась своим великолепным будущем, Вэньцзин вдруг бросила мне: «Кстати, я тут слышала, Гу Сяобэй обзавелся новой подружкой, он с ней придет сегодня». При этом она намеренно понизила голос, как будто мы с ней переворот готовим.

Сиденье такси сразу показалось мне каким-то неудобным. Я сказала ей:

— Ну и кто тебя за язык тянул?

— Да нет, мне просто показалось странным, что у Гу Сяобэя новая подружка, а своей стороны ноль реакции!

— А какая у меня может быть реакция? Это все дела давно минувших дней.

Вэньцзин промолчала, натянув на себя улыбку Моны Лизы, от чего мне стало немного не по себе. Думаю, если бы вы увидели петуха с улыбкой Моны Лизы, то вам бы тоже стало не по себе.

Машина спустилась с эстакады и въехала в элитные районы центра. За окном стали проноситься красивые картинки жизни большого города.

Еще через десять минут, я сказала Вэньцзин: «Если еще раз старое помянешь, то тебе не жить».

Машина остановилась у входа в гостиницу, я подняла голову, и увидела, что место было выбрано не из простых, подняла голову еще раз и увидела четыре звезды[4]. Я спросила Вэньцзин, кто сегодня приглашает. Вэньцзин ответила: «Байсун». Помедлив немного, она добавила: «Папаша Байсуна».

На самом деле, и ежу стало бы ясно, что это Байсун – только у него столько денег и только он так способен их тратить. Его отец – высокий правительственный чиновник, а мать – из элиты бизнеса, Байсун – самая что ни на есть золотая молодежь нашей группы. По-настоящему Байсуна зовут Янь Байсун, просто каждый раз, когда он кому-нибудь называл свое имя и фамилию, его сразу переспрашивали: «Бай Яньсун?»[5] Поэтому он стал всем представляться как просто Байсун. В результате, все стали обращаться к нему, опуская фамилию[6], что сразу создавало дружескую атмосферу[7].

Войдя в зал мы с Вэньцзин сразу увидели папу Байсуна. Дядюшка Янь – друг моего отца и начальник отца Вэньцзин. Мы в едином порыве приветственно закричали: «Дядюшка Янь!»,— скорее, даже не закричали, а завизжали.

Лицо дядюшки Яня заполнила спокойная улыбка – он многое и многих повидал за свою жизнь, – а вот стоявшие за ним ребята в черных костюмах и с лицами лимитчиков были не на шутку озадачены. Я быстро поняла, что мы с Вэньцзин немного перестарались, другие могли даже подумать, что мы – девушки сомнительной профессии, приехавшие по вызову. Я взглядом намекнула Вэньцзин, умница Вэньцзин тут же убрала руки с шеи дядюшки Яня, скрестила их перед собой в смиренной позе и сказала: «Дядюшка Янь, отец нашего семейства все время справляется о Вашем здоровье, как только будет время, заходите к нам посидеть». Улыбка на лице дядюшки Яня стала еще радостнее, а лимита в костюмах позади него перевела дух. Умницы всегда нравятся всем, это аксиома. А красивые умницы, такие как я и Вэньцзин, всем нравятся еще больше — это просто истина.

Впрочем, лимиту в костюмах также не стоит обвинять в том, что они могли о нас плохо подумать — в наше время, как говорит моя мама, все проститутки одеты, как школьницы, и наоборот. Как ни посмотришь, по городу носятся одни только работницы сомнительных профессий — вот уж точно, пейзаж, достойный кисти мастера.

На самом деле, банкет устраивал сегодня дядюшка Янь, а Байсуна привел с собой. Дядюшка Янь спросил сыночка, не хочет ли тот пригласить пару-тройку друзей, чтобы составили ему компанию, ну а Байсун, недолго думая, притащил с собой всю нашу кодлу. Дядюшка Янь действительно заботится о том, чтобы сынуля успешно вошел в светское общество.

Байсун ждал гостей у дверей лифта, он был одет в белый костюм, сшитый точно по нему, сразу было видно, что костюмчик не из дешевых.

Вэньцзин, положив ему руку на плечо, сказала:

— Ну ты сегодня и вырядился, никак жениться собрался?

— Я же сегодня угощаю,— с доброй улыбкой и очень галантно произнес Байсун. — Как-никак надо было по-человечески одеться!

— Да, действительно похож на человека,— ответила Вэньцзин,— оделся так, что иной гомик позавидует!

— Ладно, я не собираюсь с тобой в острословии соревноваться, все знают, что это удел умалишенных самоубийц. Давайте скорее наверх, "Зал снежной сосны". Гу Сяобэй и все остальные уже давно там.

Когда двери лифта закрывались, Байсун шепнул нам:

— Моя новая девушка тоже там, обязательно познакомлю, хорошая скромная девочка, прям как вы!

— Иди ты, когда это мы с Линь Лань скромными были? — Вэньцзин смерила его взглядом, и двери лифта закрылись.

— Что ж такое, все сегодня со своими девушками, да еще и с новыми, прям ярмарка невест какая-то — тоскливо сказала Вэньцзин.

Лифт бесшумно ехал наверх. Кататься вверх-вниз на лифтах больших гостиниц действительно классно.

Двери лифта открылись и я сразу увидела Гу Сяобэя, стоявшего на входе в зал, по-молодецки расправив плечи, как настоящий принц. Я уже наверное несколько месяцев не виделась с ним, впрочем он, похоже, не особо изменился.

А вот девочка, стоявшая рядом с ним, вызвала у нас особый интерес. То, что находилось у нее выше бедер и ниже груди выглядело нежным, как змеиное брюшко. Она без остановки покачивалась из стороны в сторону, гипнотизируя всех, кто был в помещении. Когда она вместе с Гу Сяобэем пошла в нашу сторону, ее ножки стали отстукивать мелкие шажки, как у гейшы, одетой в кимоно, и с сабо на ногах.

Вэньцзин разразилась гомерическим хохотом прямо у меня над ухом: "Вот, блин, сама непорочность, по сравнению с ней мы с тобой просто шлюхи!" После ее слов я тоже рассмеялась, на лице у меня одновременно были и смех и смущение — как-никак сравнение Вэньцзин подобрала то еще! Я перевела взгляд на Вэньцзин, выразив им похвалу ее остроумию.

Гу Сяобэй подошел и представил нас: "Это Линь Лань и Вэньцзин, а это Ли Жасмин".

Вэньцзин решила выказать радушие и подала ладонь для рукопожатия. Это движение было столь стремительным, что создалось ощущение, как будто у нее до этого руки вообще не было. Она выбросила ее из-за спины, словно японец, достающий меч для того, чтобы совершить харакири. С ангельской улыбкой на лице она произнесла весьма негуманную фразу: "Ого! Жасминчик — услышишь такое имя, сразу понятно, что девочка — сама невинность!"

Лица Гу Сяобэя и Ли Жасмин тут же побледнели. Я с самого начала поняла, что Вэньцзин сразу почувствовала неприязнь к Ли Жасмин, она не выносит таких фальшивых девчонок. Впрочем, мне тоже показалось, что на этот раз и она перегнула палку. Я, человек от природы добрый, решила немного исправить ситуацию, по-дружески взяла Ли Жасмин за руку, и сказала: "Жасминчик, не обращай на нее внимание, у твоего имени ничего общего с невинностью". Сказав это, я внезапно поняла, что это тоже невесть какой комплимент. Лицо Гу Сяобэя на этот раз позеленело.

На лице Ли Жасмин проступила краска, она пыталась заставить себя играть в куколку, но от смущения у нее это не получалось, в результате ее лицо стало покрываться красными и белыми пятнами. Думаю, про себя она уже покрыла трехэтажным всех наших предков до восемнадцатого колена. Кто видел все это, мог подумать, что мы напару над ней издеваемся, но, клянусь всем святым, у меня нисколько не было такого желания.

Вскоре она, судя по лицу, немного оправилась от потрясения и с кроткостью дворянской барышни произнесла детским голосом: "Но ведь я же совсем не Жасминчик, меня зовут Ли Жасмин". Я тут же вспомнила, что Вэньцзин говорила мне о том, как стать милой куколкой — "говорить, как маленькие дети",— я покосилась на Вэньцзин, она посмотрела на меня, мы без слов поняли друг друга и зашлись нечеловеческим хохотом, смеялись, что называется, от души.

Гу Сяобэй стоял рядом, прищурив глаза. Он сказал:

— Линь Лань, ты, похоже, сегодня в хорошем настроении!

— Да нет, просто анекдот вспомнила.

Договорив, я обнаружила, что Жасминчик уже "уплыла" в комнату. Все-таки она молодец, что не стала с нами ругаться.

— Девочка стоит перед тобой, ничего тебе не сделала, а ты не нашла ничего лучше, чем всякие гадости да анекдоты вспоминать. Хороша же ты!

Я пропустила его слова мимо ушей, за меня ответила Вэньцзин:

— То, что мы анекдот вспомнили означает, что она все же на человека похожа. Иначе бы мы тут не по-детски зажгли!

Гу Сяобэй посмотрел на нас, нахмурив брови, и сказал:

— Всегда знал, что язычки у вас острые, как ножи. И сердца такие же.

— Я не собираюсь с тобой ругаться, Гу Сяобэй, у тебя и так вид никакой. Понятно, ты расстался с Линь Лань, теперь пытаешься найти замену ей, но нашел бы уж кого-нибудь, кто не был бы настолько хуже ее. Нельзя вынуть из вазы розу и тут же вместо нее вставить пучок лука, понимаешь ли, смена в классе слишком быстрая. Я понимаю, ты в ищешь новых ощущений, но нам ведь тоже нужен переходный период, чтобы привыкнуть к твоему новому экзотичному вкусу.

Гу Сяобэй искоса посмотрел на меня, как будто у меня на лице было написано, что я полная дура, коварно усмехнулся и сказал:

— Так это вы на нее накинулись просто потому, что она со мной рядом стояла? Линь Лань, ты что, все еще ревнуешь?

Я тоже сощурила глаза в ответ:

— Ты грудь не надувай, за мной столько народу бегает, что в один поезд не усадишь. С чего это мне горевать по каким-то давно прошедшим вещам? — сказав это, я почувствовала себя отвратительней некуда.

Гу Сяобэй, ухмыльнувшись, сказал:

— В один поезд, говоришь? А по-моему, по любому не больше трех.

Я тут же погрузилась в уныние. Я поняла, о каких троих говорил Гу Сяобэй. За то время пока мы с ним встречались, у нас случилось три небольших эпизода. Первым был молодой писатель с факультета китайской филологии нашего института. Не думаю, что он был очень начитан, а если был, то читал книги тех писателей, что либо уже на том свете, либо одной ногой в гробу. Одно время он без устали пытался ухаживать за мной, он говорил, что, мол, культурный уровень сегодняшних студенток низкий, они вульгарны и т. п., а потом, посмотрев на меня с полчаса, сказал: "Ну а ты все-таки немного получше будешь". Ё-мое, полчаса раздумий ему понадобилось для того, чтобы сказать, что я "немного получше"! Я тут же убежала от него куда подальше. Если бы он знал, что я вообще-то книги пишу, то, наверное, удавился бы на месте. А может меня бы удавил — в любом случае без вони и визга не обошлось бы. Я, разумеется, не буду прогибаться под такими, я ж как-никак наживаюсь на своих книгах... ой, в смысле зарабатываю на своих книгах. Был еще один студент, посещавший спецкурс по физкультуре, ростом метр девяносто с лишним, почти два, настоящий орангутанг, он ухаживал за мной исключительно ради удовлетворения основных инстинктов, это придало мне чрезвычайную уверенность по поводу моей фигуры и внешности. Однако если парень ухаживает за тобой только из-за того, что ты красивая, тебе по любому на сердце будет не очень клево, поэтому ему я тоже помахала ручкой. И мы с Гу Сяобэем по-прежнему продолжали распевать песню о непоколебимости наших отношений.

Ну а последним эпизодом был Байсун, с ним скандал вышел недетский. Из-за него-то я и рассталась с Гу Сяобэем.

— Любовь прошла, никто уже не помнит об этом,— сказала я и помахала ручкой.

— А я помню,— как будто погрустнев сказал Гу Сяобэй.

Я посмотрела на его лицо и на секунду мне стало очень тоскливо, кто теперь поверит, что это тот самый Гу Сяобэй, которому весь университет готов был поставить памятник,— так он обо мне заботился. На мгновение все трое замолчали, обстановка стала совсем неуютной. Пока мы втроем грустили передо мной нарисовался Байсун.

— Линь Лань, ты мою девушку видела? Зовут Ли Жасмин, настоящая леди, неплохо, правда? — сказал он с сияющим лицом, после чего по-птичьему надул грудь, чуть ли не подпрыгивая на месте от гордости — просто очаровашка!

Услышав это, мы с Вэньцзин чуть не подавились, а Гу Сяобэй разразился гомерическим хохотом, прислонившись спиной к стене. Мы с Вэнцзин засмеялись через мгновение, и наш смех постепенно перерастал в конвульсии.

Байсун, разумеется, ничего не понял, но спрашивать тоже не стал, а лишь позвал всех к столу и сам тоже вошел в зал. Вэньцзин сказала, что ей надо помыть руки. Я пошла вместе с ней.

Пока мы были в туалетной комнате, Вэньзин спросила:

— Ты правда больше ничего не испытываешь к Гу Сяобэю?

— Правда.

— Ты тут честной народ не обманывай,— сказала она, усмехнувшись. — Или ты мне предлагаешь прикинуться дурочкой и поверить? Хотя ведь сама знаешь: боль в собственном сердце не разделишь ни с кем.

И она сразу же вышла.

Я застыла перед зеркалом, не говоря ни слова. Вэньцзин и правда может своим языком очень больно уколоть.

Да как я могу ничего не испытывать к Гу Сяобэю? Такие вещи по одному лишь желанию из памяти не сотрешь.

Мы с Гу Сяобэем вместе учились во второй ступени средней школы[8]. Я стала "нехорошей школьницей", как только перешла в первый класс второй ступени из-за того, что мы с Гу Сяобэем начали встречаться. Тогда это действительно была, что называется, чистая непорочная любовь, держась за руку мы могли провести целый вечер и при этом быть на седьмом небе от счастья. Когда мы с Гу Сяобэем впервые взялись за руки, я не могла потом уснуть всю ночь, я лежала в кровати и смеялась сама себе. Тогда от этого смеха мама вскочила в холодном поту, подумав, что в меня бес вселился. На следующий день Гу Сяобэй сказал мне, что он тоже всю ночь не сомкнул глаз. Однако мы с Гу Сяобэем были лучшими учениками в параллели, поэтому учителя не решались нам ничего сказать. У нас был один очень молодой учитель английского — так он вообще все время подтрунивал надо мной, приговаривая, что очень хотел бы погулять у нас на свадьбе. Он растил нас, холил и лелеял, как настоящий заботливый садовник. Где теперь найдешь таких учителей... А ведь были и такие, которые, как нерадивые крестьяне, загубили маленькие хорошие росточки, которыми мы были. Мы с Гу Сяобэем сначала собирались поступать в лучшие университеты, однако на последних тренировочных экзаменах я написала все хуже некуда, после чего дома перевернула все вверх дном. После этого я не осмелилась вписывать хорошие университеты в бланк-заявление абитуриента[9], а добрая душа Гу Сяобэй взял и списал этот бланк у меня. Когда он с ручкой в руках переписывал мой бланк, мне он казался настоящим принцем. Ну а в результате на экзамене мой балл оказался самым высоким в истории школы, я по этому поводу немало убивалась, а вот Гу Сяобэю, как будто, хоть бы что, он только и делал, что утешал меня, словно только я одна попала в этот идиотский институт. Из-за всего папа чувствовал себя очень виноватым передо мной, поскольку это он, когда я заполняла бланк, без устали повторял: "Всегда лучше перестраховаться, всегла лучше перестраховаться". Ну вот я и перестраховалась, превысив проходной балл этого вуза более чем на сто баллов[10], нежданно-негаданно получив право на самую высокую стипендию — что-то вроде утешительного приза. Гу Сяобэй тоже стал получать такую стипендию. Кстати говоря, экзамены он сдал еще лучше, чем я. А еще с тех пор мое центральное положение в семье утвердилось окончательно, мама с папой теперь считают, что они у меня в долгу, в семье я теперь единственное солнце — прям как Ницше.

После поступления в институт мы превратились в образец для всех влюбленных, точнее говоря, образцом был Гу Сяобэй; если в глазах других людей Гу Сяобэй был прекрасным цветком, то я, безусловно, была лишь тем самым, во что он вставляется[11]. Потому что у меня совершенно мерзкий характер. Гу Сяобэй сам говорил, что ему никогда не приходилось беспокоиться о том, что я брошу его и уйду к другому, поскольку никто кроме него не выдержит мой крутой нрав. Я помню, в то время, когда мы встречались, я была особенно капризной, все время требовала луну да звезды с неба, а Гу Сяобэй всегда мне их доставал, и в результате мой характер становился все более невыносимым. Например, зимним пекинским утром, когда на улице минус двадцать, я заставляла его нестись в булочную, которая находилась далеко за пределами кампуса, чтобы он принес пирожков мне на завтрак. Каждое утро он, не говоря ни слова, с сияющей улыбкой ездил за ними на велосипеде, и каждое утро ровно в полвосьмого он ждал меня у дверей моего общежития — Биг Бен мог отдыхать. А я пока у себя причешусь, накрашусь, особо не торопясь, уже полдня пройдет. Если и впрямь дел нет, то все равно обязательно найду что-нибудь поделать, так что уже все мои соседки по комнате не могли дальше смотреть на это и говорили, что меня нужно просто расстрелять за такое. А когда я спускалась к Гу Сяобэю, он всегда давал мне пирожки и говорил: "Ты сначала подержи, согрей ручки",— и смотрел на меня, улыбаясь, словно ребенок. А потом он чихал, и когда он подносил руки к лицу, я видела, что после поездки на велосипеде его руки все были в трещинах от холода. Мне тогда его было очень жалко, и в это время я думала, что обязательно выйду замуж за Гу Сяобэя. Вместе со своей кроватью.

Когда я вышла, я еще была в мире своих воспоминаний. Открыв дверь в комнату, я услышала оглушительный звук, вся комната шумела и веселилась. Войдя внутрь, я увидела всех кого хотела и кого нет. Много народу сидело на большом диване в углу комнаты. В нашем институте особенно много сыночков разных высоких чиновников, они вечно соревнуются, кто больше умеет выделываться, иногда просто тошно смотреть на этих уродов. "Линь Лань, садись к нам," — кто-то позвал меня.

Пока я шла, я увидела Яо Шаньшань — нашу "мисс институт". Она сидела рядом с Гу Сяобэем, вся в украшениях, словно новогодняя елка. Гу Сяобэй почистил яблоко и отдал его Яо Шаньшань. Она сказала ему: "Разрежь на маленькие дольки, мне так кусать неудобно". Ни фига ж себе, она еще более капризна, чем я в свое время! Гу Сяобэй послушно, как и раньше со мной, разрезал яблоко на кусочки.

Тогда я и узнала, что Яо Шаньшань новая девушка Гу Сяобэя.

Я бросила взгляд на Вэньцзин, она мне многозначительно и сочувствующе улыбнулась. Я поняла, что хотели сказать ее глаза, которые и вправду умеют говорить: "Линьлань, на этот раз ты действительно в обломе".

Тех, кто ухаживал в нашем институте за Яо Шаньшань, набралось бы не то что поезд, а целая армия. В тот момент Яо Шаньшань представлялась мне в виде неприступной крепости, которую пытются взять штурмом эти несметные войска. Один боец пал, но на его место встает десять новых, весь институт из-за нее превратился в поле брани. Так что Гу Сяобэя вполне можно назвать счастливчиком — что ж, и полудохлому коту вдруг может мышиная королева попасться.

Я села рядом с Гу Сяобэем и сказала ему: "Ну что, малыш, тебя можно поздравить!"

Гу Сяобэй молча смотрел на меня серьезным взглядом с полчаса, так что мне это все напомнило моего папу, когда у него случались приступы лунатизма. Вдруг он протянул мне то самое яблоко. Яо Шаньшань сразу начала выказывать недовольство. Я сказала: "А ты смелый, открыто изменяешь при живой второй половине ячейки общества!"

Гу Сяобэй, будто и правда во сне, опять повернулся к Яо Шаньшань и отдал яблоко ей. Она с действительно недовольным видом взяла яблоко, и мне подумалось, что теперь между нами пробежала кошка, причём, похоже, что чёрная. Я ужасно не люблю попадать в неловкие ситуации. Но в этот раз я была совершенно не при чем, народ и партия свидетели, в этот раз Гу Сяобэй сам наделал дел.

Я покосилась на него, он сказал мне: "Я привык к тому, что ты мною понукала, рядом с тобой сразу чувствую себя рабом".

Я услышала громкий и звонкий хруст, с которым Яо Шаньшань вгрызалась в яблоко, видимо, ей представлялось, что яблоко это моя голова.

Когда пришло время еды, я села за стол и начала рыскать по нему своей куриной лапой, я дома томилась слишком долго, поэтому мне хотелось нахватать побольше разных вкусностей и яств. К тому же, если только нас с родителями не пригласят куда-нибудь, то я редко попадаю в такие места где простому человеку, что называется, придется продать всего себя до костей, чтобы откушать тарелочку рисовой похлёбки. Поэтому я набирала все подряд, особо не стесняясь. Я, в общем, никогда особо стеснительной и не была.

В комнате раздавались звуки чокающихся бокалов и бутылок, мы с Вэньцзин не успели оглянуться, как усосали по три бутылки пива. Но для нас это только червячка заморить. Наши с Вэньцзин отцы познакомились на одном приёме, и мы с Вэньцзин тоже. У нас с ней есть кое-что общее — на разных приёмах и обедах мы всегда сидели рядом с папашами, так что вместимость у нас совсем не женская. Вэньцзин всегда говорила: "Пиво разве алкоголь? Я пиво с детства как воду пью". Как-то раз ее папа затащил нас на очередной банкет, который он давал в честь своих партнеров по бизнесу, мы с Вэньцзин должны были на нем изображать двух его секретарш. Разумеется, мы не подвели надежд — споили весь стол. Ее отец был очень доволен и подарил каждой из нас по набору косметики. После этого мы сразу побежали в магазин посмотреть на ценник — количество нулей на нем привело нас в неописуемый восторг.

В просветах между беспрерывно поднимавшимися бокалами я увидела, как Гу Сяобэй ухаживал за Яо Шаньшань, помогая ей накладывать еду в тарелку. Я вдруг вспомнила, как я заставляла его вместо меня есть жирное мясо, тогда у меня это никаких особых чувств не вызывало, просто немного обидно было, что он все время ест и не толстеет.

Уполовинив кушанья, народ начал предлагать поиграть. Магический дом, правда или действие — короче, все игры были взяты из "Монополии" либо "Сада астероидов"[12], то есть выбирался человек, отвечающий определенным условиям, а другой человек распоряжался его судьбой. Играли все, это даже немного напоминало всеобщее помешательство. Один раз получилось так, что теми, кто распоряжался судьбой, оказались Ли Жасмин и Яо Шаньшань, мы с Вэньцзин сразу же поняли, что на этот раз точно получим по заслугам. И они не подвели наших ожиданий, похоже, они были действительно в ударе. Жасминчик, притворяясь самой невинностью, сказала: "Ну что, вместе будете или поодиночке?" Ее голос был чистым и четким, как будто она читала стих. Было ясно, что нам придется несладко. Вэньцзин в тот день пришла одна, но у нее есть парень — из элиты рекламной тусовки. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как нахмурив брови встать, вместе со мной встал сидевший напротив меня прыщавый паренек. Я покосилась на Гу Сяобэя, который, опустив голову, казалось, был полностью поглощен процессом еды. У меня в сердце раздался крик: "Гу Сяобэй, меня твоя девчонка сейчас до смерти заиграет!" Яо Шаньшань и вправду готова была играть по-серьезному, в тот вечер она действительно соответствовала своему образу крепости. Она сказала: "Поцелуй ее!"

У того паренька лицо покраснело до кончиков ушей, но было похоже, что скорее от возбуждения, чем от стыда. Зверинец, сидевший подле него, радостно заулюлюкал. Собравшись с силами, он пошел ко мне. Я подняла голову и, впившись в него взглядом, произнесла: "Если ты, мать твою, еще хоть на шаг подойдешь, тебе конец!" Похоже, у меня в глазах полыхал настоящий огонь, и мальчик очень мудро остановился. А Яо Шаньшань продолжала заводить себя и народ: "Если уж вышла играть, то играй до конца!" Я посмотрела на нее так, что было видно, что при этом у меня зубы скрипят от ненависти к ней. Когда я играть вышла, ты еще в "Макдональдсе" ела! Она сказала: "Ну, а если нет, то пей! Тот кто нарушает правила игры, должен пить!" Я, не произнося ни слова, подала пивной бокал. Я подумала про себя: "Как тебе угодно, красавица! Неужто ты решила меня бокалом пива споить?"

Однако оказалось, что ненависти у Яо Шаньшань будет поболее моего: когда она повернулась, в ее руках оказалась бутылка "Улянъе"[13], которую она запросто, как минералку, стала выливать в мой бокал. В душе я уже очень жалела о своих словах, мне даже расхотелось жить, но на лице у меня по-прежнему была улыбка довольного воришки. Мне подумалось: "Блин, если б сразу знала, надо было ему разрешить поцеловать меня, от меня же от этого не убудет, да и прыщи вроде как незаразны..."

Налив почти полбокала, Яо Шаньшань остановилась и посмотрела на меня весёлым взглядом, как будто провоцируя меня. Гу Сяобэй, наконец, повел себя по-человечески, взял мой бокал и, собираясь опрокинуть его, сказал: "Это уже слишком". Яо Шаньшань совсем не обрадовалась такому повороту событий: "Чего слишком? Правила не я придумывала!" Гу Сяобэй смотрел на нее, и в его глазах тоже стали появляться искорки гнева. Мне стало его жаль, я вырвала у него из рук бокал и выпила залпом все содержимое, при этом говоря про себя: "Ну, коза, ей-богу, тебе лучше теперь держаться от меня подальше!"

Когда я поставила бокал на место, я, похоже, уже была пьяна, потому что как иначе объяснить то, что глаза Гу Сяобэя мне показались сверкающими всеми цветами радуги, словно бриллианты.

Вечеринка подходила к концу, народ кучковался по интересам: кто-то пел караоке, кто-то танцевал, а кто-то сидел в углу, подперев подбородок и изображал великого мыслителя.

Я не знаю, во сколько закончился наш ужин, в любом случае, когда мы выходили, судя по звукам, у дядюшки Яня все только начиналось.

Не знаю, во сколько мы вышли, но ветер уже лишился тепла, которое ему давало солнце, и дневной зной уже рассеялся. От всей толпы остались только я, Вэньцзин, а также Гу Сяобэй и Байсун со своими пассиями.

Байсун предложил идти продолжать веселье.

Вэньцзин сразу же оживилась, у этой бестии с приходом вечера настроение сразу улучшается, глаза загораются так, что в них даже заглядывать страшно становится! Я же наоборот падала от усталости, и сказала, что моим старым косточкам пора домой на покой. Вэньцзин посмотрела на меня, как будто я ей пару-другую сотен юаней должна. Яо Шаньшань подбежала и, взяв меня за руку, сказала: "Линь Лань, не волнуйся, иди",— как будто заботясь обо мне. Уж не знаю, может я выпила слишком много или как, но у меня к горлу сразу подкатила тошнота, и я подумала про себя: "Я тебя первый раз вижу, к тому же сама только что глумилась надо мной, как могла, а теперь печешься обо мне, как будто, сто лет знакомы". Я не нашлась что сказать, я решила, что раз уж Яо Шаньшань сегодня решила побыть королевой, то не стоит ей мешать.

Две машины неслись по широкой дороге к новым злачным местам.

В машине у меня закружилась голова, и водитель начал застенчиво хихикать, он, видимо, подумал, что меня укачало. Я опустила стекло, чтобы вдохнуть свежего воздуха и сохранить революционную свежесть мыслей. Я посмотрела на сидевшую рядом Яо Шаньшань — она сидела, выпрямившись, словно жена иностранного премьер-министра на торжественном приёме.

У меня отвратительный характер. Я обожаю делать всё наперекор, с детства перечила маме, затем нянечкам в детском саду, потом учителям и, наконец, профессорам. Теперь, вот, пошла наперекор девушке Гу Сяобэя. Как я сожалею, что мне пришлось выпить целый бокал водки, это же сплошной спирт! Не поверю, что Яо Шаньшань что-нибудь могла мне сделать, если бы я отказалась.

Машина опять взмыла на эстакаду, при взгляде сверху все сразу уменьшилось в размерах, внизу в суете ручьями переплетались дорожки света. Голова опять закружилась, а на лице появилась страдальческая гримаса. Водитель, видимо, увидев меня в зеркале опять начал смущенно улыбаться. Я хотела было его успокоить, сказать, что со мной все в порядке, но в результате стоило мне открыть рот, как все те драгоценные яства и кушанья, что подавали сегодня, оказались на полу машины. Было очень досадно — можно сказать, что меня вырвало золотом.

Гу Сяобэй достал носовой платок — голубой с белым, такой же как прежде, я всегда смеялась над ним из-за него, приговаривая, что в наше время скорее живого динозавра встретишь, чем парня с носовым платком, после чего предавалась мыслям в слух о том, как я его заключу в клетку, сделав его экспонатом выставки редких животных. Я же буду стоять рядом в черной юбке и со звучным хлопаньем считать деньги, слюнявя палец, как делают все эти директорши. Гу Сяобэя нисколько не занимали эти мои размышления, как-будто я это кому-то другому говорила, и он не изменял своей привычке.

Я взяла платок и вытерла им рот, и в дурманящем винном смраде я почувствовала аромат тела Гу Сяобэя, исходивший от платка. Раньше я всегда чувствовала этот запах — он был на его плечах, на его одежде, волосах и губах, и по прошествии месяцев я все еще помнила его, помнила так же отчётливо, словно все это было только вчера.

Вэньцзин на переднем сиденье повернулась ко мне, посмотрела на меня, затем на Яо Шаньшань, ее лицо было очень серьезным. "Ничего страшного, Линь Лань, ничего страшного".

В тот момент я чуть не заплакала.

Наша крепость же сидела не шелохнувшись, не изменив своей позе жены премьер-министра, похоже, что перед ее взором обрушится и Тайшань, и даже Гималаи, крепость она есть, крепостью и помрет.

После рвоты мне стало гораздо лучше, я почувствовала небывалый прилив сил. Я была как демон, пробывший десять тысяч лет в заточении и вырвавшийся на свободу.

Вэньцзин увидела, что мне стало лучше, и силы тоже вернулись к ней, как будто наши тела связаны, в глазах заиграл огонек. Водитель тут же стал ее первой жертвой, она затеяла с ним свою привычную трескотню, и уже через три минуты они во всю обсуждали индекс Доу Джонса.

Я не успела моргнуть, как Вэньцзин уже уговорила его дать ей порулить, похоже, она уже уболтала водителя до умопомешательства, причем, в тяжёлой форме, и если бы это было в любом другом месте, я бы и глазом не моргнула, но такие шуточки в машине с тремя пассажирами на эстакаде — это уже было слишком. Слава богу, Вэньцзин осталась в здравом уме и сказала водителю: "Ты же понимаешь, что мы шутим, как я здесь рулить буду, вот сейчас отъедем куда-нибудь в места побезлюдней, там ты мне дашь покататься!"

Мое бедное сердце выдавало под 120 ударов в минуту.

Вдруг вокруг стало ни души, это даже стало напоминать пейзажи из "Ляо Чжая"[14]. Вэнь Цзин вновь напомнила о своём желании порулить, однако на этот раз водитель уже был настороже; похоже, он успел немного придти в себя. Он поинтересовался, есть ли у неё права. "Ну всё, это конец",— подумалось мне. Права Вэньцзин получила ещё давно: в своё время она "задружила" с шофёром отца и всё время приставала к нему с тем, чтобы он поучил её водить машину, и постепенно этот юнец оказался в дьявольских когтях Вэньцзин. Что она только не вытворяла с машиной, иногда она была вся расцарапана так, что напоминала картину Ван Гога, а папин водитель только умилённо улыбался и тратил собственные деньги на ремонт и автоэмали. Вот так у Вэньцзин и появились права.

Вэньцзин возбуждённо, словно невеста перед свадьбой, схватила руль и надавила на педаль газа. Когда я посмотрела на спидометр, на нём уже красовалось трёхзначное число, все начали искать ремни, чтобы пристегнуться, а затем с каменными лицами наблюдать за Вэньцзин, которая, видимо, решила, что она за штурвалом самолёта.

Мы ещё дальше уезжали в пустоши: не то что людей, уже и деревьев видно не было. Я думала, откуда в Пекине такие места взялись, а Вэньцзин, от вида этих пейзажей, похоже, возбудилась ещё больше и стала было подпрыгивать на водительском сиденье: "Линь Лань, неплохо я вожу, да?" Я как можно скорее ответила: "Точно-точно, простым людям далеко до тебя". Конечно, это было совсем не так, но я знаю Вэньцзин, знаю её такой же стервозный, как и у меня, характер. Если бы я сказала, что она плохо водит, то она бы, наверное, выжала из машины ещё километров 30, и тогда наш самолёт уже превратился бы в летающую тарелку. Я посмотрела на Гу Сяобэя, он молчал, опустив голову так, что волосы закрыли его лицо и глаза. Яо Шаньшань по-прежнему оставалась крепостью — вылитая жена премьер-министра в самолёте.

Когда наш самолёт уже был готов ко взлёту, вдруг раздался скрежет, машина начала ходить юзом влево-вправо и в конце концов остановилась. Вэньцзин, как будто, не желая мириться с фактом превращения летающей тарелки обратно в машину, продолжала крепко сжимать руль. Шофёр опять впал в ступор и лишь глупо посмеивался.

Сзади подъехала машина, где был Байсун с народом. Выйдя из машины, он поинтересовался, всё ли в порядке.

Народ сначала пытался выяснить, что с машиной, потом Байсун позвонил отцу и сказал: "Пап, у нас машина сломалась".

Когда я открыла глаза, было уже 10 утра, голова болела, как будто по ней били палками, а в желудке было так пусто, что я готова была съесть целую свинью. Ну или хотя бы поросёнка. Я включила телефон и лёжа на кровати думала, где бы мне взять поросёнка. Пока я лёжа пускала слюни, телефон зазвонил — это была Вэйвэй. Я вдруг вспомнила, что договорилась с Вэйвэй сходить сегодня в одно рекламное агентство. Я поспешно приняла вызов и услышала пронзительный, не то как у певицы, не то как у свиньи, которую режут, голос Вэйвэй: "Линь Лань! Ты меня кинула!"

Я сразу стал извиняться, кивая и раскланиваясь, лишь потом сообразив, что Вэйвэй всё равно меня не видит.

Положив трубку, я встала с кровати, быстро накрасилась и уложила волосы, вышла на улицу и взяла машину до "Яньша"[15]. Сев в машину я сказала водителю, чтобы он ехал быстро — как самолёт. Таксист повернулся и посмотрел на меня с таким выражением лица, как будто перед ним сидела говорящая жаба.

В машине я опять уснула — как я уже сказала, у меня нет хобби, кроме сна и кино, в такси кино не посмотришь, так что я решила поспать.

Когда вчера приехал папа Байсуна, шёл уже третий час ночи, впрочем, мы уже к тому времени нагулялись, и все разъехались по домам. Гу Сяобэй с Байсуном проводили своих голубок. Скромница Жасминчик по-прежнему изображала из себя саму невинность, а Байсун смотрел на неё с придыханием. Яо Шаньшань оставалась крепостью, Гу Сяобэй стоял рядом с ней, опустив голову, словно искал упавший бумажник. Затем он поднял голову и сказал, что проводит её. Яо Шаньшань, улыбнувшись, соласилась. Яо Шаньшань действительно красива: красные губы, белые зубы, четкие брови и ясные глаза; девочки, про которых обычно говорят, что они "ничего", рядом с ней смотрелись бы просто чушками. При виде её улыбки даже у меня кровь начинала двигаться быстрее. Так что Гу Сяобэю на этот раз действительно попалась мышиная королева.

После того как Яо Шаньшань села в машину, Гу Сяобэй обернулся и сказал: "Линь Лань, тебе стоит задуматься над своим характером, не изменишься — сама же потом страдать будешь".

Я смотрела на Гу Сяобэя: его интонация была очень серьёзной, однако в его глаза играли густыми нежными красками — такими же нежными, как его волосы после душа, точь в точь, как когда мы встречались. Хотя что за глупости, он же теперь парень Мисс университета, настоящий рыцарь прелестного цветка. Я сегодня точно выпила лишнего.

Вэньцзин ещё была одурманена вождением летающей тарелки, стояла, размахивая руками и пританцовывая. Я села в машину отца Байсуна и сразу уснула, поскольку знала, что дядюшка Янь попросит водителя отвезти меня домой.

Дома мама спросила меня: "Как погуляла?" "Отлично, просто супер". Мама взглянула на меня и утвердительно сказала: "Значит плохо". Мама считает, что я хорошо погуляла, если я ей беспрестанно рассказываю, что сегодня делала, в какую минуту и секунду, сколько раз ходила в туалет, сколько выпила глотков воды, кто у нас полный козёл, а кто офигенный чувак. А если я молчу и не прыгаю от счастья, то значит всё плохо. "Нет, я отлично погуляла".

Я зашла в ванную, включила нагреватель, вода с бульканьем полилась. Я села на корточки и заплакала, сначала тихонько, как воришка, боясь, что мама услышит, а потом открыла кран на полную и громко зарыдала. Плача, я взглянула на льющуюся воду, и подумала, сколько же нам за эту воду набежит, после чего зарыдала ещё горестнее.

Когда я подъехала к кафе, в котором мы договорились встретиться, Вэйвэй уже стояла у входа — её лицо казалось серым, как скала. За ней стоял хозяин кафе с лицом грустным, как будто ему кто-то двести юаней не вернул. Он, наверное, думал, кто же поставил ему у входа этого Кинг-Конга в женском обличье, он же так всех клиентов лишится. Я решила спасти беднягу, забрав Кинг-Конга с собой.

Вэйвэй всё с тем же каменным лицом повезла меня на своей "Хонде" в одно рекламное агентство — и я опять ощутила себя в самолёте. За десять с небольшим часов я в Пекине три раза слетала на самолёте — не правда ли семимильными шагами идёт модернизация страны?

Вэйвэй проговорила сквозь зубы: "Линь Лань, ты когда нибудь сдохнешь на кровати, если так спать будешь!"

Её слова меня сразу развеселили: уж лучше точно умереть на кровати, чем стоя или на бегу, тоже мне придумала! Я не ответила Вэйвэй, лишь посмотрела на неё с улыбкой Моны Лизы — я ж всё-таки из интеллигентной семьи, а интеллигентный человек даже убивать должен интеллигентно.

Посмотрев на меня, Вэйвэй сначала застыла на несколько секунд, а потом рассмеялась: "Линь Лань, ты просто чудовище!" Похоже она поняла меня.

Услышав, что она больше не сердится, я начала своё повествование о том, как мы вчера угодили в лапы к Жасминчику и Крепости, всё больше развеивая обиду Вэйвэй и смывая свою вину. Когда я стала рассказывать о новой подружке Гу Сяобэя, лицо Вэйвэй опять почернело, а когда я дошла до того, как я лихо опрокинула стакан с той бормотухой, Вэйвэй резко нажала на тормоз, я со свистом полетела вперёд и со звоном ударилась о лобовое стекло, но, самое интересное, даже во время своего полёта я продолжала в голове пересчитывать все грехи нашей Крепости — неплохо, правда?

Не стоит винить Вэйвэй в том, что она так отреагировала: мы с ней с детства вместе, она всегда была для меня как старшая сестра. Она считала, что мы с Гу Сяобэем были обречены на то, чтобы рука об руку пойти в церковь, а потом рука об руку лечь в гроб, а после смерти на надгробной плите будет написано: "Только Бог разлучит нас". Раньше каждый раз, когда ко мне подходил какой-нибудь красавчик и заводил разговор, она тут же с серьёзным лицом говорила: "Линь Лань уже замужем",— всех в момент как ветром сдувало. А я ей всегда отвечала: "Если я ещё раз из-за тебя упущу возможность сходить налево, тебе конец!" А Гу Сяобэй стоял рядом, смотрел на меня ласковым взглядом и мило улыбался. Но Вэйвэй не боялась, что ей от меня может не поздоровиться, а может она знала, что мне это не по зубам, в любом случае, она продолжала также ревностно оберегать мою верность. Если бы китайская сборная так же могла пинать по мячу, как Вэйвэй одного за другим отфутболивала кавалеров, то, гляди, и бразильцев бы без проблем сделала.

Так что поворот налево для меня был запрещён, и наш с Гу Сяобэем счастливый поезд продолжал своё движение к светлому завтра...

Остановив машину, Вэйвэй сказала: "Да как ты позволяешь Гу Сяобэю так над тобой издеваться?"

Я молчала, держась за голову — голова ещё болела после удара, а Вэйвэй подумала, что я переживаю, и серьёзным голосом произнесла: "Ничего страшного, Линь Лань, ничего страшного". Точь в точь как Вэньцзин, подумалось мне,— две горячие девочки с характером Кинг-Конга, если вдруг изредка и проявят нежность, то так, что и лошадь испугается. И я испугалась, да так, что слёзы на глаза наворачиваться стали.

Таксист остановился у элитного офисного здания, и мы вышли из машины. К нам сразу подбежал паренёк, чтобы помочь припарковаться. Вэйвэй достала из кармана и бросила ему сотку, я смотрела на всё это с жалостью. Я обмерила взглядом Вэйвэй: дорогая одежда и украшения, но всё со вкусом, совсем без той вульгарности, как у Яо Шаньшань. У Вэйвэй одна вышивка чего только стоит — мне, чтобы на такую заработать нужно будет два месяца своими куриными лапами по клавиатуре щёлкать! Я помню, в своё время мы с Вэйвэй обе учились рисовать, но у неё гораздо больше талант. Я только проучилась год на факультет рекламы, а она уже бросила учёбу, говорит, всё равно там ничему не научат, она уже готова была идти в атаку и ворваться в общество. Прошло два года, я всё по-прежнему ем в столовой, а она иногда собирает вечеринки в местах типа Куньлунь[16] — там один обед стоит столько же, сколько мне на два месяца хватит. Правда, Вэйвэй мне говорила: "Не смотри, как сегодня люди, подобно собакам, куда ни пойдут на всех кричат и всем приказывают, словно бабушка Цы Си, но всё равно у каждого своя боль и грусть в сердце". На самом деле, даже если бы она не сказала, я всё равно всё это знаю. Сколько раз она звонила мне ночью, услышав в трубке мой голос, сразу начинала плакать, да так, что не остановишь, а наплакавшись, вешала трубку. Если Вэйвэй это дикая хризантема посреди снегов, то я это злобный пион в стеклянной теплице. Да ещё и под пластиковым колпаком от ветра.

Лифт остановился на семнадцатом этаже, мы пошли по коридору. Походка Вэйвэй была особенно величавой, я шла сзади, словно маленькая секретарша. На самом деле я и на секретаршу не была похожа: джинсы да футболка — простая девочка с рабочих окраин. Сновавший туда-сюда народ то и дело оглядывался на меня, все видели мужчин с секретаршами и женщин с секретарями, но женщина с секретаршей — это было что-то новенькое, сюда, наверное, с собаками чаще заходят.

Вэйвэй сказала: "Линь Лань, ты здесь новенькая, да к тому же ещё не выпустилась, зарплату тебе положат, самое большее, 4 тысячи[17], как, нормально?"

Услышав, я чуть не споткнулась. "Ты прям меня ошарашила, а я ещё думала, дотянет ли до двух! На самом деле мне наплевать на зарплату, просто хочется получить немного опыта, не то, когда на четвёртом курсе у меня начнётся практика, они как зашлют меня куда-нибудь совсем далеко, а так я скажу, что у меня уже есть место, и я не попаду под распределение". Сказав, я поняла, как фальшиво это звучало. Хорошо, что в тот день на небе не было облаков, а то бы точно в меня молния ударила.

Мы зашли в кабинет, я посмотрела на того, кто нас встречал: молоденький парнишка, но вполне мужественного вида, худой, костюм сидел на нём, как на модели с билборда — ни пылинки.

Мы сели через стол напротив него. Она представила нас друг другу: "Лу Сюй, Линь Лань". Я села ровно напротив него. Вблизи я обнаружила, что он и вправду красавчик, его ресницы были ещё длиннее чем у меня. У меня самопроизвольно вылетело: "Какой ты тушью пользуешься?" Все трое застыли.

Похоже, я слишком долго общалась с Вэньцзин и Вэйвэй — сразу не смогла превратиться в милую куколку. Я выпрямилась, крепко сдвинула ноги, боясь даже чихнуть. Лу Сюй кашлянул, протянул руку и сказал: "Меня зовут Лу Сюй". Настоящий джентльмен.

Он повернулся к Вэйвэй: "Вэйвэй, против кандидатуры Вашей знакомой я ничего не имею, она точно будет принята, но оклад я не смогу дать больше четырёх тысяч, Вы согласны?"

Услышав, что всё схвачено, я уже приготовилась встать и уйти, но Вэйвэй со спокойствием, достойным Будды, неспешно проговорила: "Нет, четыре не пойдёт, минимум шесть". У меня сразу подскочило давление, я начала рукой толкать под столом Вэйвэй, а она ничего лучше не придумала, чем пнуть меня в ответ. Как будто забыла, что на ней сапоги, в другой ситуации я бы сразу накинулась на неё с кулаками!

Лу Сюй смотрел тяжёлым задумчивым взглядом на Вэйвэй. Та по-прежнему изображала буддийское спокойствие, мне ничего не оставалось, как тоже представить себя благородным художником — на самом деле художники совсем не благородные, просто у тебя денег мало. Изображать благородство — это самый лучший способ отказать.

На молчание Лу Сюя Вэйвэй ответила ещё более жестоко, она резко поднялась и сказала ему, чтобы он ещё раз всё взвесил, а у нас, мол, нет лишнего времени. Затем она повернулась и, отбивая строевой шаг, направилась к выходу. Моё сердце выпрыгивало из груди, но мне ничего не осталось как пойти таким же шагом за ней, но, к сожалению, на мне не было сапожек, и у меня не это получилось так величественно.

Когда Вэйвэй уже подносила руку к ручке двери, Лу Сюй вдруг сказал: "Подождите".

Я увидела злорадную улыбку на лице Вэйвэй. Эта стервочка опять победила.

"На самом деле, новые сотрудники у нас никогда не получают столько, это только благодаря рекомендации Вэйвэй. Тогда можно ли посмотреть на её послужной список?"

Вэйвэй кинула на него яростный взгляд: "Ты что, сомневаешься во мне? Скажи-ка, из тех девочек, что тебе я приводила, были ли такие, которыми ты остался недоволен?" Я сразу почувствовала себя ужасно неловко, как будто, я это девочка на панели, Вэйвэй — мамаша-сутенёрша, а Лу Сюй — козёл-потаскун.

Вэйвэй продолжила: "Я так тебе скажу: всё, что я могу сделать, она тоже может, а если вдруг она чего-то не сможет, то сестричка Вэйвэй сразу прилетит на машинке и всё тебе сделает. Бесплатно. Пойдёт?"

Лу Сюй улыбнулся чистой улыбкой школьника и сказал: "Вэйвэй, если всё так, как Вы говорите, то никаких проблем. Затем он повернулся ко мне: "Линь Лань, ты можешь приходить в любое время. Кстати, я буду твоим непосредственным начальником, надеюсь, мы сработаемся".

Он протянул руку, и я поторопилась поскорее её пожать, а при этом думала про себя: "Шесть тысяч! Целых шесть тысяч!".

Ну вот, теперь я тоже представитель рабочего класса. Правда, хоть воротничок белый. Как подумаешь — так аж на душе волнительно становится. Это состояние взволнованности и возбуждения продлилось у меня не одну неделю. Лу Сюй даже похвалил меня, он сказал, что я очень самоотверженно работаю, а моя креативность неисчерпаема, как река Хуанхэ во время разлива. В ответ я пнула его и сообщила, что у него явные проблемы со стилистикой. Он только хихикнул, как воришка, расправил осанку, встряхнул головой и с особенно серьёзным видом посмотрел на меня взглядом начальника — ну просто лапочка.

Каждое утро я ездила на работу, на работе — с 9 до 5, а ещё то и дело приходилось с этим мазохистом Лу Сюем оставаться на ночь работать сверхурочно. Когда у Лу Сюя кончались идеи, он становился просто невыносим: он начинал, как лев лапой, бешено теребить волосы, в результате, его голова становилась взъерошенной, как у Такуи Кимуры[18]. Но это мазохист оказался ещё и садистом: он не давал мне возвращаться домой, впрочем за сверхурочные платили очень хорошо. Я ничего и не говорила, просто убивала с ним время.

Я обнаружила, что вошла в доселе неведомое состояние работы, причём я действительно выкладывалась, чего со мной почти никогда не случается. Даже после возвращения домой я брала рекламный план и продолжала думать над идеями. Думая, я водила своими куриными лапками в воздухе, мотала головой, как будто описывала великие планы государственного строительства. Поначалу мама очень обрадовалась таким переменам. Старушка даже как-то сказала: "Линь Лань, ты теперь хоть на человека стала похожа". Вот это новости, а все двадцать лет до этого что за неведомую зверюшку ты растила? Но маме не дал ответить звонок Лу Сюя. У Лу Сюя точно не все дома: всё время звонит по ночам, причём больше всего любит звонить часа в два-три, то есть как раз когда звонят все телефонные маньяки[19]. Мама как раз и подумала, что я нарвалась на какого-нибудь проходимца, и теперь он по ночам до меня домогается, она уже приготовилась позвать отца, чтобы он разобрался с этим делом. Я сказала, что это звонок по работе. Мама выпучила на меня глаза, как будто я какое-то привидение. Однако моя мама очень любит Лу Сюя. Однажды он приходил к нам за какими-то документами. Мама как услышала, что это мой начальник, сразу бросилась наливать чай и обслуживать его. Лу Сюй — хороший актёр, к тому же красив и воспитан, поэтому в маминых глазах он сразу оставил о себе хорошее впечатление. А я сидела рядом и пришёптывала: "Слабо тебе так же, как в офисе, показать своё дряное поведение?" Лу Сюй пил мамин чай, поглядывая на меня с коварной улыбкой — ну разве не лапочка?

С тех пор на его звонки всегда отвечала мама, так что я тут не при чём. Мама с особой заботой приветствовала его, словно сына, уехавшего на учёбу за границу. В тот момент в моём сердце раздавался крик: "Не меня ли ты двадцать лет назад родила, что-то я не замечала таких нежностей по отношению ко мне!" Я становилась рядом и как можно громче глотала воду, выражая своё чрезвычайное негодование. Но для мамы в тот момент я была просто воздухом.

Однако от бесчисленных ночных телефонных атак Лу Сюя в конце концов не выдержала и моя мама. Но это же звонил её любимый сынуля, как она могла что-то сказать? Она только с горечью и обидой в глазах посмотрела на меня, да так, что у меня сжалось сердце, и сказала: "У меня скоро будет нервное истощение". На самом деле, не то что мама, я сама уже плохо сдерживалась: не начальник, а вампир какой-то! После этого я сразу купила маме, а заодно, и себе десять с лишним пачек разных успокоительных и нейролептиков, но потом я вспомнила, что в наше время очень много рекламы таких препаратов, которыми потом люди травятся. Ненавижу уродов, которые это делают! Сказав это про себя, я подумала, что я ведь тоже рекламщик, недавно у нас был ролик про средство от комаров, так я из него такое сделала, что, судя по рекламе, от него не только комары, но и самолёты должны падать.

Мне сразу стало жаль её. Целыми днями ходит мертвенно бледная по гостиной, зовёшь её, а она через пять секунд медленно отвечает: "Что такое?",— прямо как та девочка из "Звонка". Так не пойдёт, подумала я, и побежала рассказывать обо всём Лу Сюю, а также о том, что мне нужно написать заявление о предоставлении служебного общежития. При этом я говорила очень вежливо, но в душе потирала ладони: "Попробуй только не согласиться, я ж тебя прямо здесь прибью". Он согласился, даже не думая,— класс!

Когда, вернувшись, я сказала маме, что переезжаю, она тут же подскочила на кресле, и начала носиться сломя голову, собирая мои вещи. Её движения были точными и стремительными — просто настоящий спайдер-вумэн. Было такое ощущение, что она вот-вот скажет: "Скорее уходи и больше не возвращайся". Какое же это нервное истощение, это как раз наоборот. Замуж не выдала, а уже за врата гонит — что ж это за мать? Вдруг я вспомнила, как часто мама, сделав лицо, как будто, полное ненависти, говорила мне: "Что ж это за ребёнок?" Ну вот ещё, ребёнок-то не мой, что ж вы с меня-то спрашиваете?

Когда мы с Лу Сюем пошли подавать заявление на предоставление общежития, нас встретила весьма манерная дамочка, буддийского спокойствия у которой было ещё поболее, чем у Вэйвэй. Но всё прошло удачно; всё время, пока мы были у неё в кабинете, она даже ни разу на меня не посмотрела, только сказала, что ещё есть комната — номер 302 в шестом корпусе. У Лу Сюя сразу вытянулось лицо. На выходе он сказал мне:

— Теперь мы соседи.

— А?

— Какая досада.

Я не поняла, но он объяснил:

— Ещё напьешься, приставать ко мне начнёшь!

После такого меня вышибло на полдня — это вроде как моя реплика, в конце концов, кто из нас мужик? Когда я оклемалась и собралась было наброситься на него, его уже и след простыл. Потом у меня до самого обеда в горле ком стоял, вот козёл!

Переезжала я так, что во всём районе как будто землетрясение было. Самое главное, что я готова была на всё, лишь бы заставить грузчиков забрать мою ненаглядную кроватку. Я стояла у грузовика и, размахивая руками, призывала их быть осторожнее с моими вещами — этакая генерал на передовой, отдающая команды. Тётушки нашего двора всё время дёргали маму за рукав и возбуждённо приговаривали: "Наконец-то вышла замуж, наконец-то вышла!" — при этом казалось, что они готовы расплакаться, как будто, сами наконец-то замуж вышли. У мамы вытянулось лицо, и лишь спустя некоторое время она ответила: "Не вышла, просто одна немого поживёт".

Когда я закончила с переездом, был уже девятый час, я очень устала и лежала на кровати без движения, как деревянный истукан. У меня всё болело: шея, руки, ноги — как будто меня затащили в тёмный переулок и поколотили. Я лежала и думала, как же меня угораздило из более чем двухсот метров переехать в это место, где, дай бог, несколько десятков будет.

Пока я думала, зазвонил телефон, мне очень не хотелось отвечать, я продолжила лежать, притворившись трупом, однако звонивший оказался очень настойчивым и трубку вешать не собирался. В конце концов я медленно-медленно протянула руку к телефону. Подняв трубку, я услышала вопль Вэнцзин: "Э-э-эй!" — перед глазами сразу почернело, а в сердце как будто раздался ещё более дикий крик.

Я опять со скоростью молнии вылетаю из комнаты, ловлю машину и еду в Partyworld[20]. Оказывается, Вэньцзин позвонила мне домой, и мама рассказала ей о моём переезде. Вэньцзин сразу же позвала всю толпу в Partyworld, где народ станет орать песни, да так что коней распугать можно, и в то же время ждать, когда я расплачусь, и всё это будет благозвучно называться "празднованием моего новоселья" — красота да и только.

Я сказала водителю, чтобы он ехал как можно медленнее, я даже готова доплатить, потому что я хочу подремать. Водитель повернул голову и непонимающими глазами посмотрел на меня. Я увидела в зеркале собственное лицо землистого цвета и сказал ему: "Я заболела". Он впал в ещё больший ступор: "Так в больницу ехать надо, раз заболела, какое там караоке!" Мне лень было объяснять ему: "Короче, езжай, как хочешь".

Похоже паренёк испугался, что я настолько больна, что помру в его машине ещё до того, как мы доедем до Partyworld, поэтому он гнал как ненормальный. Я только задремала, как за окном уже всеми цветами радуги играл неон и плясали черти. Кто, интересно, дал сегодня слабительное вечно забитому кишечнику под названием "улицы Пекина"?

Когда вошла в комнату, Вэньцзин сидела и вгрызалась в арбуз, вокруг были различные X и Y — люди, о присутствии которых я догадалась бы даже с закрытыми глазами. Байсун и его Жасминчик трогательно ютились в уголке, Гу Сяобэй молча сидел рядом с Яо Шаньшань, уставившись в экран мобильного телефона. Он поднял голову, посмотрел на меня три секунды, как будто, хотел что-то сказать, но так и не сказал, опустил голову и продолжил смотреть в телефон. Я ногами распихала несколько человек и протиснулась к Вэньцзин. Сев рядом с ней, я злобно сказала: "Ну ты, блин, и бестия!"

Мне стало скучно, и я улеглась на диван, чтобы вздремнуть. Я только задремала, как меня кто-то постучал по плечу. Я открыла глаза — рядом со мной сидел Гу Сяобэй. Он, глядя мне в лицо, серьёзно сказал: "Линь Лань, я хотел тебя кое о чём попросить". Я знаю, что Гу Сяобэй не любит что-либо просить, поэтому я села прямо и, не думая ни секунды, сказала: "Если я смогу, то конечно, говори, в чём дело".

На самом деле, мне всегда казалось, что я в большом долгу перед Гу Сяобэем, поэтому, что я могу вернуть — то верну. Мы с ним встречались с десятого класса вплоть до третьего курса института — шесть лет. Все эти шесть лет он беспрекословно слушался меня, баловал меня... Он умилённо улыбаясь, смотрел на меня, лицо его было полно нежности, глаза — чистые, как Полярная звезда. Даже в самом конце, когда я сказала, что нам следует расстаться, он послушался, не проронив ни слова. Это случилось у него дома, у него была сильная простуда, на нём были подаренные мной очень тёплые шапка и шарф, всё его тело было очень плотно закутано — как у какого-нибудь деда с Большого Хингана[21]. Я сказала ему: "Давай лучше расстанемся". Он кивнул. Потом он пошёл в ванную, я стояла, прислонившись к двери спиной и слышала раздающиеся оттуда звуки непрекращающегося кашля, звук включённого крана, звуки спуска воды. Среди этих звуков я смутно различала приглушённые всхлипывания, очень тихие и нечёткие, такие же нежные, как и его голос. Я медленно сползла вниз по двери, и из моих глаз, словно из устья Янцзы, полились слёзы.

В тот день Гу Сяобэй проводил меня до дверей. Улыбаясь, он гладил мои волосы и говорил: "Потом, с новым парнем ты точно будешь ссориться по три раза на дню, кто кроме меня сможет вытерпеть такую стервочку". Я смотрела на Гу Сяобэя, и у меня, словно, провело ножом по сердцу. Если бы он тогда сказал, что не стоит расставаться или что-нибудь, вроде "ты не хочешь подумать ещё раз?", я бы точно бросилась в его объяться и сказала, что не хочу расставаться. Но Гу Сяобэй был слишком послушным. Даже компьютер, когда удаляешь файл, всегда переспросит "Yes or No", а он сразу принял мои слова за приказ.

На самом деле, я уверена, если бы тогда Гу Сяобэй предложил мне выйти за него замуж, я бы без раздумий пошла с ним в ЗАГС, боюсь только, по возрасту мы бы не подошли.[22]

В результате оказалось, что помочь нужно было не Гу Сяобэю, а Яо Шаньшань. Яо Шаньшань захотела выпустить книгу и нужно было связаться с моим знакомым редактором в издательстве. Я долго молча смотрела на Гу Сяобэя, Яо Шаньшань сидела рядом и смотрела на меня, в её выражении лица ничто не выражало просьбу — скорее оно напоминало лицо начальника, приказывающего секретарше напечатать документ.

"Хорошо, без проблем",— сказала я.

Яо Шаньшань, как будто, не веря мне, монотонно произнесла: "Я и не думала, что ты правда поможешь, я была о тебе худшего мнения".

Я понимала, что она таким образом пыталась сказать очередную гадость, но мне не хотелось тратить на неё силы: во-первых, я слишком устала, а во-вторых, мне было тяжело смотреть, как Гу Сяобэй беззаветно отдаётся ей.

Я молча достала телефон и набрала номер редактора, с которым у меня были самые хорошие отношения.

— Редактор Лю, это я. У меня к Вам просьба.

— Линь Лань, моя великая писательница, говори, не стесняйся.

— У меня есть сестра, она хочет издать книгу, Вы не могли бы помочь нам? Она моя родная сестра.

Закончив разговор, я, даже не посмотрев на Яо Шаньшань, закрыла глаза и продолжила дремать. Но я знала, какую гримасу она скорчила. С закрытыми глазами я всё равно могла видеть лицо Гу Сяобэя, печальное и нахмуренное, как рябь на воде. Мне от этого стало ещё тяжелее. Я помнила лицо Гу Сяобэя раньше, вместе со мной оно всегда было полно радости, сияло, словно цветок.

Когда вечеринка подходила к концу, Жасминчик спела песню "Ты ли моё счастье?", отчего мне стало совсем скверно. Она пела и смотрела на Байсуна, а Байсун каждый раз, когда эта фраза повторялась в припеве, по-холопски отзывался "да!". Похоже, у меня от усталости повредились нервы, и на меня нахлынули воспоминания. Я поняла, что образ хоршего Байсуна, каким он всегда был для меня, теперь был полностью стёрт из моей памяти. Когда Байсун ухаживал за мной, он знал, что Гу Сяобэй — мой парень, но он всё равно желал мне только добра. Он звонил мне каждый день, говорил, чтобы я не забывала поесть, если мне куда-то было нужно, он отвозил меня на машине, иногда он отвозил меня и Вэньцзин в кинотеатр, но Вэньцзин запрещала ему входить. Она говорила, что здоровый мужик с двумя девушками в кинотеатре — это может быть понято превратно, и тогда он оставался ждать у входа, заснув на руле своей машины. Когда я видела его, крепко уснувшего таким образом, мне становилось очень жаль его. Когда я не хотела говорить с ним, я лгала, что у меня на телефоне закончились деньги, и тогда я сразу обнаруживала, что у меня на счёте появлялось ещё несколько сотен. Когда я заболевала и лежала в общежитии, он покупал кучу разных лекарств и добавок и тайком перелезал через стену женского общежития, чтобы принести их мне. Когда он видел таким же образом перелезшего через стену Гу Сяобэя, сидящего у моей кровати, он оставлял лекарства и тихонько уходил. Из всей нашей группы Байсун самый настоящий барчук: куда ни пойдёт, в общении со всеми выставляет себя императором и ведёт себя крайне надменно. Но при мне он не произнёс ни единого нехорошего слова, никогда со мной не ругался, и только смотрел на меня нежным сладким взглядом,— точь в точь как Гу Сяобэй. Байсун внешне не уступал Гу Сяобэю: длинные ноги, торс в форме перевёрнутого треугольника. За ним всегда носилась куча девчонок, угрожая покончить с собой, однако он хорошо относился только ко мне. У всех сердце из плоти и крови, сколько раз я, пользуясь моментом, когда Гу Сяобэй отвлекался, смотрела на спину уходящего Байсуна и тихонько плакала, про себя соглашаясь со своими соседками по комнате, которые говорили, что "меня надо выволочь на улицу и расстрелять". Я тогда даже думала, что если бы не встретила Гу Сяобэя первым, я точно стала бы девушкой Байсуна. На прошлое рождество Байсун назначил мне последнее свидание. Последнее — поскольку тогда я решила раскрыть перед ним все карты. Я больше не могла терпеть то, как Байсун убивает себя, иначе, не говоря о том, что меня собирались расстрелять, я уже собственноручно готова была попрощаться с белым светом. Я в тот день сказала ему: "У нас точно ничего не получится", и утвердительно повторила слово "точно", процедив его сквозь зубы, словно выпытывала что-то у врага. В тот день Байсуну было очень тяжело, это было видно: детина в метр девяносто ростом стоял передо мной с красными, как у кролика глазами. Он с одновременно очень грустным и серьёзным выражением лица произнёс: "Линь Лань, если бы не было Гу Сяобэя, ты бы позволила мне заботиться о тебе всю жизнь?" В этот момент я совершенно растерялась, я чувствовала боль и отчаянье. Я кивнула. Из глаз Байсуна тихо потекли слёзы. Он сказал, что всё понял и добавил: "Наверное, я просто опоздал". Перед тем как попрощаться, он спросил, можно ли ему обнять меня. В тот момент мой твёрдость моего революционного духа дала сбой, я дала слабину и позволила ему меня обнять. В этот момент случилось непоправимое: через плечо Байсуна я увидела ещё одного кролика — это был Гу Сяобэй. В тот момент мне очень хотелось, чтобы меня кто-нибудь забил до смерти — но только не по лицу.

В течение трёх дней после этого Гу Сяобэй не отвечал на звонки либо просто сбрасывал. Он не приходил на занятия, я одна бродила по опустевшему институту, словно брошенный щенок. Чем больше я думала, тем больше сердилась, и в конце концов я решила придти к Гу Сяобэю и сказать, что мы расстаёмся — просто чтобы немного попугать его. В результате Гу Сяобэй беспрекословно послушался меня, и угроза из шутки превратилась в реальность. Сел на тигра — уже не слезешь, а села я, похоже, как раз на норовистого уссурийского тигра. Так мы с Гу Сяобэем вновь стали чужими людьми.

Только потом я узнала, что Гу Сяобэй не отвечал на мои звонки, потому что потерял телефон.

Когда Жасминчик допела свою песню, я ещё была в мире своих воспоминаний. Вечно нерадивая Вэньцзин с кем-то шутила и смеялась, согнувшись пополам, не обращая внимание на то, как я предавалась горьким и сладким воспоминаниям. Пока я жалела саму себя, она вдруг передала мне клочок бумаги, я, ломая глаза, попыталась в тусклом свете разглядеть, что там написано. Я увидела некрасиво нарисованную улыбающуюся рожицу, рядом с которой было написано: "tomorrow is another day". Вэньцзин всегда точно знает, когда добавить последнюю каплю. У меня сразу проступили слёзы, я встала, чтобы пойти в туалет, и, выходя из комнаты, только положила руку на ручку двери, они горным потоком полились из моих глаз.

Вернувшись домой, я сразу отправила повесть Яо Шаньшань своему редактору, а заодно скачала "Ты ли моё счастье" и поставила её в качестве рингтона на мобильный. Меняя рингтон, я услышала повторяющиеся переливы мелодии, в тот момент у меня на душе стало невыносимо тоскливо.

После этого я полностью погрузилась в работу. Наша компания собиралась участвовать в фестивале рекламы, на которую направили меня с Лу Сюем. Я всё удивлялась, почему же отправляют меня, ведь в компании я практически не высовывала головы. Предателем оказался Лу Сюй — он нарочно не хотел дать мне спокойно пожить, он сказал: "Я выцарапал для тебя эту возможность, теперь мы можем вместе закончить продукт и участвовать в выставке". Лу Сюй произнёс это чрезвычайно надменно, словно император, оказывающий милость дворцовому евнуху. Если бы в кабинете не было начальника, я бы давно уже направилась к нему, по пути затачивая нож.

Принявшись за работу, я заметила, что дни полетели один за другим, я всё время зарывалась в стопку бумаг и вздыхала по своей молодости, задушенной в колыбели Лу Сюем. Он всегда кидал на меня косой взгляд и укорял, что, мол, в моём возрасте стыдно говорить такое. В офисе я все проблемы с Лу Сюем решаю силой, обычно именно я оказываюсь сильнее и быстрее и понимаю, что кто первый ходит — тот и выигрывает. Каждый раз я, сделав Лу Сюю пакость, убегала сломя голову в большую комнату, где притворялась, что пришла попить воды, скопировать документы и т. д., Лу Сюй прибегал следом за мной и начинал ходить вокруг меня, словно лев, но так и не осмеливался ответить. Когда он сердится, он становится очень возбуждённым, прям как ребёнок из детского сада, женщин бьёт — я, может, и не красавица, но всё же можно увидеть, что я женщина, похоже, у него проблемы с распознаванием полов, и он считал меня своим корешем, но корешей своих так тоже никто не бьёт, может я для него и не человек вовсе. Я вдруг вспомнила, как Вэньцзин, когда заболтается, любила приговаривать: "Делай что хочешь, но не забывай, что я всё же человек".

Я знала, что Лу Сюй с детства был донельзя избалован родителями, они боялись держать его под крылышком, чтобы не лишать его свежего воздуха, но и боялись выпускать, чтобы тот не покрылся веснушками от пыльных бурь. Вдобавок у него была очень нежная и скромная девушка, поэтому характер у него был такой же скверный, как и у меня. Но Будда всё видит, на всякую силу найдётся другая сила, и ему сильно не повезло, что он попался ко мне в руки. Когда мы с Вэньцзин принципом "око за око" завоёвывали своё законное место в средней школе, ты ещё у мамы на коленках пузыри пускал!

На самом деле это Вэйвэй научила нас, что быстрее и эффективнее всего разрешать вопросы с помощью силы. У Вэйвэй есть младшая сестра-близнец, они так похожи, что их действительно даже папа с мамой различить не могли. Они часто называли Вэйвэй "младшенькой", а Вэйвэй, не зависимо от того был ли кто посторонний, громко отвечала: "Я старшенькая!" — выразительно и с расстановкой, словно читая танские стихи, так что у родителей лица тут же становились зелёными. Народить двоих детей и самим не различать их — это и впрямь оригинально. Вэйвэй ещё в детском саду начала вживаться в образ "добра с кулаками", её любимым занятием было воевать с мальчишками. Как-то раз один симпатичный мальчик увидел, что сестрёнка Вэйвэй красивая, подошёл и, взяв её за руку, сказал: "Я уже здесь с утра, и со мной никто не играет, давай ты будешь со мной". По интонации сразу было ясно, что он повторял за папой, и вырастет он полным разложенцем. Малышка не была готова к такой наглости и сразу убежала плакаться к старшей сестре. Узнав, что сестрёнку обидели, Вэйвэй сразу прибежала и тут же ударила мальчика в глаз, тем самым восстановив справедливость. Потом этот мальчик стал моим одноклассником — тот самый барчук Байсун. Когда он ещё не знал о том, что у Вэйвэй есть сетрёнка, он всё время удивлялся, как же это можно так замысловато драться: сначала притворяться неженкой, убегать и плакать, а потом возвращаться и надавать по лицу.

В тот день я сидела в офисе и рассматривала новые идеи для рекламы, когда позвонила мама и начала расспрашивать, как у меня дела и всё ли у меня в порядке. Я подумала, что разлука и впрямь сближает — мама долго не видела меня и заскучала. Я сразу почувствовала улучшение в самоощущении, слово за слово, и я сама не думая произнесла: "Мама, Вы, наверное, тоже по мне сильно соскучились, может, я обратно перееду?" Мама, похоже, до сих пор пребывая в ужасе от звонков Лу Сюя, услышав это, сразу выронила телефонную трубку из рук на пол. Под звуки удара трубки моё сердце разбилось. Ну и мамаша, я же просто невзначай сказала, что собираюсь вернуться домой, я ж не групповое убийство совершила и собираюсь схорониться дома месяц, так ведь? Я недовольно положила трубку. Мама, похоже, тоже поняла, что перестаралась, и даже позвонила два раза, чтобы сказать, что она не это имела в виду и что она будет очень рада, если я вернусь. В моём сердце раздавался крик о том, насколько в наше время все лицемерны, и чуть было не сказала: "Хорошо, тогда я возвращаюсь".

Телефон зазвонил в третий раз, я подумала про себя, вот неуёмная мамаша. Взяв трубку, я сказала: "Мама, я знаю, Вы не это имели в виду".

В трубке я услышала голос редактора Лю, он, усмехнувшись, сказал:

— Линь Лань, не виделись пару месяцев, а ты уже всех мамой называешь!

— А, господин Лю, здравствуйте, здравствуйте, я тут с мамой поспорила. Что случилось?

— Да нет, ничего, просто хочу сказать, что с выходом твоей книги у нас могут возникнуть проблемы.

— Какие проблемы? Я надеюсь, что Вы сможете помочь, это всё же моя родная сестра.

— Линь Лань, ты читала её повесть? Ученик средней школы лучше напишет, я знаю, что ты хочешь ей помочь, и не стоит обманывать меня, что это твоя родная сестра, у тебя фамилия Линь, у неё — Яо, родство налицо. Если ты действительно хочешь выпустить её, я могу выпустить её для тебя чисто из человеческой симпатии к тебе, но гонорар и тираж я дам не больше 5% и 5000.

Я слушала его и думала, как же обо всём этом рассказать Гу Сяобэю.

Повесив трубку, я сидела на диване и обдумывала этот вопрос, в конце концов я решила сама немного помочь Яо Шаньшань деньгами и поднять гонорар до 8% — всё равно это всего несколько тысяч, будем считать, что это мой долг перед Гу Сяобэем.

Я прямо сказала ей, что с выходом её книги возникли небольшие проблемы, но я постараюсь всё уладить.

Из телефона послышался равнодушный голос Яо Шаньшань: "Если не получается, то не надо, я особо на тебя и не надеялась", и она сразу бросила трубку.

Разве я кого обидела? Я тоже со злобой бросила трубку. Я решила больше не связываться с этим делом. В конце концов, я должна Гу Сяобэю, а не Яо Шаньшань, ты за него замуж не выходила, по какому праву пользуешься его благосостоянием?

Спустя три минуты раздался звонок Гу Сяобэя — Яо Шаньшань умеет быстро жаловаться!

В трубке я слышала голос Гу Сяобэя: "Линь Лань, я знаю, ты хочешь денег, назови сумму, если это не заоблачные деньги, я заплачу тебе, чтобы ты помогла ей выпустить книгу".

Услышав эти слова, я вся похолодела. Гу Сяобэй, мы были с тобой вместе шесть лет, две тысячи сто девяносто дней, неужели ты не знаешь меня? Ты думаешь, я смогу взять эти вонючие деньги?

Несмотря на то что, я сказала себе не плакать,— с чего мне плакать, моей вины же ни в чём нет,— но у меня из глаз предательски потекли слёзы. Не знаю, что наговорила Гу Сяобэю Яо Шаньшань, но я с горечью на сердце стала вспоминать прошлое, не пойми кто оговорил меня перед ним, и он тут же вскакивает и начинает на меня давить. Куда же ушел Гу Сяобэй из моих воспоминаний, ласковый и улыбающийся — поминай теперь как звали.

Я дослушала Гу Сяобэя, вытерла слёзы, притворилась расслабленной и равнодушной и с разрывающимся сердцем сказала ему: "Гу Сяобэй, оказывается вот какой я была в твоих глазах все эти шесть лет.

После этого я закричала в трубку: "Гу Сяобэй, чтобы через пять минут ты был в кафе на первом этаже моего офиса, если опоздаешь хоть на минуту — убью на месте!"

Я, взяв с собой институтские эскизы, по которым Лу Сюй сегодня должен был аттестовать меня, вышла из общежития. Я рассержено села в машину и, как львица, прорычала таксисту: "Трогай, давай!" Водитель испугался до дрожи, он, наверное, подумал, что я какая-то бандитка.

Когда я принеслась, Гу Сяобэй уже был там, Яо Шаньшань тоже. Они сидели и пили кофе, Гу Сяобэй — с серёзным лицом, опустив голову, а Яо Шаньшань смотрела на меня крайне провоцирующим взглядом.

Я подошла и, размахнувшись, дала Гу Сяобэю пощёчину, выглядело это, как будто, я ударила, что было сил, но на самом деле только я и он знали, что я ударила совсем не больно, я не посмела бы ударить его по-настоящему. Гу Сяобэй стоял с поникшей головой молчал, лишь его глаза ярко блестели.

Я закричала: "Гу Сяобэй, ты неблагодарный злобный человечишка..."

Не успела я договорить, как Яо Шаньшань вскочила и отвесила мне оплеуху, раздался такой хлопок, что услышало всё кафе. Она заверещала: "Ты, Линь Лань, ты вообще кто такая, с каких это пор тебе позволено бить Гу Сяобэя?!" Её пощёчина была действительно злой — точной и сильной, я даже не успела подумать о том, как увернуться. Она хорошенько приложилась, моё лицо сразу опухло, я даже начала подозревать, не занимается ли она кикбоксингом.

Похоже у меня от её удара помутилось в голове, я долго стояла на месте, ничего не предпринимая, меня с детства никто ни разу не бил. Гу Сяобэй, и тот боялся меня ударить, а ты кто такая будешь? К тому моменту, когда я сообразила, что нужно дать Яо Шаньшань сдачи, Гу Сяобэй уже крепко держал меня, он смотрел на меня, и его глаза были полны боли и жалости, он сказал: "Линь Лань, хватит". Пока я из последних сил пыталась вырваться, эта гадина Яо Шаньшань отвесила мне ещё одну затрещину, так же быстро, как и в первый раз, так что у меня и секнуды не было, чтобы увернуться. После этого я обессилела, я позволила Гу Сяобэю схватить мои руки, после чего сказала ему: "Отпусти меня, прошу тебя, отпусти".

Услышав мои слова, Гу Сяобэй, испугавшись, тут же ослабил хватку, я смотрела на него и увидела, что у него тоже выступили слёзы. Он сказал: "Линь Лань, не надо так". Я молча стала поправила растрепавшиеся от удара волосы, после чего взяла эскизы и собралась уходить. Укладывая эскизы, я вдруг вспомнила любимые слова Вэньцзин: "Делай что хочешь, но не забывай, что я всё же человек". Я посмотрела на Гу Сяобэя и про себя сказала: "Я для тебя ещё человек?" Я повторяла про себя эту фразу, и почувствовала, как к горлу подкатывается комок. Я сразу заставила себя не думать об этом, потому что боялась заплакать. Я боялась заплакать не перед Гу Сяобэем — сколько раз я плакала на его плече, так что оно всё оказывалось в моих слёзах. Я боялась заплакать перед Яо Шаньшань — это был бы уже совсем позор. Я развернулась и пошла на выход, но перед этим я подавлено бросила Гу Сяобэю: "Гу Сяобэй, ты просто сопляк!"

Я развернулась, но сразу почувствовала, как Яо Шаньшань сильно хлопает меня по плечу. Я обернулась, и мне в лицо полетело кофе из её чашки.

Кофе стекал по моим волосам, одежде и лицу, все посетители кафе смотрели на меня, но мне почему-то не было стыдно, только по сердцу как будто водили ножом. Кофе окончательно замарал мои эскизы, я пыталась вытереть их рукавом, но ничего не получалось. Я села на корточки и, наконец, заплакала. На самом деле эти эскизы я рисовала, когда мы были вместе с Гу Сяобэем, один я оставляла себе, один отдавала ему. Моих теперь больше нет,— как контракт, которого теперь больше нет в моем распоряжении, и поэтому я больше не могу требовать от Гу Сяобэя клятв о вечной верности, которые он мне когда-то давал. Я смотрела на смутные очертания, оставшиеся от красивых серебряных тонко прорисованных эскизов, и мне становилось всё невыносимее. Вдруг чья-то рука подхватила и подняла меня с корточек.

Я повернулась и увидела Лу Сюя. Он посмотрел на меня и, подумав что меня обидели (а меня ведь и вправду обидели), засучив рукава сразу кинулся вступаться. Я тут же бросилась к нему с объятьями и словами: "Не надо, Лу Сюй, не надо". В это время мои слёзы стекали на его костюм ценой больше 10 000 юаней.

После этого я взяла его за руку и направилась к выходу. Когда мы уходили, я бросила Гу Сяобэю: "Я больше ничего не должна тебе".

Глаза Гу Сяобэя были словно два бриллианта, его взгляд был таким же, как и прежде — полным света, а по краям глаз блестели слёзы.

Мы с Лу Сюем вошли в лифт, где я наконец не выдержала и разразилась рыданиями. Лу Сюй какое то время бестолково мял руки и переминался на месте, не зная что делать, после чего достал из кармана платок и протянул его мне. Увидев платок, я сразу вспомнила о такой же привычке Гу Сяобэя и заревела ещё горестнее. Лу Сюй окончательно потерял надежду успокоить меня, встал, прислонившись спиной к стене лифта и лишь изредка вздыхал.

Потом Лу Сюй сказал мне, что в тот день я своими рыданиями не на шутку напугала его, до этого он всегда считал, что плачущая Линь Лань — это что-то невозможное, скорее уже небо упадёт на землю, и в любой ситуации она будет всё той же громоподобной железной леди. Он сказал, что, когда в тот день он увидел, как я плачу, сидя на корточках, он чувствовал, что по его сердцу будто провели ножом и что ему сразу захотелось пойти разобраться с тем парнем.

Я была тронута его словами. Я похлопала его по плечу, сообщила ему, что очень тронута, а ещё, что я решила, что он должен пригласить меня в ресторан.

Лу Сюй тут же согласился, но потом, как будто поняв в чём дело, жалобно застонал и сказал, что я опять поймала его на слове.

С тех пор, как я получила две оплеухи от Яо Шаньшань, я стала очень редко вспоминать прошлое, я всё время говорила себе, что я начинаю новую жизнь, что я Ницше, что я солнце. Я хочу жить по-новому, а кто встанет на моём пути — тому смерть. И вскоре я действительно забыла всё то, что так хотела забыть. Мы с Лу Сюем участвовали в конкурсе рекламы и, подобно лоснящейся чёрной лошадке, бешено ворвались в финал. Руководство компании тоже было очень довольно и решило применить тяжёлую артиллерию, дабы задобрить жюри. Для этого в "Ванфу"[23] для них был устроен роскошный ужин с яствами из разных диких животных, на который позвали и меня с Лу Сюем.

Сначала я хотела одеть вечернее платье до пола, чтобы быть как манящий цветок. Но я сразу подумала, что в таком случае меня точно кто-нибудь захочет споить. Я представила, как я стою в этаком неземном аристократическом наряде с закатанными рукавами и лицом красным до мочек ушей посреди кучи мужиков и кричу: "Братан, ты меня уважаешь? Давай выпьем!". Это, как если б на "Голубом огоньке" ведущий, объявляя очередной номер, взял и закричал: "Посмотрите на этих придурков, до чего же увлекательно!" Так что я решила одеть удобный офисный костюм.

У входа я увидела Лу Сюя, который стоял и ждал меня. Он вырядился так, что хоть на свадьбу отправляй. Я взглянула на его Armani за несколько десятков тысяч и усмехнулась про себя: сейчас мы посмотрим, как ты будешь выпендриваться.

В зале пиршество было в самом разгаре. Мы с Вэньцзин сызмальства были натренированными участниками застолий: мы как бы невзначай играемся с бокалами, на самом деле проделывая различные трюки, благодаря которым можно выпить меньше,— это секрет, которому меня научил отец. А этот тупица Лу Сюй каждый раз, когда ему предлагали, выпивал. У меня в душе раздавался крик: "Ты что, думаешь это родниковая вода? Даже бровью не пошевелит!". И не поймёшь, то ли он так пить умеет, что ему три-пять бокалов нипочём, то ли он настолько глуп, что позволяет себя спаивать. Вскоре подтвердилось последнее, потому что всего через полчаса он мне заявил: "Линь Лань, у меня голова очень кружится".

После этого я решила помочь ему отбить эту алкогольную атаку, и все вскоре были поражены тем, сколько я могу выпить. Лишь у меня в сердце раздавался вопль: "Ты что, думаешь это родниковая вода?"

На самом деле мне было до лампочки, выживет ли сегодня Лу Сюй, но я вдруг подумала, что если он совсем напьётся, то мне же придётся его домой на себе тащить. Это уже была сверхзадача, поэтому я решила, что лучше уж я вместо него напьюсь пьяной, и скажу ему, чтобы он меня донёс до дому.

Эти люди действительно были жестоки — один за другим спаивали меня, словно Яо Шаньшань, все вместе, улыбаясь до ушей, улучали любой момент напакостить. Ближе к концу тосты стали истощаться и начало звучать даже такое, как "за то, чтобы еда в "Ванфу" была ещё вкуснее!" — такими тостами только людей пугать. Задирая голову, чтобы выпить, я думала, этот вонючий Ванфу не я открыла, что ты мне-то это говоришь. Напившись изрядно, эти люди начали показывать свою истинную звериную сущность, дичь и зверьё на столе смешалась с дичью и зверьём вокруг стола, можно сказать, что я лишний раз посмотрела "В мире животных".

После окончания банкета мы с Лу Сюем вышли из ресторана. Меня мутило, поэтому я не стала брать такси, решила прогуляться. Лу Сюй к тому времени уже пришёл в себя и воспрял духом. А бедняжке Линь Лань ещё в ресторане пришлось тайком ходить в уборную, и избавляться от изысканных яств в желудке, чтобы продолжать мою затяжную войну со зверьём. Поэтому сейчас в желудке у меня было пусто, как после ограбления, даже рвать было нечем. Лу Сюй забежал вперёд меня, полуприсел и протянул руки назад. Я спросила: "Ты чё собрался делать?" Он, не поворачивая головы, сказал: "Залезай". Услышав это, я сразу запрыгнула на него, чтобы он не успел пожалеть о своём решении. Этот субъект даже женщин бить готов, куда уж ему до галантного рыцаря, для которого выпущенное слово действительно не воробей.

В тот вечер я так и уснула на широких плечах Лу Сюя, к тому же подряд посмотрела несколько снов, словно сериал. Похоже, я во сне опять рыдала — его Armani за несколько десятков тысяч опять весь был измазан моими соплями и слезами, поскольку во сне я опять вспомнила Гу Сяобэя, вспомнила, как, когда мы ездили на Эмэйшань[24], что в Сычуани, он так же нёс меня на спине. Я тогда решила попробовать силы, ни в какую не соглашалась поехать на канатной дороге и кричала, что хочу сама вскарабкаться на гору. В результате, добравшись до середины подъема, у меня заболела поясница, и я во что бы то ни стало решила заставить Гу Сяобэя понести меня на себе. Сначала он упирался, но я всё решила силой.

Он пыхтел, словно паровоз, но нёс меня наверх. Он всё ныл, что я, этакий барчук, только и знаю, как угнетать добрых простых людей, он сказал, что, когда мы состаримся, он заставит меня носить его, чтобы вернуть долг. Я ему ответила, что у него совсем с головой плохо, когда состаримся — на креслах с колёсиками кататься будешь, какое там носить, если тебе куда надо будет, я через весь Пекин тебя провезу. От ответа Гу Сяобэя я чуть не подавилась: "Тоже мне крутая нашлась, вот слабо тебе будет меня на Эмэйшань затолкать?" Я, стукнув его кулаком, сказала: "Ты что, совсем совесть потерял — заставлять несчастную старушку толкать тебя на Эмэйшань！" Добравшись до Золотой вершины, он завалился на кровать и, прикинувшись трупом, проспал целые сутки, так что его даже ударами и пинками разбудить нельзя было.

Раньше мы ведь говорили, что вместе состаримся до седины, а несколько дней назад он держал меня, в то время как его девушка давала мне затрещины, как мне не плакать?

Воспоминания о том вечере у меня навсегда остались, будто в тумане, но одно я запомнила очень хорошо: меня вырвало, вырвало на Armani Лу Сюя, а он даже не отреагировал,— как будто меня вырвало на какое-то старое тряпьё на лавке старьёвщика, и продолжал неутомимо шагать вперёд со мной за спиной. Я услышала аромат туалетной воды Лу Сюя, и он напомнил мне такой родной запах шампуня моей Бабочки. После этого я уже уснула крепким сном.

Бабочка — это мой маленький пекинес, как и я, всегда обижает слабых и боится сильных, если увидит незнакомого ребёнка, сразу начинает истерично лаять, воображая себя немецкой овчаркой, а, лишь завидев какого-нибудь здоровяка, сразу забивается в угол, да так, что за уши не вытащишь.

После этого я всё время была занята. Я не плакала, мне не было больно, только иногда вдруг находила тоска, особенно, когда я была одна в тишине. Такое состояние продолжалось всё время, я по-прежнему дралась в офисе с Лу Сюем, иногда вместе ходили с ним за продуктами, а потом готовили у него на кухне — потому что я не хотела пачкать свою.

В тот день я только вернулась к себе, как мне позвонила Вэньцзин. Я очень обрадовалась, поскольку очень долго с ней не связывалась. Я упала на кровать, приняла самую удобную позу и приготовилась к последующему нашему с ней телефонному марафону. Но в результате Вэньцзин очень долго мямлила что-то в трубке, так и не сказав ничего членораздельного, я начала было подумывать, что она сделала что-то нехорошее по отношению ко мне, из-за чего её теперь мучает совесть. Я решила повеликодушничать: "Говори как есть, я правда не буду тебя винить, и вообще, нашла с кем церемониться!"

Вэньцзин всё продолжала тянуть волынку, но в конце концов, прерываясь, сказала, что у Гу Сяобэя будет день рождения, и мне нужно будет пойти на него.

Я застыла с трубкой в руке. Я уже очень давно не вспоминала о Гу Сяобэе, даже почти забыла о его дне рожденья. Я долго молчала, сжимая трубку.

Наконец, я спросила: "Это ты по наущению Гу Сяобэя в предатели записалась? Что ж он сам меня не пригласил?"

Вэньцзин в ответ только смущённо захихикала.

Я сказала, что если кого зовёшь в гости, то приглашать надо самому, просить третьих — не дело, это совсем не искренне. Договорив, я бросила трубку.

Положив трубку, я сидела в кресле и чувствовала, как на душе начинали поскрёбывать кошки. Раньше я за месяц до его дня рождения уже начинала обдумывать, что я ему подарю, доводя до истощения свои умственные силы, чтобы доставить ему радость. А сейчас о самом дне рожденья мне напомнила только Вэньцзин.

Я уже было погрузилась в вязкий мир мучительных воспоминаний, как зазвонил телефон. Я взяла трубку и услышала голос Лу Сюя: "Линь Лань, у меня скоро день рожденья, обязательно приходи, обязательно".

В тот вечер, когда Гу Сяобэй праздновал день рожденья, я вышла довольно поздно. Мы с Вэньцзин вместе поехали на такси. Он пригласил всех в какой-то новый весьма пафосный ресторан, перед входом "Мерседесы", "БМВ" и "Порше" выстроились, словно на международном автосалоне. Гу Сяобэй и Яо Шаньшань стояли у входа и улыбкой привечали каждого пришедшего, при этом создавалось впечатление, что они просто созданы друг для друга.

В машине я рассказала Вэньцзин историю с пощёчиной от Яо Шаньшань, услышав об этом, она просто подпрыгнула на сиденье и начала поливать руганью Яо Шаньшань. Я посмотрела на позеленевшее лицо таксиста: похоже, он не ожидал, что такая тихоня может столь громоподобно ругаться. Наконец, она выдохлась, посмотрела на меня и, трогая моё лицо, спросила:

— Ещё болит?

— Нет конечно, это ж не вчера случилось, если б она меня ударила так, чтобы целый месяц болело, я бы давно уже позвала кого-нибудь, чтоб её логово с землёй сравняли!

— Неудивительно, почему Гу Сяобэй смалодушничал и не решился сам приглашать тебя, меня заставил звонить тебе. А ещё подумала, что у него старые чувства взыграли, чёрт бы его побрал.

Вэньцзин спросила меня, что я собираюсь подарить Гу Сяобэю. "Красный кошель[25]. Правда". Вэньцзин сразу погрустнела, да мне и самой было невесело. "Если я подарю что-то романтичное или замысловатое, наша крепость опять не обрадуется, и снова сделает мне какую-нибудь гадость, поэтому я, как все, подарю красный кошель.

Мы вышли из машины, и к нам подошёл Гу Сяобэй. Яо Шаньшань стала расшаркиваться передо мной, изображая само дружелюбие, как будто, блин, те две оплеухи были совсем не от неё. На самом деле было понятно, в чём дело: перед нами стояли родители Гу Сяобэя, а в своих делах им часто приходится оглядываться на моего папу, что уж говорить об этой Яо Шаньшань, которая оглядывается на родителей Гу Сяобэя, даже когда ест, разве она осмелится выказывать мне раздражение?

Родители Гу Сяобэя очень радушно, взяв меня за руку, стали расспрашивать, всё ли у меня в порядке, в общем, как будто я была их собственным ребёнком. На самом деле, когда мы с Гу Сяобэем расставались больше всех против были его родители, очень сильно укоряли его, они думали, что это Гу Сяобэй бросил меня, а он тоже не стал оправдываться, проглотив все их обвинения. Его папа и мама давно уже признали меня своей невесткой, а после того как мы расстались, встретив меня, всё время говорили мне, что как только я прощу Сяобэя, то сразу могу вернуться к ним, переступить порог дома и стать невесткой семьи Гу. Вспоминать обо всём этом было тяжело, я сильно сжала руку Вэньцзин, а она ещё сильнее сжала мою. Я знала: она боялась, что я заплачу.

Яо Шаньшань стояла рядом и было видно, что её не очень обрадовало то, как меня приветствовали родители Гу Сяобэя, она смотрела на Гу Сяобэя, но он не обращал на неё внимания, и лишь всё время смотрел на меня, и я видела, что его глаза были полны мук и нежности. Но какая теперь разница, разве ты думаешь, что мы ещё можем вернуться в прошлое? Я отдала красный кошель Гу Сяобэю, я увидела, что когда он забирал его, его руки дрожали. Он, конечно, не думал, что я могла прямо так подарить ему красный кошель.

Входя в двери, Вэньцзин наступила на ногу Яо Шаньшань, но Гу Сяобэй сделал вид, что он ничего не видел, так что Яо Шаньшань ничего не оставалось, кроме как смотреть свирепым взглядом на Вэньцзин. Если бы она осмелилась влепить ей две затрещины, как мне, то Вэньцзин на месте прикончила бы её.

Перед началом ужина Гу Сяобэй поднялся на сцену с тем, чтобы отблагодарить всех гостей, собравшихся за несколькими десятками столов. Он был одет в костюм и кожаные туфли, и его вид мне вдруг напомнил день, когда он стоял за трибуной директора старшей школы, одетый в школьную форму, участвуя в выборах председателя студенческого совета. Несколько лет промелькнули в одно мгновенье.

Семья Гу Сяобэя и вправду богата: кушанья на каждом столе стоили не меньше 2000 юаней. Мы с Вэньцзин, взмахнув своими куриными лапками, решили потопить своё горе в еде.

Спустя некоторое время, подошёл Гу Сяобэй. Он посмотрел на нас с Вэньцзин и спросил, не могли бы мы вместе с ним обойти все столы, чтобы выпить с гостями. Он знал, что мы с Вэньцзин умеем пить. Вэньцзин молчала и не отрывалась от еды, я знала, что она специально выставила перед ним свою физиономию на обозрение. Гу Сяобэй продолжал стоять перед нами и было видно, что ему становится неловко. Наконец, я встала и сказала, что пойду с ним. Вэньцзин потянула меня за руку: "Ты, блин, сдурела, что ли?"

Я не сдурела, просто я знала, что Гу Сяобэй не стоек к алкоголю, я боялась, что его кто-нибудь решит споить, меня Яо Шаньшань один раз напоила до рвоты, а рвота дурно пахнет.

Я шла вслед за Гу Сяобэем, выпивая с каждым столом, каждый раз, когда мне передавали бокал, я его выпивала залпом. Гу Сяобэй посмотрел на меня и сказал: "Линь Лань, не надо так". Я даже не посмотрела на него и продолжала пить, сказав лишь: "Не твоё дело". Один из тех, с кем мы выпивали, беспрестанно восхищался моей красотой, приговаривая, какой же Гу Сяобэй счастливчик. Я не стала ему ничего объяснять, Гу Сяобэй тоже. Как в тумане, мне подумалось что я как-будто и вправду всё ещё девушка Гу Сяобэя, а всё остальное не более, чем сон.

Когда я вернулась за стол, Вэньцзин уже за меня уминала суп, она предложила мне присоединиться, чтобы разбавить градус. Она передала мне пиалу, и я с бульканьем выпила всё в один присест, а в это время слёзы одна за другой капали в суп, но я не решилась сказать Вэньцзин об этом.

Вэньцзин сказала мне:

— Слушай, красавица, этот козёл только к тебе проявит нежность, как ты уже обо всём забываешь!

Я помотала головой и схватила её за руку:

— Не наговаривай на него. Впредь я так не буду делать. Будем считать, что сегодня я вернула ему то, что была должна.

Вэньцзин промолчала, но я видела, что и её глаза были полны слёз.

Пока мы говорили, к нам подошла Яо Шаньшань, рядом с ней был парень с лицом, как у лимитчика-колхозника. Она сказала мне: "Линь Лань, вы наверное только что очень устали от всех этих тостов, наш Гу Сяобэй вас утомил". Я про себя подумала, когда это Гу Сяобэй стал "вашим"?

"Блядь, вот говно!" — закричала Вэньцзин и швырнула палочки на стол. Потом она посмотрела на Яо Шаньшань и сказала: "Извините, я не о вас, я о еде. Продолжайте, пожалуйста".

На лице Яо Шаньшань проступила краска. Она сказала: "Вот, я привела с собой своего кузена, он хотел бы с тобой выпить бокал". Я ответила, что только что по кругу пила со всеми гостями, но потом подумала про себя, Линь Лань, ты что, неужели ты такая соплячка, что, выпив один кружочек, сразу свалишься?

"Ах вот оно что, я-то думала, что ж за быдлан пришёл, а оказывается, твой братик.",— сказала Вэньцзин.

Все, сидевшие за столом, почувствовали, что запахло жареным. Я потянула Вэньцзин за рукав: "Не стоит у Гу Сяобэя на дне рожденья разборок устраивать".

Кузен Яо Шаншьшань сразу переменился в лице: "Девушка, что ж вы такое говорите!"

Вэньцин поднялась с места: "Что хочу, то и говорю, тебе что надо, вообще, скажи спасибо, что тебе внимание оказали. Если ты меня сегодня достанешь, то здесь и сдохнешь".

Яо Шаньшань, встав перед братом, сказала: "Ну конечно, как же ты можешь доставать эту барышню, она ведь дочь влиятельных родителей. Мы пришли, чтобы с вами выпить, давай, Линь Лань",— сказав, она передала мне бокал. Ё-моё, опять пивной бокал с водкой — похоже, она не успокоится, по не сведёт меня в могилу.

Я только собралась взять бокал, как Вэньцзин выхватила его у меня. "Куда тебе с ней пить, сначала со мной потягайся", сказала она кузену Яо Шаньшань и одним махом выпила бокал.

Увидев, что девочки пить умеют, он сразу раззадорился и тоже разом опрокинул свой бокал. Смотря на них, можно было подумать, что у них в бокалах родниковая вода.

Не прошло и нескольких минут, как Вэньцзин уже выпила три бокала, и весь стол сидел с открытыми ртами и не сводил с них глаз. Если честно, то я сама не знаю, сколько Вэньцзин может выпить, по крайней мере, я никогда не видела её пьяной. Но если так дальше дело пойдёт, то здесь и Ли Бо[26] упился бы в усмерть!

Наконец кузен Яо Шаньшань, видимо, не выдержав, помахал рукой и, сказав "героические женщины", удалился. Яо Шаньшань выругалась себе под нос: "Сраный сопляк". Я протянула ей бокал и спросила, не желает ли она выпить по паре бокалов со мной. Она очень неестественно засмеялась и ушла. Я бросила ей в спину: "Сраная соплячка",— так что это услышал весь стол. Было видно, как Яо Шаньшань аж затрясло от злобы.

Лишь я села, как Вэньцзин вдруг вцепилась в меня. Я подняла голову, чтобы спросить в чём дело, и тут же увидела страдальческое выражение её лица. Она сказала: "Линь Лань, пойдём помоем руки".

Ещё не дойдя до унитаза, её вырвало так, что потемнели небеса, как будто её сейчас будет рвать внутренностями. Я испуганная стояла рядом. Вэньцзин продолжало рвать, я смотрела на её мучения и мне стало очень жалко её. Я сказала: "Вэньцзин, прости меня".

Вэньцзин подняла голову и засмеялась сквозь боль: "Дурочка, за что тебе извиняться? Я же, блядь..."

Не успев закончить, её опять вырвало. Я стояла рядом, и моё сердце разрывалось, слёзы катились из глаз большими крупинками. Мы с Вэньцзин с детства были вместе. Каждый раз, когда я что-то натворю, она помогала мне уладить. Я была ребёнком, который постоянно наделает дел, мама называла меня "бедокуркой", куда бы я ни пошла, с кем бы не повелась, везде и со всеми у меня случались неприятности. Но каждый раз Вэньцзин расхлёбывала за меня кашу.

Я подошла, чтобы обнять её, но в результате я распласталась у неё на плечах и зарыдала. Увидев, что я плачу, Вэньцзин немного растерялась. Она не может видеть, как я плачу, раньше она мне говорила, что ей не было бы так тяжело смотреть на то, как меня режут, чем на то, как я плачу. Помню, тогда я отругала её за такие сравнения.

Вэньцзин сказала: "Ничего страшного, Линь Лань, правда, ничего страшного". После этого меня как будто прорвало, и я заревела так, что затряслись земля и небо.

Выйдя из уборной и проходя по корридору, я увидела Гу Сяобэя и Яо Шаньшань. Половина лица Яо Шаньшань покраснела, даже как будто опухла, она была вся в слезах, как обиженный непорочный цветок. Только я знала, какое сердце гадины из гадин бьётся под шкурой этой красавицы.

Мы с Вэньцзин прошли, не обратив на них внимания, лишь у меня промелькнуло: "Гу Сяобэй, мы с тобой действительно больше ничего не должны друг другу".

После возвращения с дня рождения Гу Сяобэя у меня поднялась температура, и я провела два дня в состоянии больного сна. Когда я открыла глаза, я обнаружила, что я уже нахожусь в родительском доме. Мама сказала, что она забрала меня к себе. Она звонила мне, и я ей начала что-то говорить в горячечном бреду и плакать в телефон, она не понимала, что случилось и здорово перепугалась. Я смотрела на маму и подумала, что всё-таки эта старушка заботится обо мне, и весело ей улыбнулась.

Все последующие дни кто-нибудь навещал меня, один за другим. Первой пришла Вэньцзин и начала исступлённо бахвалиться, какая она в тот день была героиня,— так же исступлённо, как она в тот день блевала. Я ей говорила: "Да-да-да, ты самая охренительная".

Потом пришёл Байсун и начал нести что-то про то, какая я большая, а всё ещё болею. Вот новости, неужели только детям болеть разрешается? Потом мы болтали про первую любовь, он мне поведал, что его первую любовь разрушила я. Только теперь я узнала, что я была первым человеком, по-настоящему понравившимся Байсуну. Я испугалась, что он начнёт сводить со мной старые счета, поэтому не решилась завязывать разговор. Чтобы переменить тему я спросила, как получилось, что ему стала нравиться Жасминчик. Он посмотрел на меня, подумал какое-то время и очень серьёзно сказал: "Ты знаешь, Ли Жасмин не такая, как вы с Вэньцзин, она не из богатой семьи, один раз мы сней ходили по магазинам, и она увидела, что в магазине каких-то плюшевых собачек-медвежат распродажа, она очень долго простояла в дверях, а потом нерешительно тихим голосом спросила: "Байсун, купи мне игрушку, ладно?" Игрушка точно стоила меньше 50 юаней. Я смотрел на неё и моё сердце сжималось. Я тогда подумал, что я обязательно должен сделать её жизнь лучше". Услышав слова Байсуна, моё мнение о Ли Жасмин в одночасье переменилось. Может, она и вправду с детства была воспитана как леди, может это не фальшь? Если так посмотреть, то нас с Вэньцзин, у которых одна пара сапожек стоит несколько тысяч, точно надо расстрелять. Когда Байсун уходил, я сказала ему: "Хорошенько заботься о Ли Жасмин". Он улыбнулся в ответ: "Разумеется".

Потом пришла Вэйвэй — вот уж точно богатенький Буратино,— принесла кучу сумок, больших и маленьких: женьшень, панты, медвежьи лапы — с этим добром можно было бы аптеку открывать, увидев это, моя мама застыла с выпученными глазами и открытым ртом. Моя мама тоже немало повидала свет, каждый раз на Новый год и другие праздники нам тоже не второй свежести подарки дарят, но такого изобилия, как в этот раз, она ещё не видела. Я взяла Вэйвэй за руку и усадила её на кровати подле себя, а мама налила ей пиалу куриного бульона. Вэйвэй сразу вызвалась кормить меня, и пока кормила, сама начала есть — где же твоя человечность! Я не успела дорассказать, как мы попались на злодейские уловки гадины Яо Шаньшань, как Вэйвэй вскочила с кровати и с криком: "Да, чтоб её!" разбила пиалу оземь. Увидев, как моя только что купленная фарфоровая пиала со звоном разлетается на мелкие кусочки, я тоже подпрыгнула с кровати и, потрясая кулаком, гневно закричала: "Блин, ты ж мою пиалу разбила!"

Последним пришёл Лу Сюй. Я приказывала ему подавать мне салфетки, чистить яблоко, наливать воду, в общем повелевала им, как рабом,— раз уж заболела, так надо воспользоваться ситуацией до конца. Я смотрела на то, как он, словно агнец, слушался меня, и уже начала было сомневаться тот ли это Лу Сюй, что носился за мной по офису и лупил меня. В тот день я опять рассказала ему о нас с Гу Сяобэем, только, разумеется, поменяла все имена персонажей на ABCD. Я велеречиво и восторженно повествовала обо всём этом, а когда подошла к концу, увидела, что у Лу Сюя какое-то странное выражение лица, как будто страдающее и серьёзное, и как будто ему немного жаль меня. Увидев, что дело пошло не туда, я перестала говорить, но я уже успела навлечь неприятности, причём большие неприятности, потому что Лу Сюй вдруг сказал: "Линь Лань, ты мне нравишься. У тебя нет человека, который бы о тебе заботился, а сама себя ты совсем не умеешь беречь".

Не прошло и несколько дней, как я выздоровела — да в общем болезнь и не была особо серьёзной,— и я опять живчиком отправилась на работу. Когда я пришла, Лу Сюй поразился, как быстро я восстановилась, ещё несколько дней назад лежала при смерти, а теперь вдруг прибежала работать. Он спросил, не нужно ли мне ещё пару дней отдохнуть. Я сказала: "Не надо, не надо. Я дикая травка, льют дожди, дует ветер, гремит гром, пылает огонь — была бы лишь весна, и жить я тоже буду". "Ну раз ты опять так языком мелешь, значит точно выздоровела".

Только я присела, как раздался звонок. Это была Вэйвэй. Они открыли новый бар и приглашают всех, она сказала, что я обязательно должна пойти, Вэньцзин тоже идёт. Я сказала: "Хорошо, точно буду".

После работы я спросила у Лу Сюя, не хочет ли он со мной выпить, а заодно увидать моих двух любимых сестричек. Лу Сюй сказал, что у него нет времени и что ему надо работать. Я сказала ему: "Что ж ты за лох, ты же если женишься, то не пройдёт и полугода, как у тебя рожки пробиваться начнут!" Развязной походкой я вышла из офиса, и лишь выйдя за дверь, бросилась наутёк по коридору. Наверное, Лу Сюй сначала не понял, в чём дело, но через секунду я услышала доносящийся из его комнаты звук отъезжающего стула, звук открывающейся двери. Лу Сюй уже выбегал, чтобы отлупить меня, но я уже была в лифте.

Вечером, одевшись, по совету Вэйвэй, "как последний бесёнок", размалёванная, я мчалась в бар. Новый бар Вэйвэй был на Саньлитунь[27], я сказала ей, что Саньлитунь — это уже не тема, молодёжь туда больше не ходит, там сейчас одни вечно недовольные высокомерные дядьки, считающие себя пупом земли. Вэйвэй с крайнем презрением сказала мне, что я ничего не понимаю в конъюнктуре рынка, инвестировать нужно так, чтобы, когда рынок находится на самом дне, сделать сильный ход, а потом стричь купоны. Вэйвэй чем только не занималась. Начинала она с рекламы, вскоре она обошла всех на этом поприще, после чего она принялась за кино, а недавно запустила свои злые ручки в ночные клубы — ей осталось только заняться секс-индустрией и стать первой сутенёршей.

Я ехала на такси, вокруг сновали одни чертята, нагло выставляя свои ещё неразвитые тела на пекинский воздух, при этом одежды на них было меньше, чем на мне нижнего белья. Я сидела в машине и смотрела на бесчисленные молодые едва раскрывшиеся миру бутоны, вздыхая, что старею, словно желтеющая жемчужина. Недавно я в Сети встретила одну девочку 87 года рождения[28], я решила наладить отношения с молодёжью и притворилась хорошей девочкой. Я предложила ей поговорить о первой любви. В результате, эта девица выдала: "Кто ж её помнит-то, первую любовь, я только свою первую ночь помню, поговорим?" Я тогда чуть было не грохнулась в обморок.

Новый бар Вэйвэй был обставлен, словно Паутинная пещера[29] или логово ведьм. Лишь войдя, я увидела женщину-бедро, которая извивалась на сцене змеёй. "Женщина-бедро" — это выражение Вэньцзин, она говорит, что это называется метонимией — обозначение целого через его часть, всеобщности через признак. Внутри неистово гремела музыка, и чтобы услышать друг друга, всем приходилось орать, как будто ругаясь.

Я ворвалась в самую дальнюю комнату, я знала что Вэйвэй и остальные будут там. Я думала, что войдя, увижу только Вэйвэй и Вэньцзин, в результате внутри оказались Гу Сяобэй, Яо Шаньшань, Байсун, Жасминчик и ещё куча незнакомого мне народа. Я сначала засомневалась, туда ли я попала. Увидев меня, Вэйвэй схватила меня и усадила рядом с Вэньцзин, а сама села рядом с Яо Шаньшань. Вэньцзин, вгрызаясь в арбуз, промычала мне что-то — типа, поздоровалась.

Яо Шаньшань вела себя особо почтительно с Вэйвэй, похоже, она тоже была много наслышана о Вэйвэй, все, кто учатся рекламе и хоть немного покрутились в обществе, знают её имя. Вэйвэй не удержалась от того, чтобы троянским конём завязать разговор на короткой ноге с Яо Шаньшань, меня же от такого зрелища стало подташнивать.

Вэньцзин не могла больше смотреть на это, она прямой человек и лишена моего ханжества. Она резко встала и сказала, что пойдёт в уборную. Вэйвэй, также будучи не особой любительницей церемоний, сказала, что пойдёт с ней. Когда они выходили, выражение лица Вэньцзин было не особо радужным, а когда они вернулись, оно стало ещё мрачнее. На сердце у меня стало тревожно, если они поссорились, я даже не знаю, на чью сторону становиться, они вель для меня, как две стороны для одной ладошки.

Не знаю, что произошло в туалете, в любом случае Вэньцзин явно была на взводе, она такой человек, у которого всегда всё написано на лице. Она схватила бокал и сказала: "Линь Лань, я ухожу".

Вэйвэй тоже завелась. Она встала и произнесла: "Вэньцзин, ты кем себя возомнила, я пригласила тебя только из уважения к Линь Лань, ты мне тут принцессу из себя не строй, твои выходки я терпеть не буду".

"Да, я может и есть принцесса, ты, блин, если меня разозлить хочешь, то будь готова, что я тебе спокойно жить не дам! Попробуй только тронь меня — твоему бару тогда не долго останется".

Вэйвэй встала во весь рост, было видно, как она переменилась в лице,— я поняла, что она действительно разозлилась: "Сегодня я как раз тебя и потрогаю, я тебя отправлю к ракам на зимовку!" — сказала она и замахнулась, чтобы ударить Вэньцзин.

Я подумала, что Вэньцзин сейчас точно придётся несладко, но в результате рука Вэйвэй прошла в миллиметре от Вэньцзин с громким хлопком вдруг опустилась на лицо Яо Шаньшань, так что та только осталась стоять с обалделым видом. С обалделым видом стояла не только она, но и я.

Вэньцзин подпрыгнула на месте: "Сука, ты бить меня вздумала, даже отец никогда не бил меня",— после этих слов в сторону Вэйвэй полетел большой кусок арбуза. Но он тоже слегка отклонился от траектории и отправился прямиком в голову Яо Шаньшань. Тут уже я поняла, в чём дело, мне захотелось расхохотаться, но раз уж сестрички решили играть так правдоподобно, мне тоже было не с руки портить этот дубль. Я тоже вскочила и решила подыграть им: "Вэйвэй, Вэньцзин — моя сестричка, как ты смеешь её бить!" — и схватив со стола бутылку вина с мыслью "если кто меня сегодня остановит,— тому конец!" собралась выплеснуть её, но тут же встал Гу Сяобэй и схватил меня за руку. Он молчал, но я знала, что он просил меня. Я застыла, как будто стоп-кадр в кино крупным планом. Пока я стояла как вкопаная, Вэйвэй прокричала Гу Сяобэю: "Ты думаешь, что если ты нравишься Линь Лань, то что-то представляешь? Если будешь распускать свои руки, то сегодня ты из этих дверей не выйдешь!" Гу Сяобэй смотрел на Вэйвэй. Он знал её характер, скажет — сделает. Он слегка ослабил хватку, я тут же воспользовалась возможностью и в воинственном припадке вылила всю бутылку на эту мерзкую крепость.

Мы с Вэйвэй и Вэньцзин с криком "Слабо один на один разобраться!?" выбежали из комнаты, и на выходе я услышала доносящийся сзади звук пощёчины. Я не знала, кто кого ударил. Да и не хотелось мне этого знать.

Выйдя из комнаты, Вэньцзин и Вэйвэй рассмеялись, и я засмеялась вслед. На сердце было очень легко, а Вэйвэй говорила мне: "Сука, какого хера ты вином моим разбрызгивалась, нет бы пиво взять, на несколько сотен юаней мне его разлила! Если б я знала, что ты будешь поливать им её, я бы туда краски налила".

Жизнь начала становиться всё более и более простой и радостной, я по-прежнему счастливая молодая девушка, которой иногда снится сон, где она блюдцем для умывания собирает денежный дождь. Единственное, что по-прежнему привносило нестабильность в мою жизнь, это был Лу Сюй.

После того как в прошлый раз у меня дома сказал, что я ему нравлюсь, я никак не отреагировала — лежала на кровати, притворившись трупом, хотя на самом деле моё сердце отбивало барабанный бой. Однако с того раза Лу Сюй больше не вспоминал об этом, я даже засомневалась, не приснилось ли мне это. Впрочем, впоследствии оказалось, что не приснилось, потому что Лу Сюй собирается пригласить свою нежную чувственную девушку на свидание и заявить ей, что он хочет расстаться, потому что у него есть та, которая ему нравится, то бишь я. Он сказал, что не мог больше её обманывать и, раз уж сердцу его она больше не мила, нужно ей об этом сказать. Я сказала ему:

— Но я же не твоя девушка.

— Пусть мы и не вместе, всё равно я должен с ней расстаться, потому что я в сердце уже предал её и не могу её обманывать,— сказал он особенно серьёзно, словно читая роль в пьесе.

В тот день Лу Сюй позвонил мне и сказал мне ждать его в неком кафе, он, мол, хотел вместе со мной сообщить ей о решении расстаться. Я подумала, а я то здесь причём, мне-то зачем светиться. В сериалах третий ведь всегда должен быть в тени, не так ли?

Лу Сюй пришёл, сел напротив меня и попросил немного подождать, его девушка вот-вот придёт. В тот день я оделась очень обычно, потому что он как-то говорил, что его девушка очень нежная, добрая и спокойная. Не наряжаться же мне павианихой на встречу с ней.

Я сидела и пила кофе, затем подняла голову и вдруг увидела, как в кафе входит Вэньцзин. Я только собралась с ней поздороваться, как увидела её наряд ни к селу ни к городу, и расхохоталась жабой.

Но через три секунды мне уже было не до смеха, мне хотелось плакать. И Вэньцзин тоже. Потому что Лу Сюй крикнул ей: "Вэньцзин, мы здесь".

В тот день Лу Сюй долго рассказывал Вэньцзин о том, что хочет с ней расстаться, а я сидела рядом и жаждала, чтобы кто-нибудь пришёл и забил меня досмерти — можно даже по лицу. Если б я знала, что Вэньцзин его девушка, лучше бы я удавилась, но не стала бы сближаться с Лу Сюем. Я смотрела на Вэньцзин. Она сидела напротив меня, не проронив ни слова. На душе у меня скребли кошки. Я хотела было потянуться, чтобы взять за руку Вэньцзин, но она тут же убрала свою руку со стола.

Я не помню, чем всё в тот день закончился, помню только, что слова лились рекой из уст Лу Сюя, а мы с Вэньцзин сидели и вынашивали чёрные замыслы.

Я думала, почему же эта жизнь такое говно. Как сериалы.

На следующий день Вэньцзин прибежала к моему дому за мной, я мигом спустилась к ней. Стоя перед ней, мне казалось, что мои 1,72 м превратились в 1,27. Я подумала, что если мы обе будем продолжать молчать, то это тоже не выход, и только я успела сказать "Вэньцзин, прости...", я даже не договорила, как Вэньцзин подпрыгнула и со всего размаху ударила меня рукой. Выглядело это довольно сильно, на самом деле было ничуть не больно — так же как и когда меня ударил Гу Сяобэй. У меня из глаз сразу покатились слёзы, лучше бы Вэньцзин ударила меня изо всех сил.

Она развернулась и ушла, но перед этим бросила мне слова от которых мне стало так больно, что не хотелось жить: "Ты с детства всё отбирала у меня, и я всегда тебе разрешала. Разрешаю и сейчас".

После того дня я сидела дома, Вэньцзин ни разу не зашла ко мне. Зато заходил Гу Сяобэй, я бросилась к нему на плечо и разрыдалась, размазав по нему слёзы и сопли. Я вдохнула запах его тела, и мне он показался таким же вечным, как и в прошлой жизни. Вдруг я вспомнила, что каждый день к этому плечу прижимается Яо Шаньшань, и мне сразу стало тошно, я оттолкнула его и сказала, чтобы он убирался прочь. Гу Сяобэй смотрел на меня красными глазами. Он сказал:

— Линь Лань, не надо так.

— Что тебе-то? Как хочу, так и делаю, не нравится — вали, кто тебя тут заставляет невинной лисичкой прикидываться?

Гу Сяобэй развернулся и вышел из моей комнаты, тихонько закрыв за собой дверь. Я схватила мисочку, стоявшую у изголовья, и швырнула её в дверь. Мне нисколько не было жаль разбитой мисочки, а ведь ещё недавно мы с Вэньцзин ругались по поводу неё.

Я всё время лежала на кровати, на работу я тоже пойти не решалась. Я всё время чувствовала себя виноватой перед Вэньцзин, и лето мне казалось по-зимнему холодным. Поначалу Лу Сюй каждый день кричал мне, стоя под окнами, но я говорила маме, что если она откроет дверь, я подохну прямо перед ней. В конце концов я выбежала на балкон и обматерила его, и пока материла, сама расплакалась. Услышав мой плач, он растерялся и сказал мне: "Линь Лань, не надо так". Я холодно усмехнулась про себя: "Теперь все только этой фразой общаются?" Я помахала ему рукой и сказала, чтобы он уходил, но сказала так тихо, словно на издыхании, что сама себя не услышала. Зато размахивая руками, я сумела уронить с балкона цветочную кадку.

В конце летних каникул началось распределение на практику, я попросила папу, чтобы он воспользовался своими бескрайними связями и устроил меня в Шанхай. Я больше не могла оставаться в Пекине — ещё чуть-чуть и я бы точно здесь умерла.

В день, когда я паковала чемоданы, мне позвонила Вэньцзин. Сначала мы обе молчали, мне на сердце стало не по себе, но потом Вэньцзин вздохнула и сказала: "Ну ты и сучка, взяла и уехала, где твоя доброта?" Услышав эти слова, я сразу разразилась плачем, потому что, если она так говорит, значит она меня простила. Я рыдала, не останавливаясь, казалось, что скоро выплачу все лёгкие. Вэньцзин застучала руками и ногами: "Не реви! Нет! Мне лучше, чтоб меня ножом резали, чем твой слышать!" Потом она сказала: "А ты жестокая: разбила цветочный горшок о голову Лу Сюя, а он с окровавленной головой продолжал стоять под окнами и ждать тебя, но потом упал без сознания, и только местные тётушки утащили его в больницу". Я почувствовала, как будто моё сердце полоснули бритвой.

Вэньцзин сказала, что она простила меня, потому что она знала, что всегда притворялась нежной девочкой перед Лу Сюем, и влюбился он не в настоящую Вэньцзин, поэтому она решила, что лучше будет остаться свободной. И в конце она сказала: "Линь Лань, похоже, этот говнюк и правда тебя любит".

В день отъезда меня, словно какую-то госкомиссию, провожала целая толпа. Увидев, что Лу Сюй не пришёл, у меня на сердце стало пусто, как в холодном здании аэропорта. Он, наверное, сейчас лежит, обвязанный бинтами, в больнице. Я недолго побесилась, прощаясь с Вэйвэй, Байсуном и Вэньцзин, затем повернулась и пошла к посадке. Я ушла твёрдой поступью, ни разу не обернувшись.

Перед самой посадкой раздался сигнал телефона. Пришло сообщение от Лу Сюя.

"Я стоял позади в терминале, если бы уходя ты обернулась, то сразу увидела бы меня. Я думал тебе будет жаль расставаться, но ты так и ушла, ни разу не обернувшись".

На входе в самолёт бортпроводница вежливо попросила меня выключить телефон. В момент, когда нажала на кнопку выключения, из моих глаз хлынули слёзы, словно разлившиеся воды Хуанхэ. Я вдруг вспомнила похвалу, которой меня удостоил Лу Сюй: "Неиссякаемый креатив, словно разлившиеся воды Хуанхэ".

Самолёт с монстроподобным рёвом устремился в небо, я упёрлась головой в иллюминатор и забылась и проспала до самой посадки. Мечась во сне, я опять увидела молодых Гу Сяобэя, Вэйвэй, Вэньцзин, Байсуна. Я увидела нас во время учёбы в старшей школе — банда разнузданных и высокомерных подростков. Мы бушевали и буянили до слёз и крови, и солнце во сне светило невыносимо ярко. Только я видела печаль и тоску, которые беспрестанно в беспорядке развеивал ветер, словно лепестки, и числа их было не счесть. Во сне я так и не увидела Лу Сюя, я не могла вспомнить его лица.

Самолёт вошёл в облака и, ударившись о них, разбрызгал мои слёзы на девятикилометровой высоте.

Уж не знаю, то ли мне показалось, то ли из-за того, что Шанхай находится вблизи моря и там часты сильные ветра и тайфуны, но во время снижения я чувствовала, как самолёт бросало в разные стороны, а, коснувшись земли, он стал подпрыгивать, словно машинка на детском аттракционе. Боль, переполнявшая меня на высоте, ещё не до конца рассеялась, и мне пришла в голову циничная мысль, что я была бы чертовски рада, если бы этот самолёт, наконец, разбился. Вэньцзин и Вэйвэй, конечно, будут по мне лить реки слёз. А вот насчёт трёх уродцев — Гу Сяобэя, Байсуна и Лусюя — я не так уверена.

Выйдя из самолёта, я включила телефон, и одно за другим он принял пять входящих сообщений, от вибрации которых у меня онемела рука. Все они были от Спички. Одно из них меня выбило из колеи: "Ты чё ломаешься, как девочка?! Рассказала бы что-нибудь, повеселила бы старую!"

Мы учились со Спичкой в первой ступени средней школы. Я, Байсун, Вэйвэй и другие беспредельничали, как будто были в танке, и никого не боялись. Никого кроме неё. Например, на первый взгляд всем казалось, что круче нас с Вэньцзин только горы, на самом деле мы были остры только на язык, типичные бумажные тигры. Как максимум, пластиковые. Все называли нас ягнятами в волчьей шкуре, лишь Гу Сяобэй всё время повторял, что мы волки в бронежилете. Но очень пушистые. Вэйвэй по сравнению с нами действительно повидала мир и прошла немало жизненных бурь, но она и рядом не стояла со Спичкой. Мама Спички умерла, когда рожала её, поэтому ей отец люто её ненавидел (уж не знаю, какая здесь логика), каждые три дня задавал ей лёгкую трёпку, каждые пять дней бил по-настоящему. Но Спичка с самого детства была стойкой, как тушь Maxfactor. Обычно дети на всю округу кричат, что им больно и уже ревут во всю, когда взрослый ещё только замахнётся на них. В этот момент вся округа сбегается посмотреть, не случилось ли чего, и взрослому уже неудобно ударить ребёнка. Например я и Вэньцзин такими и были, если так подумать, то мы с детства были хитрыми обманщицами и ничего не боялись, и становится понятно, почему Гу Сяобэй называл нас пушистыми волчатами в бронежилете. А вот Спичка не плакала, даже если её избивали до полусмерти. Она просто смотрела на отца взглядом, подобным кинжалу, и ждала, пока отец устанет её бить, а потом вставала и холодно ему усмехалась. В 15 лет Спичка ушла из дома и скиталась по подворотням, в то время как мы с Вэньцзин и Байсуном беззаботно тусовались в школе. Уходя из дома, Спичка напоследок сказала отцу: "Ты просто мудак".

Когда мы были в предпоследнем классе, Спичка навестила нас. Увидев её покрасневшие и распухшие губы, я подумала, что её опять били, и только потом я узнала, что это была помада, причём последняя новинка. Денег, которых стоил один тюбик, хватило бы мне на неделю. Мы, обнявшись, ходили с ней по кампусу и встречали прежних учителей, которых очень интересовало, чем теперь Спичка занималась. Она отвечала, что работает на панели, после чего те убегали как ошпаренные.

Когда мы были на первом курсе, Спичка ещё раз приехала к нам. Теперь Спичка уже не работала на панели, а была сутенёршей. Она гордо и ломливо заявляла: "Я больше не угнетённый!" Она говорила, что секс-индустрии она теперь как рыба в воде. Ещё она говорила, что заставляла других запомнить её имя с помощью известного произведения Андерсена. Я сначала не могла понять, что общего могло быть у детских сказок и секс-индустрии, но Спичка тут же разъяснила мне. Представляясь, она каждый раз говорила: "Я — Спичка с девочками". Я подумала, вот плутовка! Байсун сказал, что её руки по локоть в крови девственниц, а я представила себе Спичку, когда она отправляет девочек в гостиницу, как раньше продавали черных рабов,— всё та же преступная торговля людьми.

Да, забыла сказать, настоящее имя Спички непорочнее любой девственницы: Тан Шусянь[30].

Войдя в зал прилёта, я увидела, как издалека ко мне быстро и решительно приближалась писаная красавица. Спичка и впрямь хорошела с каждым годом: винно-красные волосы, выпрямленные ионным кондиционированием, ледово-синие солнечные очки, потрясающее вышитое платье... Я вспомнила её, какой она была ещё зелёной девочкой, когда ушла от нас, а теперь — очаровательная красавица. Я живо представила себе, как мужики обмеряли её своим раздевающим крысиным взглядом. Красота — это всегда хорошо, особенно в сегодняшнем мире, когда всё решает имидж. Раньше где бы мы с Вэньцзин не оказались, всегда были в центре внимания, но рядом со Спичкой... эх-х... с удовольствием побуду мебелью.

Спичка бросилась ко мне, сняла очки, и только мы с ней потолкали и попинали друг друга, выражая нашу многолетнюю тоску друг по другу, она бросила мне: "Блядь, что у тебя за говёные самолёты, керосин что ли кончился, сколько лететь можно?" При этом у неё на лице не дрогнул ни один мускул. Я стояла перед ней и мне ужасно хотелось провалиться, все мужчины вокруг, наверное, были в предобморочном состоянии, кто бы мог подумать что под обликом красавицы скрывается сердце стервы. Похоже, это мой крест.

Спичка уже больше полгода, как приехала в Шанхай, но так и не стала сюсюкать, как все шанхайцы, продолжая рычать по-пекински. Она спросила меня:

— Чего тебе в Пекине не сиделось? Зачем в Шанхай пугать народ приехала?

— Ну, я подумала, не всё же столичному люду меня терпеть, не в одном же мне месте всё время народ пугать, вот я и приехала.

Я не могу удержаться, когда кто-то подкалывает меня, я сразу что-нибудь скажу в ответ. Спичку не удовлетворило моё объяснение:

— Ты мне тут шутки не шути, что на самом деле случилось?

— Да ничего,— сказала я, опустив голову и волоча за собой багаж. — Просто я цветочным горшком разбила голову одному мальчику, и решила сюда от ментов убежать.

Спичка пнула меня в ответ и сказала:

— Слышь ты, блин, если твой отец и отец Вэньцзин захотят, то весь Пекин раком поставят. Если бы ты даже ему кувалдой череп раскрошила, тебе бы убегать не пришлось. Колись давай.

Я сделала глубокий вдох и сказала:

— Мне девушка Гу Сяобэя отвесила две пощёчины, после чего я убежала сюда прятаться от стыда.

Я сама не ожидала, как легко мне дастся эта фраза.

Спичка лишь понимающе промычала в ответ. Я не могла не восхититься ей про себя. Даже повидавшие свет люди, например, Вэйвэй или Вэньцзин,— любой подпрыгнул бы на три метра от этой новости, но Спичка сохранила полное спокойствие. Наверное, все наши девчачьи воздыхания для неё, как дым,— эфемерны, туманны и призрачны. Я вдруг подумала, что повела себя крайне трусливо, убежав в Шанхай: обидевшись, я, словно черепаха, только и смогла, что спрятаться в свой панцирь, я здесь целый год буду тосковать, а Гу Сяобэй, наверное, будет там веселиться в Пекине.

Мы со Спичкой в течение двух минут шли, каждая замкнувшись в себе и опустив головы. Вдруг Спичка подпрыгнула на месте и, замахав кулаками, заорала на меня: "Линь Лань! Чё за херня! Разве не ты его девушка?!"

Только я вышла из здания аэропорта, как у меня зазвонил телефон — это был дядюшка Чэнь. Перед моим отъездом в Шанхай отец специально нашёл мне человека, мол, чтобы тот заботился обо мне в Шанхае. На самом деле, он искал кого покруче на тот случай, если я опять во что-нибудь вляпаюсь. Ведь, как говорит моя мама, я настоящий магнит несчастий, всегда попадаю в истории.

Я взяла трубку: "Дядюшка, где вы сейчас?" — спросила я с невинностью цветка. Думаю, если бы Вэньцзин услышала меня в тот момент, то точно захотела бы убить меня. Из телефона мне ответили: "Смотри вперёд, вперёд. Видишь небесно-голубую машину? Я бросила взгляд в ту сторону и увидела средних лет мужчину, приветливо машущего мне рукой.

Я схватила Спичку за руку и побежала к нему. Мужчина в чёрном костюме — очевидно, водитель — положил мои сумки в багажник, я подошла к дядюшке Чэню, взяла его за руку и передала ему, что глава семьи всё время вспоминает о нём, а также выразила надежду на перспективы дальнейшего сотрудничества в работе и жизни — прям как на встрече глав государств.

Я была очень довольна собой, но вдруг меня бросило в холод, в жуткий холод: я забыла, что за мной стоит Спичка. Если бы она от возбуждения выдала что-нибудь вроде: "Костюмчик неплохо сидит, девочку не хочешь?" — то я бы точно умерла прямо на месте. Но на деле я недооценила Спичку: она тоже пожала ему руку, сказала пожелания на будущее, обсудила последние новости — как настоящая светская дама.

В машине я почувствовала небольшую усталость, закрыла глаза и откинулась, а Спичка с дядюшкой Чэнем по-прежнему вели беседу о том о сём, и благодаря их диалогу я вновь поняла, что в этом мире жуть как мало тех, кто разбирается в людях, потому что старик Чэнь сказал фразу, которая сильно вывела меня из равновесия. Он сказал Спичке: "На тебя посмотришь, сразу видно, что интеллигент, наверное, вместе с Линь Лань учишься?" Я открыла глаза и увидела, как Спичка смотрит на меня очень сложным взглядом, то ли смеясь, то ли нет. Я знала, что он значит, но я поставила её в игнор.

Мы въехали в район храма Цзинъаньсы, вокруг замелькали европейские особнячки, и дядюшка Чэнь сказал мне: "У меня здесь есть дом, поживи пока там". Во мне это не вызвало никаких эмоций, а вот Спичка чуть слюной не подавилась. Я тихонько спросила, что с ней. После долгого молчания из неё выскочило несколько слов: "Ну и бабла у мужика!"

Я смотрела в окно: вокруг всё заполонили прекрасные деревья, источавшие такой густой аромат, словно он сейчас потечёт ручьём. Из-за этой зелени всё лето становилось необычайно влажным. В тени деревьев неспешно прогуливались грациозные красавицы. Я подумала, что потом я тоже обязательно стану мелкобуржуазным элементом, и от этой мысли мне стало радостно. Вот она, моя новая жизнь!