Приятный голос:

— Нет, я не спал. Томит меня предчувствие беды… Оседланы ли кони?

Настороженное фырканье коней, звон сбруи. Менее приятный голос:

— Все сделано, как приказать изволили вы, сударь.

— Тогда в дорогу. Пусть звезды нам осветят ранний путь.

Крик совы и легкий ветерок с ночными запахами трав. Приближающийся конский топот. И вдруг как выстрел:

— Не торопитесь, шевалье!

Голос нехороший, резкий. Перестук копыт и храп осаженного на скаку коня.

— Граф де Ботрю?!

— Он самый! К вашим я услугам. Продолжим давешний приятный разговор.

— Мы будем продолжать на звонком языке клинков!

— Луна взошла — вот славно!..

— Я готов!

— Я тоже полон нетерпенья.

— Граф, защищайтесь!

Зазвенела сталь

Глеб с трудом приоткрыл тяжелые веки, перевернулся на живот и выглянул поверх подушки. Светила красноватая луна. Граф, сбросивший камзол и шляпу, теснил шевалье. Глеб посмотрел на часы — была половина третьего ночи по условному времени околосолнечных станций. Шпага, выбитая из рук шевалье, натурально звеня, откатилась к журнальному столику. Глеб запустил подушкой в дуэлянтов, промахнулся — подушка пролетела сквозь конский круп и повисла на рожках виофонора. Звук и запах исчезли. Глеб уронил голову на упругое изголовье и отвернулся к стене.

— Вставайте, сэр, — пробормотал он, закрывая глаза, — вас ждут великие дела на чердаке вселенной…

Это была чепуха. Которая, впрочем, когда-то имела большое значение.

Он снова заснул. Теперь он брел по гулкому лабиринту туннелей. И будто бы это не обычные переходы станции «Зенит», прямые и светлые, а пыльные извилистые туннели из черного альфа-стекла. И все-таки это был «Зенит».

Он брел в поисках выхода, сворачивал в боковые проходы направо, налево — пусто и неуютно вокруг, прохладно и сумрачно…

Выхода не было — туннельные переходы уводили в глубь астероида дальше и дальше, кончилась гладкая черная облицовка, потянулись грубо обработанные стены в толще ожелезненных недр. Он понимал: надо как можно быстрее наверх, в диспетчерскую, а получалось почему-то наоборот — все глубже и глубже, в самые глухие закоулки станции, о существовании которых он раньше не подозревал.

Наконец он входит в зарешеченный зал, очень знакомый зал, но безлюдный и темный… и узнает виварий. Не слышно обычных шороха, визга, возни, а в дальнем конце прохода между решетками ограждений смутно виднеются две мешковатые, фигуры с большими круглыми головами. Кто это здесь?… И почему в вакуумных скафандрах?

Прозрачные забрала откинуты вверх, из гермошлемов блестят настороженные глаза. Это Клаус и Поль — два подопытных шимпанзе, те самые Клаус и Поль, которых вчера должны были транспозитировать на «Дипстар», к орбите Сатурна… В поднятой лапе Клаус держит странный квадратный предмет, и под этим предметом что-то раскачивается, щелкает, а на тонкой цепочке — фигурная гиря… и вдруг открывается маленький люк, и забавная птичка шипит и жалобно стонет: ку-ку, ку-ку… Великий космос, это часы!

Стрелки анахронического механизма показывают время начала эксперимента. Пора… «Ну-ка, ребята, марш в лифтовый тамбур, да поживее!» Клаус и Поль ковыляют, пыхтя от усердия. Часы Клаус тащит под мышкой, гиря на длинной цепочке волочится следом: «Зачем тебе это, старик? Брось их!..» Клаусу жаль расставаться с часами, но ничего не поделаешь, надо оставить — приказано.

Втроем заходят в кабину лифта и долго падают вниз. Поль беспокойно ухает, вертится, строит гримасы. Клаус угрюм, но спокоен; он стар, и у него необычные для шимпанзе глаза — редко можно увидеть у обезьяны светлые глазные белки. Смотрит вопрошающе в упор, почесывая затянутой в перчатку лапой затылок шлема. «Ну что здесь непонятного, старик? Вы отстали от графика ровно на двадцать четыре часа. На «Дипстаре», должно быть, сходят с ума от беспокойства, потеряны целые сутки, а ты и Поль даже еще не на старте!» Лифт тормозит. Свертывается гибкая дверь, обнажая стену из черного альфа-стекла. Участок стены уходит вниз, и открывается ход в святая святых «Зенита» — камеру гиперпространственной транспозитации.

Ворчливый Поль неохотно взбирается на стартовый когертон — небольшое слабо вогнутое альфазеркало. Клаус медлит. «Смелее, старик! Тебя нервирует Поль, понимаю: ты привык стартовать в одиночку. Но ничего не поделаешь; надо вдвоем, таковы условия эксперимента. Ты у нас ветеран, и кому же, как не тебе… Ну вот и отлично. Будь умницей и будь здоров. Передавай привет ребятам с «Дипстара»!» Предупредительный гудок, броневая плита идет на подъем. Последний взгляд через плечо на перепуганных ТР-перелетчиков: каждый из них на своем когертоне — порядок.

Ход перекрыт. За спиной метровая толща альфа-брони, а впереди, на расстоянии полушага… опустевший ствол лифтовой шахты. Трудно поверить, но факт: кабина лифта исчезла.

Очень мило, но что же делать в такой ситуации?

Ну-ну, не надо паники! Главное, устоять на ногах в момент ТР-запуска, иначе все закончится очень эффектно: вверх тормашками в шахтный колодец.

Мягкий толчок и мгновенная дурнота. Это цветочки — первый цикл транспозитации, малая тяга.

Ягодки впереди…

Толчок — искры из глаз!

Окружающий мир, уродливо вытянутый по вертикалям, медленно поворачивается на тонкой оси…

Со скрипом и гулом. Ужасно медленно и тяжело…

Мышцы тела свинцово наполнены нервной усталостью, но это уже не страшно — главное, устоял. Черная плита сдвигается с места и с мягким шорохом ускользает вниз, открывая квадратный зев прохода. И сразу — очень нехорошее предчувствие.

В камере, на полу, обрызганном заледеневшей кровью, лежит большой продолговатый сверток…

Поль? Или Клаус?… Клаус.

Поль прошел в гиперпространство — когертон номер два благополучно исчез. Это старик не прошел. Его когертон возвышается одиноким зонтиком, припорошенным инеем. А Клаус… лежит на полу. Вернее, то, что несколько минут назад было Клаусом. Сейчас это просто вывернутый наизнанку скафандр, облепленный тоже вывернутой наизнанку плотью.

Монополярный выверт… Результат незавершенной транспозитации.

А тишина… Будто после оглушительного взрыва. И тишину неожиданно нарушают знакомые звуки: что-то шипит и щелкает.

Птичка деревянная щелкает… Скачет, носится туда-сюда по краю когертона, жалобно стонет: ку-ку, ку-ку…

Высоко над головой смутно поблескивают в полутьме глянцево-черные арки эр-умножителей — конечная ступень огромного технического комплекса. От самого верха до самого низа — одиннадцать этажей хитроумно организованной материи. От купола диспетчерской до когертонов. До свертка, лежащего на полу…

«Ничего-то у нас не выходит», подумал Глеб. И вдруг отчаянно выругался.

От крика проснулся.

Приходя в себя после пережитого кошмара, Глеб лежал с открытыми глазами неподвижно.

Настроение катастрофически падало. Состояние духа, более созвучное ночному кошмару, чем это, просто трудно было себе представить. И виноват в этом не Клаус, который жив и здоров, и не вчерашний эксперимент, который прошел без сучка и задоринки, если, конечно, взглянуть сквозь пальцы на маленький, но позорный гравифлаттер, устроенный Кветой в самый последний момент транспозитации. И вообще, в последние два месяца все идет удивительно гладко и скучно, если не брать во внимание знаменитый, но никому не нужный эффект перерасхода энергии на малой тяге…

Покончив с утренними процедурами в душевой и каюте, Глеб оделся и вышел в туннель. Постоял у дверей спортивного зала.

«А ведь отпрыгались… — подумал он. — И все великолепно понимают, что отпрыгались, но делают вид, будто бы еще не все потеряно. Смотрят в рот Калантарову, ожидая новых пророчеств. А Калантаров смотрит в пространство и понимает, что оно оказалось позабористей наших сверхгениальных идей. Или не понимает?…» Где-то рядом зашелестел вентилятор. Глеб зябко поежился и побрел вдоль туннеля. Начало каждого дня вот так, вдоль туннеля.

Условное начало условного дня, который, строго говоря, не день, а сплошной круглосуточный полдень… Надо решаться. Кончать с этой жизнью астероидального троглодита, по примеру Захарова и Халифмана возвращаться на Землю, менять профессию, пока не поздно. Как бы это поделикатнее объяснить Калантарову?

Незаметно для себя Глеб ускорил шаги — почти бежал, прыгая через овальные люки. Голова полна вариантов воображаемого спора с Калантаровым. Десятки аргументов «за» и «против». Полновесные — за, худосочные — против. Калантаров повержен, разбит, припечатан к стене. Но оппонент великодушен: протягивает руки и говорит на прощание что-то такое трогательно-благородное, от чего глаза Калантарова тоже становятся влажными.

— Они безутешно и долго рыдают друг у друга в объятиях, — вслух подытожил Глеб. Для полноты ощущений добавил: — И шумно сморкаются.

Он с ходу перепрыгнул открытый люк гравитронного зала, но вернулся, вспомнив, что сегодня нужно раздобыть у гравитроников клайпер.

Колю Сытина разбудила муха.

Огромная, нахальная, она жужжала над самым ухом, и Коля уже приготовился спрятать голову под простыню, но вовремя сообразил, что это зуммер.

Он почмокал губами, приоткрыл один глаз. Все правильно: на часовом табло светилась четверка с точкой и двумя нулями. Четыре ноль-ноль условного времени.

Зуммер не унимался. Коля открыл оба глаза, перевел руку за спину, прошелся пальцами по стене в поисках контактной кнопки.

Кнопку он не нашел, потому что кнопка была у изголовья, а изголовье теперь было там, где ноги, — значит стоило поискать ее голой пяткой.

Зуммер умолк. Раздался щелчок, и тонфоны спросили голосом Иоганыча:

— Вы еще спать, мой молодой друг?

— Нет, я уже не спать, — бодро откликнулся Коля. — Я вставать и одна минута бежать вам на помощь.

— Я рад. Не забудьте завтракать, Коля, и обязательно пить молоко.

— Я понимаю, питание прежде всего. Ульрих Иоганович, вы где сейчас находитесь? Уже в скафандровом отсеке?

— Сейчас — виварий. Потом скафандровый отсек.

— Ясно. Буду через полчасика.

Неспортивно взбрыкнув ногами, Коля скатился на пол и несколько раз отжался на руках. Постоял на голове, раздумывая, не пойти ли в спортзал попрыгать на батуде. Времени, жаль, маловато…

Стоп! Надо же, чуть не забыл!..

Коля медленно перевернулся, подошел к дивану, склонился над изголовьем. Задумчиво почесал затылок. Снежно-белая простыня точно так же, как и вчера утром, была припорошена тонкой угольно-черной пылью.

Да, впервые он обнаружил пыль вчера утром. Недоуменно моргая, он смотрел на подушку.

Центр подушки — там, где ночью покоилась Колина голова, — был заметно светлее. Значит, пыль сыпалась сверху… Коля уставился в потолок. Ничего подозрительного — гладкая светло-кремовая облицовка, ни единого темного пятнышка. Коля вскочил и помчался к зеркалу в душевой. Левая щека была темнее правой. Он вспомнил, как однажды, месяца два назад, проснувшись после ночного дежурства, с величайшим изумлением обнаружил, что подушка и простыни (и, вообще, все изголовье) буквально пропитаны кровью. Никаких сомнений относительно того, что это была настоящая кровь, у него, студента института экспериментальной биологии, не возникло ни на одну секунду.

Помнится, он так же оторопело разглядывал в зеркале свою окровавленную физиономию — страшноватое зрелище! — и терялся в догадках. Наконец, решив, что это его собственная кровь — ну, скажем, во время сна лопнул в носоглоточной полости какой-нибудь кровеносный сосудик, — он старательно уничтожил все следы этого неприятного происшествия, чтобы не давать повода буквоедам из медицинского сектора станции поговорить о «хлипком здоровье современной студенческой молодежи, которую тем не менее Земля почему-то считает возможным посылать в космос на стажировку».

Однако личные неприятности сразу забылись, как только Коля узнал от Ульриха Иогановича, что в этот день с их любимцем шимпанзе Эльцебаром случилось непоправимое несчастье. У ТР-физиков что-то там не сработало, и в результате беднягу Эльцебара вывернуло наизнанку… На языке ТР-физиков это называлось монополярным вывертом. Они оправдывались тем, что Эльцебар-де «в момент транспозитации спрыгнул вдруг с когертона». Иоганыч был безутешен, и Коля, сам опечаленный до предела, очень ему сочувствовал.

И вот теперь эта проклятая пыль…

Коля вчера догадался осторожно собрать и отнести черную пыль на анализ. Оказалось, что ничего особенного она собой не представляет — просто микроосколочки альфа-стекла. Но объяснить появление альфа-стеклянной пыли на подушке никто не отважился.

Или не пожелал. На этой станции всем всегда некогда. Только у дядюшки Ульриха случалось время подолгу беседовать с молодым помощником о вещах и очень серьезных, и не очень. Но Ульрих Иоганович был специалист по приматам, и «пыльные» вопросы, к сожалению, находились за пределами его компетенции. Коля проявил упрямство и, засев в кафетерии, пил молоко до тех пор, пока не выследил одного из здешних ТР-физиков — Глеба Константиновича Неделина. Глеб Константинович с видимым отвращением цедил черный кофе чашку за чашкой, и было непонятно, слушает он Колю или нет. Потом он пристально посмотрел куда-то мимо Колиных любознательных глаз и посоветовал ему брать с собой в постель пылесос. Под конец разговора он назвал собеседника «букварем» и, страшно вращая зеленоватыми глазами, сказал, что гиперпространство — это дерьмо, станция — для дураков, эр-позитация к звездам — дохлый номер и что дальнейшее свое пребывание здесь считает стопроцентным кретинизмом. Коля ушел от него на нетвердых ногах.

Брать с собой в постель пылесос Коля, конечно, не стал. Но с альфа-пылью надо было что-то делать. Для начала он просто-напросто решил ложиться спать наоборот — к изголовью ногами.

И вот сегодня он проснулся «альфа-запыленным» только от щиколоток до коленей. Для него начиналась пора невольного экспериментирования. Все было бы ничего и даже интересно, если бы не тревожное беспокойство от смутной догадки, что он случайно обнаружил нечто такое, чего пока никто на «Зените» не знает и знать не желает.

В такой ранний час в кафетерии было безлюдно. Коля быстренько проглотил бутерброд, запил его яблочным соком, компотом и молоком, смахнул посуду в приемный лючок автомойки, выскользнул в дверь. Стремительно вернулся, подбежал к автоматическому бару, настучал при помощи клавиш кучку орехов, сахарных кубиков, фруктовых конфет, рассовал все это по карманам и теперь уже уверенно помчался в лифтовый тамбур.

Виварий находился в левом крыле третьего яруса станции.

Иоганыч рассказывал, что раньше специального помещения для подопытных животных на «Зените» не было вообще. Несколько десятков белых мышей и морских свинок прекрасно обходились четырьмя стеклянными ящиками в одном из пустовавших помещений медицинского сектора, а остальные четвероногие ТР-перелетчики — преимущественно собаки — обитали в каютах уже довольно многочисленного экипажа станции, широко пользуясь человеческим гостеприимством. Когда же дело дошло до транспозитации высших приматов, выяснилось, что естественное гравитационное поле астероида маловато. Пришлось в срочном порядке строить в недрах астероида установку для генерации искусственного поля тяготения. Размах строительства был столь грандиозен, что заодно уж решили максимально удовлетворить все настоящие и будущие — насколько это можно было предугадать — потребности работающих здесь ученых. Внутри астероида (наряду с машинными залами, лабораториями, архисложным шахтным хозяйством для размещения специальных устройств) появились спортзалы, салоны, межэтажные эскалаторы, лифты, просторные склады, оранжерея и даже плавательный бассейн. Виварий поместили в огромном зале, забракованном специалистами-гравитрониками в период строительства. С одной стороны, это было удобно, потому что виварий располагался в зоне относительной тишины — далеко от машинных отсеков, от лязгающих механизмов причальных площадок вакуум-створа. С другой стороны, «бракованный» зал очень мешал гравитроникам. Дело в том, что эта огромная полость каким-то образом нарушала стабильность взаимодействия полей тяготения. Она, эта полость, по авторитетному мнению гравитроников, «представляет собой своеобразную гравитационную нишу, которую неплохо бы ликвидировать, и чем быстрее это будет сделано, тем лучше».

Гравитационное своеобразие «ниши» обитатели вивария нередко ощущали на себе: во время работы ТР-установки бывало, что стены, пол, потолок неожиданно менялись местами, и после этого животных приходилось долго успокаивать. Во всем остальном виварий — в его теперешнем виде — вполне оправдывал свое назначение; это была просторная, светлая, хорошо оборудованная подсобной автоматикой гостиница для человекообразных ТР-перелетчиков, которым время от времени предоставлялось почетное право пройти по неизведанным тропинкам гиперпространства впереди человека.

Или погибнуть, если теория нового эксперимента окажется вдруг недостаточно отработанной…

Нужно было соблюдать тишину, для обитателей вивария ночь еще продолжалась. Пористый пластик надежно заглушал шаги, неярким синеватым сиянием таинственно светились в полумраке таблицы и небольшие экраны контрольных устройств. Сонное царство… Казалось, если прислушаться, можно уловить ровное дыхание спящих, хотя животных осталось здесь не так уж и много: пять шимпанзе, две гориллы, семья гиббонов и дюжина юрких макак-резусов.

Макакам Коля оставил в кормушке половину своего запаса сладостей — он любил этих резвых маленьких обезьян за их веселый нрав и способность не унывать при любых обстоятельствах. Орехи достались гиббонам — у этой молодой четы недавно появился малыш. Кое-что перепало и каждому шимпанзе. И даже гориллам, которых Коля совсем не любил, а иногда и побаивался.

Опустошив карманы, практикант бегло проверил показания контрольных датчиков. Степень регенерации воздуха, влажность, температура — все было в норме.

Коля тихо выскользнул за дверь, нажатием кнопки включил запирающий механизм. Гравитроники, бывает, появляются на третьем ярусе и что-то здесь осматривают, сдвигая в стороны огромные плиты подвижных стен, обнажая странные ребристые аппараты.

И если в такой момент дверь вивария по чьей-нибудь небрежности оказывалась открытой, гравитроники демонстративно зажимали носы. «Запах зверинца, — поясняли они недоумевающим биологам. — Обезьянами пахнет». — «Ну и что? — парировал Коля. — Было бы удивительно, если бы обезьяны пахли не обезьянами».

Гравитроники сдержанно улыбались и становились терпимее к неизбежным Колиным «а что это?» или «а почему?».

Коля ворвался в скафандровый отсек за полсекунды до половины пятого и тем самым лишний раз подтвердил феноменальную особенность своей натуры: он всегда боялся опоздать, испытывая постоянный недостаток времени, и ухитрялся никогда не опаздывать.

Белоснежная, декорированная морозными узорами стена дрогнула, чуть съехала в сторону.

На пороге стоял дядюшка Ульрих.

Впрочем, уже не дядюшка Ульрих. Седоволосый, но очень подтянутый, строгий на вид заведующий биологическим сектором станции Ульрих Иоганович Фишер молчаливо наблюдал, как лаборант сектора Николай Борисович Сытин торопливо меняет свою голубую куртку зенитовца на профессиональное одеяние — белый халат. Только когда сей ритуал был завершен, Фишер счел своевременным обменяться с Колей приветственным рукопожатием.

— Здравствуйте, коллега, — сказал он. — Мне интересно узнать ваше самочувствие…

— Хорошее, спасибо, — солидно ответил коллега. — Как ваше?

— Много вам благодарен. Вы готов?

— Всегда готов!

— О, прекрасно, коллега, прекрасно! — Фишер сделал приглашающий жест. — Торопитесь входить. Сегодня очень трудный работа.

Иоганыч деловито осмотрел арену предстоящей деятельности и остался доволен. Коля, напротив, едва взглянув на «клиента», сразу почувствовал некоторую неуверенность. Перед ними, удобно повиснув в мягких захватах, как в гамаке, полулежал молодой горилла-самец по кличке Буту.

Это был крепкий, упитанный малый с мощными лапами, ростом на голову ниже Коли, но раза в два шире в плечах. Усыпленный Фишером, он дремотно зевал и сладко пускал слюни. Он был забавен, но Коля все равно побаивался. Потому что по опыту знал: с гориллами шутки плохи.

Сегодняшняя работа, как и обещал Иоганыч, действительно случилась не из легких. Напялить на гориллу скафандр — и не как-нибудь, а по всем правилам, — очень не просто.

Сначала нужно было перебинтовать конечности животного мягкими лентами. Буту проснулся и предупредительным рычанием дал понять, что это ему не особенно нравится. Фишер умело его успокоил, и все шло сравнительно гладко, пока не наступила очередь надувного белья.

Надевать это белье Буту почему-то отказывался наотрез. Он выкручивался, жалобно ревел, и стальные захваты, армированные волокнистым железом, угрожающе выгибались. Впрочем, скоро Буту устал.

В белье Буту стал неприятно похож на человека. А когда его зашнуровали в противодекомпресснонные доспехи, это сходство усилилось. Коля забыл осторожность, ослабил внимание и едва не получил за это укус в ладонь, когда натягивал на голову «клиента» белую шапочку с блестящими пуговками датчиков внутри.

— С-скотина… — тихо выругался он.

— Внимательно, коллега! Осталось быстро. Скоро Буту быть в скафандр — мы быть в безопасность.

Коля подсоединил шланг к баллону со специальным сложномолекулярным газом, и Фишер, приняв шланг, наполнил этим газом полости надувного белья. Буту заметно округлился.

Ульрих Иоганович кивнул помощнику:

— Можно включать.

Коля включил малый комплекс биофизической аппаратуры. На экранах заплясали кривые — осциллограммное эхо работы мозга и сердца животного.

— Прошу расшифровать картина.

— Общая картина: состояние легкого возбуждения, — бесстрастным голосом доложил помощник. — Бета-ритм нормален, альфа-ритм пониженной амплитудности… Периодичность кардиального цикла несколько сокращена по времени. В комплексе это можно интерпретировать как легкое возбуждение и небольшой испуг.

Фишер одобрительно кивал.

— Гут, — сказал он. — Прошу нести скафандр.

Спустя полчаса Буту был упакован в скафандр и экипирован для перехода сквозь гиперпространство гораздо более тщательно, чем экипировались древнеегипетские фараоны для перехода в мир иной. Строптивого ТР-перелетчика заботливо препроводили в мягкое кресло. Фишер еще раз проверил скафандровые системы жизнеобеспечения.

— Все есть полный порядок! — сказал он. — Вы, коллега, ждать сигнал и проводить Буту в камера. Ауф видерзеен! Я иметь работа в виварий.

Он опустил в карман Колиного халата небольшую плоскую коробочку, многозначительно погрозил пальцем, ушел. Коля смотрел ему вслед, пока Фишер не скрылся за белой стеной. Вынул коробочку, щелкнул крышкой. На лицевой панельке этого миниатюрного прибора была одна-единственная кнопка. Коля вздохнул, захлопнул крышку и посмотрел на гориллу.

Буту настороженно поблескивал глазками из глубины своего шлема.

«Шалишь, — подумал Коля. — Будешь рыпаться, нажму на кнопочку и — ауф видерзеен…» Тут же подумал, что вряд ли это сделает. Сорвать эксперимент по пустячному поводу — этого еще не хватало!

И все-таки с приборчиком в кармане было как-то спокойнее.

В случае чего — щелк, и пальцем в кнопку; дистанционный включатель заставит сработать ампулу безопасности в кислородной маске Буту, и горилла получит приличную дозу вещества, парализующего нервные центры… Коля вздохнул.

Иоганыч как-то очень просто ладит с гориллами. Опыт! А вот его, Колю, гориллы не слушаются. Макаки слушаются, и гиббоны слушаются, о шимпанзе тоже ничего плохого не скажешь. А вот гориллы и орангутанги — нет…

«Это потому, что у меня молодое лицо, — печально подумал Коля. — Крупные приматы принимают меня за детеныша. И некоторые гомо сапиенс тоже».

Где-то далеко наверху завыла сирена — приглушенный расстоянием вой проникал сюда через ствол лифтовой шахты. Буту зашевелился, и Коля с опаской взглянул на него.

Едва заметный мягкий толчок.

Сирена смолкла. Коля по опыту знал, что именно так срабатывает ТР-установка на малой тяге.

Странно, подумал он. Планировали ТР-запуск Буту, а сами гоняют на малой тяге… Впрочем, уже вторые сутки гоняют. Днем что-то там копаются, потом расходятся спать по каютам, а электронный мозг всю ночь напролет автоматически гоняет ТР-установку на малой тяге в заданном режиме…

Стоп! Коля звонко шлепнул себя ладонью по лбу. Вот она, черная пыль!..

— Ты понял? — весело спросил он Буту.

Буту испуганно блеснул глазами, и Коля показал ему язык.

— Хоть ты и высший примат, но дубина редкостная! Кстати, к вопросу о микроосколках альфа-стекла…

И Коля рассказал Буту о черной пыли на простынях и подушке, не забыв при этом упомянуть, что раньше ничего подобного не наблюдал. Почему? Первый вариант: раньше пыли не было вообще. Второй вариант: раньше пыль тоже была, но, поскольку ТР-установка работала на малой тяге редко — только перед настоящим ТР-запуском, — пыль не успевала скапливаться в достаточном для визуального наблюдения количестве!

Коля поднял палец и сделал многозначительную паузу. Буту настороженно молчал.

— Второй вариант объяснения предпочтительнее, — пояснил Коля и спрятал палец в кулак. — Потому что устанавливает причинно-следственную связь между работой ТР-установки на малой тяге, с одной стороны, и появлением альфа-пыли — с другой. Такую любопытную связь заметил (и то совершенно случайно) только один человек на «Зените» — это я! Понял? Ничего ты не понял, потому, что я и сам пока ничего не пойму… Ведь малая тяга способна лишь пробить в подпространство дыру. Или туннель, как говорят ТР-физики. А для того чтобы кто-нибудь (ты, Буту, например) или что-нибудь могло просочиться сквозь этот туннель, нужна так называемая «большая тяга». Нет большой тяги — ни одно материальное тело не сдвинется с места. А вот черная пыль, оказывается, может… Иначе никак не объяснишь ее появление в каюте, которая находится в доброй сотне метров от диспетчерской, от эритронной шахты, от камеры транспозитации. То есть слишком далеко от устройств, защищенных броней из альфа-стекла…

Чем дальше Коля забирался в дебри собственных рассуждений о явлениях в оощем-то мало ему понятных, тем большее любопытство испытывал. Неуемное, жгучее любопытство.

«Это что же получается? — думал он. — Получается, что на малой тяге возникает гиперпространственный туннель не только от камеры транспозитации до орбиты Сатурна — главный туннель. Есть еще какой-то побочный туннель, вернее, туннельчик, никому пока не известный! Очень короткий туннельчик — всего лишь от альфа-защитной стены до изголовья моего дивана, но зато обладающий поразительным свойством транспозитировать предметы даже на малой тяге!..»

— Чушь, — пробормотал Коля. — Или не чушь?

Внезапно Буту задергался. Очевидно, ему надоело сидеть без движения. Коля вздрогнул и посмотрел на него с тихой ненавистью: чтоб тебя монополярно вывернуло! И, устыдившись, подумал: ничего, пройдет как по маслу. Гориллам везет в ТР-запусках. Сколько было горилл, все проходили удачно. Это шимпанзиному племени не везет — слишком часто гибнут во время экспериментов. Правда, за последние два месяца только один Эльцебар…

Коля вдруг попятился и с маху сел на жесткий металлический табурет. Ошалело повращал глазами. Эльцебар… Монополярный выверт… Залитые кровью изголовье, подушка, лицо… Но как это раньше не пришло ему в голову!

Сорвавшись с табурета, он стремительно забегал по отсеку.

Ну разумеется. Это была кровь Эльцебара!..

Однако все это необходимо срочно выложить ТР-физикам!

Дескать, под носом у вас, дорогие товарищи, действует паразитный туннельчик, а вы и не знаете!..

Конечно, поверят не сразу.

Смеяться будут. Впрочем, им сейчас не до смеха. Жаль, что на станции нет Калантарова: он понял бы с полуслова. Он такой — он всегда все понимает, вроде Ульриха Иогановича… Может быть, туннельчик — это какая-нибудь опасная пакость! Может, именно из-за него погиб Эльцебар…

Коля подбежал к Буту, быстро разъединил замки, которыми скафандр крепился к креслу, пристегнул к скобе на затылочной части шлема длинный поводковый леер, намотал его на руку и тихо, но властно скомандовал:

— Встать, Буту. Встать!

Обезьяна нехотя повиновалась.

Полужесткий скафандр сильно сковывал движения: ссутулившись, Буту неуклюже и тяжело топтался на месте, упираясь верхними лапами в пол.

Коля нажал ногой педаль. Участок стены провалился вниз. Свернулась в рулон гибкая дверь кабины лифта. Кабина широкая, разделена пополам вертикальной решеткой. Буту самостоятельно, без Колиных понуканий поковылял в правое отделение; Коля шагнул, разумеется, в левое. Дверь опустилась, лифт тронулся.

— А ты молодец, Буту, — сказал Коля сквозь ограждение. — И совсем не дурак… Вдвоем мы заставим физиков выслушать нас. Кстати, узнаем, почему до сих пор нет сигнала на выход… Ну вот и приехали!

На верхний этаж первого яруса добрались без происшествий.

Правда, Буту немножко нервничал на эскалаторе, однако путь на «чердак» был недолог, и все обошлось как нельзя лучше.

Коля знал, что самое главное на «чердаке» — это, конечно, диспетчерская. Более того, кроме диспетчерской и шаровидной комнатушки информатория, здесь не было ничего похожего на остальные помещения станции, щедро нашпигованные различным оборудованием и автоматикой. В этом смысле здесь было пусто и голо, но Коле это почему-то нравилось.

Здесь плавали айсберги. Сахарно-белые айсберги на черной воде под черным небом. И отражения айсбергов… Огромный простор, заполненный ледяными горами.

Вряд ли это было сделано специально. Наверное, после капитальной переделки станции, когда все бытовые и технические службы переместились в глубь астероида, на «чердаке» опустело множество помещений, и строителям не оставалось ничего другого, как соединить бывшие залы и комнаты в единый ансамбль декоративных полостей. Тяжелые объемы утесов, изящные гроты пустот, облицованные сахарно-белой стекломассой, стали казаться хрупкими и холодными. Ошеломительно глубокими стали полы, покрытые глянцево-черным стеклом (не альфа-защитным, а самым обычным стеклом). Все это вместе стало смотреться в бездонные зеркала потолков. И поплыли белые айсберги в черном просторе…

Спокойно светила большая круглая луна. Луна была тоже белой и ледяной и вопреки логике плавала среди айсбергов. И трудно было поверить, что эта романтичная деталь пейзажа представляла собой довольно-таки прозаическое помещение информатория, замаскированное под светлый, обманчиво хрупкий шар. Но если даже этот отлично видимый на темном фоне шар диаметром в два человеческих роста как-то терялся среди «ледяных» колоссов, то огромный черный купол диспетчерской едва угадывался вообще.

Эскалатор услужливо вынес своих пассажиров прямо к входу в кольцевой туннель, которым был опоясан купол диспетчерской.

Коля тронул включатель дверного механизма, сделал шаг в сторону, пропуская Буту в образовавшийся проем. Буту не заставил себя уговаривать — резко проскочил в туннель. Знакомый с ТР-перелетами с юного возраста, он по опыту знал, что неприятные ощущения, которым его подвергают во время эксперимента, щедро вознаграждаются вкусной едой. Желудок — пустой со вчерашнего вечера — срочно требовал пищи, скафандр ужасно мешал, а еда была где-то рядом… Буту, конечно, и не подозревал, что понятие «рядом» включает в себя расстояние от орбиты Меркурия, до системы Сатурна. Натягивая поводковый леер, Буту весьма целеустремленно ковылял вдоль туннеля — он хорошо помнил место, где находился тот самый заветный люк…

Заветный люк был закрыт. Буту вертелся на знакомом месте, недоумевающе смотрел на человека. Коля подергал за леер, приглашая Буту двигаться дальше.

Обескураженный ТР-перелетчик на всякий случай поворчал, но подчинился.

Коле тоже все это начинало казаться странным — отсутствие сигнала, закрытый люк… Тишина и спокойствие, никто из ТР-физиков, по-видимому, не был озабочен сегодняшним экспериментом.

Угрожающим рычанием Буту дал понять, что увести его от заветного люка будет не так просто.

Ну и пусть посидит, решил Коля.

Туннель безлюден, и непохоже, чтобы кто-нибудь скоро здесь появился.

Коля привязал свободный конец леера к решетке вентиляционного отверстия и поспешил к желтому кругу, обозначающему вход в информаторий.

Пневматическая дверь с шипением захлопнулась, внутри шара вспыхнул приятный зеленоватый свет. Не теряя времени, Коля включил двустороннюю видеосвязь с диспетчерской.

На экране что-то возникло. Коля сначала не понял, что именно, — какое-то большое рыжее пятно на темном фоне. Затем пятно шевельнулось, слегка запрокинулось кверху, и Коля увидел перед собой голубые глаза, обведенные черными стрелами длинных ресниц. Глаза представились:

— Дежурная Квета Брайнова.

— Это диспетчерская? — не сразу поверил Коля.

— Да, это диспетчерская.

— Послушайте, дежурная! Я привел гориллу в кольцевой туннель и теперь не знаю, что с ней делать.

Глаза озадаченно поморгали.

— Гориллу?!

— Ну да, гориллу по кличке Буту. Разве вы ничего не знаете?

— Н-нет… — растерянно ответили глаза, и по их выражению Коля понял, что они говорят святую правду. — А… можно узнать, зачем вы привели сюда гориллу?

— Можно, — сказал Коля. — Я привел сюда гориллу для эксперимента. — И с отчаянием добавил: — Если вы сомневаетесь, можете выглянуть из диспетчерской в кольцевой туннель!

— Нет-нет! — Глаза испуганно отпрянули, и Коля увидел озабоченное девичье лицо, которому они принадлежали. — Я верю вам. А… вы не шутите, мальчик?

— Я не мальчик, — печально пояснил Коля. — Я лаборант сектора биологии. Моя фамилия Сытин, зовут Николай. А ваше имя, насколько я понял, Квета. Так вот, главный вопрос, который меня очень интересует, это вопрос: что делать с гориллой? И второй вопрос… правда, менее актуальный, чем первый, но тоже достаточно интересный: как вы оказались в диспетчерской? Для амплуа ТР-физика вы кажетесь мне, извините, слишком юной и слишком рыжеволосой.

— Я прилетела сюда на «Мираже» прошлым рейсом, — ответила Квета. — Работаю здесь уже четыре дня и, как вы только что выразились, именно в амплуа ТР-физика.

Коля обеспокоенно прислушался. Но стены информатория не пропускали ни звука.

— Почему вы молчите, Николай? — спросила девушка.

— Жду ответа на главный вопрос.

— Ах да, насчет обезьяны!..

— Насчет гориллы, — сухо поправил Коля. — Если вы действительно ТР-физик, то не могли не знать, что на восемь тридцать утра был запланировал ТР-запуск.

— А разве вам не сообщили?…

— Что именно?

— Эксперимент триста девятый «Сатурн» эпсилон-шесть отменяется,

— Так… — сказал Коля. — Эпсилон-шесть… Между прочим, нам должен был сообщить об этом дежурный диспетчерской. И не позже, чем за два часа до начала эксперимента. До начала, которое обозначено в графике.

— Я… я понимаю, — смутилась Квета. — Я здесь совсем недавно и еще ничего толком не знаю. Конечно, я виновата, но я…

— Больше не буду, — подсказал Коля.

— Минуточку! — вдруг насторожилась Квета и повернула лицо в профиль. Коле профиль понравился. — Минуточку подождите. У меня ТР-запуск.

— Малая тяга? — тоном знатока осведомился Коля. И вдруг не своим голосом заорал так, что девушка вздрогнула: — Сирену! Отключите сирену! Прошу вас! — Метнулся к двери.

Он яростно топтал ногами педаль, но плита, закрывавшая выход, оставалась недвижной.

— Я отключила сирену, — сказала Квета, опять заполнив весь экран голубым и рыжим сиянием. — А дверь запирается автоматически. Потерпите немного.

— Спасибо, — пробормотал Коля. Ему было стыдно. Насчет дверей кольцевого туннеля он все это знал. Просто вылетело из головы.

— Вы волнуетесь за своего подопечного?

Коля кивнул.

— Гориллы легко раздражаются, — сообщил он. — И в такие минуты бывают опасны.

— А вас он слушается?

Коля снисходительно улыбнулся.

— Профессиональный навык, — сказал он. А про себя подумал: не позвать ли Иоганыча на помощь? И мысленно пожелал Буту провалиться в тартарары…

— Внимание! — предупредила Квета, и сразу последовал ощутимый, но мягкий толчок.

— До свидания, — сказал Коля. И вышел.

Там, где пять минут назад отдыхал Буту… На этом месте его уже не было!

Коля машинально отвязал леер от вентиляционной решетки, собрал его кольцами, как собирают лассо. Леер обрывался странно размочаленным концом… У Коли задрожали руки.

Кольцевой туннель он обежал со скоростью урагана и, поравнявшись с входом в информаторий, понял, что Буту в туннеле нет. Покачиваясь, он вошел в информаторий.

— Извините, Квета, — тихо сказал он. — Мой подопечный… случайно к вам… не заглядывал?

В голубых глазах появилось странное выражение.

— Обезья… то есть горилла? Нет, я здесь, по-моему, одна… Что-нибудь произошло?

— Да, но вы не волнуйтесь. Он просто сбежал. Извините.

Коля прервал связь с диспетчерской и стал по очереди нажимать разноцветные клавиши.

— Внимание, внимание! — повторял он, чуть не плача. — Сбежал подопытный примат по кличке Буту. При обнаружении примата просьба срочно сообщить в информаторий. Внимание!..

Один за другим вспыхивали экраны.

— Эй там, в информатории! — раздраженно позвал чей-то бас. — Срочно спускайтесь в вакуумствор! Ваш примат, очевидно, решил, что находится в джунглях, а тут кругом кабели под напряжением!

— Обесточьте кабели! — завопил Коля. — Задержите его до моего прихода!

— Спускайся сюда и сам его тут задерживай, — посоветовал бас. — Безобразие! У меня «Мираж» на подходе, а людей никого, все разбежались. Я требую, чтобы вы убрали свою сумасшедшую обезьяну немедленно! Слышите, вы?… Немедленно!

Ошалело натыкаясь на стены, Коля искал дверь…

В лифтовом тамбуре нижнего яруса его поджидал один из техников вакуум-створа. Это был Карлсон, но Коля его не сразу узнал: правый глаз техника чудовищно вспух и явственно наливался радужным цветом, комбинезон порван, а из прорехи свисал подол оранжевой рубахи. Судя по всему, Карлсон побывал в серьезной переделке.

— Он уже там, — сказал Карлсон. Осторожно потрогал глаз. — Он забрался в продовольственный склад.

— Где? — спросил Коля. Помчался в указанном направлении.

Карлсон заправил рубаху и, гулко топая, побежал следом.

— Налево! — кричал он. — Теперь сюда!

Коля нырнул в узкий проход между штабелями каких-то ящиков, свернул налево, потом направо — штабелям, казалось не будет конца. Где-то слышались крики и ругань, раздавался рев и подозрительный грохот, — где именно, мешали понять горы ящиков и раскастистое эхо зала. Неожиданно Коля наткнулся на сверкающую россыпь каких-то цилиндрических предметов. Это были консервные банки. Преодолевая россыпь, Коля увидел чей-то кровавый след. След вел за угол штабеля. Стараясь не наступать на эти ужасные пятна, Коля побежал туда и, поскользнувшись, чуть не воткнулся в спину стоящего за углом человека. Задрав подбородок кверху, человек, казалось, обеспокоенно прислушивался. Но это только так казалось, потому что его гладко выбритый череп, щека и комбинезон на груди были залиты кровью…

Коля остолбенел. Раненый обернулся и с интересом на него посмотрел.

— Вы… Вы весь в крови! — пробормотал Коля.

— Я?… — Человек испуганно взглянул на свои окровавленные руки. И вдруг, лизнув палец, сказал: — Варенье. — Почмокав губами, добавил: — Вишневое. Добрался-таки, мерзавец, до кондитерского запаса! Сейчас он там дров наломает…

Сверху посыпались банки.

— А ну-ка, — сказал Коля, — помогите мне взобраться на штабель.

Буту сидел на соседнем штабеле и взламывал ящики. Шлема на нем уже не было, скафандр висел мешком, из-за ворота торчал над ухом обрывок гофрированной трубки воздухопровода. Буту дробил ящики, выхватывал из кучи банок одну или две, надкусывал с краю, бросал. Очевидно, он искал свое любимое лакомство — ананасовый компот. И очевидно, кто-то пытался мешать его поискам, потому что Буту раздраженно оглядывался, время от времени грозно рычал и швырял банки, а то и ящики целиком в узкие щели проходов.

Коля оценил обстановку, распростился с надеждой на ампулу безопасности. Оставалось надеяться только на «профессиональный навык», которым он похвастался перед Кветой.

— Буту, спокойно! — крикнул он, подражая голосу шефа. — Сидеть!

Буту проворно метнул в него несколько банок.

— Ах, так! — сказал Коля и приготовился прыгнуть через проход.

Рев гориллы потряс стены зала.

Коля решил от прыжка пока воздержаться. Нужно было срочно выработать более разумный план действий, но ничего дельного в голову просто не приходило…

И вдруг за его спиной что-то обрушилось — на штабель вылезли Карлсон и знакомый уже человек, облитый вишневым вареньем.

На дальних штабелях показались еще пять фигур в комбинезонах.

— Вот… — сказал Карлсон, снимая с плеча волейбольную сетку.

Коля слабо улыбнулся, но сетку взял. Это было лучше, чем ничего. Главное, он теперь не один — ребята помогут. В опасной близости от его головы прожужжал ящик. Мелькнула мысль: точно из катапульты…

Коля размахнулся и бросил сетку на разъяренную гориллу.

От сетки полетели клочья, но летающих ящиков теперь можно было не опасаться. Кто-то крикнул: «Берем!» — и мгновенно образовалась куча мала.

— Трос! — закричал Коля. — Нужен эластичный трос! Эй, кто-нибудь…

Внезапно угол штабеля у него под ногами осел. Коля повис над ущельем прохода, напрасно пытаясь удержаться за расползающиеся ящики.

Последнее, что он увидел перед тем, как угол обрушился, был человек в белой одежде, который бежал по проходу, размахивая руками.

…Коля открыл глаза, сделал попытку пошевелиться.

— Не нужно, — мягко остановил его женский голос. — Вам нельзя.

— Пришел в себя? — осведомился голос мужской. — Ну-ка, покажите мне героя… Счастливо отделались, молодой человек. Что скажете?

Коля увидел над собой знакомое лицо хирурга станции Пшехальского.

— Ян Казимирович, здравствуйте, — сказал Коля. — Чувствую себя отлично. Скажите, сколько времени прошло с тех пор, как я… Ну, сами понимаете.

Пшехальский широко улыбнулся.

— Часика эдак четыре. Головка не кружится?

— Нет. Я очень вас прошу, пригласите сюда моего шефа. Мне нужно сообщить ему нечто чрезвычайно важное… Ну, пожалуйста!

— Только недолго… Франсуаза, я думаю, можно позволить, как вы считаете? Фишер, кажется, еще не ушел.

Коля опустил веки. Собственного тела он не чувствовал. Вместо тела ощущалась какая-то гулкая, туго скрученная неопределенность… Кружилась голова.

Открыв глаза, Коля увидел бледное лицо дядюшки Ульриха.

— Ульрих Иоганович… — Коля мужественно улыбнулся. — Чувствую себя великолепно. Передайте, пожалуйста, ТР-физикам… лучше самому Калантарову… что Буту транспозитировался из кольцевого туннеля в вакуум-створ. На малой тяге…

У шефа дрогнула нижняя челюсть.

— Это не бред, — сказал Коля. — Буту не сбежал в вакуум-створ. Он не мог… за такое короткое время. Он был транспозитирован!.. На малой тяге!.. Не забудете? — Коля облизал пересохшие губы. — И еще не забудьте сказать… что альфа-пыль… осколки альфа-стекла транспозитируются в мою каюту. На малой тяге… Пусть проверят.

— Гут, — сказал шеф. — Вы скорей выздоравливать!..

— Достаточно! — сказала Франсуаза. — Больше нельзя. Сейчас больной будет спать.

— Я есть старый осел! — жаловался Фишер Франсуазе перед уходом. — Я оставить горилла с этот неопытный мальчик! Бедный мальчик!.. Я себе никогда не простить!

— Извините, — мягко остановила его Франсуаза. — Я должна вернуться к больному. Вы же сами видели, что у него начинается бред.

— О да, да! Вам надо поспешать. Вы не отправить его этот рейс на «Мираж»? — Фишер просительно заглянул в живые и круглые, как вишни, глаза Франсуазы.

— Нет, он слишком слаб. Возможно даже, что у него сотрясение мозга. Когда к нему можно будет прийти в следующий раз, я дам вам знать. До свидания.

Фишер откланялся. Поправил на перевязи прокушенную гориллой руку и побрел в лифтовый тамбур. Сегодня он впервые почувствовал себя старым.

В большом полутемном помещении приятно пахло разогретой смазкой. Синевато светились круглые окна экранов, вспыхивали и гасли табло. Стен в зале не было: плотной стеной стояли приборы — двенадцать стендовых ярусов мудреной аппаратуры. Приборы даже на потолке. Жужжал, вращая длинную стрелу, и время от времени забавно клацал телескопический подъемник, а на конце стрелы ходила вдоль нижнего яруса кабина для операторов — прямоугольная площадка с пультами посредине, огражденная низкими бортами. За пультом, сгорбившись, сидел Ильмар — на бритой голове наушники — и что-то жевал, не отрывая лица от нарамника экспонира.

Глеб сбежал по трапу на нижний причал и оглушительно свистнул. Ильмар сбросил наушники, повертел головой. Глеб свистнул еще раз. Деловито клацнув, подъемник развернул стрелу и поднял кабину к причальному борту.

Ильмар рассеянно поздоровался, подождал, пока физик устроится в кресле напротив. Выложил перед ним на пульт бутерброд с сыром, показал глазами на кофейник. Бж-ж-ж-ж, клац-клац… — кабина плавно поехала к нижнему ярусу.

— Как дела? — спросил Глеб.

— А? — Ильмар приподнял чашечки наушников.

— Меня интересует твой озабоченный вид. Стряслось чтонибудь?

— Стряслось то, что должно было стрястись, когда вы устроили нам гравифлаттер. Гравитроны плохо переносят вибрацию. Один закашлялся насмерть. Два других на пределе. А гравитронов, да будет тебе известно, всего двенадцать. Это я так. Между прочим.

«Мне все известно, — подумал Глеб. — Между прочим, известно и то, что нам достаточно четырех. Для ТР-перелета в пределах орбиты Сатурна двенадцать совсем не нужны — в конце концов, достаточно трех, если точней подсчитать напряженность эр-поля. А для ТР-перелета даже к Ближайшей Центавра нам не хватит и трех на десять в двенадцатой степени».

Кабина остановилась. Ильмар снял наушники, ткнул пальцем в желтую кнопку на пульте и посмотрел вниз. Глеб тоже посмотрел. Лязгнул металл, в глубине открывшейся шахты вспыхнул синий огонь и осветил звездообразный торец гравитрона.

— Так я и думал, — пробормотал Ильмар.

— Из новых?

— Старый, но кому от этого легче? Вашему брату ведь ничего не стоит устроить еще один флаттер, верно?

Нашей сестре, мысленно поправил Глеб. Вчера на калькуляторе работала Квета. По этой причине нужно было менять тромбоголовку в блоке локального счета. Сменить, конечно, недолго, но вот когда на калькуляторе работал Захаров… Глеб вздохнул.

— Нам бы ваши проблемы, — сказал он, покачивая в руке пустой кофейник. — Кстати, ты не забыл записать, сколько добавил «Мираж» в прошлый раз к общей массе нашего грешного астероида?

— Это вряд ли вам пригодится, — ответил Ильмар.

— Почему?

— Связисты мне говорили, что сегодня «Мираж» покинул Меркурий и придет на «Зенит» часа через два. Но как только «Мираж» пришвартуется, я постараюсь успеть подсчитать общую массу и передам результат прямо на ваш калькулятор. Может быть, это поможет нам избавиться от гравифлаттера?

— Может быть, — не совсем уверенно ответил Глеб. — Спасибо. И еще мне нужен декафазовый клайпер. Ну чего ты на меня уставился?

— Ничего… — Ильмар вздохнул. — Раньше мало кому нужен был клайпер. Пока на калькуляторе работал Захаров… Клайперы справа от кресла. Бери тот, который в футляре.

Бж-ж-ж-ж… — кабина поехала к трапу, — клац-клац… Глеб перепрыгнул на причальную площадку.

— Что нового у вас на «чердаке»? — спросил вдогонку Ильмар.

Глеб обернулся и пожал плечами:

— Что у нас может быть нового?… Настало время хоронить красивую мечту. Но почему-то шеф оттягивает похороны… А так все нормально.

— Все нормально? — зло удивился Ильмар. — Эх, вы… А ведь это не ваша мечта. Вернее, не только ваша. Это моя мечта и мечта всех, кто работает на «Зените». Мечта всего человечества. Слышите, вы!.. Человечества!

— Сегодня мы с тобой жевали сыр, — напомнил Глеб. — Не знаю, обратил ли ты внимание на его особенность?

— Гм… В каком это смысле?

— В физическом.

— Ну, сыр как сыр…

— Особенность та, что в сыре есть дырки. Наша мечта — сыр. А результат ее воплощения — дырки. И человечеству — хочешь, не хочешь — придется это переварить. И тебе заодно с человечеством.

Глеб взялся за поручень трапа и взбежал по гулким ступенькам наверх.

Только что он лежал здесь, этот роскошный семицветный карандаш в металлическом корпусе — подарок сокурсника Иорки. Лежал на самом краешке пульта… Облокотившись на пульт, Квета заглянула в шахтный ствол — четырехугольный колодец, выплавленный (она это знала) целиком из черного альфа-стекла на меркурианской базе «Аркад». «Хороший был карандаш», — подумала Квета. Далеко внизу поблескивали кольца эритронов…

Зашипела пневматика — в дверном проеме показался Глеб с треугольной сумкой клайпера через плечо.

— Доброе утро, — вежливо сказала Квета.

— Салют, — буркнул Глеб не особенно вежливо. Поставил клайпер у ног. Зеленоватые глаза, казалось, очень внимательно осматривали все вокруг, но только то, что находилось за пределами какого-то магического круга, центром которого Квета чувствовала себя, испытывая при этом странное неудобство.

— Вы рано сегодня, — сказал он. — Зачем?

— Вчера вы спрашивали то же самое.

— Ах да, приняли утреннее дежурство! Виноват… — Он оглядел черный купол диспетчерской с ярко святящимся кругом в зените и пояснил: — Однообразное существование — однообразные вопросы.

— Ну что вы! — робко улыбнулась Квета. — Здесь интересно. Совсем недавно какой-то мальчишка пытался узнать, не прячу ли я у себя сбежавшую гориллу!

Она мимолетным движением руки поправила над бровями колечки огненно-рыжих волос, покосилась на эмблему «Зенита» на рукаве и вдруг покраснела.

«Девочка, — подумал Глеб. — Восторженный птенец». Глеб с лязгом и грохотом убрал переднюю стенку пульта и заглянул внутрь.

Но скоро она поймет, как у нас «интересно». Привыкнет смотреть в эту квадратную яму без особых эмоций и считать с достаточной точностью напряженность эр-поля. И сутки, которых всегда слишком много до отпуска…

Глеб настроил клайперный щуп, присел на корточки перед распахнутым пультом. Клайпер тонко завыл.

Внезапно клайпер изменил тональность звучания. Глеб быстро отбросил щуп и, сунув руку в недра пульта по плечо, нашарил нужный ряд тромбоголовок. Квета, следившая за развитием ремонтных операций, спросила:

— Не знаете, кто еще сегодня дежурит?

— Ваал. И, как всегда, Туманов. Если, конечно, «Мираж» прибудет сюда без Калантарова. Что вполне вероятно.

— Давно хотела спросить… Почему Ваал?

— Валерий Алексеенко, — терпеливо пояснил Глеб. — Сокращенно — Ваал. Верно, это он царапается в дверь.

— В дверную щель плечом вперед протиснулся Валерий.

— Салют! — весело рявкнул он. В шахтном колодце откликнулось эхо.

— Доброе утро, — поздоровалась Квета.

— Утро!.. — Глеб обхватил колени и поднял глаза к потолку. — Пещера, туманное утро, следы на песке, в руках большая дубина из натурального дерева… Когда я слышу земное «доброе утро!», во мне просыпается питекантроп.

— Не надо паники, — сказал Валерий. — Быть может, это у тебя пройдет. И без особых последствий.

— Последствия будут, — Глеб выключил клайпер. — Если шеф задержит мне отпуск еще на неделю.

Валерий сочувственно покивал:

— Задержит. Мне предписано покинуть «Зенит» и удалиться в сторону Сатурна. И не делай большие глаза. Через час подойдет «Мираж», шеф не спеша направится к этому пульту и самолично запустит меня в гиперпространство… Я пришел вам сказать: до свидания.

— Я не буду делать большие глаза, — возразил Глеб. — Я буду делать большой и по возможности громкий скандал. Ты же умный человек, Ваал, ну пойми наконец: в океане научных идей есть идеи бесперспективные. Настолько бесперспективные, что даже молодые дерзкие энтузиасты науки, вроде меня, после энного количества лет бесперспективной научной работы становятся психами. Мне нужен отпуск.

— Всем нужен отпуск. Квета, вам нужен отпуск? Нет? Ничего, скоро понадобится. А что касается нашей идеи…

— Наша идея — это труба. Один конец трубы находится здесь, на «Зените», другой — на орбите Сатурна, где плавает станция с пышным глупым названием «Дипстар».[1] Вот, кажется, и все, чего нам удалось добиться. — Носком ботинка Глеб отшвырнул тромбоголовку к стене.

Валерий сел в кресло. Задумчиво похлопал большими ладонями по подлокотникам. Сказал:

— Эн лет назад нам удалось передать на «Дипстар» через гиперпространство белую мышь… Я помню тумак, которым ты меня наградил в припадке восторга. Эн плюс два года назад мы передали собаку, макаку и трех шимпанзе. Потом человека…

— И ты воспользовался этим, чтобы вернуть мне удар. Удар пришелся по шее.

— Но больше всех тогда, по-моему, досталось шефу, его закачали. Качали меня и тебя. Качали всех, кто был на «Зените». Было больно — здесь очень низкие потолки. Н-да… Одного за другим передали еще пятерых.

— На «Зените» уже никого не качали.

— Помнили про потолки.

— Нет, — сказал Глеб. — Просто из наших буйных голов улетучились флюиды восторга. Наступила пора двоевластия. С одной стороны, успехи ТР-передачи и комплекс идей Калантарова — наших идей! С другой — теорема Топаллера. Великолепная и жуткая в ореоле своей беспристрастности.

— Н-да… Топаллер нанес нам крепкий удар. Прямой и точный…

— А Земля ликует вовсю. Ей пока нет никакого дела до Топаллера и его теоремы. «На пыльных тропинках сверхдальних планет»… «Новая эра! Земля гордится вами, покорители Пространства и Времени!» — «Ты и я — сто двадцать парсеков, ты и я — времени даль…» — Вот-вот. А покорители скромно помалкивают. Потому что «сто двадцать парсеков» целиком умещаются в пределах орбиты Сатурна. Можно было, конечно, забросить «Дипстар» и на орбиту Плутона. А дальше что? Тупик, теорема Топаллера. Те, кто бредил о транспозитации к звездам, успешно и быстро прошли курс лечения, выверяя правильность неуязвимой теоремы. Лишь на Меркурии, на «Зените» и там, на «Дипстаре», осталась кучка маньяков, которым до смерти хочется пробить головой неприступную стену. Она неприступная, эта стена, понимаешь?! И мне почему-то становится жаль свою голову.

— Понятно, — произнес Валерий и медленно поднялся. — Внимательно слушайте, Квета. Это очень серьезно, мы присутствуем на творческом отчете дезертира.

Опустив голову, Квета что-то выводила пальчиком между клавишами на блестящей поверхности пульта.

— Ваал, — сказал Глеб. — Я нехороший, я дезертир. Но все равно мы бессильны. Ваал, и я, и Туманов, и сам Калантаров. Оскорбляя меня, нельзя опровергнуть Топаллера. ТР-передатчик — приемник надо иметь не только у Солнца, но и возле далекой звезды, иначе… Каждый осел понимает, что иначе. Ну еще год, другой погоняем ТР-перелетчиков из центра Системы на периферию. А дальше? В конце концов эта однообразная цирковая программа нам надоест. Мне уже надоела… вот так! — Глеб провел ребром ладони под подбородком.

— Ну, мне пора, — сказал Валерий. — Вместо меня будет Гога.

Валерий столкнулся с Гогой в дверях. Гога посторонился, проводил Валерия недоумевающим взглядом.

— Говорят, одна из горилл сбежала в вакуум-створ, — сообщил он. — Говорят, есть человеческие жертвы… Признавайся, что вы тут с Ваалом не поделили?

— Ваал обозвал меня дезертиром.

— Ну?! — Гога опустился в кресло. — Впрочем, Ваал напрасно не скажет.

— Ты уверен?

— И ты, мой друг, тоже.

— Напрасно ты так. Ведь разговор не только обо мне. Я давно пытаюсь понять: чего мы ждем? Чуда? Его не будет. Все элементарно просто. Эр-поле функционально связано с массой ТР-передатчика. Пока мы ведем ТР-передачу на «Дипстар», нас вполне устраивает масса нашего астероида. Но замахнись мы хотя бы на альфу Центавра, нам понадобится иметь в своем распоряжении общую массу шестидесяти таких планет, как Юпитер! Или поместить возле альфы Центавра ТР-приемник типа «Дипстар». У нас нет ни того, ни другого. Понимание этого называется дезертирством?

— Чего ты хочешь от меня? — Гога заерзал в кресле.

— Ничего особенного… Через несколько минут мы проведем еще один эксперимент. Мы будем сидеть за пультами, по одному с каждой из четырех сторон квадратной ямы: ты против Кветы или Туманова, я против Калантарова. Как за столом дипломатических переговоров. Мы будем смотреть на приборы и подавать команды, нажимая кнопки и клавиши. Так вот, мне хотелось бы знать, крепка ли вера участников этого таинства в то, что наша работа приблизит звездный час человечества… — Глеб показал половину мизинца, — хоть на полстолько?

Гога тяжело и шумно вздохнул.

— Квета, — сказал он, — объясните этому субъекту, что наука имеет свои негативные стороны. Что науку нельзя принимать за карнавальное шествие по случаю Праздника урожая.

— Какие вы все у-умные!.. — покачав головой, сказала Квета. Ее голос звучал в незнакомой тональности. — Слушаю вас и удивляюсь, как успешно вы стараетесь не понимать друг друга! Самоанализ — это хорошо, это психологически оправдано. А самобичевание — плохо, потому что больно и унизительно, стыдно… Я знаю, никто из вас не верит всерьез, что злополучная теорема — последнее слово в ТР-проблематике. Простите, если я сказала что-нибудь не так…

— Так, Квета, так. Здравствуйте. Прошу простить за опоздание, меня задержала связь с «Миражем». — Туманов, пощелкивая пальцами (за ним водилась эта странная привычка), приблизился к пульту.

Он всегда был изящным, от самой макушки до пят. От тщательно прилизанных светлых волос до мягких ботинок из кожи полинезийских коралловых змей — очень красивых ботинок и очень редких в космической практике.

— Турнир идей? — спросил он Глеба и Гогу, глядевших в разные стороны. — Или контрольная дуэль эмоций?

— Кир, — сказал Глеб, — пожалуйста, не делай вид, будто тебе интересно.

Туманов пропустил пожелание Глеба мимо ушей. Он стоял, опираясь руками о пульт, в позе пловца, который раздумывает, стоит ли прыгать в холодную воду. Эта его озабоченность насторожила остальных. Глеб и Гога переглянулись. Квета подумала про карандаш. Карандаш, конечно, не собьет настройку эритронов, однако… В чем заключается это «однако» она не успела сообразить, потому что Туманов неожиданно спросил:

— Какое сегодня число?

Гога скороговоркой назвал день недели, число, месяц, год.

Немного поколебавшись, добавил название эры.

— Коллеги! — Туманов солидно откашлялся. — Этот день войдет в анналы истории. — Будем готовить ТР-передатчик к работе. Шеф решился отправить в гиперпространство двух ТР-летчиков. Первый в истории групповой ТРперелет.

— Шутишь!.. — выдохнул Гога.

— Сегодня нам не до шуток, коллеги.

Сон в руку, подумал Глеб. Туманов прав, сегодня будет не до шуток. Бедные гравитроны, бедный Ильмар, несчастная Квета, разнесчастный тромботестерный блок. Великий космос, до чего же все надоело!

Из коридора послышалось дребезжание зуммера. Это был сигнал службы вакуум-створа; к астероиду причалил «Мираж».

— Калантаров, — подняв бровь, сказал Гога.

— И сопровождающие его лица, — добавил Глеб.

— Угум… А известно, кто второй ТР-летчик?

— Известно, — ответил Туманов. — Второй ТР-летчик — Астра Ротанова.

Глеб наклонился, чтобы взять на плечо клайпер. Но так и не взял. Медленно выпрямился.

Работали сосредоточенно, молча. Готовить станцию к ТР-передаче молчаливо, без суеты почиталось правилом хорошего тона.

Совсем еще недавно, пока ощущение значительности этого действа должным образом влияло на работоспособность Глеба, процесс настройки ТР-передатчика очень его занимал, сложностью и быстротою своей напоминая шахматную партию блицтурнирного состязания. Туманов щелкал главным включателем: d2-d4. Мгновенно следовал ответный ход: Глеб включал калибратор пульсации.

Стремительно разыгрывался ферзевый гамбит — кнопки, клавиши, световые сигналы, — на обдумывание быстро меняющихся ситуаций в распоряжении оператора считанные секунды. Ассистенты фиксировали игровой момент на пультах контроля и регистрации…

Переключая клавиши с бесстрастием автомата, почти с таким же бесстрастием Глеб незаметно поглядывал на внимательные лица товарищей. Ему было как-то очень уж безразлично то, что он делал, но работал он, как и прежде, точнее и быстрее других.

У Кветы и Гоги сначала что-то не ладилось, однако вмешался Туманов, и все вдруг пошло.

В глубине шахты по-шмелиному густо и нудно зажужжали эритроны. Глеб машинально отстучал на клавишах программу стабилизации, покосился на экраны экспресс-информаторов, откинулся в кресле. Восемь минут, пока прогреваются эритроны, он со спокойной совестью мог разглядывать потолок. Или дверь. В эту дверь скоро войдет Астра.

Вместе с Астрой появится и надолго останется здесь сладковатый запах белой акации. Астра войдет и уйдет, а сладковатый незабываемый запах останется. И непонятная боль…

Если уж честно во всем разобраться, никаких таких сложностей между ними и не было. Не было пылких признаний и сентиментально-космических клятв.

Только однажды был берег лагуны теплого моря, широкой темной лагуны, полной отраженных звезд.

Вниз и вверх — звездная бесконечность.

— О, далеко как до них!

Он ответил, что далеко. Что трудно даже представить, как далеко. Но сделаем ближе. Сделаем — рукой подать. Ну вот как здесь, зачерпнул пригоршней — и готово. Миры на ладонях.

Тогда они были рядом. И казалось, так будет всегда. Но это только казалось… Дважды она появлялась на станции и дарила ему — как, впрочем, и всем остальным — шершавую колкую ветку акации: мелкие листья и пышные гроздья белых пахучих цветов. И говорила много о звездах. Миры на ладонях. А он молчал. Потому что до звезд по-прежнему было еще далеко.

Когда она улетала с «Зенита» на «Дипстар», он чувствовал странное облегчение. А потом опять начинал ее ждать. Ожидание тянулось месяцами, потому что ТР-перелет на «Дипстар» — девять секунд, а на обратный рейс фотонно-ракетной тягой уходили недели и месяцы (создавать обратный ТР-передатчик на «Дипстаре» не было особой необходимости). Потом для нее — а значит, и для него — все начиналось сначала: «Зенит» — «Дипстар» — Диона — Земля — Меркурий — «Зенит» — ветка белой акации.

Карусель! И он ничего не мог с этим поделать. И, как доказал Топаллер, не сможет.

Зашипел дверной механизм — дверные створки уехали в стены.

Глеб повернулся к пульту спиной. Покорно принял ветку белой акации, поцелуй и упрек, смысла которого не уловил. Подошел незнакомец с аккуратненькой черной бородкой. Он сказал: «Казура. Можете называть меня просто Федотом», — и протянул руку.

У незнакомца было молодое белое лицо, и одет он был в черный парадный костюм, словно минуту назад покинул зал заседаний парламента. Вошли Калантаров и Дюринг — глава медицинского сектора базы «Аркад», известный среди ТР-физиков под негласным прозвищем Фортепиано; вернулся Валерий. В диспетчерской стало шумно и тесно. Кто-то с кем-то знакомился, Дюринг острил. Валерий помалкивал. Калантаров рассеянно слушал рапорт Туманова.

Чернобородый сиял и смущался.

— Вот, собственно, и все… — закончил Туманов, раздумывая, не пропустил ли он чего-нибудь существенного. Пощелкал пальцами. — Результаты, кроме сегодняшних, разумеется, задокументированы, приведены в порядок по халифмановской системе. Вы сможете ознакомиться с ними в зале большой кинотеки.

— Спасибо, я посмотрю, — сказал Калантаров. — Сами-то вы смотрели?

— Мы провели сравнительный анализ двенадцати последних эр-позитаций…

— Превосходно! Каков результат?

— Я говорю об эффекте Неделина, — осторожно пояснил Туманов.

— Я понял.

— За последний месяц работы эр-эффект стал проявлять себя… э-э… несколько чаще. Однако найти причину перерасхода энергии на малой тяге мы пока не смогли.

— Только на малой? — быстро спросил Калантаров.

— Да. На стартовой тяге все было в норме и никаких спорадических…

— Ну хорошо, — вздохнул Калантаров. — Вернемся к обсуждению эффекта. Продолжайте, слушаю вас.

— Я не совсем понимаю, — Туманов развел руками. — Если вас интересуют причины перерасхода энергии…

— Нет, дорогой мой Кирилл Всеволодович, — мягко остановил его Калантаров. — Идеи ваши меня интересуют. Мысли, гипотезы, предположения… все, что угодно, вплоть до фантастики. А?

— Ну… — Туманов пожал плечами, — я запросил бы «Дипстар». На малой тяге, дескать, подозрительный эффект…

— Сделано. Дипстаровцы в недоумении. Дальше?

— Это очень важно?

— Да — Но почему?

Калантаров помедлил с ответом.

— Потому что геноссе Топаллер прав, — тихо сказал он. — К сожалению… Но ближе к делу. Первый наивный вопрос: можно ли объяснить перерасход энергии на целый порядок — на целый порядок! — за счет неточности фокусировки эр-поля?

Туманов слегка растерялся, но быстро взял себя в руки.

— Нет, — сказал он. — При переходе на стартовую тягу такая ошибка привела бы к печальным последствиям. Впрочем, вы это знаете лучше меня.

— Второй наивный вопрос: каков характер возникновения эффекта?

— Спорадический.

— Ситуация занятная, не правда ли? — В глазах Калантарова появилась гипнотизирующая задумчивость. — После многих лет работы с ТР-установкой вдруг ни с того ни с сего открываем новый эффект. И платим за это рекордным перерасходом энергии. Но с облегчением узнаем, что этот эффект проявляет себя только на малой тяге. Да и то не всегда. Так сказать, спорадически. То он есть, то его нет. И ни техника, ни операторы в этом не виноваты. Эффектом пренебрегают, потому что он не мешает стартовой тяге, И еще главным образом потому, что никто не может найти причину его появления. Но разве можно что-нибудь найти, не думая?

— Одна из особенностей гиперпространства, — высказал предположение Туманов.

— К примеру?

— Ну… назовем эту особенность «вязкостью».

— Не было ни гроша, да вдруг алтын. Сколько лет работаем с гиперпространством, а вот его «вязкость» только сейчас пришлось помянуть… Вы верите в чудеса? Нет? Я тоже. Думайте, коллега, думайте.

Туманов молчал. Калантаров зорко оглядел присутствующих и направился к Гоге.

Гога, словно бы нехотя, привстал и вяло ответил на приветствие.

— Ты нездоров? — спросил Калантаров.

— Нет, у меня все нормально. — Гога показал глазами на Глеба: — А вот ему плохо. Очень плохо…

Глеб уловил, что разговор о нем, бросил ветку акации в кресло и, упрятав кулаки в карманы, побрел к выходу.

Астра внезапно утратила к беседе всякий интерес. Чернобородый Казура подобную перемену не мог не заметить и, как это иногда случается с застенчивыми людьми, обиделся и перестал смущаться.

Квета слушала его с возрастающим удивлением и симпатией. Федот Казура был действительно великолепен и чем-то поражал воображение.

Гога чувствовал себя очень несчастным.

Калантаров подошел к Туманову и тихо сказал:

— Давайте сверим часы… Совпадает? Отлично. Ровно через час проведете цикл эр-позитации на малой тяге. Я, вероятно, буду отсутствовать.

Кольцевой туннель вокруг диспетчерской был довольно просторен и хорошо освещен, а там, где он соприкасался с куполом диспетчерской, по бесконечному кольцу тянулась черная стена из литого альфа-стекла. Это черное зеркало придавало туннелю странное своеобразие, которым даже пользовались, но каждый по-своему. Гога, бывало, надолго останавливался у стены, глубокомысленно разглядывая собственное отражение, слегка растянутое по горизонтали.

Ваал любил, раскинув руки, прижаться затылком к скользкой поверхности и шлепать ладонями.

Калантаров, когда проходил вдоль туннеля, то и дело касался пальцем стены, будто смахивал несуществующую пыль, а потом этот палец долго разглядывал. Похоже вела себя Квета. С той только разницей, что пальцем она выводила узоры. Туманов, казалось, этой стены совершенно не замечал. Однако, забывшись, иногда выстукивал стену костяшками кулака, как заправский кладоискатель. Но лучше всех знал эту стену Глеб. Она обладала многими любопытными свойствами: она загадочно опалесцировала радужными. овалами, если вприпрыжку бежать вдоль туннеля; тихонько звенела, если прижаться к ее поверхности ухом; возвращала дрожащее эхо, если как следует стукнуть в нее кулаком. А главное, она помогала думать… Когда у них что-то не ладилось, то, прежде чем разбрестись по каютам, по залам счетных машин, кинотек и салонов, они, бывало, часами ходили, стояли, сидели вдоль черной стены и думали. И обычно всегда у кого-нибудь возникала Идея!.. Идеям, казалось, не будет конца, как нет конца у кольцевого туннеля.

И вот все кончилось. Круг завершен…

Глеб, как слепой, едва не налетел на Дюринга, обошел его и, не оглядываясь, побрел вдоль туннеля.

— Одну минуту, молодой человек, — мягко окликнул Дюринг. Можно?

Глеб задержался, с неудовольствием окинул толстяка вопросительным взглядом.

— Вы мне нужны буквально на одну минуту, — сказал Дюринг. — Если это вас не затруднит. — Его румяное лицо излучало доброжелательность.

Он поднял руку и чуть пошевелил короткими пальцами. Глеб невольно смотрел, привлеченный странной жестикуляцией.

— Забавно, не правда ли? — спросил Дюринг. — Кажется, будто пальцев больше пяти.

— Да… — Глеб замер. — Как вы это делаете?

— Очень просто. Вот смотрите еще… И еще… Это очень полезно, мозг отдыхает. Чем больше вы смотрите, тем глубже мозг отдыхает… Ну вот, а теперь нужно немного расслабиться… та-ак… Мышцы тоже должны отдыхать. Мышцы горла и рук можно расслабить совсем… Хорошо. Дышится много свободнее, правда? Глубже, глубже дышите… та-ак… а живот можно слегка подтянуть. Полный вдох, свободный выдох — раз и два, раз и два, в таком вот ритме… Великолепно. Теперь я буду очень медленно и осторожно касаться вас пальцами, а вы представьте себе, что там, где я касаюсь, ощущается слабый укол… Ничего, сначала это немного трудно, потом появится опыт… Вот видите, это даже приятно. Здесь, Здесь… И здесь… Ну и, пожалуй, достаточно.

Глеб открыл глаза.

— Я спал? — спросил он.

— Не думаю. Как самочувствие?

— Не знаю… — Глеб подвигал плечами. — Наверное, все в порядке.

— Сделайте несколько легких гимнастических движений. Любых, какие вам больше нравятся. Таак… Теперь хорошо?

— Хорошо, — ответил Глеб. — Легко и приятно… Будто гора с плеч. Как вам это удается?

— Я ведь не спрашиваю, как вы за девять секунд ухитряетесь… фюйть… на орбиту Сатурна!

Глеб рассмеялся: — Понятно! Гипностатический психомассаж?

— Я рад, что ваше самочувствие улучшилось. — Дюринг вежливо улыбался.

— Но все равно мне нужен отпуск, — сказал Глеб.

— Море?

— Да, в частности, море. Земля.

— Понимаю. Запахи леса, ветры, шорох листвы.

— Нет. Берег тихой лагуны и много песка. Безлюдье и дюны. И чтобы тихая звездная ночь… Звуки фортепиано…

— В миноре, — добавил Дюринг. — Между прочим, меня наградили прозвищем Фортепиано только за это… — Он поднял руку и шевельнул пальцами. Глебу снова показалось, будто пальцев больше пяти.

— Вы обиделись?

— Ну что вы, как можно! И потом, в отношении прозвищ я убежденный фаталист. — Дюринг заторопился: — Приятно было побеседовать. К сожалению, мне пора.

— Спасибо… — пробормотал Глеб. Он посмотрел Дюрингу вслед. И увидел Калантарова.

Калантаров посторонился, пропуская Дюринга в дверь, внимательно взглянул на Глеба и тихо спросил:

— Как дела, оператор?

Глеб устало сказал:

— Давайте в открытую?

— Давно пора. То, что ты разобрался в теоретических выкладках Топаллера, весьма похвально. А вот то, что ты раскис по этому поводу…

— Нет, не по этому. Дело в другом. Я теряю веру в вашу гениальность.

— Гм… Ты отстал от жизни на тридцать веков. Ибо чуть позже мир изобрел для себя отличную заповедь: не сотвори себе кумира.

Глеб покачал головой:

— Моим кумиром были не вы, простите. Моим кумиром были идеи, которые вы умели выращивать в наших преданных вам головах. А после трех-четырех уравнений Топаллера вы растерялись.

— Ладно, — сказал Калантаров. — Какие у тебя ко мне претензии?

— Претензии?… Да никаких. Просто я хотел вам напомнить, что с некоторых пор вы, мягко выражаясь, отдаете предпочтение Меркурию.

— Чушь. Меркурианские базы располагают более мощной вычислительной техникой, только и всего.

— Топаллер неуязвим. И никакая техника здесь не поможет.

— Ну хорошо, — Калантаров вздохнул. — Скажи мне, что такое гиперпространство?

— Я не знаю, что такое гиперпространство. И вы не знаете.

— И Топаллер не знает. Вся его теория построена на результатах наших экспериментов.

— Да? А я до сих пор полагал, что это надежный фундамент.

— В пределах Солнечной системы — конечно.

— Гиперпространственные свойства вселенной представлялись мне одинаковыми во всех ее точках. Впрочем, это второй постулат теории Калантарова. Вашей теории. Скажите откровенно, что вы собираетесь предложить нам в качестве выхода из теперешней ситуации?

— Есть предложение закругляться.

— То есть… как закругляться?

— Согласно Топаллеру. — Калантаров пожал плечами: — Других возможностей его теорема просто не предусматривает. Сегодня мы проведем последний ТР-запуск по программе «Сатурн». Впрочем, этот запуск правильнее будет понимать как демонстрирование наших достижений — ведь ничего принципиально нового мы от него не ожидаем. Один человек или два — какая разница?

— Понятно… — Глеб похолодел. — Так этот, с бородкой…

— Да. Представитель техбюро транспортных коммуникаций Системы. Уполномочен дать официальный отзыв об эксплуатационных качествах нашей установки. И надо ожидать, недельки через две сюда нагрянет армия экспертов и проектантов. Первую установку типа «Зенит» — правда, повышенной мощности — предполагают строить на Луне. А затем… Я точно не помню намеченной очередности строительства, но, кажется, в таком порядке: Марс, Нереида, Титания, Феба, Плутон, Диона и Ганимед. Тем самым, видимо, будет подписан смертный приговор ракетным кораблям. Не всем, наверное, но дальнорейсовым непременно…

— Простите! — перебил Глеб. — Миллион извинений, но я не спрашивал вас о перспективах транспортного перевооружения Системы. Я, грешным делом, спрашивал вас о перспективах нашей с вами дальнейшей работы.

— Сначала нам предстоит поработать в качестве консультантов, — деловито стал объяснять Калантаров. — Ну и затем, с пуском новых ТР-установок, естественно, возникнет острая нужда в специалистах нашего профиля. Транспозитация грузов и…

Калантаров умолк.

— Вот что… — сказал Глеб. — Я пришел сюда работать ради звезд. И мне, в конце концов, наплевать, кто там будет у вас транспозитировать грузы!.. Кстати, кто сейчас командир «Миража»? Мосье Антуан-Рене Бессон? Я полагаю, мой бывший начальник не забудет дать Антуану-Рене соответствующие распоряжения. В связи с моим намерением покинуть «Зенит». Орэвуар!

Отчаянно взмахнув рукой, Глеб зашагал вдоль туннеля.

— Что ж, дело твое, — сказал ему вслед Калантаров. И вдруг, словно вспомнив о чем-то, воскликнул: — Да, кстати!..

Глеб медленно остановился, спросил: — Ну?

— Понимаешь ли… — Калантаров взглянул на часы. — Твой знаменитый эр-эффект кажется мне весьма любопытным. И пока не поздно, хотелось бы выяснить, что по этому поводу думает сам открыватель эффекта — Глеб Неделин. Если, конечно, он думал.

— Думал, — глухо ответил Глеб.

— И каков результат?

— Потрясающий. И вряд ли покажется вам интересным.

— К примеру?

— Стала сниться всякая белиберда. К примеру: безлюдный «Зенит», монополярные выверты. Часы такие… с гирями, стрелками и кукушками.

— Гм, действительно…

— А недавно мне приснилась идея межзвездной транспозитации.

— Вот как! — пробормотал Калантаров.

— Да. Снилось, будто бы к звезде Бернарда мчится на фотонной тяге огромный звездолет. И будто бы на этом суперкорабле смонтирован ТР-приемник типа «Дипстар». И еще там были тщательно запрограммированные автоматы…

— Понятно, в обход теоремы Топаллера… Идея в принципе осуществима. Но для своей реализации потребует срок, соизмеримый с периодом жизни двух или трех человеческих поколений.

— На безрыбье и рак рыба, — напомнил Глеб.

Помолчали. Калантаров еще раз взглянул на часы и сказал:

— На Меркурии я в основном занимался твоим эр-эффектом. Точнее, эр-феноменом — впредь так и будем его называть.

Глеб понимающе кивнул:

— Странное явление, верно? Три очень заметные полосы размыва пульсации поля… А затем будто бы эхо — девять более узких полос. Трижды аукнется, трижды на каждое ауканье откликнется. Пока аукается и откликается, куда-то лавинообразно уходит энергия, словно в бездонную пропасть. И все.

Калантаров приблизился к Глебу и взял его под руку.

— Нетерпелив ты до неприличия, вот что… — Он оглядел потолок: — Где-то здесь должны быть вентиляционные отверстия.

— Это немного дальше. Но там сквозняк.

— Ничего, — возразил Калантаров, увлекая Глеба за собой, — нам не мешает проветриться.

Идти куда-то принимать воздушные ванны — такой потребности Глеб вовсе не ощущал, но сопротивляться было бы еще глупее.

Тем более что Калантаров явно спешил и вид имел весьма озабоченный.

Они шли по кольцу вдоль туннеля, и Калантаров на ходу внимательно разглядывал стены, пол, потолок, будто впервые все это видел. «Что-то вынюхивает», — вяло подумал Глеб.

— Вот, — сказал он, — здесь находится одна из вентиляционных дыр. Две другие…

— Нет-нет, — перебил Калантаров. — Именно эта. Лифтовый люк мы миновали, а впереди имеем вход в информаторий… Все правильно.

— И что же дальше? — осведомился Глеб.

— Проведем вертикаль от вентиляционной решетки до подножия стены. — Калантаров присел, ткнул пальцем туда, где кончалась воображаемая вертикаль. — Отсюда нужно отмерить ровно три метра влево.

Глеб, не вынимая рук из карманов, отмерил три шага в указанном направлении.

— Готово, — сказал он. — Мой шаг точно равен метру, это проверено. Где заступ?

— Какой еще заступ?

— Которым копать. Во всех приключенческих книжках клады копают именно заступом. Вот, к примеру, клад знаменитого Кидда…

— Любопытно, — сказал Калантаров. — Но Кидд подождет. Место, где ты стоишь, отметь чем-нибудь.

Глеб вынул из кармана носовой платок и бросил под ноги.

Калантаров поднялся и отряхнул ладони.

— У вас сегодня игривое настроение, — сказал Глеб. — Однако при чем здесь я?

— Да, при чем здесь ты? Вернее, при чем здесь твой эр-феномен, — вот в чем вопрос…

Глеб насторожился: — А несколько популярнее можно?

Калантаров, казалось, не слышал. Он завороженно смотрел на черную альфа-защитную стену.

Потом провел по ней пальцем и стал изучать этот палец с большим интересом.

Глеб тоже посмотрел на стену.

Стена как стена. Впрочем… Здесь она выглядела менее блестящей, чем по соседству в обе стороны своего продолжения. Словно бы глянцевая поверхность слегка запотела. «Ток увлажненного воздуха от вентиляции? — подумал Глеб. — Но тогда почему стена запотела не против решетки, почему в стороне?…» По примеру шефа Глеб провел по стене пальцем. На пальце остался тонкий налет черного порошка.

— Говорят, дурной пример заразителен, — сурово сказал Калантаров, — но это смотря чей пример и смотря для кого. Да, Халифман ушел. Он понял, что сделал для ТР-физики все, что мог, и честно ушел, так как знал, что больше ничего сделать не сможет. Это было еще до Топаллера. Я не буду слишком удивлен, если по той же причине, но после Топаллера, уйдет Туманов. Он перестал волноваться и думать, а это значит — перестал понимать. Ушел Захаров — его я тоже не обвиняю. Во-первых, он стар, вовторых, он свою миссию выполнил — добился реализации ТР-перелетов в пределах Солнечной системы. А на звезды ему всегда было наплевать… Да, после Топаллера поредели наши ряды на «Аркаде», «Зените», «Дипстаре», в институте Пространства. Ушли в основном те, кто не был подготовлен для ТР-физики по-настоящему. Остались те, кто хочет и, главное, может работать.

— От работы я никогда не отказывался, — хмуро напомнил Глеб. — Ну что я могу предложить? Давайте проведем ученый совет, представителя техбюро вышвырнем из диспетчерской и, помолясь на созвездие Кассиопеи, начнем исторический штурм вселенной.

— Ты опоздал, — возразил Калантаров.

— В каком это смысле?…

— В смысле молитвы. Поскольку штурм ты уже начал. И даже раньше меня. Начал в тот день, когда впервые задумался над причинами появления эр-феномена.

— Ладно, — сказал Глеб и вскинул руки над головой: — Вам удалось загнать меня в угол, сдаюсь!.. Я давно заподозрил, что эр-феномен — явление гораздо более сложного порядка, чем принято было считать. Я даже составил занятное уравнение. Правда, практической пользы от него столько же, сколько от зайца перьев, — просто математический опус…

— Неправда, — сказал Калантаров. — Понятие о линзовидных уплотнениях эр-поля за пределами альфа-экранного контура не есть математический опус. Это физический смысл твоего уравнения. Верно я говорю? Дальше?

— Верно… А что «дальше»?! — удивился Глеб. — Я уже поднял руки перед вашей проницательностью, что вам еще нужно?

— Перья от зайца, — спокойно ответил шеф. И вдруг закричал: — М-мальчишка! Сумел найти уравнение поля самостоятельно, но ухитрился ничего не понять! Он, видите ли, работает здесь ради великой идеи межзвездной транспозитации! Он ходит, видите ли, руки в брюки, рычит на каждого встречного и упрямо не желает замечать, что ключи от хранилища этой идеи давным-давно звенят у него в кармане!

Окончательно сбитый с толку, Глеб не нашел, что ответить.

— Извини, я погорячился… — Калантаров пожевал губами. — Но я как-то вдруг понял, в чем ущербность твоего мышления. Топаллер сказал, Калантаров сказал… Посмотри, что получается! Я на Меркурии, ты на «Зените», мы оба независимо друг от друга рожаем некую общую мысль и облекаем ее в математическую форму. О том, что ты тоже это сделал, я узнаю минуту назад и совершенно случайно. Математический, видите ли, опус! Уравнение показало, что перерасход энергии может быть объяснен появлением линзы эр-уплотнения за пределами альфа-экрана. Одна линза? Или?…

— Или количество, кратное трем.

— Верно. Даже это тебе удалось… Эх ты, заячий хвост! Заложил руки в карманы и смиренно прошел мимо открытия. А все почему? Потому что — согласно теории Калантарова — эр-поле не может возникнуть вне условий альфа-экранировки. Калантаров, видите ли, когда-то сказал!.. Да, когда-то я об этом говорил. Говорил, основываясь на результатах первых экспериментов. Теперь же мы наблюдаем нечто другое…

— Простите, — перебил Глеб. Маленькая поправка: пока мы ничего не наблюдаем.

Калантаров взял Глеба за указательный палец, провел им по стене и молча сунул испачканный палец оппоненту под нос.

— Ну и что? — спросил Глеб, задумчиво разглядывая черный порошок и словно бы что-то припоминая.

— А то, что я не постеснялся вычислить возможные координаты этой самой гипотетической линзы эр-уплотнения. Потом взял подробную схему планировки верхнего яруса станции и нашел, что сей «математический опус» должен находиться в трех метрах от вентиляционного отверстия, того что возле входа в информаторий.

— Черная пыль!.. — пробормотал Глеб. И вдруг оживился: — Вчера ко мне подходил кто-то из лаборантов биологического сектора и что-то звонко чирикал про черную пыль…

— Кто-то и что-то… — Калантаров поморщился. — Конкретнее можно?

— Да, вспомнил! Это тот самый «букварь», у которого сегодня сбежала горилла. Они там одели гориллу в скафандр, но им никто не сказал, что триста девятый эпсилон-шесть отменяется. Горилла сбежала и, говорят, слегка порезвилась, кажется, в вакуум-створе или на продовольственных складах.

— Странно. Никто ничего мне не докладывал.

— Боялись пробудить администраторский гнев. Или оставили на десерт. Но дело не в этом… Черная пыль якобы появлялась в каюте после эр-позитации на малой тяге.

— В каюте этого… м-м… букваря? На малой тяге?

— Вот именно!

— Это, пожалуй самое любопытное. Надо будет сегодня же поговорить с… м-м… лаборантом.

— Может, прямо сейчас?

— Одну минуту! — Калантаров взглянул на часы. — Я дал Туманову указание провести цикл эр-позитации на малой тяге. Сейчас будет пуск — понаблюдаем. Потом отправим Алексеенко и Ротанову на «Дипстар», проводим восвояси представителя техбюро и немедленно займемся разработкой методики новых экспериментов.

— Предстоит порядочная возня… — Глеб вздохнул, прикидывая, сколько времени уйдет на монтаж регистраторов и прочей контрольной аппаратуры в этом участке туннеля и в каюте чудака лаборанта… Если, конечно, легенда про черную пыль подтвердится.

Неприятно завыла сирена. Шеф показал на стену и крикнул:

— Я наблюдаю стену, а ты — вокруг и в общем! Понял?

Глеб кивнул. В ожидании толчка он машинально отставил ногу для устойчивости и подумал, что, если сейчас посыплется черная пыль, физиономия у Калантарова будет выглядеть очень забавно.

Неожиданно потемнело. Глеб почти ничего не успел заметить: в одно мгновение вокруг него образовалось что-то вроде темного сфероида, изрезанного по меридианам узкими полосами света. Появилось странное ощущение, будто сфероид медленно и тяжело поворачивается вокруг невидимой оси и будто сквозь тело прошла волна раскаленного воздуха…

Затем молниеносное исчезновение сфероида и… ощущение падения. Глеб испытал двойной удар — снизу и сверху. Глеб крякнул, перевернулся на бок и сел. Рядом крякнул и сел Калантаров.

— Ушиблись? — спросил кто-то участливым голосом.

Глеб осмотрелся, дико вращая глазами, и сначала ничего не понял. Он находился в огромном зале, похожем на зал третьей секции вакуум-створа… Да это и был вакуум-створ. Вне всяких сомнений.

Настоящий вакуум-створ с его погрузочно-разгрузочными механизмами. По ту сторону широких патерн ярко светились трюмы космического корабля — сквозь гул, металлический лязг, жужжание, звонки доносились команды: «Мираж», пятый трюм, подавайте контейнер!», «Сурия, подключили насос?… Хорошо. Начинайте слив малого танка!» Глеб ошалело встряхнул головой.

— В себя приходит, бедняга… — сказал участливый голос. — И чего это к нам вдруг повалили? Утром, как снег на голову, сюда свалилась мартышка ростом с нашего Карлсона! Теперь вот двое человекообразных пожаловали. Хи-хи…

— Помолчи, — оборвал его бас. — Это же сам Калантаров и один из физиков, которые на чердаке… Может, они эксперимент проводят, понял? А ты — «хи-хи». Соображать же надо!

— Да я разве против? — оправдывался первый голос. — Пусть себе проводят. Только зачем в нашей секции проводить? Карлсону вот ящиком в глаз залимонили, одного мальчонку из биологов чуть не сгубили. После их экспериментов в продовольственных складах нужно воскресники организовывать. Вот тут и соображай…

Глеб переглянулся с Калантаровым. Он никогда не видел начальника таким растерянным, изумленным, испуганным и смущенным одновременно.

— Эй, вам нужна наша помощь? — крикнул голос третьего незнакомца.

— Где разговаривают? — спросил Калантаров, озираясь по сторонам.

— Там, — кивнул Глеб, — наверху… На мостике дистанционного управления.

Он поднял глаза. С мостика, перегнувшись через поручни, смотрели трое. Двоих Глеб узнал: старшего створ-диспетчера Горелова и техника Карлсона, правый глаз которого едва помещался между двумя нашлепками биомидного пластыря, занимавшими четверть лица.

— Почему вы молчите? — спросил Карлсон. — Вам нужна помощь?

— Потрясающе!.. — произнес Калантаров. — Микро дистанционный ТР-перелет!

— Нам просто повезло, — мрачно заметил Глеб. — Будь эта микродистанция чуточку подлиннее, нам с вами пришлось бы обмениваться впечатлениями в открытом пространстве. Бр-р-р… Причем, вам повезло дважды. Вы очень удачно финишировали на моей спине. Как самочувствие? Серьезных ушибов нет?

Калантаров поднялся на ноги, крякнул, потер бедра.

— Порядок, — сказал он, странно улыбаясь. — Между прочим, я первый раз побывал в гиперпространстве…

— Между прочим, я тоже, — сказал Глеб. — И знаете ли, меня это как-то не восхитило.

Он вскочил. Крикнул наверх:

— Эй там, на мостике! Покажите нам место, где шлепнулась обезьяна.

— Примерно тут же, — пробасил Горелов.

— Нет! — спохватился Карлсон. — Я видел! Гораздо левее! — Он быстро спустился с мостика и показал где.

Глеб измерил расстояние шагами. Разница была солидная: между точками первого ТР-финиша и второго он насчитал пять с половиной шагов. Затем он спросил у Карлсона угломер: «Ну хотя бы из тех, которые ставят на штангах грузоукладчиков» — и произвел на полу нужные измерения.

Калантаров, потирая ушибы, следил за ним рассеянным взглядом.

Глеб вынул из кармана маленький диктофон, продиктовал цифры измерений. Пожал руку Карлсону и направился к Калантарову.

— Ну вот, — сказал он, перематывая диктофонную катушку. — Неплохо было бы выпить лимонного сока, но в продовольственный склад нас теперь, конечно, не пустят. Из предосторожности. Скверно… Я и не знал, что гиперпространство так неприятно сушит язык.

Калантаров молчал. Со стороны могло показаться, будто он внимательно слушает собеседника.

— Нас ждут в диспетчерской, — тихо напомнил Глеб.

— М-да, — пробормотал Калантаров. Взглянул на часы, поднял брови, повертел головой: — М-м… всегда забываю, где тут выход в лифтовый тамбур.

Путь наверх проделали молча.

Глеб усталости не чувствовал, но разговаривать не хотелось. Он подумал, что, может быть, именно такое состояние переживают все ТР-перелетчики после транспозитации. И еще подумал, что не испытывает сейчас острого сожаления оттого, что Астра на этот раз покидает «Зенит» так быстро.

То есть, конечно, испытывает, но сложившаяся обстановка требует как можно быстрее разделаться с ТР-запуском.

У входа в кольцевой туннель Калантаров обрел наконец свою обычную самоуверенность.

— Сегодняшний ТР-запуск, — сказал он, — дело слишком ответственное. Надо, чтоб все без сучка и задоринки, с минимальным расходом энергии. Для представителя техбюро расход энергии — особая статья, и с этим нужно считаться. Многое зависит от операторского мастерства, и ты сегодня должен показать свое искусство в полном блеске.

— Постараюсь, — ответил Глеб.

— Диктофончик не потерял? — Калантаров насмешливо прищурил глаз. — Математический опус… Ну ладно, это тебе в назидание. Сам подсчитаешь? Кстати, есть ли какой-нибудь смысл в подобных расчетах?

— Мне казалось… — Глеб растерялся. — В конце концов, просто любопытно узнать хотя бы приблизительное направление спорадической эр-позитации. Или, может быть, вы уже знаете, где кончается новый туннель?…

— Зваю. Начинается возле диспетчерской и кончается в вакуум-створе. Иногда попадает в каюту этого… м-м… лаборанта.

Глеб поморщился.

— Я ведь не лаборант биологического сектора, я ТР-физик, — устало сказал он. — Нужели вам обязательно нужно, чтобы я с восторженностью ребенка стал выкладывать перед вами элементарные истины из нашей области знаний? Вы будете благосклонно внимать и тихо радоваться. А, собственно, чему? Тому, что я — ваш ученик — знаю разницу между туннелем в гиперпространстве и локальным участком эр-позитации, который действительно может кончаться в вакуум-створе? Или тому, что наш с вами слишком короткий ТР-перелет на этом участке я отлично могу объяснить недостатком энергетической мощности и размытой фокусировкой эр-поля? Нужно ли…

— Нужна добротная рабочая гипотеза, — перебил Калантаров.

— У вас уже есть такая гипотеза.

— И не одна. Ну, скажем, все чудеса можно было бы объяснить вязкостью гиперпространства, — правда, с великой натяжной. Или — еще проще — математическим опусом…

— Или тем, что где-то в звездных глубинах нашей Галактики работает чужая ТР-установка, — добавил Глеб. — Я сказал это, чтобы доставить вам удовольствие. Ваш ученик необыкновенно догадлив, не правда ли?

Калантаров остановился.

— Извини, — сказал он серьезно. — Ведь это неимоверно фантастическая мысль, и мне самому требовалось время, чтобы к ней привыкнуть. Чужая ТР-установка!..

— Да, — согласился Глеб, — все это очень не просто… Однако наш ТР-кувырок в вакуумствор на малой тяге убедил меня окончательно: мы имеем дело с явной попыткой межзвездного ТРперехвата.

— Попытка не удалась, потому что чужая фокусировка эр-поля не отличается точностью. Честно говоря, я даже не могу себе представить возможный способ точной фокусировки.

— Способ найдется. Уж если нашлась среди звезд ТР-установка…

— Тесс!.. — Калантаров предупреждающе поднял палец. — Пока это только наша гипотеза.

— Неужели? — удивился Глеб. — Снимите брюки и взгляните, какие великолепные синяки оставила эта «гипотеза» на ваших начальственных бедрах.

В кольцевом туннеле было по-прежнему светло, пустынно и тихо. Глеб поймал себя на том, что невольно вслушивается в эту тишину и что теперь она ему кажется тягостной и тревожной… Калантаров молчал и тоже как будто прислушивался. После сегодняшних событий даже легкий шорох шагов воспринимался как нечто кощунственное. Горячка первых минут удивления миновала, и теперь значительность этих событий предстала перед Глебом и Калантаровым, что называется, во весь свой головокружительный рост…

Не сговариваясь, они прошли мимо двери диспетчерской дальше, на тот самый участок туннеля, откуда так неожиданно провалились сквозь гиперпространство в вакуум-створ. Хотя понимали, что ничего нового там не увидят наверняка.

Но странное дело: как только выяснилось, что ничего нового на этом месте действительно нет, каждый из них какое-то время старательно прятал глаза. Чтобы не выдавать своего глубокого разочарования. Постояли, разглядывая стены и потолок.

— По-моему, здесь чувствуется запах озона, — не совсем уверенно произнес Калантаров. — Ты не находишь?

Глеб несколько раз втянул воздух носом.

— Не нахожу. Вам, наверное, показалось. И потом, здесь был бы гораздо уместнее запах серы.

— С какой это стати? — рассеянно осведомился Калантаров.

— По свидетельству средневековых очевидцев, все известные в те времена случаи транспозитации непременно сопровождались запахом серы. Да и как могло быть иначе, если секретом транспозитации в прошлом владела нечистая сила.

— Верно. Преставители небесных сил пользовались исключительно эффектом антигравитации. Явление народу, вознесение, хождение по водам… Довольно медленный способ передвижения в пространстве.

— Свидетельство святейшего консерватизма.

Со стороны центрального входа послышались шаги. Шагало несколько человек, и Глеб уже знал, кто именно, хотя людей еще не было видно за выпуклым поворотом черной стены.

Первым вышел Валерий. В вакуумном скафандре. Потом показалась Астра, тоже в скафандре.

Шествие замыкали Дюринг и Ференц Ирчик, старт-инженер группы запуска.

Валерий молча обменялся с Калантаровым и Глебом прощальным рукопожатием. Остановился перед люком и, салютуя, четким движением вскинул руку над шлемом ладонью вверх. Медленно опустил прозрачное забрало. Рыцарь космоса к поединку с гиперпространством готов.

Калантаров обнял Астру за твердые плечи скафандра: «Счастливой транспозитации!» Встретив просительный взгляд Глеба, согласно кивнул.

— Только недолго, — сказал он. И, не оглядываясь, зашагал вдоль туннеля в диспетчерскую.

Глеб взял Астру за плечи, посмотрел ей в лицо. Торопливо вспорхнули ресницы, и глаза стали доверчиво робкими. Безмолвный и мягкий упрек: «Ты показался мне странным сегодня…» Быстрый, но тоже безмолвный ответ: «Я виноват, прости. И не будем больше об этом». «Не будем. Я понимаю». — «Я благодарен тебе. Жаль, что ты улетаешь…» — «Я тебя очень люблю!» — «…Ты так далеко улетаешь!»

— Может быть, скоро все переменится, — сказал он. — Мы нащупали новое направление вопреки Топаллеру. И может быть, скоро я буду ждать твоего возвращения со звезд. И кончится эта проклятая карусель.

— Миры на ладонях?… — тихо спросила она. — Я и не думала, что это будет так… по-человечески обыкновенно.

— Пока это еще никак. Это всего лишь надежда. Хрупкая, многообещающая, как твое имя, Астра.

— До свидания, Глебушка!.. Ждут меня, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Глеб. — До свидания. Счастливой транспозитации! — Он постоял, наблюдая, как ТР-летчики спускаются в люк. Потом спохватился и побежал в диспетчерскую.

Участники предстоящего эксперимента были в сборе, и внешне все выглядело благополучно. Каре приборных панелей вокруг квадратного колодца шахты, привычное жужжание эритронов, огни на пультах. Калантаров стоял, склонившись над клавиатурой управления, остальные сидели.

Квета сидела рядом с Тумановым, Гога напротив, чернобородый Казура как-то очень ненужно и одиноко сидел в стороне, тщетно пытаясь изобразить на лице вежливое равнодушие. Глеб занял свое место за пультом, бегло окинул товарищей взглядом и сразу понял: что-то произошло. Калантаров был чем-то слегка раздосадован, Туманов выглядел пристыженным и разозленным, Квета — смущенной.

— Внимание! — тихо сказал Калантаров. — На случай гравифлаттера всем пристегнуть привязные ремни.

Зашевелились, пристегивая ремни.

— Туманов и Брайнова открыли на малой тяге новый эффект, — не поднимая головы, проворчал Калантаров. — Занятный эффект. В начале цикла они наблюдали три четырехлучевые звезды, под конец — несколько больше. Сколько именно, никто из них не удосужился полюбопытствовать.

Глеб молчал. Было ясно, что сообщение. Калантарова адресовано ему, однако он молчал, потому что не имел ни малейшего понятия, о чем идет речь.

— И никакого перерасхода энергии, — добавил Калантаров.

— Эр-позитацию мы провели в режиме триста пятого эксперимента, — хмуро вставил Туманов. — А в триста пятом, мне помнится, перерасхода не было.

— Да, но не было и никакого эр-эффекта, — напомнил начальник. — Сегодня есть эффект, но нет перерасхода. — Насмешливо, зло посмотрел на Туманова: — Ощущаете разницу?

Туманов не ответил. Разговор не доставлял ему удовольствия, и это было очень заметно.

— По-моему, звезд было девять, — неожиданно сообщил Гога. — Зрительная память у меня хорошая. Сначала три, потом девять.

— Это по-твоему, — сказал Калантаров. — Впрочем, я не теряю веры в счастливые времена, когда мы все же научимся смотреть на вещи и явления глазами ученых. Внимание! Всем приготовиться.

Калантаров выпрямился, оглядел присутствующих.

— Итак, — сказал он, — эксперимент триста девятый эпсилон-восемь по программе «Сатурн». Приступаем к выполнению параллельно-сдвоенной транспозитации. ТР-передачу проводим в режиме триста пятого эпсилон-шесть. Вопросы есть?

— Есть! — встрепенулся Казура. — Скажите, это очень рискованно? Я имею в виду… э-э… для ТР-летчиков.

— Я понял. Да, в какой-то степени рискованно.

— Я полагал, что получу подробный инструктаж, — кисло произнес Казура. — На случай непредвиденных осложнений.

— Весь наш инструктаж состоит из одного-единственного пункта, — сказал Глеб, — «дышите глубже и старайтесь без пузырей».

— Еще вопросы?

Молчание.

— Вопросов нет, всем все ясно. — Калантаров пощелкал клавишами связи. — Дежурный, прошу связь с диспетчером энергетического обеспечения.

— Диспетчер системы энергетического обеспечения Воронин, — громко ответили скрытые в пультах тонфоны. — Здравствуй, Борис. У нас все готово, пять СЭСКов нацелены на «Зенит», ожидаем сигнала.

— Здравствуй, Владимир. Все остальные СЭСКи и Центральную энергостанцию Меркурия заявляю в резерв на ближайшие полчаса.

Воронин выдержал паузу. Осторожно спросил:

— Я не ослышался?

— Нет. Центральную и одиннадцать СЭСКов в резерв. Понял?

— Понял. Если я лишу энергии меркурианских потребителей на полчаса… Знаешь, что мне за это будет? Базы, рудники, космодромы, вакуум-станции!..

— На время экспериментов серии эпсилон-восемь ты просто обязан обеспечить требуемый резерв. Кстати, сейчас отчаливает «Мираж», и вы уж там постарайтесь не угодить в него энерголучами. У меня все. Дежурный, прошу связь с командной рубкой «Миража».

— Командир космического трампа «Мираж» Антуан-Рене Бессон. Слушаю вас.

— Кораблю старт.

— Вас понял. Кораблю старт.

Задребезжал зуммер. Где-то внизу, в вакуум-створе, сработала автоматика, захлопнулись люки, тяжелые гермощиты перекрыли доступ в патерны; цилиндрическое тело корабля дрогнуло и сначала медленно, потом все быстрей и быстрей стало отваливать от причальной площадки, осветив теневую сторону астероида стартовыми огнями и пламенем маневровочных дюз.

— Антуан, — позвал Калантаров, — дай нам, пожалуйста, видеопанораму «Зенита».

Круглый светильник под куполом диспетчерской померк, на фоне черных стен проступило стереоизображение астероида. Это была слегка удлиненная, неправильной формы космическая глыба, облицованная сверкающими в солнечных лучах плитами жаростойкой стеклокерамики. Глыба медленно отплывала и (по мере исполнения маневра «Миражем») плавно поворачивалась к наблюдателям «дневной» поверхностью. Освещенные желоба причальных площадок скрылись за линией горизонта, и в какой-то момент астероид стал очень похож на ограненный кубок, грубо сработанный из тяжелого обломка горного хрусталя. Над астероидом взошло непривычного вида созвездие крупных звезд. Это было созвездие космических энергостанций системы СЭСК.

Калантаров тронул клавиши дистанционного управления — сверкающая поверхность астероида покрылась черными бородавками энергоприемников.

— Достаточно, Антуан, спасибо, — сказал Калантаров.

Вспыхнул свет, изображение погасло.

— Включайте сигнал общего Действия.

На этажах станции завыла сирена. От СЭСКов протянулись к «Зениту» светящиеся в пространстве следы энергетических трасс, станция наполнилась гудением энергонакопителей. Вспыхнули титры световых команд, защелкали датчики времени, гравитронные шахты бесшумно переливали в ожелезненные недра астероида море искусственной тяжести, инженеры, диспетчеры и операторы групп ТР-запуска готовились к первому циклу транспозитации.

Далеко внизу, на самом дне последнего яруса, застыли на когертонах ТР-летчики в полужестких скафандрах. А где-то возле Сатурна десятки глаз сотрудников станции «Дипстар» напряженно следили, как на шкалах квантовых синхротаймеров истекают последние секунды перед включением ТР-приемной установки; в вакуумстворах «Дипстара» ждали стартового сигнала космические катера.

— Ротанова, Алексеенко, доложите готовность, — распорядился Калантаров.

Голос Астры: «Готова!»

Голос Валерия: «Готов!»

— Внимание, — предупредил Калантаров. — Малая тяга. Пуск!

Глеб взял первый аккорд на клавиатуре пульта. Жужжание эритронов перешло в гораздо более высокий звуковой диапазон.

Мягкий толчок. В межпультовом пространстве шахты вспух похожий на пленку мыльного пузыря мениск оптической реконверсии эр-поля. На поверхности «пузыря» проступило крупное, четкое, несколько деформированное по законам сферической геометрии изображение карандаша в металлическом корпусе с надписью «Радуга». Брови Калантарова взлетели вверх — он был необыкновенно озадачен и нуждался в объяснениях.

— Это я виновата, — торопливо призналась Квета. — Был толчок, и карандаш скатился…

Калантаров остановил ее жестом — на поверхности мениска, накладываясь на изображение карандаша, возникали и угасали четырехлучевые белые звезды. Одна за другой, через равные промежутки времени. Звезд было три.

Глеб ошеломленно засмотрелся на звезды и пропустил момент включения противофазовых успокоителей. Поверхность мениска заколебалась от судорожных биений, напряженность поля стремительно возрастала. У Глеба взмокла спина. Он брал аккорд за аккордом, пытаясь стабилизировать положение, и это ему в основном удалось, однако серия резких толчков выдала, что называется, с головой его операторский промах.

Снова явились белые звезды.

Одна за другой, через равные промежутки времени. Звезд было девять… «Тройка в квадрате!» — подумал Глеб.

Кроме Казуры, все были заняты в этот момент, и обмен мнениями, естественно, откладывался.

На устрашающе высокой ноте звенели эритроны, вразноголосицу трещали цикадами зуммеры стартовых служб. Два коротких гудка — сигнал зарождения мощного импульса преобразования энергии, начало большого цикла. Возросла искусственная тяжесть, и прежде всего эту возросшую тяжесть уловили руки операторов — стало труднее работать на пультах.

Туманов, Квета и Гога ассистировали сегодня на редкость согласованно, Глеб обобщал усилия операторов, создавая точную схему эр-позитации на основе заданного режима. Наконец последний аккорд. Глеб откинулся в кресле, опустил свинцово-тяжелые руки на подлокотники.

Он почти физически ощущал, как под давлением стихии космических сил, разбуженных в камере транспозитации, неотвратимо прогибается пространство… Там, в этой камере, довольно быстро возникает нечто, называемое для удобства «гиперпространственным туннелем». Трудновообразимое нечто, сокрытое для непосредственного восприятия абстрактной формой громоздких математических уравнений. Но все идет так, как надо, все идет хорошо. Если, конечно, не слишком тревожить себя феноменом белых звезд и смутным нехорошим предчувствием.

Скорей бы последняя команда: «Пуск!»

— Я прав, — нарушил молчание Гога. — Звезд было девять.

— Три, потом девять, — добавил Глеб. — Поздравляю. Мы открыли способ гиперпространственной видеосвязи.

— Тройка в квадрате… — пробормотал Туманов. — Это сигнал. И если это сигнал не с «Дипстара», я отказываюсь понимать…

— Нет, — сказал Глеб. — Это сигнал не с «Дипстара». Это скорее…

Глеб встретился глазами с Калантаровым, умолк. Нехорошее предчувствие мгновенно уступило место ясному ощущению чего-то непоправимого.

У Калантарова было незнакомое и страшноватое лицо, глаза ввалились, подбородок окаменел. Огни индикаторов пульта освещали это лицо быстро-переменными волнами оранжевого и пронзительно-голубого сияния.

— Это не видеосвязь, — жестко сказал Калантаров. — Вернее, не только видеосвязь. Это единственно мыслимый способ сверхдальней фокусировки эр-поля. И понял я это слишком поздно…

Калантаров опустился в кресло.

— Если бы мог, я отменил бы транспозитацию.

Глеб подался вперед и замер, задержанный привязными ремнями.

— Почему нельзя отменить транспозитацию? — спросил Казура.

— Потому что высвободившаяся внутри защитного контура энергия превратит астероид в металлическую пыль, — пристально глядя на Калантарова, пояснил Гога. Он тоже почуял неладное.

Однако из шестерых присутствующих лишь Калантаров и Глеб были встревожены по-настоящему. Волны голубого огня захлестывали оранжевое сияние, звуковые сигнализаторы синхротаймеров отсчитывали последние секунды большого цикла. Калантаров и Глеб с непонятным для остальных напряжением ожидали момент включения стартовой тяги.

Смотрели друг другу в глаза и, оцепенев от страха за людей, стоящих в камере на когертонах, ждали развязки. И ничего не могли изменить. «Неужели ничего нельзя придумать, шеф?!» Калантаров опустил глаза. Нет, конечно. Три ТР-установки — «Зенит», «Дипстар» и чужая — работают в одном режиме. И всему виной карандаш, упущенный Кветой в блок эритронов. Вернее, его изображение, которым быстро воспользовались чужаки для точной фокусировки эр-поля. Слишком точной, судя по четкости изображения ответного сигнала — белых звезд!..

Глеб лихорадочно перебирал в уме возможные последствия ТР-запуска. Очень мешала уверенность в том, что Калантаров вот так же лихорадочно пытается найти какой-то выход. И не находит.

И может быть, не найдет. Из шестерых сейчас только двое могли попытаться найти какой-нибудь выход. Коллектив сужается и расширяется, коллектив пульсирует.

Сейчас наш коллектив в состоянии коллапса. Я и вы, вы и я — всего двое, и на нас вся надежда.

Думайте, шеф, думайте!..

— Принимаем вызов, — сказал Калантаров. — Иного выхода нет. Пуск!

Иного выхода нет… Перед глазами возникло видение: монополярно вывернутый Клаус. Глеб взял аккорд, высвобождая энергию для стартовой тяги. Завыла сирена.

Голубые огни индикаторов пульта дрогнули и стали постепенно угасать, уступая место оранжевым.

До боли в пальцах Глеб вцепился в подлокотники кресла. Всю жизнь мечтать о звездной транспозитации, и теперь, когда судьба мимоходом небрежно швыряет в лицо эту фантастическую возможность, цепенеть от ужаса, бессильно ожидая катастрофы! Миры на ладонях…

Чудовищный толчок. Светильник под куполом съежился и угас, и словно раздвинулись в куполе вертикальные узкие заслонки, брызнув в затемненную диспетчерскую мертвенно-голубоватым светом. Глеб машинально поправил сползшие привязные ремни.

Бледно светящийся мениск пульсировал. На первый взгляд пульсация была нормальной.

Щелкали синхротаймеры, эритронов не было слышно — их надоедливый звон нормально сместился в область ультразвуковых частот. Оранжевое пламя индикаторов тускнело. «Девять секунд, — подумал Глеб. — Через девятьдесять секунд все будет ясно…»

— Пять. Шесть. Семь!.. — четко скандировал Гога. — Восемь. Девять. Десять! Одиннадцать…

Над командным пультом в голубоватых сумерках выросла фигура Калантарова.

— Внимание, Воронин! Первая очередь энергорезерва… Пуск!

«Есть первая очередь!» — доложили тонфоны.

Ярко вспыхнуло оранжевое озерцо, осветив Калантарова снизу. «Борьба! — сообразил Глеб. — Схватка в гиперпространстве! Не дать захлебнуться стартовой тяге!» Глеб яростно подергал кисти дрожащих рук, наложил пальцы на клавиатуру.

— Пульсация возрастает, — басстрастным голосом предупредил Туманов. — Выше нормы на две и четыре десятых.

Не дожидаясь команды, Глеб торопливо взял аккорд. Зашевелились фигуры операторов, окруженные странно искрящимися голубоватыми ореолами. Фигура Казуры оставалась неподвижной и, словно в награду за это, была украшена ореолом двойным.

— Внимание! — резко сказал Калантаров. — Вторая очередь. Пуск!

Сильный толчок. Станция затрепетала от первого до последнего яруса, пронизанная мощными волнами гравифлаттера. Вверх-вниз, вверх-вниз, как на качелях.

Глеб стиснул зубы. Взлет, невесомость, падение — кружится голова, чувствуешь горлом все свои внутренности… Хуже всех приходилось Калантарову — он не успел пристегнуться ремнями и теперь, уцепившись за кресло, выделывал довольно сложные акробатические номера. Если сломаются подлокотники… Нет, кажется, все обошлось. Молодые гравитроники справились!

«Качели» замерли. Взъерошенный Калантаров снова стал к пульту, переключает командные клавиши.

— Пульсация в пределах нормы, — доложил Туманов.

— Пошла вторая минута стартовой тяги! — встревоженно сообщил Гога.

— Напряженность эр-поля ослабевает, — сказал Глеб. — Я с трудом удерживаю фокусировку.

— Держать! Воронин, внимание! Дашь мне третью очередь по команде.

— Если выдержат ваши энергоприемники, — возразили тонфоны. — Вы берете на себя всю мощь меркурианской энергосистемы.

Калантаров сел, торопливо застегнул ремни. Слишком суетливо он это делал, рывками, и Глеб понимал его состояние. Они встретились взглядами, Калантаров сказал:

— Энергетики правы, я не знаю, как это будет. Но люди в гиперпространстве, надо удержать фокусировку. Вся надежда на тебя. — Он согнутым пальцем надавил клавиш связи. — Воронин, внимание! Третья очередь. Пуск!

Мощный толчок и что-то похожее на отдаленный гул. В неуловимо краткий миг верх и низ поменялись местами, — судорожно взмахнув руками, Глеб повис на ремнях над слабо светящейся чашей опрокинутого купола. Затем, стремительный переворот — свинцовая тяжесть на плечи, и все вдруг поехало в сторону; ремни рывками врезались в тело, ослабевали, снова врезались, было больно и жутко — станцию трепала вторая волна тяжелого гравифлаттера. «Конец гравитронам!..» — подумал Глеб и, на секунду прижмурив глаза, заставил себя воспротивиться головокружению и сосредоточиться. Вселенная сузилась до размеров пультовой клавиатуры, каждый клавиш — звездный рукав галактики. Глеб широко открыл глаза и наложил пальцы на клавиши… Каждый аккорд мог стать последним аккордом катастрофической увертюры.

Глеб работал. Это была тяжелая скоростная работа где-то на грани меркнущего сознания, работа в условиях, когда неистовая пляска гравитации в любое мгновение могла свести к нулю все усилия оператора. Цифры на пультовых табло то замирали, то начинали мелькать, сливаясь в запутанные серые клубки, и только быстрота реакции Глеба в сочетании с его прославленным даром интуитивно предугадывать все капризы эр-позитации помогала удерживать ТР-передатчик в стабильном режиме. Но до каких же пор?!

Внезапно в шахтном колодце раздался громкий хлопок. Показатели мощности стартовой тяги взлетели до величин невероятных и небывалых в практике прошлых экспериментов! Гравифлаттер прекратился, но Глеб не сразу это заметил. Зато он сразу заметил странную эволюцию мениска: призрачная «пленка» высоко вздулась большим продолговатым пузырем, осветила купол голубоватой зарницей и быстро пошла на спад. В последний момент, перед исчезновением мениска, Глеб увидел беспомощно запрокинутую голову обвисшего на ремнях Калантарова. И еще он успел увидеть, что за пультами работали двое — Туманов и Квета, а Гоги почему-то не было. Не было и Казуры.

Потом Глеб уже ничего не видел, огромная тяжесть вдавила его в амортизаторы кресла, перед глазами вспыхнули зеленые круги.

«Пошла энергия! — мелькнула мысль. — Вся пошла, без остатка, лавиной, — последний импульс — выстрел неизвестно куда…» Тяжесть внезапно исчезла.

Страшной силы толчок — вернее, страшной и неожиданной силы удар! Шахтный колодец откликнулся гулом… Нет, это даже не выстрел — это мощный энергетический залп.

Гул смолк, и наступила тишина.

Было слышно, как в пультовом чреве разбилось что-то стеклянное. Глеб несколько секунд сидел с закрытыми глазами, ошеломленный тишиной и замирающим звоном осколков. Под куполом медленно наливался желтоватым сиянием круглый светильник. Кто-то плакал навзрыд. Глеб зашевелился, отстегивая ремни. В кресле напротив зашевелился и стал отстегивать ремни Калантаров.

Глеб дошел до Гогиного кресла, потрогал порванные ремни.

Огляделся в поисках самого Гоги и только теперь обратил внимание, что все остальные звуки в диспетчерской заглушает неистовый плач. Плакала Квета. Рыдала по-детски откровенно, в полный голос. Туманов сидел неподвижно с совершенно белым лицом и смотрел почему-то на Глеба. Глеб постоял, не зная, что предпринять, и увидел, где лежит Гога. Гога шевельнул ногой. Потом Глеб увидел Казуру. Вернее, увидел руки и ноги Казуры, торчащие в разные стороны из-под его поверженного кресла. Представитель техбюро пребывал в состоянии пугающей неподвижности…

Опираясь на локти, Гога сделал попытку привстать и, привалившись к стене плечами и затылком, замер. Глеб подошел и протянул ему руку. Гога, не шевелясь, спокойно смотрел на товарища.

— Так что?… — насторожился Глеб. — Не можешь подняться?

— Сначала его, — посоветовал Гога, кивнув на Казуру.

Ремни, которыми был пристегнут Казура, оказались прочнее замковых петель, крепивших его персональное кресло к пятачку, отведенному для наблюдений. Казуре очень повезло: благодаря амортизаторам спинки, сиденья и подлокотников он грохнулся в стену со всем возможным в подобных условиях комфортом.

Убедившись, что представитель техбюро был лишь слегка оглушен, Глеб помог ему встать на ноги и возвратился к Гоге.

— Нет, — сказал Гога, — оставь меня здесь. Понимаешь… кажется, я сломал ногу.

— Кажется? Или сломал?

— Врачи разберутся. Транспозитация удалась?

Глеб промолчал.

Туманов сбросил с себя привязные ремни, встал и, сутулясь, молча побрел к выходу.

— Кирилл Всеволодович! — окликнул Калантаров.

— Кир! — крикнул Глеб.

Туманов не обернулся. Глеб смотрел ему вслед, пока не захлопнулись створки двери. Казура все еще стоял там, где его поставили, и ошалело разглядывал полуоторванный рукав своего парадного пиджака. Калантаров с треском переключил командные клавиши. Квета рыдала.

— Расстегните ее кто-нибудь! — поморщился Калантаров.

Поскольку «кем-нибудь» здесь был сейчас только Глеб, он и поспешил выполнить распоряжение Калантарова.

Квета перестала плакать, судорожно всхлипывала, растирая мокрые от слез красивые длинные пальцы. Глеб машинально поискал в карманах носовой платок, не нашел и, бросив взгляд на приборные табло, медленно опустился в кресло Туманова…

— Воронин, как слышишь меня? — вполголоса спросил Калантаров.

— Связь появилась, — с облегчением произнесли тонфоны. — Ну как вы там? Я уж беспокоиться начал. Шубин тебя вызывал, тоже страшно обеспокоен.

— Соболезнования потом. Энергоприемники уцелели?

— Энергоприемники?… Да у вас жаростойкая облицовка оплавилась! Понял?! Астероид вышибло на другую орбиту! Вы транспозитировали столько энергии, что мы уже потеряли веру в благополучный исход!..

— Понял. У меня все. Передай Шубину, пусть подождет. Связь временно прекращаю.

Калантаров подошел к Глебу, опустил руку ему на плечо. Уставился на колонки цифр, застывших в окошечках пультовых табло. «Он еще на что-то надеется, — подумал Глеб. — Ну что ж, шеф, смотрите. Смотрите внимательно и крепче держитесь за мое плечо — это вам сейчас, наверное, пригодится…» Рука Калантарова вздрогнула.

— Дефект массы — сто десять килограммов, — не оборачиваясь, сказал Глеб. И вяло удивился собственному спокойствию.

— Значит, Ротанова…

— Да. Это ее масса… В скафандре, конечно. Валерий судя по всему, прошел на «Дипстар» без осложнений.

Приблизился Казура. Поддергивая сползающий рукав, спросил:

— Летчики живы?

— Дифференциация массы, — рассеянно ответил Калантаров.

Отстранив Казуру, завернул за угол пультового каре, сел в свое кресло, быстро нажал нужные клавиши: — Дежурный, соедините меня с диспетчером дальней связи Меркурия.

— Вы можете ответить, что случилось? — спросил Казура.

— Случилась межзвездная транспозитация, — устало ответил Глеб. — Неполная, правда, потому что общая масса Ротановой и Алексеенко локально дифференцировалась в гиперпространстве. Другими словами, Валерий финишировал на «Дипстаре», Астра… Астра неизвестно где.

Забыв про рукав, Казура ошеломленно переводил глаза с Глеба на Калантарова и обратно. Глеб увидел, что Квета уже хлопочет возле Гоги, негромко спросил:

— Хотите помочь?

— Конечно! — оживился Казура. — Что я должен сделать?

— У нас раненый. Предупредите врачей.

Казура бросился к выходу.

— Диспетчер дальней Меркурия, — сообщили тонфоны.

— Передача на «Дипстар», — сказал Калантаров. — Срочно: станцию немедленно задействовать на ТР-прием в режиме триста пятого эпсилон-шесть. Осуществлять непрерывное дежурство наблюдателей впредь до особого распоряжения. Возможный сигнал начала ТР-передачи — четырехлучевые белые звезды. Три, интервал девять. Учитывая вероятность появления энергетического импульса высокой мощности, принять все возможные меры по безопасности. Калантаров. У меня все.

Он откинулся в кресле. Он предпочел бы сейчас побыть в одиночестве, однако нужно было что-то ответить на вопрошающий взгляд оператора, перед которым он чувствовал огромную вину.

— Ну вот, — сказал Калантаров, сжав кулаки. — Свершилось. Первый Контакт. Сам видишь, какой ценой…

— Вижу. Энергоприемники? Смонтируем новые. Гравитроны? Заменим. На неделю работы, от силы — на две. «Дипстар» задействован на постоянный прием. Что еще?

— Блажен, кто верует… — пробормотал Калантаров.

Глеб вскочил. Постоял, не спуская напряженных глаз с Калантарова. Медленно сел.

— Нет, — сказал он. — Она вернется. Если она не вернется, я стану врагом межзвездной транспозитации. Как Захаров. Или, скорее, стану энтузиастом ТР-перелетов, как Алексеенко… Она вернется. Непременно вернется. Иначе… — Глеб понизил голос почти до шепота, — иначе и — я, и вы, и все мы — просто безмозглые черви! Мы взялись за то, к чему абсолютно не подготовлены!..

— Вот именно, — произнес Калантаров, разглядывая темные ряды погасших индикаторов. — Или враги, или энтузиасты. И никакого представления о самой сути Контакта. А что есть Контакт? Где база морально-этической и философской готовности воспринять Контакт в его сегодняшнем качестве? А в завтрашнем? А в послезавтрашнем?… Мы всего лишь одна из сторон межзвездного ТР-обмена. Здесь все понятно: человеческое любопытство, голубая детская мечта о дальних мирах, жажда познаний, — квинтэссенция природы гуманоида земного типа. Другая сторона межзвездного ТР-обмена неизвестна. Теперь на минутку допустим, что это неизвестное негуманоид. Ну, скажем, облако пыли, способное мыслить в каких-то специфических условиях своего мучительно загадочного бытия. Итак, это облако получает Астру в скафандре — кусочек органического вещества в неорганической упаковке. Мы получаем десяток, другой кубических километров пылевидной материи в упаковке из электромагнитных полей. Контакт? Конечно! Межзвездный обмен информацией и образцами. На высочайшем технологическом уровне! Захаров был прав, когда говорил, что звезды могут принести не только радость. А мы себя к иному и не готовили. Забрались на чердак вселенной, самонадеянно полагая, что главное для нас — достигнуть звезд. Остальное, дескать, приложится… Ну что ж, посмотрим, насколько прав был старик.

— Шеф, — тихо сказал Глеб, — человек затерялся в пространстве… Туманов получил психическую травму. Гога отделался сотрясением мозга и переломом ноги, Казура — легким испугом. Но никто не обвиняет вас. Мы понимаем, что это только начало, но никто не посмеет обвинить вас и в будущем. Прав Захаров или не прав, но уж если мы забрались на чердак вселенной, вряд ли кто пожелает спуститься вниз по рецепту Захарова. Я, например, не намерен. А вы?

Калантаров молчал.

— Я жду ваших распоряжений.

— Здравствуйте. Меня зовут Рюрик Андреевич, — сказал я, пожимая плотную теплую ладонь.

Мы вышли в редакционный холл, чтобы не мешать моим соседям по кабинету. В холле этим поздним зимним утром было еще полутемно, я зажег свет и вгляделся в посетителя. Солидный, приглаженный, полный, но нетолстый, модно одетый, но без намека на желание обогнать моду, хмурый, но чуть-чуть, уж никак не мрачный. И портфель был весь в хозяина — объемистый, но не настолько, чтобы показаться кому-то чересчур большим.

— Понимаете… Видите ли… Я не очень умею говорить. Я нашел путь… к закону, закону… по которому делаются открытия. Я нашел гомологичные ряды открытий. Однородные то есть.

Я успокоился. Это было уже типично, ошибки быть не могло.

— Простите, кто вы по профессии, уважаемый товарищ?

— Учитель… учитель рисования.

Все было ясно. Требовалось только решить, что в данном случае будет гуманнее — потратить полчаса, пытаясь разъяснить человеку его заблуждения, доводя его до белого каления, ярости, истерики и бог знает чего еще; или спровадить под чисто формальными предлогами. Последнее сэкономит и время и нервы. Во всяком случае, мне. А он все равно обречен. Вон как глаза-то горят.

— С открытием — это не к нам, — сказал я. — К нам только с популяризацией открытий. А первый рассказ об открытии должен быть в журнале научном. Иначе к открытию отнесутся несерьезно. Есть же «Вестник Академии наук», «Вопросы философии». Там вас и поймут лучше. И статью там можно напечатать солидную, не то что у нас. Гонорар там, правда, меньше…

— Да я ведь… ей-богу… не ради гонорара! — он поднял ко мне свое порозовевшее лицо. — Я о гонораре и не думаю.

— И напрасно, — раздался серьезный голос Гришки Строганова. Он стоял у входа в холл, тщательно обминая сигарету, казавшуюся крошечной в его могучих пальцах. — Пушкин вот о нем думал… И Достоевский тоже, — добавил он после паузы. — А уж Гоголь и Гейне… — Гриша не договорил, сам себе заткнув рот сигаретой, На несколько секунд я получил свободу слова и обрушил на посетителя добавочную груду громких имен.

— Но это же все писатели, — прохрипел учитель, уже полузадавленный. — А ученые…

— Хе-хе, дорогой товарищ, — Гришка наконец разжег сигарету и снова получил возможность говорить. — Белл, создатель телефона, судился из-за денег, Эдисон…

— Они изобретатели!

— Ньютон, Гаусс, Менделеев, Якоби, — имена пулеметной дробью сыпались из Тришкиного рта.

Учитель вздохнул, извинился, кое-как открыл свой портфель, путаясь в ремешках и замочках, засунул в него приготовленную было рукопись, закрыл его — по-моему, только на правый замочек, — попрощался и побрел к двери, нелепо отставив чуть назад руку с тяжелым перекошенным портфелем.

Я не знаю соответствующей статистики — не вел, но в этот день норма графоманьих визитов была явно перевыполнена.

Целая бригада телепатов и ясновидцев полчаса окружала мой столик (в холл я на этот раз не вышел, так как в кабинете мог хотя бы время от времени напоминать, что мы мешаем соседям).

Они предлагали мне поехать посмотреть какой-то невероятный фильм, хотели познакомить с девушкой, творящей чудеса, и стариком, излечивающим все болезни наложением рук. И я должен был вежливо объяснять, что таких фильмов уже видел немало и все они не доказательны, что с невероятной этой девушкой я беседовал и в большой лаборатории, и в камере предварительного заключения (она была сверх всего мошенницей в точном смысле, который придает этому слову уголовный кодекс), что старика я знаю, и он действительно излечивает головную и зубную боль, но до туберкулеза и рака пока не добрался.

— Фома Неверующий! — взвился самый упрямый из ясновидцев. — Ну, а если я вот сейчас, вот здесь, прочту ваши мысли, тогда поверите?

Ответил ему — сзади, и это был именно удар в спину — Гриша:

— Да прочти вы его мысли, вы бы уже давно побежали жаловаться главному редактору. Телепаты исчезли с такой стремительностью, как будто они срочно освоили технику нуль-транспортировки.

Я свободно вздохнул, осторожно потянулся и полез в стол за собственной рукописью. Превращать людей и вещи в слова — моя профессия, больше того, мое единственное умение. Надо писать…

Да где там писать! Очевидец приземления летающей тарелки жаждал поделиться со мною — и читателями — своими богатыми впечатлениями.

Потом явился создатель гипотезы о полости внутри солнца, за ним — автор вечного двигателя новой системы (система оказалась старой, проверенной).

В промежутках я обсуждал с авторами (настоящими авторами) проблемы будущего облика людей, догадки древних индийских ученых об эволюции, возможность того, что у нашей вселенной обнаружатся четкие границы…

Гриша вскрыл пришедшую в редакцию посылку и долго демонстрировал всем желающим стержень, на вид явно металлический, с тусклым свинцовым блеском.

Стержень торчал из куска углистого сланца и согласно письму шахтера был им найден в полукилометре от поверхности земли.

Чуть позже Гриша долго объяснял пожилому человеку — явно не графоману, — что его статью надо переделать, сейчас она попросту неверна.

— Молодой человек, статья написана на тему моей докторской диссертации.

— Я не ВАК, не надо со мной спорить, — ответил Гриша.

И снова — люди, люди, люди.

Один с предложением, как сделать из дурака — гения. Опять — летающие тарелки, фантастические рассказы…

Мне стало вдруг скучно. Впервые в жизни. Мне бывало тяжело, грустно, тоскливо, плохо, печально… Скучно не бывало. В портфеле всегда лежали (и сегодня тоже) недочитанная книга и не дописанная статья. В клубе ждал партнер по шахматам, у часов — девушка, в Манеже — выставка.

Я не ходил, а бегал, втискивался в троллейбусы, останавливал такси и вскакивал на ходу в попутные грузовики.

Ритм и темп не изменились.

А скучно стало. Что с этим делать? Для борьбы с плохим настроением можно перечитать Ильфа и Петрова, сходить на Юрия Никулина или — есть у меня свой собственный способ — заново подсчитать, в скольких газетах и журналах я успел напечататься за свою жизнь. Посмотришь на листок с тремя десятками названий — и как-то меньше оснований думать, что ты бездарность, лодырь или неудачник. Но когда скучно, это не поможет…

А что поможет? Скука — почти по Горькому — не мать, но женщина. Значит, от нее можно убежать. Уехать! Выйти из милой сердцу, но все же рутины. Главный на месте? Отлично!

— Пошлите меня в командировку. Пожалуйста!

— Куда же вы хотите, Рюрик Андреевич?

— Куда угодно!

— Прекрасно. Тогда, — редактор взял со стола лист бумаги, мгновенным движением свернул его в трубку и ткнул, точно школьной указкой, в карту. — Вот здесь, в химическом НИИ, кое-что интересное сделали. Валяйте, проветритесь дней на десять. Да и другое там посмотрите, поищите материал. Не забудьте только, двадцатого у нас редколлегия. Это через десять дней. Не опаздывать! — И он назидательно, как школьный учитель, поднял вверх палец. — А как дома дела? — И его лицо приобрело привычноотеческое выражение. Он знал, что хороший администратор обязан помнить, насколько зависит работоспособность его сотрудников от их настроения, а настроение… и т. д. И за свои сорок лет руководящего стажа научился искренне интересоваться ответом на сакраментальный вопрос «как дела?».

И я искренне сказал:

— Спасибо, неплохо.

— Вот и отлично.

Утро. Такси. Влажно-синяя лента мостовой в белом бордюре еще не затоптанных к этому часу тротуаров. До аэродрома далеко, а часы наступили боевые, и белый цвет ночного снежка стремительно переходит в пегий. Будь природа художником, она бы сердилась: какой тон портят!

Аэропорт был… да что там рассказывать! В общем, самолет, как говорится, взял курс на юг.

Стоял январь. И местные красавицы ходили в ослепительно белых синтетических шубках, только что снова вошедших в моду.

А средняя температура местного января составляла тогда плюс двадцать по Цельсию, и я не выходил без пиджака лишь для того, чтобы не выделяться среди мужчин в темных костюмах, свитерах и коротких плащах.

Институты, завод, наконец, древлехранилище — журналисту интересно все.

Книги в коже и бархате, в парче и меди, в бронзе и серебре.

Но драгоценная старинная парча меркла перед тем, что она в себе заключала. Плавная вязь арабских букв, угловатые паучки знаков армянской азбуки, бесконечно изысканные линии персидского письма…

Рукопись, которую положил передо мной профессор, ничем не радовала глаз… Не было здесь ни скульптурной красоты переплета, ни благородной желтизны прожившего века пергамента. Серая бумага, небрежно вшитая в дешевую ткань. А набегавшие друг на друга строчки… Ей-богу, все плохие почерки похожи друг на друга, на каком бы языке ими ни писали.

— Что? — спросил я, напрасно пытаясь скрыть некоторое пренебрежение. — Это и есть чудо?

Профессор улыбнулся мне. И тени насмешки не было в этой улыбке, но я на секунду снова почувствовал себя в первом школьном дне, который я помню, дне, когда я сказал учительнице, что «р» — гласная, ведь звук «р-р-р» можно тянуть сколько хочешь.

Учительница тогда тоже улыбнулась. Я забыл все свои двойки и пятерки, а улыбку помню.

Старик улыбнулся мне и начал читать рукопись, держа ее в вытянутой руке. Он изо всех сил тянул руку, угождая своим дальнозорким глазам.

Читал он по-русски, изредка задерживаясь, чтобы подыскать нужное слово на понятном мне языке. И в подземелье, столько лет бывшем хранилищем книг, совсем не странно звучали перенесенные через два почти века слова.

«Я, Амирак из Тоты под Ганджей, сын Левона, по прозвищу Альтотас, знаток языков живых и мертвых, мудрый мудростью прошлого и счастливый милостью будущего, учитель и ученик в алхимии и алфизике, записал историю ранних дней жизни своей, дабы сохранилась для мира истина. Я, Амирак из Тоты под Ганджей, по прозвищу Альтотас, сын Левона, пишу эту историю на склоне дней своих у бездны, дна которой живые не ведают, готовый к приходу разлучительницы друзей и разрушительницы собраний. В разных странах был я, и много народов знал я, и много людей видел, но лишь о двоих из этих людей хочу поведать читателю, жаждущему познания.

Одного из них я учил своей мудрости. Другому же не нужна была моя нынешняя мудрость, ибо перед его мудростью ничтожна она, да и не было ее тогда, когда мы встретились. Его я учил языкам. Армянскому, персидскому, арабскому. Учил его, потому что я их знал, а он нет. Зато было мне дано судьбою узреть краешек плаща его мудрости. Небо слушалось его законов, и грома служили ему. И не устаю я плакать о том, что не познал всю эту высокую мудрость. Но никто не знал о ней больше меня или хотя бы столько, сколько я. Иначе не герцоги, как это было, и графы, как случилось, а короли и императоры несли бы его гроб к разверстой могиле…»

Профессор читал.

И сквозь страницы рукописи проступал облик оставившего ее человека, много видевшего, много знавшего, любителя порою прихвастнуть в цветистом восточном стиле. В длинных периодах его фраз мелькали названия городов, женские имена, титулы, звания, прозвища людей, знакомством с которыми он гордился. Он долго приступал к рассказу о человеке, озарившем его жизнь, отвлекаясь для описания обстоятельств, имевших весьма отдаленное отношение к основной теме, то и дело сбиваясь на ворчливые воспоминания о «втором гении своей жизни».

Но то, что этот «второй гений» всю жизнь пытался сделать, первый, судя по записям в тетради, сделал.

«…И он позвал меня к себе, и, когда я вошел, запер двери, и задвинул ставнями окна, и зажег много свечей, и в свете их я увидел на столе большую реторту с желтым камнем внутри.

— У меня не поднимается рука, — сказал хозяин, — ударь сам по реторте молотком, юноша!

Он неправильно расставлял ударения и слишком кратко произносил гласные, но все слова были понятны, и я ощутил гордость, ибо я научил этого человека арабскому; и я взял молоток, и реторта распалась на осколки, и он велел мне взять камень, и увидел я, что камень тот тяжел необычайно, и дал он мне кислоту, и убедился я, что золотым был этот камень. Два фунта и шесть унций золота было в нем!

Через много лет я рассказал об этом чуде второму гению своей жизни, и тот хотел повторить чудо, но не мог, и стал применять другие свои знания, чтобы добыть иное золото… Когда уже мы расстались, дошел до меня слух, что постиг и он тайну философского камня, но посейчас не верю я этому слуху.

Увы мне, грешный странник не устоял перед блеском золота. Я, несчастный, захотел узнать тайну своего ученика и учителя. И не устану до конца дней своих клясть себя за это. Ибо когда проник хозяин мой в мой замысел, то изгнал меня из дома своего и города своего и страны своей (ибо велика была власть его и почет великий окружал его). А занимался он уже в ту пору тайнами эликсира молодости. Сказано же великим Али ибн Синой, языку которого я сам учил великого хозяина и гонителя своего, что человек, нашедший философский камень, составит и эликсир молодости, а гений этот нашел философский камень, ибо как иначе он мог добыть золото?

…Узнав о том, что он умер, я вернулся в страну его и город и проник в его дом. Но золото, которое там было, а было его много, за печатями находилось, а в бумагах покойного — я просмотрел их — ничего не было ни о философском камне, ни об эликсире молодости. Найди он эликсир, так и не умер бы, и не довелось бы мне идти в толпе за его гробом… Но, может быть, он не успел выпить эликсир. Или — не захотел? Кто может судить и решать, чего захочет и чего не пожелает такой человек…

Вся моя жизнь потом была поисками философского камня. Я говорил о нем с индийскими мудрецами, и они одобрили мои пути.

Я говорил о нем с мудрецами Запада — и они говорили мне, что время алхимии прошло, а философский камень невозможен.

И я вспоминал два фунта и шесть унций золота, оставшиеся на столе, когда под ударом моего молотка разбилась реторта.

Я изучил язык римлян, чтобы прочесть книги покойного хозяина, но и среди книг его не увидел трудов по герметической науке.

А самому мне не найти философского камня, не найти, не найти.

Хотя я бы отдал гору из философского камня за один бокал эликсира молодости».

Дальше шла воркотня в адрес «второго гения» его жизни, туманные фразы о смысле человеческого существования… и все.

— Ну как? — спросил меня профессор.

Я достал блокнот.

— Все зависит от того, кто автор рукописи и о каких гениях здесь идет речь.

Профессор улыбнулся:

— Ясно только, что рукопись написана почерком восемнадцатого века. Скорее всего, в последней четверти восемнадцатого века.

Детальный анализ содержания и почерка показал, что автор действительно глубокий старик, действительно знавший много языков.

Старик, видимо, вправду пережил немало приключений. Долго жил в Европе, в оборотах речи чувствуется влияние одного из романских языков. Какого — сказать трудно. В рукописи встречаются имена мелких немецких князей, английских, французских, итальянских любознательных аристократов, ученых, художников, артистов, торговавших с Востоком купцов. И только два «гения его жизни» ни разу не названы по имени. Может быть, это сделано без сознательного желания скрыть их фамилии; возможно, автор, наоборот, полагал, что читатель сразу поймет, о ком именно идет речь. Обозначают же Аристотеля в восточной средневековой литературе словом «Философ» с большой буквы. Правда, в рукописи не указаны ни страны, в которых автор встретился с «гениями», ни языки, на которых он с ними говорил.

Боюсь, что речь все-таки идет о мелких ученых, последних алхимиках XVIII века. Впрочем, я ведь только специалист по восточным языкам. Может быть, знатоки западной науки той эпохи что-нибудь подскажут?

— Знаете, — я замялся, но потом решился: — Имя второго гения назову вам я.

— Ого! — Знаток впервые сменил свою бесконечно снисходительную улыбку на более эмоциональное выражение лица: — Ого! А ну-ка!

— Я люблю Дюма, профессор. А у него есть роман «Жозеф Бальзамо». Это о графе Калиостро, профессор. У Бальзамо, который позже выступал под именем графа Калиостро, был учитель по имени или прозвищу Альтотас. Армянин.

— Это можно проверить?

— У вас в библиотеке должен быть весь Дюма. И есть еще такая книга на русском: «Знаменитые авантюристы XVIII–XIX веков». Там тоже упоминаются и Калиостро и Альтотас.

— А кто такой граф Калиостро? — торопливо спрашивала меня молодая, архивистка, когда мы с ней, едва поспевая за профессором, бежали по лестнице в библиотеку.

— Называл себя волшебником, прорицателем, великим исцелителем. Дурачил королей и князей, в том числе нашего Потемкина. В конце концов попался на уголовщине перед самой французской революцией. Кончил жизнь в Риме, в тюрьме.

— …Да, это так. — Профессор, совсем недавно олимпийски спокойный, теперь был возбужден до крайности. — Был у Калиостро учитель по имени Альтотас! Был!

— Для редакции одного Калиостро, пожалуй, маловато, — сказал я. — Вот узнать бы, кто первый «гений»! Если он окажется личностью покрупнее…

Сырые каменные стены, у одной из них кое-как сколоченный топчан, на нем лежит толстенький человек с умным и немного хищным лицом. Я присаживаюсь на край топчана и спрашиваю:

— Do you speak English, monseur Josef?

— Какой болван меня будит! Могу я хоть в тюрьме выспаться или нет?

— А вы и так спите, мсье Жозеф. Я вам снюсь.

— «Я»? Кто этот «я», во имя всех дьяволов?!

— Я из России, журналист.

— Я был у вас. В Санкт-Питербурхе, еще кое-где… Что-то я вас не помню, молодой человек.

Жозеф Бальзамо, покряхтывая, растирая руками широкую волосатую грудь, сел на кровати. Роскошный бархатный халат, слишком просторно висевший сейчас на его плечах, явно успел повидать виды, обрюзгшее лицо было бледно. Да и откуда взяться румянцу на лице человека, второй год сидящего в тюрьме?

— А память у меня хорошая, продолжал Калиостро. — И потом… Что это вы на себя напялили? Скажите, ну скажите же мне, что это последняя русская мода! Какой-то изуродованный сюртук, штаны совершенно немыслимые… У меня чуткий сон. Почему же я не слышал лязганья засова? Может быть, вы хотите помочь мне бежать? Ради бога! Говорите быстрее, что я должен делать? Спасите меня!

— Это не в моих силах, мсье Жозеф. Увы. Я ведь вам снюсь. Для вас меня еще нет на свете. Я моложе вас на два столетия, мсье Жозеф.

— Мсье Жозеф! Почему не монсиньор? Почему не господин граф? Значит, вы не верите в меня?

— Я слишком много о вас знаю, мсье Жозеф.

— Так звали бы тогда по-русски: Осип Карлович — как князь Потемкин.

— Мне не хочется звать вас по отчеству, мсье. Я не слишком вас уважаю, хотя кое-чем вы мне, бесспорно, нравитесь.

— На дьявола мне ваше уважение, мсье невежа! Я приближенный древних фараонов и новых королей, Великий кофт розенкрейцеров и вождь масонов…

— Я слишком много о вас знаю, мсье Жозеф.

— От кого?

— Ну, скажем, от Альтотаса.

— Эта старая сова, ко всему, еще и болтлива? Ну, дайте мне только выйти отсюда…

— Вам не выйти отсюда, мсье Жозеф. Это ведь замок святого Ангела. В Риме.

— Неужели Великий кофт, маг и мудрец, не может повторить то, что сделал какой-то ювелир по имени Бенвенуто Челлини?

— Да, великий художник, скульптор и ювелир Бенвенуто бежал отсюда. Но у него были, креме гениальности, железная воля, стальные мышцы. Ну и невероятное везение. А вы силой никогда не отличались, мсье Жозеф, и на папских харчах не окрепли, конечно. А уж насчет везения…

— Тогда зачем вы здесь? Если я выйду на свободу… Нет, когда я выйду на свободу, я вызову тебя на дуэль, человек, вселивший в меня ложные надежды!

— Такую же дуэль, какую вы предложили некоему врачу?

— А! Ты действительно кое-что обо мне знаешь. Да, меня вызвал на поединок врач вашего великого князя Павла Петровича. Кстати, как он сам, этот принц Поль?

— Давно умер, ведь прошло уже почти два столетия…

— Ну да, ну да, ты же мне снишься… А я предложил этому лекарю дуэль на свой лад. Каждый дает другому изготовленный им самим яд — не зря же мы оба врачи, и победит тот, кто сумеет найти противоядие… Ладно, мне было приятно вспоминать прошлое, поэтому давай расстанемся без обиды. Наверно, уже утро. Пора просыпаться.

— Одну минуточку! Скажите, какого великого человека учил Альтотас до вас?

— Ты слишком много хочешь знать, мой юный друг. Видишь, к чему меня привела та же страсть? Ах, добрые советы, добрые советы… Они всегда бесполезны. Мой покойный друг Юлий Цезарь слышать ничего не желал про мартовские иды… Ты улыбаешься? Вон! Я окончательно просыпаюсь.

Проснулся-то, конечно, я, Рюрик Варзин. В самолете, возвращавшем меня в Москву.

— Что вы кончали, юноша? — седой толстый человек утомленно раскинулся в кресле, предварительно бросив на стол перевод рукописи Альтотаса. Он был академиком, а я журналистом, и я был вдвое моложе его, потому стерпел и не очень понравившийся мне тон вопроса и обращение «юноша», давно уже неуместное.

— Исторический факультет пединститута, Михаил Илларионович, — ответил я.

— Чему же вас там учат, на вашем факультете, что вы не можете понять, о ком здесь идет речь! Двадцатилетние физики сейчас знают больше своих академиков, а историки… Эх!

— Да я ведь давно не историк, Михаил Илларионович.

— Юноша! Историк не профессия, даже не призвание. Историк — это способ мышления и сумма знаний. Я знаю историков-физиков, историков-врачей, историков-поэтов. Смею вас заверить, это не худшие среди физиков, врачей и поэтов.

— Михаил Илларионович, но ведь вы все-таки академик и специализируетесь по истории науки. Не мудрено, что для вас тут нет загадки. А уверены ли вы, что ваши дипломники разгадают тайну рукописи?

— Дипломники?! Минутку, юноша. — И академик нажал кнопку на столе. В дверях появился секретарь.

— Будьте добры, Анна Митрофановна, доставьте сюда Юру Колесничука. Того, со второго курса.

…Я бы вообще принял этого Юру в лучшем случае за девятиклассника. Он был так юн, что я ловил себя на желании начать обращенную к нему фразу со слова «мальчик». Он был так худ, что еще немножко — и костюму было бы не на чем висеть. Он был так застенчив… Впрочем, не успел я подыскать сравнение, как это у него прошло. Текст перевода Юра проглотил почти молниеносно.

— Юрий Иванович, — обратился к нему академик, — вот юношу интересует, о ком тут идет речь.

— Простите, — ответил Юра. Кто именно интересует нашего уважаемого гостя?

— Делатель золота, — сказал я.

— О, это же ясно. Исаак Ньютон.

— Видите? — засмеялся академик. — Ив дипломниках-то нужды не было. Обошлись второкурсником!

— Может быть, не совсем обычным второкурсником? — спросил я, насколько мог ядовито.

— Может быть, может быть. Я позвал того, кто особенно интересуется алхимией.

— Но разве Исаак Ньютон занимался алхимией?

— Эх, юноша, юноша! Ответьте-ка ему, Юрий Иванович.

— Еще как занимался! Почти целиком пять лет отдал. Шуточки!

— Он что-нибудь написал об этом?

— Ничего, — забасил академик. — Не тот человек! Сэр Исаак по двадцать и тридцать лет не публиковал своих настоящих открытий. Все удостовериться хотел. А тут открытий быть не могло.

— Почему же не могло, Михаил Илларионович? Может быть, он просто не успел или не захотел их опубликовать?

— Это говорите вы, Юрий Иванович? А еще солидный человек. Ах, Юрий Иванович, ну какие же открытия в алхимии можно сделать в конце семнадцатого века? Она уже изжила себя, она уже прошла. Великий Ньютон не мог этого не понять.

— А если он понял что-нибудь другое, Михаил Илларионович? — Юра окончательно повернул фронт против своего учителя. — Он ведь начал интересоваться алхимией в расцвете сил. Вспомните его письмо к Астону.

— Какое письмо, Юрий Иванович? Что-то запамятовал.

Мальчик (виноват, студент) вскинул руку и начал читать наизусть: «Если Вы встретитесь с какими-либо превращениями веществ из их собственных видов, как, к примеру, железа в медь, какого-нибудь металла в ртуть, одной соли в другую или щелочь и т. д., то обращайте на это наибольшее внимание, так как нет опытов в философии более проясняющих и обогащающих, чем эти».

— Причуда гения, — сердито сказал старик, — вы же знаете, Юрий Иванович (меня он теперь полностью игнорировал), Ньютон занимался и богословием тоже. Сделаете ли вы из этого вывод, что богословие стоит изучать?

— А вы должны были бы помнить, Михаил Илларионович, — студент переходил в решительную атаку, — Ньютон ничего не делал плохо. В Кембридже сегодня студенты-теологи проходят ere комментарии к Апокалипсису. Англиканская церковь, Михаил Илларионович, считает Ньютона своим видным богословом.

— Это-то верно, — неохотно согласился академик. — Хотя кое-какие взгляды были у старика явно еретическими.

— Ну вот, так почему бы Ньютону не изготовить золота?

— Да потому, что это невозможно. Нынешняя физика запрещает.

— Мы-то с вами историки и должны прежде всего обращаться к своей науке. Вам все ясно в истории Раймонда Луллия, Михаил Илларионович?

— Нет, я же вам говорил об этом на семинаре.

— Простите, — я позволил себе вмешаться, — а что случилось с Раймондом Луллием?

— А! — академик отмахнулся от меня, потом смутился собственной невежливостью и скороговоркой сообщил: — Он добыл для своего короля чертову уйму золота, и никто никогда не знал и теперь не знает откуда. Сам он, естественно, ссылался на философский камень…

И старик снова повернулся к студенту:

— Мало ли в истории загадок. Но чудесами их объяснять не надо. Вы еще так молоды, мой друг, вам свойственно увлекаться…

— А что вы скажете о наследстве Ньютона, Михаил Илларионович? Не слишком ли оно было большим?

— Все это давно подсчитано, Юрий Иванович. Сэр Исаак получал за заведование монетным двором сначала тысячу фунтов стерлингов, потом две. Огромные деньги по тому времени! А жил строго, скромно, этакий типичный британский старый холостяк. Мог он, мог сэр Исаак накопить эти двадцать или тридцать тысяч фунтов — склероз у меня, не могу вспомнить точную цифру.

— Тридцать две тысячи фунтов. И давайте подсчитывать точно. Первые три года службы в. монетном дворе Ньютон получал 750 фунтов стерлингов в год. Не так-то много. Следующие двадцать шесть лет — пока он не передал фактически свою должность мужу племянницы — его жалованье составляло полторы тысячи фунтов стерлингов.

— Юрий Иванович, теперь не точны вы. Исследователи прикинули, что доходы Ньютона достигали двух тысяч фунтов в год.

— Что ж, приму и это, хотя не очень верю в данную цифру. Итак, за двадцать шесть лет Ньютон получил 52 тысячи фунтов, а истратил только 20. Откладывал больше шестидесяти процентов жалованья в кубышку! Не верю. И жил он не так уж экономно — помните, сколько у него было родственников? Взять хоть Кондюиттов, он ведь им помогал.

— Что же вы, Юрий Иванович, предполагаете? — в голосе академика зазвучала насмешка. — Что за прошедшую четверть тысячелетия наука не смогла бы заново обнаружить это открытие Ньютона?

— Вспомните раскопки Отто Николаевича Бадера — на Сунгире под Владимиром. Его сунгирьцы двадцать с лишним тысяч лет назад умели размягчать и выпрямлять Мамонтову кость. А мои учителя-археологи — они же ваши ученики, Михаил Илларионович, этому только учатся.

— Научились вы спорить, Юрий Иванович.

— Сами учили, Михаил Илларионович.

— Ну что ж, подумайте над этой историей еще, Юрий Иванович. Каждый, как известно, должен сам сделать свои собственные ошибки. Я в ваши годы как-то почти нашел живого мамонта…

— Попробую и я найти своего мамонта, Михаил Илларионович.

— Ради бога, простите, — опять вмешался я, — но почему вы решили, что речь идет именно о Ньютоне? Почему?

— Ответьте вы, Юрий Иванович, — разрешил академик.

— Да там же ясно написано! Как хоронили первого ученика Альтотаса? Гроб — сказано — несли герцоги и графы. Так было с Ньютоном. Великий канцлер, три герцога и два графа принимали ближайшее участие в его похоронах. Герцоги Монтроз и Роксбург, графы Пемброк, Суссекс, Микельфорд. Уж не скажу точно, несли ли они гроб на руках, но за кисти на нем держались. Это документально удостоверено. Герцоги и графы, да еще прекрасных исторических фамилий. Почти всех вы могли встретить у Вальтера Скотта… если вы, конечно, его читали.

Это была последняя горькая пилюля. Но мне ведь случалось брать интервью у молодых кандидатов физико-математических наук. А их презрение ко всем, кто не знает известных даже им азов, кого угодно закалит.

И я спросил у историков, как бы мне поближе познакомиться с материалами о Ньютоне и об алхимии. — Да зачем вам это, юноша? Вы же журналист, репортер. Печатайте прямо сенсацию: Ньютон умел делать золото. А там пускай работяги ученые разбираются, где правда, а где… преувеличение.

Я взволнованно пересказывал эту беседу, присев на край стола, а мой Главный задумчиво крутил в руках карандаш, поочередно поглаживая его красные грани.

— Ну, так чего же вы хотите?

— Дать репортаж, Александр Васильевич! Представляете — «Золото Ньютона»! Все коллеги от зависти взвоют. Тут и находка в древлехранилище, и Ньютон, и алхимия, и академик, и золото, и загадка.

— Вот загадок-то слишком много. И всего здесь слишком много. Отойдите от этой темы в сторонку, остыньте. Вам же все равно надо сейчас писать о тамошних химиках. Командировка-то была не за золотом, правда?

— А граф Калиостро?

— Я и говорю — мистики много. Остыньте, еще раз повторяю. Отвлекитесь. Очень тут все похоже на мистификацию. Чую. А чутье меня редко подводит.

— Кто же эту мистификацию устроил? Я?

— Да что вы, Рюрик Андреевич, вас я меньше всего: могу, в этом подозревать…

Он уходил из рук, играл в благожелательность, а может, и вправду был благожелателен. Во мне все кипело. В моих — а не чьих-нибудь еще руках была величайшая сенсация века. В моих — а не чьих-нибудь еще — руках была возможность прогреметь на всю страну. Ведь ясно же: как только мы опубликуем всю эту историю, за нее ухватятся физики всего мира вкупе с философами и историками. Нечасто журналисту везет настолько, чтобы он попал в учебники — хотя бы под ту черту, ниже которой размещаются примечания. Мне повезло. Как Стэнли. Стэнли был послан своей газетой в сердце Африки искать Ливингстона — я от имени своего журнала угодил в самое сердце физики. Кто же, если не Ньютон, заслуживает титула «сердце науки»! Я могу стать современным Стэнли. И это хочет отнять у меня спокойно благожелательный человек с украденными у Суворова именем и отчеством. Какого черта?!

— Пусть сначала физики скажут, возможно ли такое, — мягко продолжал Главный, — а уж потом опубликуем. (Я не мог слова вымолвить.) Ну ладно, ладно, нельзя же так волноваться, Рюрик Андреевич, вот ведь беда. — Главный встревожился, вскочил, стал хлопать меня по плечу, подал воды. — Ладно, не будем ничего предрешать, пошлите кому-нибудь на рецензию, только покрупнее кому-нибудь, самое малое — члену-корреспонденту академии.

Прошел месяц. Каждое утро я в одиннадцать часов являлся в комнату, где сидела заведующая отделом писем. Она привычно легко краснела, опускала глаза и чуть заметно качала головой. Прошло два месяца. Заведующая подвигала ко мне и стопки и груды писем и рукописей, но среди них не было конверта с обратным адресом члена-корреспондента АН СССР Лукьянова.

А когда письмо наконец пришло, на конверте был обратный адрес института, где работал член-корреспондент — адрес института, а не домашний, на самом же листе не было даже подписи члена-корреспондента. Какой-то кандидат физико-математических наук извещал редакцию журнала, что его неприятно удивило поступление на визу рукописи под претенциозным названием «Золото Ньютона». Неужели редакция нуждается в рецензенте, чтобы узнать, что алхимия — лженаука? И тем более странно, что таким рецензентом редакция избрала столь уважаемого, авторитетного и, простите, занятого человека, как член-корреспондент Лукьянов Н.П. По его поручению и составил данный ответ младший научный сотрудник Адацкий.

Я сам положил это письмо на стол к главному редактору и стал ждать его реакции.

А главный редактор был все-таки куда тоньше, чем я думал.

Я-то ожидал многократного повторения фразы «что я вам говорил».

Но он, видимо, понял, как близко я принял к сердцу «Золото Ньютона». Главный пробежал глазами этот десяток строчек, вскинул брови при виде подписи, задумался на секунду и сказал:

— А! Пошлите еще к кому-нибудь, не стесняйтесь. Рецензию мы оплатим. А теперь о деле: историк Панин сумел выдвинуть новую гипотезу о происхождении русского рубля. Тоже золото, Рюрик Андреевич.

— Да нет, серебро, Александр Васильевич. Русский рубль был серебряным.

— Ну вот видите, все по пословице: слово — серебро, молчание — золото.

— Тогда уж так: слово о серебре, молчание о золоте.

— Опять-таки неплохо, — отозвался он.

Мы посидели молча. Потом я встал и вышел. Сначала из кабинета Главного, потом из редакции. На улице стоял тот самый типичный апрельский день, с каким классики до смерти любили сравнивать женское сердце, мужскую верность и настроение любых людей, без различия пола.

По небу тянулись тучи, оставлявшие, однако, достаточно места и для солнца, и для солидных проталин голубого неба. Лужи на асфальте обращались с солнцем по-хозяйски, но были слишком мелкими, чтоб спрятать его. Я шел по этим лужам, и за моими ботинками тянулся низкий шлейф брызг (я знал это и не оглядываясь).

Что-то я стал слишком близко принимать к сердцу обычные рабочие неприятности журналистов.

Итак, что можно и нужно было сделать с золотом Ньютона? Ну, конечно, послать еще нескольким рецензентам. Лучше, разумеется, не послать, а отвезти, чтобы можно было как-то обговорить формулировки. Чтобы кто-нибудь из них единым росчерком пера не забросил это золото на дно самого глубокого колодца в мире.

Можно еще организовать обсуждение репортажа. Прийти с ним к физикам или историкам… Нет, не «или», а «и», обязательно к тем и другим. Или — собрать тех и других вместе в редакции. Очередной круглый стол, которые так любит Главный. Но этого круглого стола в редакции он не допустит. А если и допустит, то в печать не пропустит. В лучшем, самом лучшем случае пойдет сам репортаж с коротким комментарием. Значит, десяток страниц на машинке. А ради этого придется собирать совещание, слать бесконечные письма, ездить к десятку-другому людей, просить, уговаривать… Ну нет! Игра не стоит свеч.

Хватит быть фантазером. Сенсация ударила рядом, как молния, и ушла в землю. Да здравствует повседневность! И все-таки…

Ступеньки у дверей были широкие, каменные, сами двери тяжелые, и пускали в них только по пропускам. Потолки в здании были высокие, стены у коридоров — темные, такие темные, что электрическому свету было не под силу сделать светлее хотя бы воздух между стенами; а сами коридоры были такими длинными, столько у них было поворотов, что, даже получив предварительно подробнейшую инструкцию и план пути, я путался и расспрашивал встречных о дороге.

В конце ее меня ждал кабинет с многозначным номером, в кабинете — человек с многозначительным выражением строгого молодого лица.

— Ядерные силы, — сурово говорил мне молодой человек с многозначительным лицом, — не зависят от среды, в которой находятся ядра. Фотонно-гравитонные превращения, — говорил он, — убыстряются в магнитном поле. Следует ли из этого, — говорил он, — что можно всерьез рассматривать это явление как своего рода катализ? По-видимому, да. Вправе ли мы распространять представление о возможности квазикаталитических явлений на ядерные превращения? Если подойти к этому вопросу достаточно широко, прямого запрета на такое представление установить нельзя, хотя конкретные случаи подобного атомного квазикатализа нам неизвестны. (Это «квази» он выговаривал с особым удовольствием.) Вы спрашиваете, что именно могло бы выступить тут в роли катализатора? Очевидно, только — поле. Известные нам гравитационные, магнитные, электростатические и иные поля такого действия не оказывают. Говоря точнее, такого действия еще не наблюдалось. Остается мечтать о некоем новом гипотетическом поле икс — или о полях известной нам природы, но небывалой мощности… или в неизвестных нам комбинациях. Но только мечтать. Такую гипотезу я бы сегодня не решился даже назвать научной.

У него выпуклый лоб мыслителя, победоносно наступающий на шевелюру. У него узкие скулы.

Подо лбом и над скулами — глаза. Немного сонные, потому что думает он сейчас не о том, о чем говорит.

…Илья Трушин — величайший специалист по мельчайшим массам и зарядам. Рядом с телами, которые он клал на весы, пылинка выглядела небольшой планетой.

Он был тем человеком, который мне нужен.

Я, наверно, еще напишу статью о его последней работе. Хорошей работе. Он докладывал о ней в Дубне и Оксфорде. Академики приводят в его лабораторию иностранных гостей — похвастаться.

Он обитатель современного Олимпа. То, что он делает, остается.

То, что делаю я, превращается.

Вещи — в слова. И так далее.

Со мной ему скучно. Особенно сейчас, когда с рассказом о своей работе он наконец покончил, а удовлетворение пустого журналистского любопытства, ей-же-ей, в его функции не входит.

Хорошо же!

— Вы прекрасно излагаете материал последних достижений науки, — говорю я в манере своего собеседника. — Но ваши сведения, к сожалению, неполны. У меня есть основания… веские основания (как я его!) считать, что уже Исаак Ньютон знал способ атомного катализа — виноват, квазикатализа. Потому что он умел получать золото. Насколько я понимаю — из олова. Хотя не исключено, что Ньютон работал с ртутью.

Лицо моего собеседника мгновенно становится значительно менее значительным. И менее сонным. Появившееся на нем выражение я назвал бы Глуповатым, если бы это слово могло подойти хоть к одной черте его респектабельного облика.

Поток ленивых безличных фраз оборвался.

— Мура, конечно! — сказал он. — Но придумано прилично. Сами думали?

— Вместе с Ньютоном!

— А может, это еще какой-нибудь древний грек изобрел? Пифагор там? Или, еще лучше, Антей? Перед тем как его поколотил Геракл?

Он шутит. Но злится. Что же, я его понимаю. Мне тоже надоели сообщения о том, что древние афиняне делали вычислительные машины, а в древней Финикии был беспроволочный телеграф.

— Да нет, — отвечаю я кротко. — Ньютон. Англичанин. Жил в семнадцатом-восемнадцатом веках. Точнее, с 1643 по 1727 год. Изобрел…

— Да знаю я, что он изобрел. И что открыл, тоже знаю.

— Так не все же, сами видите, вы о нем знаете.

— Видите ли, я как-то не люблю розыгрышей.

— Это не розыгрыш. Читайте, — я вынул из портфеля и положил перед ним перевод исповеди Алиотаса. Это была моя последняя копия, седьмая с машинки, текст был бледен, местами слеп, и двадцативосьмилетний профессор время от времени морщился, разбирая буквы. Потом с хрустом вытянул под столом длинные ноги, откинулся на спинку кресла, секунду подумал: — Вы видели подлинник?

— Да.

— Перевод заверен?

— Да.

— Что говорят эксперты?

— Это действительно восемнадцатый век, это действительно старик, он действительно много путешествовал.

— Тогда остается только признать, что с восемнадцатого века в искусстве вранья прогресса не было. Предки тоже врать умели, и не хуже нас.

— И все?

— И все!

— Больше вас здесь ничего не интересует?

— Ничего. Я не историк.

— Жаль. Но вот я — я хочу проверить, правда это или нет.

— С точки зрения моей науки, физики — вранье. Безусловно, бесспорно, всеконечно.

— А вот историки — те осторожнее, Илья Всеволодович. Видите ли, Ньютон был немного слишком богат. — Может быть, он чеканил фальшивую монету?

— Что?!!

— Хотите вызвать меня на дуэль за оскорбление научного величества? Увы, мы живем не в его время. Конечно, чтобы сэр Исаак Ньютон стал фальшивомонетчиком — об этом и. подумать смешно. Но это в миллион, что я — в квинтильон раз вероятнее, чем открытие философского камня. И простите, мне надо на заседание кафедры.

…Юрий Иванович, просивший называть его Юрой, с сомнением покачал головой: — Знаете, это… даже оскорбительно как-то. Короли, уж на что подозрительный народ, и то ему верили, а вы нет.

— Свифт же не верил? Свифт обвинял его в мошенничестве!

— Он только притворялся, что не верит, этот великий лицемер. И обвинял его в мошенничестве в пользу Англии, а не свою. Тут разница. А вы в отличие от Свифта не притворяетесь. Должен вам сказать, Рюрик, что начало восемнадцатого века — время не самое трудное для нумизматов. Не самое, не самое. У десятков людей, да и в музеях, есть масса соверенов и гиней той поры. Так что объект для исследования я найду… И в лаборатории Института археологии договорюсь, там тонкий химический анализ неплохо поставлен.

— Ну и прекрасно, Юра!

— Ничего прекрасного я в этом не вижу. Подозревать Ньютона!

— Ну вот. Соверен оказался полновесным.

— Один? Проверьте хотя бы десяток, Юра. Вы же сами понимаете, один — это нерепрезентативно.

— Ого, какие вы слова выучили, Рюрик Андреевич!

— И кроме соверенов, проверьте еще десяток гиней.

— Знаете, Рюрик Андреевич, по-моему, вы становитесь нахалом.

— Да нет, Юра, — я осторожно погладил его по щеке. — Я просто понял, что тебе это действительно интересно.

Юра засмеялся.

— Мне — что! Мой дорогой учитель буквально с ума сходит от любопытства — естественно, одновременно презирая нас обоих за то, что мы поверили в эту историю. Человек вообще любопытен.

— И еще как любопытен, Юрий Иванович! — загремел знакомый голос. — Я, например, уже минут пять вас подслушиваю к извиняться не намерен.

И верно, все это время академик стоял позади нас, и упрекать его в этом не приходилось, так как говорили-то мы с Юрой в его кабинете.

— Вы, кстати, без меня и не обойдетесь. У меня в личной коллекции есть несколько гиней того времени. Я ставлю только одно условие: если с монетами все в порядке — вы, Рюрик Андреевич, приносите Ньютону извинения. Приму их я.

— А если что-нибудь не в порядке?

— Я не намерен даже обсуждать такую возможность.

— Вы ставите меня в неравное с вами положение, Михаил Илларионович.

— Вы находитесь в нем с того момента, как занялась этим вздорным делом, Рюрик Андреевич.

Старик величественно прошел мимо нас к своему старому добротнейшему столу необъятных размеров. У него ушло добрых полминуты только на то, чтобы обогнуть правое крыло стола, подойти к широкому кожаному креслу и взяться за его шагреневую спинку.

Мы с Юрой за это время успели опомниться, обидеться, решить уйти и оказаться уже у двери, когда нам в спину полетела последняя фраза академика:

— Однако вздорность дела и вправду почему-то не мешает ему занимать меня до крайности. Завтра я привезу вам гинеи.

— Рюрик Андреевич, вами последнее время в редакции недовольны. У меня тоже такое впечатление, что вы забросили работу. В чем дело?

— Одну минуточку, Александр Васильевич, — я вскочил, — мне, кажется, звонят, я сейчас. (Мой стол стоял у самой стены кабинета Главного, и звонок моего телефона иногда пробивался сюда через штукатурку и кирпич.) — Странную вещь хочу я вам сообщить, Рюрик Андреевич, — голос Юры звенел сегодня так, что километры телефонных проводов не смогли сделать его менее пронзительным.

— Какую же странную вещь, Юра?

— Все наоборот, Рюрик Андреевич, все наоборот.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Нет, сначала вы мне скажите. Что вы хотели доказать анализом гиней, Рюрик Андреевич?

— Да то, что в них больше золота, чем должно быть, Юра.

— Больше?… — голос Юры сразу упал, наступило молчание.

Я подул в трубку, испугавшись, что нас разъединили.

— Да здесь я, Рюрик Андреевич. Но вы же обвиняли Ньютона в подделке монет?

— Стали бы вы проверять гинеи, если бы я с самого начала сказал, что в них должно быть больше, а не меньше золота? Но вы и сами, Юрчик, могли бы догадаться, чего именно я хочу. Зачем мне Ньютон — фальшивомонетчик? Мне требуется Ньютон-алхимик. Притом великий алхимик. Первый удачливый алхимик. Откуда же ему иначе было взять золото?

— Но как этого не замечали раньше?! — в голосе Юры было удивление, но куда больше в нем было священного трепета. — И как вы сумели до этого додуматься?

— Ну, что лишнего золота не замечали, это понятно. Монеты всегда проверяли на «недовес» золота. Никто не боялся, что ему передадут презренного металла. А додумался я… Знаете, отвечу вам словами нашего общего знакомого Ньютона: «Я все время думал об этом».

— Илья Всеволодович, вас не затруднит взглянуть на вот, этот листок?

— Пожалуйста, Рюрик Андреевич… Так-так, золота столько-то промилле, серебра столько-то, меди… Зачем вы мне это показываете?

— Здесь выписан химический состав средней ньютоновской гинеи, глубокоуважаемый Илья Всеволодович. И она, оказывается, содержит золота больше, чем полагается.

— И вы опять будете настаивать на том, что лишнее золото Ньютон сработал лично? Может быть, при содействии Мефистофеля? Как вы вообще относитесь к Мефистофелю, Рюрик Андреевич? Не нашли ли вы ему живого прототипа?

— Вы хотите меня оскорбить, Илья Всеволодович? Не удастся. Вот, прочтите то же самое на официальном бланке. Здесь и состав и справка о том, что золота в монете больше нормы.

— Хорошо. Прочел. Но чего вы от меня-то хотите?

— Всего-навсего того, чтобы вы изготовили золото.

— А смысл, смысл? Кому это золото будет нужно? Представим себе на минуту — не дольше, — что вы правы. Если я завтра повторю Ньютоново открытие, послезавтра в мире будет такой финансовый. кризис, что паника 1929 года покажется шуткой. Кому нужно золото, потерявшее цену?

— Нужно! И на обшивку спутников, да и вообще. Ленин же говорил, что мы будем делать из золота общественные уборные!

— Только после победы коммунизма, вспомните цитату поточнее, Рюрик Андреевич. Но, в конце концов, не в том дело. Блефом заведомым не хочу заниматься. Жизнь коротка, а серьезных дел хватает.

— Верных дел?

— Что вы хотите этим сказать?… — Трушин вскочил на ноги — столько презрения было в моем голосе. — Как вы смеете разговаривать таким тоном?

— Простите, Илья Всеволодович. Я это не столько в ваш, сколько в свой адрес. Тоже люблю только верные дела. Еще раз простите и до свидания.

— Нет уж, какое там «простите». Давайте объяснимся.

— Ну что же. Вы, я уже знаю, много раз проверяли экспериментами теорию относительности.

— Да.

— Все время оказывалось, что старик Эйнштейн прав.

— Так.

— И вам никогда не хотелось, чтобы именно по этому пункту великий Альберт ошибся?

— Хотелось ли мне этого? Не то слово! Ради этого я и брался за такие эксперименты. Я нарочно проверял устои. Если бы хоть один из них рухнул… Мне говорили: зачем ты за это берешься? Выбери эксперимент, где больше шансов на открытие, возьми дело повернее… А меня привлекала именно степень риска. Риска неудачи… Ведь подтвердить известное значило для меня потерпеть неудачу. Что делать? Привык. Зато отработал методику. Стал доктором…

— И вам это нравится?

— Что?

— Докторская степень, отработанная методика? Не надоело вам чувствовать себя мудрецом?

— Знаете, Рюрик Андреевич, со мной давно никто так нагло не разговаривал.

— Обидно за вас, Илья Всеволодович! Вы слишком привыкли к тому, что все теории оказываются верными.

Трушин сел и засмеялся:

— Нет, вы мне определенно нравитесь, Рюрик. Знаете, я думаю, что нам пора обходиться без отчеств.

— Идет.

— Такое упрямство заслуживает вознаграждения. Черт с вами, я подумаю завтра над вашей идеей. А пока пойдемте выпьем. За то, чтобы я перестал чувствовать себя мудрецом.

— Вы мне нравитесь еще больше, чем я вам, Илья. Пойдемте, выпьем. И знаете, где? У меня дома.

— Добрый вечер, Исаак Исаакович, — негромко сказал я.

И сам удивился, как изысканно это прозвучало по-английски:

— Good evening, Isaac son of Isaac!

Человек в пудреном парике поднял от рукописи длинное лицо с длинным узким носом, прищурил усталые маленькие глаза, всмотрелся в меня, отложил в сторону гусиное перо, деловито посыпал белым песком из серебряной чашечки недописанную строчку, привстал в кресле, снова близоруко вглядываясь в меня.

— Добрый вечер, сэр. Чем могу служить? Простите, но лакей не предупредил меня о вашем визите.

— И не мудрено, Исаак Исаакович. Вы просто задремали в кресле, и мы с вами друг другу снимся.

— Снимся? Тогда я его прощаю, этого лакея. Но почему вы, сэр, так странно ко мне обращаетесь? Мы ведь живем не во времена славного короля Этельреда. И почему вы так странно одеты, сэр?

— Видите ли, у нас в стране до сих пор принято добавлять к имени собеседника имя его отца, Исаак Исаакович.

— В какой стране, сэр?

— В России.

— …Россия… О да, так теперь называют свою землю московиты. У меня же есть среди знакомых ваши соотечественники, сэр. Даже ваш король… нет, как это? Цар. Цар Пит. Его приводили ко мне на монетный двор. Большой человек. И не только ростом.

— У нас в стране его именуют даже великим, Исаак Исаакович.

— Великим? Возможно. Но скажу вам по чести, сэр, я не хотел бы быть его подданным. Не совершаете ли вы государственную измену, сэр, выслушивая такое заявление?

— Да нет, Исаак Исаакович. К тому же я не подданный царя Петра, а только потомок его подданных.

— Петра! Звучит как на латыни. А потомок… Как это понимать?

— Вы мне тоже снитесь, Исаак Исаакович. Я живу на двести пятьдесят лет позже вас.

— А я еще часто жалел, сэр, что приходится тратить время на сон! Тут, оказывается, можно кое-что узнать о будущем. Что обо мне знают, сэр, через два века в Московии, извините меня, сэр, в России?

— Вас помнят, Исаак Исаакович. Вас считают великим физиком.

— Значит, всем этим недоучкам Гунам и Лейбницам не удалось меня обокрасть!

— Их тоже помнят, но ставят ниже вас.

— Ниже меня! Еще бы! Этих мошенников! Сэр, если бы вы знали, сколько крови они мне испортили, эти воры!

— Но, сэр, говорят, что они ничего у вас не украли, просто вы так долго не публиковали свои открытия, что за это время некоторые из них удалось повторить другим.

— Долго? Но я должен был убедиться в своей правоте. Все эти Гуки и Лейбницы могут ошибаться — их ведь забудут, что бы вы там ни говорили про свою Московию XX века. Я не имею нрава ошибаться. Гипотез я не строю, сэр, мои работы достоверны, сэр, запомните. А вокруг — интриги, мошенничество, клевета… Но вы ведь все это знаете.

— Знаю, Исаак Исаакович, но вы, ей-богу, многое принимаете слишком близко и сердцу.

— Слишком близко? Я просто не обращаю на это внимания! Теория гравитации останется в веках, лак и мое толкование Апокалипсиса. Чему вы улыбаетесь, молодой человек?

— Вы сравниваете несравнимое. Теория гравитации — да, а вот толкование пророчеств…

— Уж не атеист ли вы, молодой человек? В нашем развращенном выстави свете они сейчас попадаются.

— Да, Исаак Исаакович, я атеист.

— Чудовище! Вон из моего дома.

— Но я же вам снюсь, Исаак Исаакович! А вы мне.

— Ах да. Ну, тогда я примирюсь на время с вашим присутствием. Чем вы занимаетесь, когда бодрствуете, атеист?

— Я сотрудник журнала «Наука и труд». Пишу еще в журнал «Знание — сила».

— Знание — сила? Это сказал сэр Френсис Бэкон. Хороший был ученый. Но плохо кончил. А зачем он полез в политику? И вообще ему слишком нравились деньги. А сила — не богатство, дорогой сэр… Как вас зовут?

— Рюрик Андреевич.

— Значит, дорогой сэр Рюрик.

— Но, сэр, вы ведь сами член парламента. Как же с политикой?…

— Ха! Знаете мое единственное выступление за все годы?

— Знаю, знаю, Исаак Исаакович. Вы просили закрыть форточку. Этот анекдот до нас дошел. Нет ничего долговечнее анекдотов.

— Анекдот-то дошел. А помнят ли, что я был членом того парламента, который скинул короля Якова? Того парламента, который отстранил династию Стюартов от власти? Дорогой сэр, говорил я мало, я делал. А где признание? Меня все обкрадывают…

— Какое же вам еще нужно признание, Исаак Исаакович? Знаете, как вас похоронят?

— Ну-ка, ну-ка!

— Ваш гроб понесут три герцога и два графа.

— А какие герцоги, ну-ка, титулы?…

— …Это ничего… Это даже неплохо. Все-таки в Англии умеют ценить ученых!

— А Бэкон? А Томас Мор? Вспомните, чем они кончили!

— Вольно ж им было дружить с королями и лезть в политику! Я вот краешком коснулся политики — из-за ирландской медной монеты — знали бы вы, что мне устроил декан Дублинского собора!

— Великий Джонатан Свифт?

— Что-то многовато в вашем времени великих. И Петр, и я, и Свифт. Неужели этого брызжущего ядом попа тоже помнят?

— Помнят. Только, поверьте, не за те памфлеты, в которых он поминал вас, Исаак Исаакович.

— И на том спасибо. А то обвинить в желании нажиться меня! Меня, который мог бы — стоило захотеть — стать богаче самого Креза!

— Вот из-за этого-то я к вам и явился, Исаак Исаакович. Не могли бы вы рассказать читателям нашего журнала…

— О своем способе разбогатеть? С вашего разрешения, сэр, я проснусь. Советовал бы вам, любезный сэр, сделать то же.

Парик по-совиному взметнул над головой Ньютона своими крыльями — буклями. Серебряная чашечка опрокинулась, и песок из нее полетел мне прямо в лицо.

Я встряхнул головой, и у меня перед глазами поплыли, растворяясь в воздухе, скульптурная чернильница, тяжелый стол, стройная фигурка в старинном кафтане, громадное кресло и стены, обшитые дубовыми панелями.

И когда через секунду я сидел на своей постели, вертя головой, ошалело оглядывая веселенькие обои и неотделанные книжные полки, только вытряхнувшийся из волос песок напомнил мне о сне. И то память тут же подсказала, что этой ночью я ходил купаться, а пруд был мутноват, и, значит, у этого песка куда менее романтическое происхождение.

Бутылка была уже на исходе.

Нам вполне хватило литра сухого вина, чтобы прийти в философское настроение.

— Пробую я, пробую варианты, и начинает мне казаться, что все это напрасно. Напрасно, но не зря. Зато я как следует познакомился с тобой, — сказал Илья. Знаешь, Рюрик, давай я тебя устрою в один НИИ, там нужен человек для связи с прессой. Сенсаций у них — не оберешься, и ты будешь всю информацию из первых рук получать. Книгу напишешь, да не одну. Диссертацию защитишь. За шагом шаг, всего добьешься. Верное дело! Рюрик, ей-богу, я тебя не осуждаю, но согласись, для тебя вся эта история с золотом — только шанс с ходу попасть в дамки. Славы хочешь?

— Естественно, хочу.

— Да ведь зубы у тебя не те. И душа…

— Спасибо за комплимент. Но при чем здесь зубы?

— Чтобы за один ход попасть в дамки, надо съесть уйму чужих шашек, мой милый журналист. А я предпочитаю шахматы. Пешка идет, идет в ферзи и все прямо, вкось поворачивает, только когда кого-нибудь ест. Но может обойтись и без этого. Я, кстати, уже на шестой горизонтали…

— Откуда цифра, приятель?

— Пятая горизонталь — кандидатская степень, четвертая — аспирантура, третья — университет… А со второй — пешка ход делает!

— Значит, седьмая горизонталь, когда член-корреспондентом станешь, восьмая — академиком?

— Точно! При вперед да работай как черт — доберешься.

— Это в твоем деле, приятель. А в моем… У нас четкой лестницы рангов нет. Пешки прыгают порою через клетки. Но ферзи-то, разумеется, есть. И я хочу в ферзи — только тоже без кривых ходов, по прямой дороге.

— Боюсь, тупик это, а не дорога. Попался я вслед за тобой на безумное совпадение. Ах, гинеи, гинеи… Пойдешь, куда тебя зову? В НИИ?

— Хочешь, чтоб от Шанса я отказался? От удачи?

— Ладно, не буду, не буду. Кстати, не сбегать ли еще за бутылочкой?

— Жаль, но придется отложить. Сегодня вечером — уже договорился — встречаюсь с философом, которого надо уговорить подключиться к нашей группе.

— Господи, да зачем нам еще и философ?

— Еще как нужен! Представь, я ему кое-что о наших идеях уже рассказывал, так он говорит: «Вы, на мой взгляд, пользуетесь не теми мерками. Вот на карте в меркаторовской проекции Гренландия куда больше Австралии. А на самом деле — меньше. Плавать удобнее «по Меркатору». Но путь, который пройдет корабль, надо измерять по глобусу. Ученые Европы, начиная с вашего Ньютона, создали свою формальную логику. С ней очень удобно делать открытия, но меры и формы мира она искажает». Каков образ, а?

Проблема золота не решалась.

Уже и Юра-историк у меня дневал и ночевал.

Уже и надменный Михаил Илларионович звонил мне в редакцию и домой, доставал для нас на время старинные печатные трактаты и даже рукописи, зазывал к себе нас всех троих — физика, историка и журналиста — и начинал рассказывать про Роджера Бэкона и Раймонда Луллия, про Агриппу Неттесгеймского, у которого черт служил собакой, про Парацельса, полагавшего, что Мартин Лютер недостоин завязать ремни на его башмаках.

— Нет, вы скажите мне все-таки, Юрий Иванович, — говорил он, тыкая Юру в грудь пальцем, — откуда у Сен-Жермена были деньги?

— Я не знаю, кто такой Сен-Жермен, — жалобно подавал голос Илья.

— Авантюрист середины восемнадцатого века, действовал в основном во Франции, — быстро говорил я. — Да ты не отвлекай их, потом тебе все Юра объяснит.

— Есть мнение, — отвечал Юра Михаилу Илларионовичу, — что этот Сен-Жермен был сыном банкира и испанской королевы, потому и был богат, с одной стороны, а с другой — потому и напускал на себя таинственность.

— Ха! Это ж у вас по Кузьме Пруткову:

А может быть, ваш Сен-Жермен тоже умел делать золото, а?

И сразу становилось ясно, что академик нас провоцировал. То он пытался уверить нас, что искусственное золото получали еще в Древнем Риме, то вспоминал классическую формулу Марка Твена: «Знания, которыми не обладали древние, были весьма обширны».

— Одну минуточку, — Юра был на страже, — а вот как вы объясните мне поведение графа Калиостро в последний период его жизни, перед заточением в замок святого Ангела? Тот, который до этого выманивал деньги у кого только мог, торговал — или почти торговал — собственной женой, шел не раз на прямое мошенничество и даже воровство, — вдруг оборачивается щедрым хлебосольным хозяином, если творит чудеса, то лишь для собственного удовольствия, живет на широкую ногу, даже филантропствует. На какие, с вашего разрешения, шиши, Михаил Илларионович?

— На какие, на какие! Обдурил какого-нибудь екатерининского вельможу или просто украл у Потемкина пригоршню бриллиантов, а тот и не заметил. Не выйти вам, Юрий Иванович, в настоящие историки, если будете так легковерны. Постойте-ка! А проанализировать вы догадались? Может, там не обычное золото, а какой-нибудь изотоп? — Об этом я в первую очередь подумал, — досадливо сказал Трушин. — Увы. Золото как золото, только многовато его. Хотя кто знает, может, Ньютон был престо добросовестнее своих предшественников по монетной части.

— Ох, Илья, — я рассердился, — то он у тебя фальшивомонетчик, то сверхчестный. Как будто от честности в монете может прибавиться золота!

— Ну, а вы, Илья Всеволодович, скажите, — Михаил Илларионович нажал Трушину на плечо, подвел его к своему креслу и насильно в него усадил, — скажите, как можно изготовить золото из ртути или, скажем, олова?

— Сегодня? Проще простого. Стоит поместить ртуть под поток нейтронов. Простейшая ядерная реакция, и ртуть становится золотом. У этой элементарной операции есть всего один недостаток — она слишком дорого обходится. Лабораторное золото выходит дороже, чем из рудника. А для времен Ньютона прибавляется еще один недостаток: источника частиц тогда не было и не могло быть.

— А что было?

— Магнитное поле уже знали, хотя создавать сильные магнитные поля не умели. С электростатическим полем тоже иногда сталкивались, хотя опять-таки слабым очень. Ну, раскалять умели тысяч до двух, пожалуй, градусов. Охлаждать совсем немного. Не знаю, была ли тогда центрифуга, но если и была — слабоватая. Впрочем, механическим воздействием превратить один элемент в другой невозможно… Что еще остается? Мы с Рюриком неделями с этой темы не слезали, все прикидывали. Ну, есть космические лучи. Но им — и то на большой высоте — под силу превращение только отдельных атомов. Запрета нет, но во времена Ньютона этого и заметить было бы невозможно. Впрочем, теоретически можно предположить, что попал Ньютону в руки естественный источник нейтронов, некая необычно богатая радиевая руда. Запрета нет. Но и тут граммы радия дали бы граммы золота. А килограммы радия уморили бы столько народу, что вы, историки, не могли бы этого не заметить.

— Проще надо действовать, проще. По-моему, Илья, вы бродите где-то рядом с дверью, но каждый раз натыкаетесь на косяки. Попробуйте без алгебры, с одной арифметикой, как папа-купец из чеховского рассказа. Помните, там репетитор сынка никак не мог без иксов справиться с задачей… Проще! Вот с помощью света Ньютон ничего бы не мог сделать? Монохроматического… или поляризованного…

Мы ошеломленно уставились на академика, а тот, смущаясь под нашими взглядами и все медленней и трудней подбирая слова, бормотал:

— Ньютон же ведь, знаете сами, так много занимался светом.

— Бессмысленно даже пробовать свет, — грустно ответил Трушин. — Он теоретически бессилен вызвать такое действие.

— Бессмысленно? — я был настойчив. — А ты помнишь заветы Эразма Дарвина — ставить время от времени самые нелепые опыты. Чаще всего — говорил этот Эразм, дед Чарльза — из таких опытов ничего не получится, но иногда из них могут родиться великие открытия. Великие!

— Знаю я эту цитату. И еще знаю, что сам Эразм такие опыты ставил, и ничего хорошего из этого у него не вышло.

— А мы попробуем, — бесстрашно сказал я. — И вообще, Илья, ты не находишь, что мы многовато последнее время философствуем, а делать ничего не делаем?

— Будем и делать, — вскинул Илья голову. — Попробую. Но последний раз. Вот что: давайте сейчас вчетвером наметим план — что именно мне надо сделать в лаборатории. Я это сделаю, а потом снова соберемся. А пока я из лаборатории не вылезу, а вы свои делишки подгоните. У меня есть, например, сведения, что ты, дорогой Рюрик, запустил редакционные дела до крайности…

— Да и Юрий Иванович тоже, — подхватил академик, — должен не только знаний набираться да гипотезы строить, но и персональную стипендию получать. А для этого иногда нужно делать не только то, что хочется.

Да, на работе следовало подтянуться. Теперь, когда я знал, что Илья взялся за дело, а я мог ему только помешать, рука моя потянулась к перу. Я снова вслушивался в троллейбусный разговор, пробовал на вкус чьи-то признания, рядовую болтовню, меткие словечки.

Снова искал сравнения для автомобиля, вывески, встречного старика.

Я не знал, найдет ли Илья решение. Скорее, знал, что не найдет. Слишком просто выглядели все запланированные нами действия. Слишком просто, чтобы они могли привести к цели. Но ведь сложное — в нашем смысле слова — было Ньютону недоступно.

Значит, он пользовался чем-то простым? Да. Простым, но как-то не просто. Тут как со статьей.

Можно написать интересно о чем угодно — важно найти только свежий, неожиданный поворот, точку зрения, с которой читатель сам не увидел бы того, что видишь ты. Журналист здесь выступает как представитель искусства.

А в науке тоже так: открыть — значит взять известные факты и расставить их по-новому. Велика ли разница?

Проходила понемногу апатия, сковывавшая меня столько времени. Я, как Атлант, скинул с себя небо на плечи Геркулеса, и за золото Ньютона отвечал — хотя бы временно — другой.

А вот не захочет ли Илья присвоить себе все заслуги?

Впрочем, мысли о дележке славы сегодня тревожили меня меньше, чем полгода назад. Наверное, потому, что я уже не верил в удачу…

Зато верил в удачу журналистскую. Я соскучился по таинству превращения грязных блокнотных листиков в цветные и радостные журнальные страницы.

Я поднялся на наш девятый этаж пешком, сел за привычно заваленный бумагами стол.

— Главный редактор тобой интересовался, — сообщил мне Гришка.

Александр Васильевич бегал по комнате. Размахивать руками он начал, по-моему, еще до моего прихода. Но кричать — только после него.

— Съездил в командировку, и словно нет его уже полгода! — голос при этих словах был у Александра Васильевича такой, словно он не ругал меня, а жаловался мне на меня же. Я нанес ему смертельное оскорбление — и редактор хотел, чтобы я извинился и обещал подогнать дела.

— Ньютон! Золото! Граф Калиостро! Колдуны! Красавицы! Ведьмы! А я полгода репортажа приличного допроситься не могу. Не делаете ни черта, пользуетесь хорошим моим отношением! И хроники нет! А где техника, техника? Да не ленитесь вы, а просто работать разучились. То им не по нраву, другое… Вот я в ваши годы…

— Наслышан, — сказал я, не изменяя выражения лица. — За день-два фельетон; на пари — первых трех встречных проинтервьюировал, и интервью напечатали; министров за хвост ловили…

— …Да! Ловил, интервьюировал, писал! А вам месяц к статье готовиться морально, месяц материалы собирать, месяц проверять, полгода писать, еще год — редактировать. Работнички!

Я присел на край стола, любуясь своим Главным. Волосы стояли венчиком вокруг его огромной головы. Насажена она была на широченные плечи, но под ними было тело, отнюдь не уродливое, но и не могучее. Ничего общего не было между этим телом (за исключением плеч) и головой. То ли дело роденовский Бальзак! Ведь безумная, кажется, идея — изобразить великого писателя нагим, точно древнегреческого атлета — обнажить эти обросшие жиром мышцы, выставить напоказ слишком дряблую кожу, слишком широкие для мужчины бедра, слишком толстые руки. И над всеми этими преувеличениями (по отношению к классической фигуре) — голова — продолжение и развитие тела.

Бюст здесь был бы только цветком, стебель которого оборвали у самого верха, лицо в виде маски показалось бы лишь опавшим лепестком…

— О чем ты думаешь, когда с тобой говорят о деле? Что ты можешь сделать в свое оправдание? Не сказать — говорить вы все мастера, — а сделать. Ну?

— Это что, рыцарский вызов? Пожалуйста! Подойдемте к окну, Александр Васильевич. Видите вон ту вывеску? Сберкасса. Что там дальше? Вы, наверное, лучше меня видите, Александр Васильевич?

— Починка обуви.

— Отлично.

— Потом продовольственный магазин, винзавод… Черт возьми, Рюрик, неужели вы настолько ненаблюдательны? Это лишний раз доказывает, как вы плохо работаете. Никуда не годится, никуда! Я же не вижу уже, я на память вам говорю, где что, а вы… Мы же здесь больше года помещаемся. Наблюдательность журналиста! Журналист обязан быть наблюдательным!

— Погодите-ка со своими призывами, Александр Васильевич. Я предлагаю пари.

— Какое?

— Я зайду под каждую из десяти вывесок подряд и принесу десять материалов, достойных вашей подписи.

— И это всего за каких-нибудь десять лет? Или двадцать?

— Нет. За неделю.

— Однако! Ящик коньяку?!

— Отлично.

— А ты учитываешь, для какого издания ты все это собираешься делать? Это ведь не газета. Что ты можешь написать в научно-популярный журнал насчет сапожной мастерской?

— Увидите, Александр Васильевич! — я соскочил со стола. — Иду на «вы»!

Я лупил по покорным клавишам всеми десятью пальцами, перенося на большие листы бумаги если не сами слова, то их смысл с, разложенных по столу блокнотных листков. Можно было бы написать статью о новом стиле работы в сапожной мастерской, но это уже проделал недавно один из моих друзей. Надо искать другой ход.

Что же! Как я выяснил в первый же свой визит, один из рабочих мастерской по починке обуви оказался отличным перцепиентом, точнее говоря, принимал участие в опытах по телепатии в качестве отгадчика мыслей. Ну, я рассказал о нем, о самих опытах, а потом…

«Говорят, что для всех этих опытов нельзя найти объяснения, что фактов не существует, раз под них нельзя подвести теорию. Но природа любит вольно обращаться с научными теориями. Ведь даже самая обычная молния в каком-то смысле теоретически невозможна. По строгим расчетам, для ее образования в грозовой туче нужно напряжение в семь-десять тысяч вольт, а на самом деле это напряжение бывает раза в три-четыре меньше. Итак, молний не должно быть! Как и телепатии».

Через три часа статья была закончена. Теперь в институт! И снова домой, за письменный стол.

«Феи пьют только росу — лишь ее блестящие капельки для них достаточно чисты. Но почему роса чиста? Ведь почти всюду в нашем довольно-таки пыльном мире носятся крошечные частички, готовые замутить кристально чистую поверхность капелек. Однако грустить об их печальной судьбе рано…» Я заглянул в один толстый том и втиснул в начале очередной статьи сообщение, что шампанским лечат тиф и холеру. Я заглянул в другой том…

Томов было много. Статей тоже.

И я не халтурил — насколько это было возможно. Я использовал свои память и воображение на все двести процентов.

Но о чем бы я ни писал, как бы ни был я занят эти неистовые семь дней, я помнил: Илья действует, пока Рюрик выигрывает пари. Ящик коньяку? Нет, на кону стояло кое-что поценнее. Я загадал, что в случае выигрыша пари рукопись Альтотаса должна оказаться подлинной и правдивой.

С детства любил заключать сам с собою такие пари, как будто «объективная реальность» хоть сколько-нибудь зависит от наших действий, да еще предпринятых задним числом.

И то ли потому, что такие пари с собой я заключал лишь тогда, когда был подсознательно уверен в результате, то ли из-за ряда совпадений, но до сих пор мне везло. До сих пор.

А теперь… Илья позвонил мне ночью — впрочем, я не спал, «добивая последний гвоздь» в ящик с коньяком. И сказал:

— С тюльпанами ничего не происходит.

— Какими тюльпанами?

— Да твой Эразм Дарвин в порядке выполнения собственных рекомендаций играл на скрипке перед тюльпанами.

— Ну?

— С тюльпанами ничего не происходило. Точь-в-точь как у меня с ртутью и оловом.

— Ты все способы перепробовал?

— Весь список. И еще добавил несколько сочетаний разных воздействий. Так что я выполнил все принятые на себя обязательства. И хватит, братец.

— Я сейчас приеду к тебе.

— Не надо. Я хочу спать.

— Ты очень жалеешь, что занялся этим делом? — спросил я.

Моя вера в успех в эти секунды ушла куда-то, как вода в песок. На ее месте осталось даже не чувство разочарования, даже не обида, а стыд. Мне было стыдно перед Юрой и перед Михаилом Илларионовичем. Было стыдно перед Главным, которому я так долго морочил голову, и перед товарищами по редакции, которые выслушали столько моих рассказов. Но всего сильнее — перед Ильей Трушиным.

— Ты очень жалеешь о потерянном времени?

Илья молчал.

— Ты не хочешь отвечать?

— Ладно. Отвечу. Не жалею.

— Спасибо. Завтра я к тебе приеду.

Я повесил трубку.

— Куда торопишься? — Гришка был громогласен, как всегда, но сегодня его голос ударил меня особенно больно. — Сейчас же у нас заседание редколлегии, присутствие всех сотрудников обязательно. Забыл, что ли?

— Забыл. Спасибо, что напомнил.

— Ну, так идем же в холл.

Их было двенадцать, членов редколлегии. Высокие и низенькие, толстые и худые. Доктора наук и литераторы. Один министр. Один академик. Два член-кора. И интересно, кто из них важнее? Это — какой критерий взять за основу. Если зарплату — она, как говорится, каждому по труду, — одно. Если взять известность — другое. К кому больше прислушаются здесь, в журнале, третье, а в Совете Министров — четвертое. И еще один критерий. Кого из них будут помнить через сто лет?

А меня? Меня до какого века запомнят? Ха, века! Скажи, года. Если я сегодня умру? Ну, лет пять продержатся статьи в рекомендательных списках. А там — кто их вспомнит? А вот как насчет вечности? Придется без нее обойтись. Ньютоновского золота мне не найти. Секунду! Что это там говорит академик?

Он покачивается, переносит тяжесть тела то на одну, то на другую ногу, легонько почесывает бровь — один из самых знаменитых физиков XX века, человек с уникальным в нашей стране хобби — коллекционер итальянских картин эпохи Возрождения.

Он говорит сейчас о том, что журнал «должен быть чутким», надо уловить первые толчки очередного великого наукотрясения и перекинуть мостики статей через очередные трещины в познаниях широких масс.

«Всего за один час любая жизнь может ведь десять раз измениться! Случайная встреча с девушкой ломает судьбу человека, а неожиданное открытие, один-единственный факт, который не укладывается в добротные теоретические построения, переворачивает науку. Будьте внимательны к фактам!» Что же, надо поговорить с ним о золоте Ньютона. Факт это или не факт? Рукопись — факт. А вот то, что в ней говорится… Господи, нак вес было бы просто, если бы тогда, семь месяцев назад, Главный написал на моем репортаже священное «в набор». Я бы ждал результатов публикации, а не тыркался сам по институтам.

А результаты… Физики отозвались бы двумя-тремя разгневанными письмами под девизом: «Хватит вам врать народу». А скорее всего — вообще не отозвались бы.

Только через пару месяцев или лет, когда меня представят какому-нибудь профессору, тот переспросит: «Варзин? Это не вы писали про золото Ньютона?» — и засмеется. Да скоро у меня и повода не было бы, чтобы вспомнить подземное архивохранилище, глухой голое профессора с едва уловимым восточным акцентом, толстую тетрадь, заполненную непонятными значками. Я писал бы о другом.

И думал бы о другом.

И о чем мне сейчас говорить с уважаемым членом редколлегии?

Проблемы уже нет, Илья ее решил, отрицательное решение — тоже решение.

После заседания долго ходил по улицам. Я не мог смириться с тем, что все кончено, что больше мне уже не загореться, не почувствовать себя частью чего-то большего, чем обыденность. Что же, чтобы найти другой ответ, надо найти другой путь к нему. Я обязан это сделать, вывернуть себя наизнанку, стать другим человеком, в конце концов, если иначе не смогу достичь цели. Ньютон добыл золото. Добыл, что бы об этом ни думал Илья. Но как? Он же ничего не знал об атомах!

Леонардо да Винчи вряд ли много знал об ультразвуке, а ультразвуковую стиральную машину сделал. Для Монны Лизы. Могли быть какие-то могучие силы, которые Ньютон вызывал, сам того не ведая.

Ночь продолжалась. Небо теряло свою уверенную черноту. Пока не стало ровным-ровным, сине-фиолетового цвета.

Потом фиолетовый цвет начал уходить, синий разжижался, вот он уже стал голубым, поднялся над горизонтом край солнца — голубое стало сразу нежнее и ярче, прикрыла этот край случайная тучка — голубое стало серым.

Ньютон мог использовать свет каких-то узких участков спектра… неожиданных участков спектра… Нет, это гадание на кофейной гуще: А что, если… Мне нее объясняли однажды, что существуют общие правила делания открытий.

Как его звали, того учителя рисования с гомологичными рядами открытий? Звучит название красиво. Проверим? Он, верно, раньше чем прийти, присылал рукопись. Значит, можно установить его фамилию. Надо только подождать начала рабочего дня.

Пышнотелая Зина, ведавшая у нас письмами, конечно, поворчала. Еще бы! Я спрашивал о письме — рукописи, причем не знал, ни кто автор, ни когда письмо пришло, ни даже каких оно размеров и, соответственно, числится у нас письмом или рукописью (разница тут почти что только количественная). Она долго рылась в книгах и каталожных ящичках, и я терпеливо стоял рядом и смотрел на нее. Тем более что это занятое нельзя было назвать неприятным.

При рассмотрении вопроса, кого брать на это место из трех девушек-претенденток, дело решила, по существу, длина Зининого платья. Оно почти прикрывало колени, и, потрясенный такой скромностью. Главный отдал предпочтение его хозяйке. Как ни странно, выбор оказался довольно удачным.

Вот и сейчас она сумела найти след давнего визитера.

— Самой рукописи нет. Запись: «отдана автору». Но согласно регистрационной карточке название рукописи — то самое: «Гомологичные ряды открытий». Автор — Николай Пантелеймонович Авдюшко. Адрес есть. Запишите.

Я снова представил себе этого запинающегося на каждом слове от смущения человека. Я определил его в ту единственную нашу встречу как начинающего шизофреника. Что же, если я был прав, за эти месяцы он должен был уже выйти из разряда начинающих.

А если прав был он…

Да чего же тут думать? Увижу его — тогда и буду разбираться, кто есть кто. И что с ним делать.

А сейчас надо же с чего-то начинать.

На дверях была блестевшая медью дощечка «Н.П.Авдюшко». Рядом с нею не было никаких указаний на количество звонков, из чего следовало, что Авдюшко был здесь хозяином.

Я нажал кнопку, подождал, услышал шаги, звон засова, скрип двери. А потом почти испугался. Так хороша собой была возникшая на пороге женщина. Лицо золотисто-матового цвета, глаза марсианки из фантастического романа, брови, до которых ни одному писателю не додуматься. А мягкость линий подбородка заставляла вспомнить наброски Леонардо да Винчи. Ей было, наверное, уже за тридцать — морщинки у глаз достаточно заметны. Но предательскими их никто не посмел бы назвать, потому что даже они казались необходимой деталью этой совершенной красоты. Есть лица, на которых, как говорится (а вернее, пишется), «видны следы былой красоты». А это лицо должно было сохранить не следы красоты, а саму красоту. Казалось, его ничто не может испортить — даже время.

Она стояла у открытой двери и выжидательно смотрела на меня. Не знаю, привыкла ли она к впечатлению, которое производит на людей, но, во всяком случае, на ее лице не было и следа удивления перед охватившей меня оторопью.

Я никогда бы не мог ее полюбить. Потому что рядом с такой женщиной чувствовал бы себя все время недостойным ее совершенства. А я не из породы верующих. Но каково рядом с ней ее мужу…

Если тот заикающийся графоман и вправду ее муж! Тут на Марс полетишь, а не то что новый научный закон откроешь.

— Так вы, может быть, хоть скажете, кто вам нужен? — В голосе женщины звучала легкая, очень легкая ирония. Я встряхнул головой, избавляясь от наваждения, и ответил: — Николай Пантелеймоиович Авдюшко. Он дома?

— Дома, муж дома, — протянула она в ответ и отступила в сторону, шире открывая дверь.

И я оказался в старой профессорской квартире. Что профессорской, было видно с первого взгляда. Прихожая и коридор, все четыре комнаты были уставлены по стенам не модными и удобными открытыми стеллажами, но солидными дубовыми книжными шкафами. Сквозь узкие полоски стекла глядели корешки с русскими, латинскими и греческими буквами.

Письменный стол в кабинете хозяина был тоже большим и добротным. А хозяин… Хозяин сидел профилем ко мне, склонившись над рукописью, от которой его оторвал ласковый оклик женщины.

Он встал навстречу гостю, видимо не совсем еще узнавая меня, потом вдруг узнал — и остановился в движении, как птица останавливается на лету.

Несколько мгновений он явно не знал, что делать, как меня принять. Потом вздохнул, махнул в пространство кистью левой руки, пожал мне руку, предложил стул. И без церемоний перешел к делу. Не заикаясь, не запинаясь и совсем-совсем не смущаясь:

— Послушайте, однажды вы вздумали надо мной посмеяться, Это было у вас на работе и, на мой взгляд, выглядело не слишком вежливо. Сейчас, насколько я понимаю, вы пришли из-за премии Союза художников. Так вот, о работах, за которые ее дали, с вами я не буду говорить. С вами! Пусть пришлют другого корреспондента. До свидания.

Я засмеялся:

— Видите ли, дорогой Николай Пантелеймонович, я впервые слышу про премию. Очень интересно. Поздравляю вас. Но мне от вас нужно совсем другое.

— Что именно?

— Я хотел бы посмотреть, что именно вы имеете в виду под гомологичными рядами открытий.

— Кто вас ко мне направил?

— Видите ли, меня заставили прийти те немногие слова, которые я слышал от вас несколько месяцев назад.

— Позвольте вам не поверить. Наука, по слову поэта, для одних богиня, для других дойная корова. Вы ведь из «других». А из моей гипотезы много не выудишь. Признают ее, по моим подсчетам, самое раннее лет через шесть.

— Я, возможно, признаю ее раньше. Что-то же сидело во мне эти месяцы, раз я решился прийти.

— Не верю я вам.

— Думаете, хочу украсть ваше открытие?

Авдюшко рассмеялся:

— Да нет. От него ж пока одни хлопоты. И никакой корысти.

— Тогда почему бы вам мне о нем не рассказать?

— Времени жалко. Как вам было жалко когда-то на меня своего рабочего времени. Это я, ей-богу, уже не в отместку, а всерьез. Опять же, откуда я знаю, что вы не собираетесь писать фельетон про отъявленного графомана?

— Хорошо. Будем говорить в открытую. Я пришел к вам постольку, поскольку есть шанс из ста, что вы окажетесь действительно не графоманом, а автором открытия. Девяносто девять шансов против последнего варианта, но утопающий хватается за соломинку. А я должен во что бы то ни стало удовлетворить свою собственную манию. Если вы правы, ваше открытие поможет мне сделать собственное. Вели не правы, ваш бред поможет мне взглянуть со стороны на пледы моего воображения и, возможно, увидеть, что они тоже бред.

— А в чем заключаются плоды вашего воображения?

— Расскажу. С тем условием, чтобы потом рассказывали вы.

— Принимаю. И слушаю.

И я рассказал Николаю Пантелеймоновичу Авдюшко основные детали истории о золоте Ньютона.

— Да, — вздохнул он, услышав о неудачных опытах Ильи, — это я называю провалом. Но… вас интересует мнение товарища по несчастью?

— Ваше? Конечно.

— Так вот, мне кажется, что вы не хотели идти слишком сложным, зато идете слишком простым путем. Вы ломитесь в стену, а дверь где-то рядом. Посудите сами. Сколько разных возможностей нашел ваш Илья для воздействия на ртуть и олово?

— С учетом того, что мог знать Ньютон, — несколько десятков.

— Ну вот, уверяю вас, все эти возможности давно были использованы — намеренно или случайно, безразлично. Значит, пробовать их снова — безнадежно. Это все равно что выбивать из урана ядерную энергию молотком, на том основании, что под тем же молотком взрывается гремучая ртуть. Вы отнеслись к неизвестному вам открытию Ньютона как к гомологу его открытий в механике. Ошибка.

— Но разве открытия, сделанные одним человеком, не являются поистине единородными, а значит, связанными между собой?

— Конечно, нет! Сам Ньютон открыл законы движения, закон всемирного тяготения, построил один из первых велосипедов, изобрел новый тип телескопа и чего только еще не натворил. Посудите сами, что тут общего? А вот когда физики обнаруживают в атоме ядро, а химики устанавливают, что молекула вещества в растворе распадается на ионы, эти открытия — гомологи, хотя сделаны разными людьми в разных областях науки. В обоих случаях был продемонстрирован один и тот же метод мышления, в обоих случаях результатом явилось дальнейшее дробление «элементарных частей» (а не частиц, поскольку это совсем другое) материи. Оба открытия были сделаны благодаря качественно новому подходу к проблеме и качественно новой методике. Приборы были разные, проблемы разные, но мне удалось связать… удалось…

И тут я опять увидел того застенчивого серьезного человека, который приходил ко мне в редакцию. Как будто какой-то кусочек грампластинки был поврежден, и, когда игла проигрывателя доходила до этого кусочка, она скользила, срывалась.

Николай Пантелеймонович мог быть властным хозяином своего и чужого времени, властным мужем женщины из сказки, властным учителем и властным оппонентом — как он «прошелся» по проблеме золота! — но когда дело касалось его гипотезы, голос ему изменял.

Но и в этом положении Авдюшко сумел найти выход. Он перестал спорить с собственной слабостью и негромко позвал:

— Инга!

Прекрасная женщина появилась на пороге комнаты.

— Принеси, пожалуйста, голубую папку из шкафа в гостиной.

— Ладно, пейте кофе и ешьте маслины. И читайте. Кстати, вот вам карандашик, пометьте на полях, если что-то покажется неверным.

— …Послушайте, а это интересно!

— А кому именно интересно — моему коллеге-графоману или вам, журналисту? Короче говоря, сможете вы это напечатать?

— Не знаю.

— Ну вот. А туда же!

— Вы проверяли свою гипотезу?

— Я сопоставил параллельные 91 открытия в разных областях науки. Вы видели мой список. Ну, разве он не убедителен?

— Конечно, убедителен. Но это чисто спекулятивное построение. Гипотеза объясняет по-новому факты — это уже неплохо. Но она должна предсказывать новые факты. Как у вас с этим? Какое открытие вы предсказали?

— Ого! Берете быка за рога? — Николай Пантелеймонович откинулся в кресле, внимательно меня разглядывая. Я смотрел на него в упор, твердо решив не произносить более ни слова, пока этот Авдюшко не заговорит о деле. Молчание длилось, сгущалось, нам обоим становилось все труднее переносить его.

— Вам станет легче, если я скажу, что в ближайшем будущем будут открыты кванты жизни?

— Что именно вы имеете в виду?

— Мельчайшие из возможных количеств вещества и энергии, которыми только и может идти обмен вещества и энергии в живом организме. Эти кванты жизни должны быть больше квантов, которые знает физика.

— Ну, само по себе такое предсказание сделать нетрудно. Это одна из тех идей, что носятся в воздухе. Вот если бы вы ее дополнили, если бы указали точные размеры этих новых квантов…

— Указал! Больше того, я опубликовал свою гипотезу. Конечно, не в научно-популярном журнале, вроде вашего. И не в столичном научном журнале — для него гипотеза оказалась слишком малообоснованной. А вот в этом сборнике, — и Николай Пантелеймонович вынул из стопки книг на краю стола тоненькую книжечку в синей бумажной обертке.

Я раскрыл книжечку, глянул на титульный лист… Там внизу стояло название столицы одной из союзных республик.

— Не мне рассказывать вам, Николай Пантелеймонович, какую чушь иногда печатают в таких провинциальных изданиях.

— И мне не вам, Рюрик Андреевич, перечислять, какие блестящие открытия были впервые обнародованы в таких провинциальных изданиях.

— Верно, извините меня, я совсем не хотел бросить тень именно на вашу работу.

— Да, пожалуйста, извиняю, для меня главное в этой статье — закрепление приоритета. Видите ли, тут помещена теорема Авдюшко. Вот, читайте. «Если в одной области естественных наук сделано открытие, характеризующееся… то в другой области наук за определенный промежуток времени будет сделано свое открытие, аналогичное (гомологичное) данному по таким категориям…» — Здорово!

Авдюшко действительно оказался не графоманом. А если и графоманом, то для его разоблачения требовались более веские научные познания, чем те, которыми я обладал.

Николай Пантелеймонович нахмурился.

— И все-таки вам придется серьезно объяснить, почему вы пришли именно ко мне и именно сегодня. Тот человек, с которым я говорил в редакции, этого, право же, никогда бы не сделал.

— А я и стал за последние дни другим человеком!

— Бывает, однако…

— Ну, да поймите, тогда я не мог влезть в вашу шкуру, а теперь сам попал в положение непризнанного пророка.

— Ага, мое прошлое стало вашим настоящим — прекрасно. Будем надеяться, что мое настоящее — ваше будущее.

— Хотел бы этого — вы мне нравитесь… Поговорим-ка о деле, Николай Пантелеймонович. Как же все-таки с предсказанием открытий?

— Как, как! Сам мучаюсь. Я предсказал пару открытий, но даже говорить о них сейчас не хочу: до того, как их сделают, пройдет лет десять. Вот бы здорово было иметь рядом параллельный мир, в котором время идет впереди нашего, предсказывать — у себя — открытие, а потом бежать в соседнее измерение и смотреть, как и когда это открытие сделано.

— Прекрасная идея! А что вы называете открытием?

— Все-таки силен в вас журналист, мой дорогой. Дефиниции вам требуются, одни дефиниции. Открытие — это когда Рентген обнаруживает икс-лучи, а Менделеев чертит таблицу.

— А когда предсказывают нейтрино? — Это еще лучше.

— Говоря короче, вы, как мой любимый Ньютон, против гипотез, вас интересует то, что он называл достоверностями или принципами.

— Конечно. Оно вернее. Вы же знаете, в атомной физике сейчас из ста опубликованных гипотез только одна оказывается верной. А ведь чтобы гипотезу опубликовали, надо и найти какие-то факты ей в подтверждение, и отстоять статью от рецензентов и редакторов. А прежде всего, конечно, физик сам должен не успеть разочароваться в своей гипотезе до публикации.

— Значит, одна из ста верна?

— Да!

— Тогда, может быть, лучше не предсказывать открытий? Проще найти, какие из уже предложенных гипотез гомологичны сделанным открытиям, или, иначе говоря, удовлетворяют критериям Авдюшко. Эти гипотезы и верны. — Благодарю за великолепный термин. Но ведь может оказаться, что ни одна из гипотез не верна, и тогда все равно правильную гипотезу придется сочинять.

— Возможно. Но скорее всего верная гипотеза найдется. Слушайте, вот будет здорово!

— Оно конечно. Особенно если бы у нас под рукой был — для проверки и контроля — тот самый параллельный мир, живущий впереди на пять лет.

Инга Авдюшко все это время молчала. И сейчас она ничего не сказала, только улыбнулась словам мужа.

Меня словно ударила эта прекрасная улыбка. И в то же мгновение я понял.

— Послушайте, Николай Пантелеймонович! Параллельный мир есть. Что вы знаете о кристаллографии?

— Ничего…

— Вот-вот. Надо взять все гипотезы шестьдесят восьмого года, или шестьдесят третьего, или какого захотите. Намеренно не узнавать ничего об открытиях, сделанных позже. И проверить, какие гипотезы удовлетворяют вашим критериям. И уже потом выяснить, какие из них себя оправдали. И если окажется…

Я сказал все, что хотел, и замолчал.

Авдюшко кивнул головой:

— По-моему, это хорошо придумано. Разрешите только спросить: почему именно кристаллография?

— Просто красивые имена первыми приходят в голову.

— Хм. А вы мне нравитесь, мой молодой друг. И я даже готов рассказать вам, за что получил премию. Я сделал в педагогике рисования открытие, гомологичное открытию гамбита в шахматах. Впрочем, об этом — как-нибудь в другой раз.

У меня был знакомый кристаллограф. Юным кандидатом он написал между делом несколько популярных статей, редактировал их я, и хотя с тех пор он успел сделать несколько открытий, создать по меньшей мере две новые теории и стать членом-корреспондентом Академии наук, но изредка продолжал появляться в редакции.

— Мне нужна, — сказал я, — подборка гипотез, судьба которых к концу 1968 года была еще неясной. Требуются все гипотезы — от общих, затрагивающих основные проблемы, и до мелких, по самым частным вопросам. Кстати, сколько гипотез так наберется? Сотни две?

— Ну, Рюрик, ты стал оптимистом или пессимистом. Гипотез всех видов — тысячи. И ты уж прости меня, но у меня для того, чтобы сделать эту подборку, сейчас нет времени. Попросить кого-нибудь из моих ассистентов? Но у них ведь тоже плоховато со временем. Плановые темы… А дело ты задумал трудоемкое… И вообще раньше за тобой не водилось — заставлять других работать вместо себя.

— Видишь ли, Гена, я не должен ничего знать о судьбе этих гипотез после 1968 года. Я и этот-то год взял в качестве пограничного потому, что как раз с 1969 года ничего по кристаллографии не читал — так уж получилось, Гена, прости меня. И опять же вы сами знаете, где что искать. Мне ведь не нужны выписанные формулировки — только ссылки на страницы книг и журналов, где напечатано изложение гипотез.

— Это уже легче. Если я засажу всю свою кафедру за библиографию, сам потрачу несколько часов… В общем, это можно сделать. Но чего ради? Будь добр объяснить.

И я рассказываю ему о критериях Авдюшко. То есть сообщаю не сами критерии, конечно, а лишь тот факт, что они существуют.

Геннадий щурится, поглаживает себя левой рукой по виску, пересеченному оглоблей очков, думает несколько минут, предостерегающе вскинув правую руку, чтобы я не мешал.

— Значит, если у твоего Авдюшко все верно, то едва выдвинешь гипотезу, тут же можно проверить, правильна ли она (я киваю). И если неправильна, то иногда ее можно будет изменить, подогнать под ответ, соотнести с критериями (я снова киваю). Ни-че-го. Мо-ло-дец. Ради этого помогу. Пожертвую рабочим днем своим и всех своих. Окупится.

Все гипотезы, которые отвечали в 1968 году критериям Авдюшко, в 1973 году превратились в достоверности, теории или остались гипотезами. Ни одна не пошла в мусорную корзину науки, где лежат теплород и эфир, чертежи вечного двигателя и аппарата, испускающего лучи смерти. Мой Геннадий вцепился в Авдюшко как клещ. Теперь они вместе просматривали гипотезы 1973 года, решая, которые из них должны быть верны.

А меня судьба этого чужого ребенка интересовала мало. В конце концов, с открытием Авдюшко возились сейчас «родители», я же сыграл всего лишь роль свата: свел жениха и невесту. Что же дальше? Подошел я ближе к золоту Ньютона или занимаюсь бегом на месте?

А Авдюшко, наверное, все-таки гений. Он говорит, что его настоящее — это мое будущее. Ерунда, его настоящее — это моя мечта.

Но помочь мне даже он не смог.

— …Видите ли, дорогой друг, я просто не знаю, гомологом какого известного открытия может быть это неизвестное. Слишком уж мало нам о нем известно. Единственное, что я могу рискнуть предсказать… единственное, что мне говорит интуиция… Скорее всего возможно, а вернее, может быть, что к этому открытию можно подойти с помощью электричества. Ньютон разложил призмой свет, а свет и электричество в каком-то смысле гомологи… Хотя получить нейтроны при разложении электричества, конечно, невозможно… И все-таки, все-таки, дорогой друг, скажите вашим физикам — пусть они подумают над электричеством.

Да, Авдюшко не смог. Вся надежда на себя — себя самого.

Думай, Рюрик, думай, Рюрик Андреевич, тебе иначе нельзя, ты сейчас справишься, сможешь.

В конце концов, с тобой-то ведь тоже произошло превращение…

Итак, физика оказалась бессильна, история беспомощна.

Алхимия проверена сверху донизу, все ее рецепты неверны.

Остаются только факты. И логика.

Десяток людей якобы получили — с XIII по XVIII век — золото.

Допустим, что хоть двое из них получили его вправду, без «якобы». Тогда явление повторяемо.

И не было тут единственного в своем роде влияния вспышки Сверхновой, вселенского космотрясения или иного уникального события. На истину можно набрести. Именно набрести — явной закономерности тут не было, — иначе золото давно делали бы на фабриках. Были ли в истории случайные открытия?

Да, случайность есть форма проявления… Все великие открытия делались по многу раз. Даше моего Ньютона повторяли то Гук, то Лейбниц. Роджер Бэкон оставил в своем XIII веке описания телескопа и микроскопа.

А в XVI веке их изобрели заново.

Надо найти общий закон открытий… У Беккереля была фотопластинка. Иначе бы он не открыл радиоактивности. Чего же, чего нет у меня, причем у Ньютона это «что-то» было?

Электричество! Посмотреть, нельзя ли как-нибудь использовать электричество. Вот все, что мне мог посоветовать гениальный Авдюшко. А какое электричество может порождать нейтроны? Подожди-ка, товарищ Варзин! Я схватился за голову — ведь ты же сам редактировал два или три года назад статью об искусственных шаровых молниях. О плазменных образованиях, полученных академиком Капицей с помощью высокочастотных электрических разрядов. Они излучали нейтроны!

Значит, Авдюшко прав, электричество можно использовать.

Но как?… Думать! Еще секунда — и я пойму…

— Ты мне нужен, — сказал я. — Мне нужен физик. Даже Физик. С большой буквы. А ты к тому же в курсе дела.

— Опять что-нибудь с Ньютоном? Господи, ну и надоел же ты мне! Мономан! Идиот!

Илья исходил гневом, злобой, ненавистью. Все это — я знал — было обращено не на меня. На моих Альтотаса, Ньютона, Калиостро. Он ненавидел их. Слишком много времени ушло на алхимию у человека, который твердо знал, что жизнь коротка.

— Мы знакомы уже больше года, — гремел Илья. — Ладно, понимаю, у тебя были переживания. Но у меня они тоже были, и у всех бывают. Что, сколько, чего ты сделал за этот год? Ничего! А посмотри, сколько у меня одних статей за этот год вышло, — он выхватил из стола листок и сунул его мне под нос, — научных статей, а не популярных, учти. Если бы мне нечего было поставить в такой список, я бы считал себя бездарностью. Работать надо!.. Чему ты улыбаешься?

— Я тоже любил такие списки.

— Это ты — лодырь издеваешься над собой — работником. Понял?!

Он кричал, но почему-то казался мне спокойным. Нет, не то чтобы он лицемерил, обрушивая громы и молнии на мою бедную голову — просто его волнение было мелкой рябью рядом с моим собственным, не выходившим сейчас наружу. За его волнением стояла полная вера в себя, она придавала ему вес и силу. За моим было неверие.

Хлопали двери в кабинет, сюда заглядывали соседи по коридору, привлеченные криками. На мгновение они застывали в дверях и потом исчезали, чтобы не показаться неделикатными.

У меня есть странное, давно обнаруженное мною свойство: я гораздо лучше и дальше слышу шепот, чем громкий голос.

И я слышал шепот в коридоре.

Слышал лучше, чем крики Ильи.

— Ты можешь сделать паузу?

Он замер с раскрытым ртом.

— Так вот, не буду излагать тебе ход своих мыслей, но Ньютон как-то использовал в своих алхимических работах электричество. Ты знаешь, что у Капицы полученная высокочастотным разрядом плазма излучала нейтроны.

— Знаю. Вопрос в том, сколько их было. А было мало. Не то что фунты, так и грана золота не получишь. Я уж не говорю, что искусственные шаровые молнии получают совсем с недавних пор. И их приходится держать в мощнейших магнитных ловушках. Впрочем, и то слава богу, что ты отказался от мысли о какой-то неведомой ядерной реакции и начал искать среди известного. В общем, у нас в аспирантуре есть свободное место, Рюрик, я узнавал, — голос Ильи стал спокойнее… — Конечно, это тебе не журнал, но и на том спасибо, после всей этой истории. Над тобой смеется вся Москва… Я встретил в Доме журналистов двух твоих товарищей по работе, и они…

— Не называй их фамилии. Не люблю злорадствовать, а ведь придется.

— К черту! Раз ты хочешь заниматься физикой, иди ко мне в аспирантуру. После твоего вуза и в твоем возрасте это трудно, но академик Кашкин сейчас для меня все сделает. Знал бы, какую установку я для него отгрохал! А Кашкин — его всюду послушают. Ну?

— Где уж мне сдать экзамены, — мягко сказал я.

— Их буду принимать я.

— И по языку?

— Моя двоюродная сестра. Значит, согласен?

— Старик. — Я схватил его за плечи, придвинул к себе, у самых своих глаз увидел потный нос и грустные уголки губ. — Старик, это реально, надо делать…

— К черту!

Я схватил со стола слиток металла, сменивший прежнее пресс-папье.

Ловкие руки Ильи отобрали у меня слиток прежде, чем я как следует ощутил тяжесть металла, короткий холодок в ладони и тревожное любопытство к самому себе: что я сделаю?

— Не игрушка. Висмут высокой чистоты. Восемь девяток после нуля. Так ты пойдешь в аспирантуру?

Уже сквозь захлопывающиеся за мной двери я услышал истеричный крик: «Кланяйся Раймонду Луллию».

Он, конечно, прав. Золото Ньютона только мираж, привидевшийся мне в подвале далекого древлехранилища. И в аспирантуру я, разумеется, не пойду. Ученого из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в журналисты.

Я шел по улице, потом спустился в метро, сел в поезд, вышел, пересел, проехал лишнюю остановку, вернулся, вышел на поверхность, перешел по подземному переходу улицу, сел в троллейбус, поудобнее устроился на заднем сиденье, в дальнем от двери уголке, у окна. И заснул.

Как описать это лицо? Оно было длинным, да еще и с длинным кривым носом. Резкие складки у губ и складки у глаз могли бы прибавить внешности своего хозяина лишний десяток лет, но выпуклый мягкий подбородок с по-детски округлой ямочкой заставлял этот лишний десяток отбросить. Парик обрамлял лицо.

Мягкий галстук… — галстук? Или тогда он назывался фуляром? — плотно окутывал шею, свободно ниспадая на грудь между распахнутыми полами длинного атласного камзола. Короткие штаны, чулки, башмаки… Меня снова занесло в XVIII век! Я быстро огляделся.

В комнате был еще один человек.

Тоже в башмаках, чулках, штанах до коленей, но вместо камзола на нем был… кафтан, что ли? И волосы у него длинные, да свои…

Впрочем, комната ли это? Скорее дощатые сени. Если в XVIII веке бывали сени. Да что я! Бывали, конечно. Но это не обычные сени, потому что от двери под потолком идет проволока. Куда? К невысокому шкафу, точнее, к железному пруту, который стоит на этом шкафу в хрустальном стакане, до половины заполненном каким-то порошком. Люди стоят лицом к шкафу. Позади них, по другую сторону сеней, огромный сундук.

Я стою рядом с сундуком, в дальнем от людей углу, почему-то они меня не видят.

— Переоделись бы вы, сударь. Что же, из академии, в параде, да к прибору, — укоризненно проговорил человек без парика.

— Нет времени, нет времени, господин Соколов. Вы только посмотрите, какая туча на горизонте! Мой прибор сегодня будет работать. Думаете, Михаил Васильевич пошел переодеваться?

— Да с него-то, буяна, чего взять! Что я хотел спросить у вас, Георгий Вильгельмович…

— Спрашивайте, спрашивайте, родом я лифляндец, мы любим вопросы.

— Верно толкуют, будто вы можете без огня нефть зажечь?

— О, проще простого! Стеклянная палочка, дорогой господин Соколов, может привести человека в такое состояние, что ежели он прикоснется к горючей жидкости, та тотчас вспыхнет.

— А вы сами сие видели, Георгий Вильгельмович?

— Опыт оный многие знатные ученые ставили, среди них первый славный Эйлер. Но как тогда вы удивитесь, сударь, ежели узнаете, что можно даже о лед зажечь нефть, ежели лед наэлектризован или же наэлектризована нефть.

— Много дивимся мы, господин профессор, вашим с господином Ломоносовым опытам. Он ведь тоже над домом шест железный, как и вы все равно, поставил, а проволоку от него в дом провел.

— Чему же дивиться, коли не науке великой, господин Соколов? Сам Невтон аглицкий, муж знаменитейший в свете, искру электрическую молнии небесной уподобил. А славный Иосиф Флавиус, историк римский и иудейский, такс пишет, что к золотой крыше храма Соломонова медные водосточные трубы подходили, от молний храм охранявшие. За тысячу лет в оный храм гром не бил. Не тому надлежит дивиться, что в наш век электрический мы молнии ловим, а древними знаемой премудрости. Громовая же машина, которую здесь видите, еще большее нам откроет. Но отойдите несколько, сударь, опасности нет, гроза еще далеко стоит, однако будем осторожными.

Профессор отстранил своего собеседника, но сам остался у шкафа с хрустальным стаканом. Между его лицом и прутом, торчавшим из стакана, было сантиметров тридцать. Я почувствовал, что сейчас что-то случится. Надо вмешаться! Лихорадочно искал в памяти, что я вижу… Закричать?

Но услышат ли они меня? Ведь это же сон, один из моих идиотски реальных снов… И все-таки я крикнул: «Берегитесь!» И опоздал. В это самое мгновение от железного прута отделился отливавший синим огненный шар с кулак величиной. Секунда — и шар оказался у самого лба профессора. Я услышал хлопок, больше напоминавший звук выстрела из старинной пушки, чем гром. Профессор, не вскрикнув, рухнул назад, на сундук. Мастер кинулся на землю, на его спине вспыхнула одежда. Вдребезги разлетелся хрустальный стакан на шкафу. Во все стороны из него полетели какие-то пылинки. Одна из них угодила мне в глаз, я схватился за глаз и… проснулся.

Я сидел в троллейбусе, меня довольно сильно трясло — что поделать, заднее сиденье. Болел глаз. Что-то жгло ладонь. Я поднес ее к глазам. Несколько пылинок. Какие-то металлические, скорее всего медные опилки.

В хрустальный стакан с медными опилками был вставлен стержень электроизмерителя в последнем опыте Рихмана.

Да, только что на моих глазах погиб Георг-Вильгельм Рихман, член Санкт-Петербургской академии наук, изобретатель первого электрометра… И я ничего не мог бы сделать, даже если бы вправду находился там. Рихман ведь все равно был убит, а академический «грыдыровальный» мастер Иван Соколов все равно уцелел. Я много читал об этой истории, помню портрет Рихмана… Но почему именно сейчас я увидел именно этот сон? Знаю я себя — мне такие сны зря не снятся. Память услужливо извлекла из своих запасников эту сцену не случайно.

Но почему? Из-за упоминания Невтона-Ньютона? Но я и без того недавно вспоминал, что старик занимался и электричеством. Нет, было что-то еще… Огненный клуб!

Синий шар, отделившийся от прута. Это же шаровая молния. Но какая! Первая в мире, которую получили искусственно. Пусть не намеренно, пусть с трагическим исходом, но искусственно. До искусственных шаровых молний XX века еще сотни лет, тысячи открытий и изобретений. XX веку понадобилась для этого сложнейшая техника, мощные магнитные поля, чудовищной силы источники тока. А шаровую молнию можно было создать еще в XVIII веке.

И в начале его и в конце XVII века тоже.

Я достал из кармана пиджака и лихорадочно перелистал перевод рукописи Альтотаса. Вот оно, это место: «Небо слушалось его законов, и грома служили ему». И я мог понять когда-то эту фразу просто как образчик восточного красноречия.

И Юра на нее внимания не обратил, и Илья, и Михаил Илларионович. Даже Авдюшко… Но ведь с небом-то дело обстояло в точности по Альтотасу: по законам Ньютона двигаются космические тела. А может, слова о громах, которые служили Ньютону, только намек на его занятия электричеством? Вряд ли. В первой части фразы нет преувеличения. Стоит ли тогда видеть такое преувеличение во второй части фразы? А если принять, что Ньютон мог, пускай только во время гроз, получать шаровые молнии, то как не вспомнить про нейтроны из шаровых молний…

Ах ты, господи… Да ведь я уже все понял — понял, что мои фантазии не стоят выеденного яйца. Взять хоть эту. Где гарантия, что Рихман получил именно шаровую молнию? Показания бедного Ивана Соколова? Но ведь он был перепуган до смерти. И один свидетель — не свидетель, тут наука строго держится основ римского права. А если даже это была именно шаровая молния — где гарантия, что она возникла не из-за чистой случайности? И даже если тут была не случайность, а закономерность, все равно, откуда я взял, что Ньютон мог перескочить через головы десятков ученых, столько наоткрывавших в электричестве с начала XVIII века и до 1753 года, когда погиб Рихман?

Не буду обольщаться. Хватит быть смешным. Теперь мой черед смеяться. Над кем? Да над Ильей.

Он не верит, что я могу вернуться в журналистику? Так я ж поднесу ему такую «утку»! Для одного человека, зато это уж будет сенсация! Я не верю в золото Ньютона, но его поверить заставлю. Рихмана для этого, конечно, мало.

У него и у Ньютона не могло быть магнитных ловушек. Но… зря я, что ли, писал недавно о феях, которые пьют только росу? Капелька поддерживает свое существование, потому что посылает частицы водяного пара в атмосферу, отталкивая пылинки. Ну, а что такое шаровая молния, до конца никому, не известно. Почему бы ей не поддерживать свое существование благодаря некоему излучению? В частности, нейтронов.

Нейтронов слишком мало для превращений? Это у Капицы слишком мало. А у природных шаровых молний излучение может быть сильнее. Почему этого до сих пор не открыли? Так ведь даже секрет шампанского после древних римлян искали полторы тысячи лет, а он и вовсе рядом лежал. Ну, а что касается теорий и запретов… Если уж у самых обычных молний нет даже права на существование, что тогда говорить о шаровых! Но ведь он все равно не поверит, Илья. Специалиста такими рассуждениями не проведешь. Ну что ж, надо будет зайти в одно местечко, где у меня, есть очень, очень добрые знакомые.

Дорога была длинной, но сегодня у каждого ее шага, ступеньки и остановки был свой непреходящий смысл. Стоило, стоило проехать — чисто случайно — лишний пролет в метро, потому что именно на этом пролете перед моими глазами оказались волосы цвета воронова крыла, кожи аспида, донецкого антрацита и каслинского чугуна, цвета самой глубокой ночи и самой большой глубины, это сочетание десятков оттенков черного, с варварской роскошью украсивших голову на отнюдь не по-варварски точеной шее.

Но я даже не оглянулся, когда обогнал в подземном переходе обладательницу этой прически.

Лица тех, кто шел мне навстречу, тоже были великолепны. Старые и молодые, прекрасные в своем совершенстве или нелепые, они захватывали порою резкостью черт, порою смутным переливом линий. Сегодня я то торопился, чтобы быстрее пропустить мимо себя лицо слишком красивое, чтобы за лишние доли секунды не влюбиться, то сдерживал себя, чтобы разглядеть во всех чертах и удобнее уложить в сокровищницу памяти особенные брови, новую форму морщинки у губ, безнадежно густую тень под глазами.

И было мне плевать на это проклятое золото. Старое правило: ищешь Индию, найдешь Америку.

За этот год с небольшим я прошел больший путь, чем за всю предшествующую жизнь. И шел только вперед… Как пешка. Только где же она, моя восьмая горизонталь? Не стану я фигурой.

И слава богу, наверно. До чего мне только что хотелось увидеть длинную милую рожу Ильи. А вот увидел — и поругался. Он чувствует себя виноватым. Ну., так сейчас я его окончательно доведу до белого каления! Заодно и помирюсь! Вот и конец истории с золотом Ньютона. Липовый я Колумб. Ищешь Индию, черта с два найдешь что-нибудь еще.

…Илья сел в кресло боком, небрежно перекинув через ручку длинные ноги. Протянул длинную правую руку к колбе с горячим кофе, подвинул длинной левой рукой две чашки, длинными пальцами вынул из элегантной шкатулки несколько удлиненных сахарных параллелепипедов, бросил их в чашки, налил кофе, подвинул одну из чашек мне.

— Ну, на этот раз я тебя выслушал. Доволен? Придумал ты все здорово. Нашел, сопоставил, вывел… Молодец! Особенно насчет того, что обычных молний по теории не должно быть. Я, кстати, знаю, из какого номера «Успехов физических наук» ты почерпнул такие сведения. Ты прав, всю нужную аппаратуру я могу найти если не в своей лаборатории, так в соседней. Для проверки этого бреда хватило бы нескольких часов. Но у меня есть только четыре минуты, потом надо идти принимать экзамены. А для беседы о золоте нам этих четырех минут хватит. И четырех секунд хватило бы. Я в эту игру больше не играю. Все. Поговорим о другом. Если бы ты знал, как мне хотелось тебя увидеть!

— Мне тоже.

— И учти, предложение насчет аспирантуры остается в силе. Верное дело. Ну?

Я молчал.

— Ладно, если хочешь, посиди здесь. Мне пора на экзамен.

Он встал, подождал немного, видима, ожидая, что я тоже поднимусь с места, потом пожал плечами и шагнул к двери.

— Я немного побуду и уйду, — сказал я в его узкую длинную спину. — Если не возражаешь, оставлю подарок. На столе, под газетой.

Он повернул голову в профиль, чинно кивнул и исчез за дверью.

Я ушел через минуту. А примерно через час… Насколько я себе могу представить, выглядело все примерно так.

К темной дубовой двери подошел человек, явно чувствующий себя непривычно и неловко в бесконечно длинном университетском коридоре. Он посмотрел на номер на двери, потом заглянул в записную книжечку, облегченно вздохнул и постучался.

Никто не ответил.

Еще раз.

Молчание.

Он приоткрыл дверь и спросил негромко:

— Можно?

Ответа не было.

— Эй, есть там кто живой? Да нет, молчат, — сказал он сам себе. — Нет там никого. — И все-таки, проходя в дверь, произнес вежливейшее: — Простите.

В рабочем кабинете физика все было как всегда. Хозяин ушел отсюда недавно — еще не успела остыть стоявшая на письменном столе колба, в которой он, видимо, имел обыкновение варить себе кофе (гость не забыл потрогать ее кончиками пальцев). Вежливый посетитель покружил по комнате, разглядывая книги в шкафу, папки на стенной полке, фотографии на стенах. Потом снова подобрался к письменному столу и не столько снял, сколько столкнул сложенную вдвое газету, прикрывавшую правый его угол поверх нескольких книг. Шелест, с которым газета опустилась на пол, прозвучал в ушах гостя громом.

Потому что, пока она падала, он успел разглядеть предмет, лежавший между двумя стопками тяжелых томов. Это был слиток желтого с красным отливом металла.

Широкая плоская ладонь скользнула под слиток, вобрала его в себя и попыталась поднять.

Но запланированного усилия оказалось недостаточно. Тогда вторая ладонь охватила слиток сверху, потом отошла вбок — и две руки в дружном рывке легко подняли кусок металла.

— Как бы его на зубок попробовать? — прошептал любознательный посетитель, наклоняя голову к слитку.

— Мне хотелось бы знать, что это вы тут делаете? — раздалось от дверей.

Слиток выпал из сразу ослабевших рук и упал на настольное стекло, дробя его.

Хозяин рук метнулся к одной стене, потом к другой, остановился у окна, мучительно стиснув зубы, готовый… бог знает к чему.

Но не к тому, что сказал хозяин комнаты.

— А это что такое? — спросил тот, поднимая слиток.

— Я только посмотреть взял, — лихорадочно зашептал посетитель, еще не поняв, что именно поразило его в голосе физика.

— Я не о вас, а об этом спрашиваю! Что это такое? — хозяин комнаты потряс над головой гостя слитком.

— Золото.

— И сам вижу. Откуда оно взялось?

— Когда я пришел, лежало здесь, под газетой, — оправдывался гость, запоздало соображая, нельзя ли было объявить себя владельцем слитка.

— Значит, он добился! Добился! И только разыгрывал меня! Приказная строка, в физике ни уха ни рыла, а добился! А я отступил. Господи, как же все, наверное, просто было, если он добился. Даже он. А я — то…

Воспользовавшись замешательством хозяина, посетитель начал продвигаться к двери.

— Э, нет! Вы своим чередом. Как вы сюда попали… молодой человек?

Обращение физик произнес с некоторым сомнением, поскольку гость был явно старше его самого. Но физик слишком привык принимать экзамены, чтобы во время опроса странного посетителя отказаться от своей обычной в таких случаях манеры.

— К кому вы шли? Кто вам выписал пропуск? Где он, кстати? — загремел физик, срывая досаду, но и загораясь интересом к самому допрашиваемому.

Тот пискнул, резким толчком в бок отбросил физика с пути к двери. И мгновенно исчез за нею.

«Шпион! Кто же еще? А тут — первое в мире искусственное золото. То есть первое в двадцатом веке».

Физик сорвал с телефона трубку, набрал номер вахтера и коротко приказал ему впредь до особого распоряжения никого не выпускать из здания. Он, конечно, не имел права отдавать такой приказ, но пока он дозванивался бы до лиц, этим правом обладающих, распоряжение успело бы потерять всякий смысл. Выскочив затем из кабинета, физик мобилизовал всех своих и попавшихся под руку чужих сотрудников на поиски иностранного разведчика, вызвал звонком коменданта здания, тот кликнул студентов и аспирантов…

И через пятнадцать минут недавний визитер был обнаружен в кабинке женского туалета.

А еще через три минуты он плакал в кабинете коменданта и клялся, что золото физику не приносил, у него золота никогда и не было, он столько золота никогда и не видел… Он безо всякой взятки пришел просить глубокоуважаемого Илью Всеволодовича разрешить его сыну пересдать экзамен…

— Обыщите его! — скомандовал физик двум юным аспирантам, настороженно следившим за каждым движением задержанного.

Комендант остановил их:

— Мы не имеем права. Сейчас подъедут сотрудники. Я их уже вызвал.

Насмерть перепуганный пленник, путаясь в петельках, расстегнул пиджак и начал опустошать внутренние карманы, выкладывая их содержимое на стол. Потом перешел к внешним карманам пиджака, потом к брючным и, распустив пояс, продемонстрировал, что под рубахой у него ничего не спрятано.

— Сотрудников-то зачем беспокоить? — приговаривал он при этом. — И без них прекрасненько обойдемся.

В карманах оказались паспорт и служебное удостоверение замдиректора Н.П.Плегионова, шесть записных книжек и шестьсот восемьдесят рублей. Четыреста из них — в отдельном конверте, пятидесятирублевыми бумажками.

— Он предлагал вам взятку? — спросил у физика комендант. — Или что-то украл?

— Нет.

— Господи, да что у вас там можно украсть?! Зачем же весь этот шум? И с чего это вы, товарищ Трушин, приняли его за шпиона? Обыкновенный взяткодатель, не успевший себя проявить. Успел бы — сел бы. А теперь мне за вас краснеть. Ну какой же он шпион? А вот золото — давайте сюда. Ему в сейфе место. В сейфе. Для эксперимента получите под расписку. Порядок есть порядок.

— Понял! — закричал физик.

— Что понял? Он все-таки шпион? — комендант взволнованно вскочил на ноги.

— Нет, совсем другое!

— А что нам с ним делать?

— Да гоните на все четыре стороны! — эту фразу физик договорил уже за распахнутыми им дверями комендантского кабинета.

Комендант неодобрительно покачал головой:

— Заведует лабораторией, а командует будто декан. Вот получит выговор за превышение, поймет. Молодо-зелено… И расписку не взял — за золото-то. Но это мы сейчас и без него оформим… Так вы, гражданин, не желаете ли объяснить нам, для какой такой цели вы носите при себе этакие деньжищи?…

Гришка был растерян:

— Значит, не уважаешь ты меня как противника. На такую жертву рискнул! Партия же твоя была. Фигуры мои сдавлены, выбор ходов у меня невелик. Верное дело.

— Видишь ли, Гриша, я больше не люблю играть наверняка. И не хочу ждать, пока ты сам проиграешь.

Авдюшко, третий час сидевший у меня в редакции (мы играли в блиц «на вылет» — проигравший уступал свое место), меланхолически заметил:

— Э, нет. Вы многому научились за последнее время, мой дорогой. Но не потеряйте взамен умения ждать.

— Тоже мне умение, — фыркнул Гришка. — Надо — и ждешь.

— Не скажите, дорогой товарищ. Кстати, пора сделать перерыв в блице, голова кружится. И если у вас есть настроение послушать…

— Конечно! — ответили мы в один голос.

— Отлично.

Вы, Рюрик Андреевич, рассказывали мне свои сны. А теперь я расскажу вам свой. Давний сон.

Того далекого времени, когда я был вдвое моложе, в полтора раза худее и в тысячу раз нетерпеливее, чем сейчас. Иду в столовую — а до нее от моего дома два квартала — и думаю: глупо ведь тратить на ходьбу время, все равно я там буду, ничто не может этому помешать. Ничего бы в мире не изменилось, если бы я уже был там. Так почему бы не перескакивать человеку через такие «слепые» промежутки? Или другое. Скорее, например, экзамены в институте сдавать надо. Известно же и мне и профессорам, что сдам, что пятерки получу, что потом скорее всего перезабуду все — так нет, мало того, что учить велят, так еще билет надо тянуть, рисковать, переживать, нервничать… Вот когда-нибудь…

Пофилософствовал на эту тему как-то вечером — не в первый раз. Лег спать. А заснул — увидел во сне человека на троне.

Трон был собственно не троном, а огромными настольными часами — только без стола. В одной руке человек держал как скипетр огромную часовую стрелку, в другой старинные круглые часы — нюрнбергское яйцо, я как раз недавно видел такие в музее. Вместо глаз хронометры, нос в виде ремешка от ручных часов, рот — рупор радио, а оттуда несутся сигналы точного времени. В общем, зрелище скорее смешное, но во сне мне почему-то жутковато стало. Подошел поближе — исчез «часовой» субъект, а там, где он только что был, на обыкновенном стуле сидит парень с моего курса, Пашка Гирин, с ним мы, собственно говоря, и философствовали больше всего на великую тему о времени.

И говорит мне Пашка:

— Слушай! Великолепная штука! Все твои проблемы решены. Хочешь оказаться в будущем месяце? После сессии?

— Конечно, говорю. А разве можно?

— Да можно, понимаешь!

— Как?

— Слышал о находке в Антарктиде? В прошлом году.

— То, что назвали марсианским кладом, что ли? (Во сне я твердо знал, что в Антарктиде нашли какой-то клад, и знал, как его зовут.) — Да. Так вот, исследовали это сокровище, исследовали, исследовали… Кое-что поняли до Конца, кое-что не совсем. И только в одном вовсе не могли разобраться. В металлическом кубе.

— Помню, помню, его еще прозвали «серым ящиком». За цвет.

— Молодец. Так пошли же к этому кубу. Разобрались с ним наконец.

— Пошли.

Коридоры, коридоры, коридоры… Даже во сне я понимал — что-то тут неладно. И спросил с опаской: — А нас пустят к этому ящику?

— У меня там брат командует. Пустят. И не только к ящику, если захотим…

Куб был чуть выше человеческого роста, и в одной из его граней виднелась узкая дверь.

— Это машина по превращению будущего в настоящее, — торжественно объявил Гирин.

— Машина времени?

— Нет, нет. Я сказал точное название.

— Да это же просто игра слов. Где разница?

— Поймешь, когда выйдешь. Не бойся, уже проверяли эту машину, безопасность полная. Где ты, значит, хочешь оказаться?

— Сейчас начало декабря… Хочу в конец января. Разумеется, я во все это не верю…

— Отлично!

Я вошел в куб. Внутри было светло, хоть и не слишком, стены тускловато мерцали в такт друг Другу. Прошло несколько минут.

На секунду мне стало чуть страшновато, но я отогнал это чувство, подошел к двери и поднял руку — постучать. Не успел. Дверь сама отошла в сторону, и я вывалился из куба прямо в объятия Пашки.

А когда освободился из них, понял, что тот решил продолжить розыгрыш. В пять минут успел, сукин сын, переодеться и побриться. Молодец!

— Тебе бы выступать, брат, в цирке. В номере с переодеванием… — начал я и увидел в его руке газету, свернутую так, чтобы число бросалось в глаза. Там стояло 31 января.

И тут на меня нахлынуло прошлое, которого не было. Я вспомнил, как блестяще отвечал на экзамене по истории искусства и почти сыпался на педагогике.

Вспомнил, как поссорился с Ниной под самый Новый год и как позорно проиграл в товарищеском соревновании по самбо. Вспомнил, что вчера (30 января) был у врача и тот сказал, что нужна операция: камни в почках. А я очень боюсь боли, хоть и самбист.

— Но если я был здесь, кто же ходил на экзамен?

— Чудак! Ты же. Ты ведь это помнишь?

— Да! Но…

— Я же тебе объяснял, что это за машина. Будущее стало настоящим. Вот и все. Но прошлое от этого никуда не делось. Ты помнишь? Значит, это было. То, что должно было произойти, произошло. Как ты мечтал.

— Здорово! Слушай! А нельзя туда еще: На пару месяцев?

— Пожалуйста!

— Только… Тогда уже не на два месяца, а на полгода, ладно? Перескочу и через операцию, и через летнюю сессию. И вообще лето — это хорошо! Лучше зимы. Солнце, вода…

— Пожалуйста. Заходи.

— …Ох, Пашка, я, оказывается, попал в неприятнейшую историю. А я, ей-богу, ни сном ни духом. Мать плачет, комитет комсомола собирается, хоть уже каникулы начинаются. Да ты, наверное, в курсе, я же помню, что с тобой делился, да и разговоров было в институте полно… Я еще на полгодика, пока все остынут. А вспоминать — не переживать, вспоминать даже приятно. Пожалуйста, закрой за мной дверь. А потом мне надо было осваиваться после института на работе, ехать в неприятную командировку, судиться из-за квартиры. А потом… И совсем уже потом я лежал в гробу, обложенный цветами, и слушал (ведь все это, в конце концов, был сон) взволнованную речь представителя общественности.

— Покойный профессор, — прочувствованно говорил он, — прожил долгую жизнь, полную больших и малых событий.

И я понял, закончил Авдюшко, что пора просыпаться. И что давно было пора. С тех пор я всегда с удовольствием проходил те два квартала от дома до общежития.

И иногда даже жалел, что их не три.

Может быть, Николай Пантелеймонович сказал бы что-нибудь еще, но тут необычно резким звонком разразился мой телефон.

— Кто же звонит в такую пору в редакцию? — пожал плечами Гриша. А я молча вслушался в трезвон, раньше чем снять трубку. Каждый может угадать по звукам дверного звонка, кто хочет войти или, по меньшей мере, в каком настроении человек, стоящий сейчас перед дверью. А я довольно часто угадываю по телефонным звонкам состояние духа будущего собеседника.

Сейчас мне показалось, что он — кто бы он ни был — должен быть разъярен. Что же, в голосе Трушина действительно звучала ярость. Но торжества в нем было больше. Намного.

— Немедленно приезжай. Пропуск выписан! — прогремел он в трубку и повесил ее.

— Спасибо за сон и рекомендации, Николай Пантелеймонович. Поиграйте теперь без меня. Срочно требуюсь…

Я поехал.

Он сидел в своем кабинете и даже не встал мне навстречу.

Он сидел не просто, а раскинувшись в кресле, и стол перед ним был накрыт газетой поверх расставленных по углам стопок книг.

— Подойди, подойди, бандит, — подозвал он меня, сорвал газету, скомкал ее обеими руками, приподнялся, запустил бумажный ком в форточку и повалился обратно в кресло. — Значит, вызов мне послал? Гений, значит? А я, видишь, не хуже тебя сделал. История здесь была… Ну об этом потом. Главное, понять надо было, что запрета тут нет. Сделал я копию. Хоть и путал ты в своем рассказе, детали важнейшие пропускал… Твой слиток — для сравнения — только что у коменданта выцарапал. Трудно было.

Перед ним лежали два очень похожих слитка золота. Он был очень, очень доволен.

— А то, понимаешь, просто уважение к себе потерял, когда взглянул на твой подарочек. Приоритет-то за тобой, но и я не такой идиот, как сам думал. Понял, сукин сын?

Да, сегодня его словарь резко изменился. Но купил он меня здорово. Лучше, чем я его. И я сказал:

— Вот не знал, что в Минералогическом музее есть второй такой образец. А Пашка Жуков, тоже друг, такой розыгрыш испортил!

— Какой Пашка Жуков? — физик выпрямился в своем кресле, вцепившись руками в край стола. — Какой Пашка Жуков? Какой розыгрыш? Второй раз за сутки я чувствую, что схожу с ума… — По мере того как он произносил фразу, голос его становился все тише, и «схожу с ума» я скорее угадал, чем услышал.

— Так ты сделал это золото?! — спросил я.

— Конечно! А ты?

— Я-то? Да взял на время модель слитка — внутри ртуть, потом свинцовая оболочка, сверху золотая фольга. А ты на закон Архимеда почему не проверил?

— Архимеда? Да я ж говорю, не было у меня этого слитка. У коменданта он лежал. И хорошо, что не было. А то бы проверил. — И Илья начал смеяться. И продолжал это делать по крайней мере минуты четыре.

Потом, вытирая глаза, сказал:

— Да ты бы хоть спросил, как я это сделал.

— Чего ж спрашивать, когда уже сделал. Тут как с атомной бомбой — самое трудное выяснить, можно ли это сделать. А дальше уж легко.

— А приоритет-то мой. Но я без тебя никуда. Соавтор. Вот мы и добрались до восьмой горизонтали, Рюрик. Считай, что у нас в кармане все премии мира, старик! К шведскому королю за Нобелевской съездим, представляешь? Не знаю, как тебя, а уж меня-то и в академики выберут, — Илья зажмурился от удовольствия, — впрочем, тебя, наверное, все-таки тоже, — великодушно добавил он. — Весь мир будет наш. Весь мир! Мы на восьмой горизонтали. Мы вышли в ферзи!

Я смотрел на него и радовался.

Нельзя было не заразиться этим детским восторгом. Особенно тому, кто год назад переживал тот же восторг, мечтая, хоть и без всяких оснований, о том же будущем. Но мое превращение состоялось раньше, чем я добрался до восьмой горизонтали.

Ах. Илья, Илья! Каждый должен дойти до своей восьмой горизонтали. Только зачем же превращаться на ней именно в ферзя?

Впрочем, я не стал говорить ему всего этого.

А он продолжал, уж чуть смущенно:

— Только как с историками быть? Приравнять их к нам — не по справедливости как будто. А выразить публично благодарность — маловато ведь…

— Ладно, Илья, что зря переживать, — сказал я мягко. — Как-нибудь разберемся.

Почему-то мне было его жаль.

Ладно, ладно. Будет еще время надо всем этим подумать… А теперь хоть минуту отдохнуть.

Я сел в широкое кресло, прикрыл глаза. И, уже засыпая, услышал над собой встревоженный голос Ильи:

— Погоди-ка! Но ведь поток нейтронов смертельно опасен. А старый Ньютон даже не знал, что тут нужна защита. Сам он мог бывать у своей аппаратуры редко. Но люди, которые за нею следили… Они должны были умирать.

— Они должны были умирать, — повторил я негромко и вдруг понял, что произнес эту фразу по-английски. Огляделся.

Я снова был в кабинете Ньютона. Хозяин кабинета стал старше, еще суше сделалось тело, еще морщинистее холодное лицо.

На его письменном столе рядом с бумагой лежал огромный том библии в кованном серебром переплете. Усталые маленькие глаза вглядывались в ее строки.

Медленно оторвал старик свой взгляд от книги, медленно поднял его на меня.

— А, это вы, мой ночной гость из страны снов, — медленно произнес хозяин. — Да, они умирали… Болели, тяжело болели и умирали. И когда я понял, почему… Следа не осталось от моей проклятой машины. — Голос старика на секунду прозвучал резко, сильно и звонко, потом снова упал. — Теперь вы понимаете, почему я ничего не опубликовал по алхимии? А может быть, — голос стал совсем тихим, я едва разбирал слова, — а может быть, теперь вы поймете и то, почему я стал изучать апокалипсис.

И маленькая костлявая ладонь взметнулась над развернутой книгой и наискось хлестнула по странице.

— Прощайте, Исаак Исаакович!

Илья встревоженно тряс меня за плечо.

— Спасибо, что разбудил. Досидели мы с тобой до утра! Пора в редакцию. Побегу. Пока!

— Послушайте, Кира Владимировна, зачем психологу вакуумный насос? — спросил меня бухгалтер.

Официально он теперь назывался генеральным бухгалтером. Полгода назад он был главбухом, и на его столе лежали обыкновенные конторские счеты. А сейчас справа от генерального бухгалтера — селектор, слева — изящный компьютер «Рига-6М», на большом полированном столе ничего лишнего — только ручка, карандаш и новая книга Жана Силбаха «Финансирование научных исследований». На французском языке. И сам генеральный бухгалтер похож на молодого профессора-физика.

Генеральный бухгалтер — мой враг № 1. Он всегда разговаривает со мной с позиции силы.

— Вот, пожалуйста, — сказал он, — пункт семнадцатый вашего пространного списка. Стеклянный высоковакуумный масляный двухступенчатый диффузионный насос. Восемнадцатый пункт — нитрат серебра, тысяча семьсот граммов. Девятнадцатый пункт — экстракционный аппарат Сокслета… Два года вы меня изводите такими заявками. И впереди, насколько я понимаю, еще целый год, пока вы кончите университет и, даст бог, уедете куда-нибудь…

Нечто подобное я слышала еще в школе. «Знаешь, Кира, хватит с меня твоих затей, — заявил директор, когда я научила своих октябрят скорочтению по системе «ультраспид». У директора болело горло, он говорил трагическим шепотом.

— Что за цирк, что здесь происходит? Хоть бы ты скорее кончила десятый класс и поступила в МГУ…»

И вот теперь бухгалтер ждет, пока я окончу МГУ и уеду в Академгородок.

Интересно, что мне будут говорить в Академгородке и куда я уеду оттуда?…

— Шесть тысяч двести, — продолжал бухгалтер, разглядывая список. — Можете вы объяснить, для чего нужны вакуумный насос, нитрат серебра и все остальное?

Объяснить я не могла, он это прекрасно знал.

— Виктор Андреевич, — сказала л, чтобы хоть что-то ответить, — поймите, нельзя расспрашивать Чуваева, это нарушит чистоту эксперимента. Когда Джон Бернал разрабатывал свою теорию жидкого состояния…

— Чистота эксперимента, — с горечью произнес генеральный бухгалтер. — Все думают о чистоте эксперимента и никто не хочет думать о чистоте бухгалтерии. Вместо конкретных объяснений вы цитируете Налимова и Мульченко, ссылаетесь на кривую Виланда, приводите формулу Сарбаева и рассказываете мне истории из жизни Джона Десмонда Бернала. А я смотрю на смету. Тут ваша подпись, не так ли? — он раскрыл пухлую папку с моими бумагами. — Семнадцать тысяч на весь год. Из них на оборудование — четырнадцать. Хорошо, теперь обратимся к фактам. Не проходит и месяца, как вы тратите четырнадцать тысяч, а через две недели и все остальное. Затем вам дают еще семь тысяч. Восходящая звезда психологии, разве можно отказать! Я тут же оплачиваю кучу счетов. Ультрафильтры Зигмонди, фотоэлектрический пирометр ФЭП-4, диализатор с мешалкой, две тысячи шестьсот рублей заводу «Физприбор», четыреста пятьдесят по трудовому соглашению за изготовление стеклянной аппаратуры согласно эскизам… Семь тысяч кончаются. И тогда вы говорите: нужна радиационная защита. Вы прекрасно знали об этом заранее, но не включили стоимость защиты в смету. Еще бы, на монтаж защиты обязательно дадут дополнительные средства: если есть радиация, защита необходима, не так ли?… Ладно, пойдем дальше. Апрель этого года. Я был в отпуску, а вы уговорили Зацепина и Софью Александровну и забрали приборы, предназначенные для химфака. Интересно, как это увязывается с кривой Виланда и возвышенными идеями Джона Десмонда Бернала?

В душе он оставался главбухом, и сейчас ему не хватало счетов: взять и подсчитать, сколько я израсходовала. Раньше он так и делал. А тут вместо счетов ЭВМ, не будешь же на ней складывать такие простые цифры.

— Если хотите знать, Кира Владимировна, — продолжал он, — вас испортила слава. Интервью, очерки, портрет на обложке «Смены»… Барыбин, Зиневич, Мельникова, доктора психологических наук, спокойно занимаются психологией, а вы, студентка, строите машину, которая неизвестно как должна быть устроена и неизвестно что должна делать. Не спорьте, это не поможет. Пока вы не выходили за пределы утвержденной суммы, я молчал. Но дополнительные средства — совсем другой разговор. Составьте обоснование, смету, пусть все это подпишет Коробов. А потом пойдите к Зацепину. И если он утвердит… ну тогда будет видно. Советую поторопиться. Зацепин послезавтра уезжает…

Главбух по-своему прав: я потратила уйму денег на машину, о назначении которой не имею ни малейшего понятия. Но я тоже права: нельзя было расспрашивать о назначении машины, это отразилось бы на ходе эксперимента.

За два года я привыкла не вмешиваться, и, когда Игорь перед отъездом принес список оборудования для Тумбы-2, я ничего не спросила. Игорь в Саянах, плывет на своей байдарке по Большой Бирюсе — не позвонишь, не спросишь… Самое умное — отложить все до его возвращения.

Потеряем мы на этом месяца полтора, ничего страшного. А пока я поеду домой. Ну конечно! Возьму билет на самолет и завтра к вечеру буду в Таганроге. Мама даже не ждет. Лето кончается, надо отдохнуть и в октябре взяться за диплом.

Решено. Еду на три недели домой.

Главбух говорит: слава испортила. Ну какая у меня слава. Придумала систему упражнений по развитию фантазии, занималась с Настей Сарычевой, потом Настя открыла АС-эффект и действительно прославилась. А моей славы едва хватило, чтобы новую тему включили в план проблемной лаборатории.

Конечно, тема дикая. Но потрясающе интересная, я бы ни за что от нее не отказалась. К тому же Игорь идеально подходил для эксперимента. В психологических опытах это чрезвычайно важно — иметь подходящего человека.

Иногда все останавливается из-за того, что не на ком экспериментировать.

Игоря Чуваева я нашла в Таганроге. Гениальный парень, он решил перейти Азовское море на ходулях. Плывут же через океан на плотах и папирусных лодках, такая уж эпоха. В Таганрогском заливе совсем мелко, особенно при восточном ветре, когда начинается сгон воды. Игорь тренировался со своими ходулями, я его выловила метрах в трехстах от берега. Одна ходуля заклинилась между камнями, и первый в мире ходуленавт висел над водой под углом в сорок пять градусов. Красивое было зрелище. Развязать ремни он не мог, не дотягивался, а кричать не хотел, потому что на берегу сидела рыженькая Алиска.

Игорь заканчивал тогда седьмой класс, Алиска была в четвертом, но она играла не последнюю роль во всех его затеях. Аляска не видела, как я спасала отважного ходуленавта, в школе я никому ничего не сказала, и Игорь проникся ко мне доверием.

Впрочем, с ходуленавтикой мы быстро покончили. Я заставила Настю сделать расчет; получилось, что предел — два метра плюс-минус пятнадцать сантиметров. С глубиной возрастает сопротивление воды, труднее шагать.

Нужно было чем-то занять Игоря, и я подбросила ему систему упражнений по развитию воображения. Фантазия у Игоря была богатая, это чувствовалось уже после первой недели занятий. Но туг у меня начались выпускные экзамены, а потом надо было ехать в Москву, поступать в университет. Перед отъездом я подарила Игорю «Спутник юного филумениста» и набор спичечных этикеток. Я к тому времени прочитала уйму книг по психологии и считала себя настоящим психологом.

Пусть Игорь собирает этикетки, решила я, дело это тихое и в какой-то мере полезное. Да и в «Очерках по психологии подростков» говорилось:

Прошел год, и, приехав на каникулы, я заметила на улицах нечто новое. В Таганроге, особенно в старой его части, за год бывает не так уж много перемен. И если что-то изменилось, это сразу бросается в глаза. Смотрю, напротив вокзала появился громадный световой щит: «Страхуйте имущество от огня!» Зеленая надпись и красное пламя. Сначала загораются внутренние контуры пламени, потом внешние, доходящие до четвертого этажа, и тогда по диагонали появляется призыв насчет страховки. Очень красиво. Прошла я два квартала по улице Фрунзе и вижу: «При пожаре звоните 01». Оранжевые буквы, каждая по три метра, не меньше. Тоже красиво, но, думаю, несколько однообразно. Иду дальше. На здании почтамта прямо-таки праздничная иллюминация: тут и «Прячьте спички от детей», и «Страхуйте имущество», и «Звоните 01», «Вступайте в добровольное пожарное общество»… Я начала кое-что понимать: «Филумения направляет энергию подростка в спокойное русло коллекционирования…» Вот и направила!

Правда, потом выяснилось, что Игорь лично ничего не сжег.

Он развлекался сравнительно безобидно: отламывал спичечные головки и закладывал их в самодельный калейдоскоп вместо стекляшек. Я была потрясена, когда впервые посмотрела в такой пироскоп. Я даже не знаю, с чем это можно сравнить. Таким должно быть небо где-нибудь в центре галактики, в самой гуще вспыхивающих, сталкивающихся звезд и кипящей огненной материи.

Игорь построил пироскоп и, конечно, показал Алиске, ну и очень скоро об этом узнала вся школа. Появились подражатели, а они всегда портят дело. Сгорел дом на Пушкинской, в шести других местах с трудом потушили пожары.

За спичками, конечно, стали присматривать, но Игорь к этому времени и сам отказался от спичек, ему не нравилось их пламя.

Он взялся за химию и за год научился получать многослойные крупинки, которые горели без дыма и давали пламя с меняющейся цветной окраской.

Я осмотрела лабораторию, которую он устроил во дворе, в сарае, познакомилась с его дальнейшими планами, послушала, что говорят в народе, и поняла: надо срочно спасать родной город. Пироскоп я отправила ценной бандеролью Насте, и через три недели Чуваева пригласили в московскую школу с химическим уклоном. В последний момент в это дело вмешалась Аляска и чуть было все не испортила. Пришлось обещать, что после восьмого класса я ее тоже заберу в Москву.

Эта история меня кое-чему научила, и в Москве я контролировала Игоря, хотя мне хватало и своих забот. Первые полгода прошли спокойно. Но после зимних каникул Игорь позвонил и сказал, что ему поручили сделать доклад об алхимии. Помогите, говорит, найти что-нибудь о ксантосисе, хочу показать на практике. Понятно, я всполошилась. Кто его знает, что это за ксантосис и как его показывают на практике!..

Помчалась в библиотеку, выписала груду книг по истории химии и стала искать таинственный ксантосис. К счастью, выяснилось, что ничего страшного нет: ксантосис — операция волочения. Берут какой-нибудь сплав и придают ему внешний вид золота. Есть еще и лейкосис — это когда сплав подделывают под серебро.

Ну я кое-что выписала для Игоря, работы там было на час, только и всего. Но я просидела до закрытия читального зала и на следующее утра пришла снова. Алхимия заинтересовала меня помимо доклада. Я, например, раньше не знала, что эпоха алхимии продолжалась свыше тысячи лет. Я стала размышлять об этом долгом тысячелетии, и у меня появилась потрясающая идея.

Алхимиков влекло золото, они надеялись получить его с помощью философского камня из ртути, серы и мышьяка. И вот тысячу лет усилия алхимии (а она тогда была основной экспериментальной наукой) концентрировались на одном направлений. Совершенно нереальном! И лишь попутно делались полезные открытия. Работали, например, со ртутью — и обнаруживали киноварь, сулему. Изучали превращения серы — и открывали сульфаты меди и цинка. Все открытия этого тысячелетия связаны с основной алхимической линией.

Представляете, что получается?

Ценится золото — и лучшие умы тысячу лет изучают превращения металлов. Ну, а если бы ценилось не золото, а нечто другое? Хотя бы еловые шишки — при условии, что они очень редки.

Тогда тысячи лет искали бы способы получения еловых шишек.

Иное направление поисков и, следовательно, совсем иная цепь сопутствующих открытий. Наверное, за тысячу лет научились бы выращивать самые фантастические растения. Кто знает, каких успехов достигла бы биология…

Я целыми днями просиживала в читалке. Ссорилась с библиографом, его раздражало, что я не могу ясно сформулировать тему.

От алхимии я перешла к географии. Эпоха великих географических открытий — снова погоня за золотом. Жажда золота определяет маршруты экспедиций: считается, что богатые золотом страны лежат на континентальных побережьях, там, где впадают в океан большие реки. «Я делаю все возможное, — писал в своем дневнике Христофор Колумб, — чтобы попасть туда, где мне удастся найти золото и пряности». Золото и пряности… Временами пряности поднимаются в цене выше золота и сразу же меняется главное направление поисков: мореплаватели ищут уже не Эльдорадо, а «пряные острова», с их зарослями корицы, перца, гвоздики, мускатного ореха. Карл Первый приказывает Магеллану: «Поскольку мне доподлинно известно, что на островах Молукко имеются пряности, я досылаю вас главным образом на их поиски, и моя воля такова, чтобы вы направились прямо на эти острова». Если бы ценились не золото и пряности, а какие-нибудь особые ракушки, иной была бы вся история великих географических открытий.

Вначале это привлекало меня чисто теоретически. Получались любопытные мысленные эксперименты. Допустим, вместо «золотой» алхимии была бы «магнитная». Ценность монеты определяется весом поднимаемой гирьки, разве плохо? Золото блестит — в этом его достоинство… в глазах дикаря. Зато у магнита удивительные свойства, каждая монета была бы компасом. Так вот, «магнитная» алхимия: трудно даже представить, сколько открытий сделали бы алхимики за тысячу лет. Они бы, например, легко обнаружили, что магнитные свойства исчезают при определенной температуре, и открыли точку Кюри на полторы тысячи лет раньше… Превращение неблагородных металлов в золото практически неосуществимо до сих пор (ядерные реакции не в счет — они дают ничтожный выход), в сущности, алхимия с самого начала оказалась в тупике. Ксантосис, имитация золота, таков предел «золотой» алхимии. А «магнитная» алхимия шла бы от открытия и открытию и вместо жалкого ксантосиса овладела бы электромагнетизмом…

И вот однажды меня осенило: а ведь современная наука тоже развивается по определенным линиям. Конечно, теперь нет одной господствующей линии, но что это меняет? Природа, вселенная, материя неисчерпаемы — должны существовать бесчисленные пути их исследования, и мы выбираем лишь те пути, которые связаны с сегодняшними представлениями о ценностях.

У меня был билет в консерваторию; Святослав Рихтер играл Первый концерт Рахманинова, я так ждала этого вечера — и вот сидела в зале и не могла сосредоточиться из-за сумасшедшей идеи: а что, если сменить систему ценностей?

В самом деле, взять и поставить такой эксперимент. Иная система ценностей — значит иная система целей. Откроются совершенно новые поисковые линии.

Сейчас мы их не замечаем, они для нас как невзрачный магнитный железняк для алхимика, ослепленного призраком золота…

Не может быть и речи о том, чтобы наука — ради эксперимента — изменила свою систему целей. Опыт придется ставить на одном человеке. Снова, как и с Настей Сарычевой, я буду перестраивать мышление человека.

И снова возникнет вопрос о риске: опыт закончится, а мышление навсегда останется перестроенным.

Если бы не музыка, я бы, наверное, не решилась.

Нет, музыка здесь ни при чем.

Систему развития фантазии я нащупала более или менее случайно, меня терзали сомнения: смогу ли я придумать еще что-нибудь?

И вот появилась такая великолепная идея, как же было от нее отказаться…

Три года назад мне не хватало уверенности в своих силах. Сегодня уверенности сверхдостаточно, не мешало бы чуточку убрать, я это сама понимаю, и все-таки меня неудержимо влечет к новым приключениям. И то же самое ощущение: смогу ли? Потому что, если не смогу, — какое значение имеют все предыдущие удачи?!

Я и не подумаю ждать, пока Игорь вернется. Сама разберусь в этой чертовой Тумбе, составлю обоснование и смету.

Когда три года назад я выложила Игорю идею эксперимента, он сразу загорелся:

— Вот здорово! Надо взяться за октановое число. У нас шефы этим занимаются, мы два раза в неделю ходим к ним в институт.

И практику мы там будем проходить.

Об октановом числе я помнила совсем немногое. Показатель антидетонационных свойств топлива.

Чем выше октановое число топлива, тем лучше, потому что можно увеличивать степень сжатия, а это ведет к повышению к.п.д. двигателя.

— В общих чертах соответствует, — снисходительно подтвердил Игорь. — Но мы не будем увеличивать октановое число. Как раз наоборот: мы его будем уменьшать. По этому пути еще никто не шел.

Гениальный парень, он молниеносно схватил суть дела. Признаться, в первый момент я даже растерялась: одно дело — теоретические рассуждения об алхимии и множественности поисковых путей, а другое — конкретная работа по уменьшению октанового числа. Взяться за ухудшение качества горючего, считать, что горючее тем ценнее, чем оно хуже…

Ну-ну. Я заставила себя сказать: «Прекрасно, так и сделаем» — и твердо решила, что в дальнейшем не буду вмешиваться в техническую сторону дела. Если Чуваеву придется меня убеждать, это обязательно повлияет на ход его мыслей. Самые неожиданные идеи будут невольно отсеиваться. Мое дело — создать условия для эксперимента и не вмешиваться.

Так мы и договорились. Игорь действительно начал с октанового числа, но очень скоро переключился на что-то другое. Весь первый год он искал подходящее направление, выбор оказался значительно труднее, чем я предполагала.

Вообще это было тяжелое время. Игорь заканчивал школу, поступал в университет, на химфак.

Химия была его призванием, в этом не приходилось сомневаться, и все-таки я боялась, что он срежется на экзаменах. Я усиленно занималась с ним развитием воображения, он легко справлялся с самыми трудными задачами. Индекс фантазии у него был втрое выше среднего: 210–220 по шкале Лирмейкера. В любой вещи он прежде всего видел ее неявные, необычные свойства. Я смотрела, как он сдавал химию на вступительных экзаменах. Вопрос относился к электролитической диссоциации, но Игорь сразу сказал, что диссоциация при двух видах электричества — положительном и отрицательном — достаточно тривиальна. Интереснее, сказал он, рассмотреть диссоциацию при условии, что существует электричество трех видов. Первый час он возился у доски один, потом к нему присоединился преподаватель, и они стали вдвоем рассматривать диссоциацию «в общем случае эн видов электричества»…

На следующий день Игорь примчался ко мне и объявил, что есть подходящая идея о неценных ценностях и нужно поскорее приступить к монтажу установки. Готовиться к экзаменам он перестал, но все обошлось благополучно.

А тут как раз начался бум с АС-эффектом, и, поскольку Настя всюду твердила, что обязана своим открытием тренировке фантазии, мои акции пошли в гору. Мне предложили участвовать в работе проблемной лаборатории, я назвала свою тему, отстояла ее на ученом совете, составила смету — и осенью Игорь приступил к сборке Тумбы.

Два года он возился с этой машиной: собирал, разбирал, перестраивал. У нее даже имена менялись. Сначала она называлась Качель, в ней действительно что-то раскачивалось наподобие маятника. Качель превратилась во Флюотрон, у него был шикарный научный вид — сложнейшее переплетение стеклянных трубок и проводов, масса электроники.

За Флюотроном последовали Труба, РПС, Антитразер, несколько безымянных аппаратов, они менялись чуть ли не каждую неделю, и уж после них появился Пузырь, стеклянная банка, обставленная электромагнитами. Пузырь постепенно вырос в Бочку, Бочка стала Тумбочкой и, наконец, Тумбой.

Тумба так и осталась Тумбой, но что-то в ней не ладилось.

Игорь жаловался: схема вроде бы собралась, однако мощности не хватает, и получается, что формулы врут… Он упрямо возился с Тумбой, хотя работа застопорилась, я это видела. Поразмыслив, я предложила собрать более мощную установку. В конце концов, хорошее открытие как раз и состоит в уточнении формул. Игорь сразу принялся за расчеты, мне с трудом удалось убедить его не откладывать поездку в Саяны.

Ему обязательно надо было отдохнуть. Мы договорились, что за это время я подготовлю оборудование и материалы.

Нет, главбух, конечно, прав: бумажки надо составить. Вопрос в том — как это сделать. Любопытно было бы взять какого-нибудь психолога XIX века, дать ему лазер или такой компьютер, как у главбуха, и сказать: «А ну-ка догадайтесь — что это за штука и как она устроена…» Приятно представить в такой ситуации глубокоуважаемого Вундта. Чопорный был дядя, сердитый, видно по его книгам. Или глубокоуважаемого Гербарта, из-за которого я поспорила с Алексеем Ивановичем и едва не завалила экзамен. Гербарт написал работу «О возможности и необходимости применения в психологии математики», пусть бы он применил тут свою математику.

Красивая получается задача: дана машина, которая неизвестно для чего предназначена, надо понять… что надо понять?… Ну, в общем, что это такое. Хотя бы в принципе. Не исключено, кстати, что эксперимент не удался и машина просто груда металла. А может быть, она нечто далекое и удивительное, как лазер для Вундта и Гербарта…

Глупая затея. Нажмешь не ту кнопку — и Тумба спокойно взорвется.

Пойду-ка я лучше обедать.

В сущности, мне нужен был толковый консультант. Я это сообразила, увидев в столовой Арсена Азаряна, единственного у нас психолога, знающего физику. Арсен окончил физтех, четыре года работал у Капицы, учился на заочном отделении психологического, потом пошел в аспирантуру. Лучшего консультанта я бы не нашла.

— Слушай, Кира, — сказал Арсен, — спаси человека, вынужденного посвятить отпуск неблагодарному делу обмена квартиры. Дай почитать что-нибудь такое детективное, знаешь, с кошмарными убийствами и проницательным инспектором…

Он пришел в университет за справкой, и теперь у него были два часа свободного времени до начала приема в каком-то жилотделе. Когда я предложила покопаться в машине, Арсен сразу повеселел.

— Вот, здорово, — сказал он. — Я давно скучаю по такой работе. Психология — прекрасная наука, но в ней нет точности, расчетов, вещественности. Слова, слова, слова…

— Не только слова.

— Конечно. И все-таки… Я знаю точно, что такое вольт, ампер, эрстед. А в психологии — «способности», «темперамент», «характер»… Ты можешь сказать, что такое «характер» и как его измерить?

— А почему тебя потянуло в психологию?

— Представь себе Колумба. Как по-твоему, кем бы он был в наше время?

— Капитаном большого морозильного траулера. Эпоха великих географических открытий прошла.

— Вот именно. Тогда каждый капитан мог рассчитывать на великие открытия. А сейчас Колумб как миленький стоял бы на мостике морозильного траулера и подсчитывал проценты выполнения плана… Понимаешь, я увидел, что в физике тоже наступает затишье. Будет, конечно, новая волна открытий, но не сейчас. А психология… да ты сама знаешь: еще пять или десять лет — и начнется эпоха великих психологических открытий.

Мы наскоро пообедали, и я повела Арсена к Тумбе.

— Две комнаты с удобствами, — завистливо вздохнул он, разглядывая лабораторию.

На стене висела большая фотография: Уиллис на борту своей «Малышки». Арсен даже присвистнул.

— Слушай, Кира, это тот старик, который…

— Да. Капитан Уильям Уиллис. В семьдесят пять лет на одноместной яхте через Атлантику.

— Могучий старик… А кто на цветкам снимке?

— Алиска. Есть такой человек в Таганроге.

— Молодец Петр Первый! Умел основывать города…

Тумба занимала всю вторую комнату, свободного места там было совсем мало. Я пропустила Арсена, а сама осталась стоять в дверях.

Массивное основание Тумбы похоже на автомат для продажи газировки. Такой же металлический шкаф, только раза в три шире, и лежит этот шкаф на полу, в середине комнаты. Над шкафом возвышается короткая труба, напоминающая ствол старинной пушки. Дуло пушки закрыто многослойной стеклянной плитой. Красивая вещь. Делал плиту старый мастер с завода «Физприбор», но Игорю понадобилось что-то изменить, начались переделки, и у меня была сложная дискуссия с главбухом по поводу оплаты этой работы… К плите, по всему ее периметру, прикреплены провода, целая сеть проводов, почти как во Флюотроне. Провода тянутся к стенам — там установлены блоки ЭДУ, Черные такие коробки, наполненные электроникой. Я пробивала через бухгалтерию материалы для этих блоков, но даже не представляю, что такое ЭДУ.

«Эй, дубинушка, ухнем…»

— Индийская гробница, — сказал Арсен. — Послушай, может быть, есть описание, а? Или хотя бы схема.

— Искала, ничего нет. Смотри на это, как на задачу. Дана неизвестная машина, надо узнать, что она собой представляет. Назначение, принцип действия…

— Ладно. Я в ней покопаюсь, если не возражаешь.

Он терпеливо копался в Тумбе, а я развлекала его разговором. Так прошло около часа, у меня уже появилась какая-то надежда, но тут Арсен подошел ко мне и грустно спросил:

— Что я тебе плохого сделал, Кира?

— Ничего плохого, с чего ты решил…

— А зачем ты меня разыгрываешь?

— Никакого розыгрыша, честное слово. Мне надо знать, как эта штука работает. Хотя бы приблизительно.

Арсен смотрел на меня, недоверчиво прищурившись.

— Эта штука не может работать, — проникновенно сказал он. — Эта штука являет собой бессмысленное нагромождение частей. Вот идут трубы от вакуумных насосов, полюбуйся, они ни к чему не прикреплены. Насосы будут качать воздух из комнаты. С таким же успехом можно перемешивать Тихни океан чайной ложечкой… Слушай, почему ты взяла этого парня? При таком диком эксперименте надо было уж ваять хорошего физика.

Ну, на этот счет у меня был отличный пример из Джона Бернала:

— Если бы Маркони хорошо знал физику, он и не подумал бы о радиосвязи через океан. По хорошей физике того времени радиоволны не могли изогнуться и пойти вдоль выпуклой земной поверхности.

Такие примеры действуют безотказно. Арсен пожал плечами, но спорить не стал. И все-таки дело было швах: я надеялась, что Арсен хоть что-то мне подскажет.

Не могу же я составить смету на второй образец «бессмысленного нагромождения частей».

— Ты смелый человек, Арсен, — сказала я. — Давай героически посмотрим, как она работает. Не думаю, чтобы она сразу взорвалась.

Это тоже подействовало безотказно.

Арсен развернул кабель, подсоединил его к щиту и включил Тумбу. Комната наполнилась звуками: что-то быстро-быстро стучало, металлический ящик жужжал, всхлипывал и присвистывал, из угла доносилось ритмичное позвякивание, как будто там и в самом деле перемешивали океан чайной ложечкой…

Арсен усмехнулся:

— Ну как? Квинтет Кулля исполняет популярную мелодию «Час пик».

— На щите есть разные кнопки.

— Хорошо, — согласился Арсен. — Нажмем на разные кнопки.

Тумба продолжала шуметь как ни в чем ни бывало. Ничего не произошло.

— Перед нами озвученная абстрактная скульптура на физические темы, — подытожил Арсен, выключая Тумбу. — Вольная композиция из приборов, проводов и всякого случайного барахла. Там в углу стоит генератор СВЧ, отличный генератор, но волновод сделан безграмотно и подключен к ящику, набитому кусками картона… В металлической гробнице находится излучатель альфа-частиц, по идее частицы должны поступать в трубу, однако магнитная система там такая слабая, что не может быть и речи о фокусировке. Дальше. Стеклянная плита укреплена на фарфоровых изоляторах, которые снаружи покрыты серебром и потому ничего не изолируют… Этот парень морочит тебе голову. Давай я поговорю с ним как мужчина с мужчиной.

— Он в Саянах. Приедет, тогда поговоришь.

— Правильно. И не огорчайся. Начнешь сначала. Я тебе знаешь каких ребят подберу! Физиков, химиков, кого хочешь… Нет, в самом деле. Эпоха коллективов, а ты работаешь в одиночку. Кошка, которая ходит сама по себе… Я приливу, как организовать опыт, а ты вечером позвони. Договорились?

Я проводила Арсена и вернулась к Тумбе.

Абстрактная скульптура… как же! Игорь работал всерьез, я в этом нисколько не сомневалась.

Тумба должна быть чем-то принципиально новым, отсюда и впечатление бессмысленно нагроможденных предметов. Первая вещь всегда кажется бессмысленной.

Морзе сделал свой первый аппарат из мольберта, старых часов и гравировальной пластины, заменявшей ему гальванический элемент. Тоже можно было бы сказать: на таком мольберте невозможно рисовать, а часы не будут показывать время, и вообще бессмысленно громоздить разбитые часы на мольберт…

Психологический барьер. Я должна была предвидеть это раньше.

Вообще-то я сегодня собиралась в кино. У меня билет в «Колизей» на шесть пятнадцать, там идет третья серия «Братьев Карамазовых». Не везет мне с этой картиной. Первую серию я смотрела лет пять назад, вторую — в позапрошлую зиму. То времени не было, то картина не шла.

Надо сбегать к себе, переодеться и ехать в кино. Из-за Тумбы я сегодня пропустила плавание, мне еще достанется от тренера за прогул.

Погода замечательная. Жара схлынула, будет тихий ласковый вечер, можно открыть окна.

В лаборатории идеальный порядок, Игорь постарался перед отъездом. Два года назад мне пришлось крепко повоевать за эти комнаты, на них претендовала лаборатория эвристики. Предполагалось, что здесь будет сооружен шикарный лабиринт для белых мышей.

Два года Игорь работал в этих комнатах, смотрел в эти окна.

Интересно, может ли вид из окна повлиять на направление поисков?

Какое-то воздействие должно быть, я это по себе знаю. В Таганроге я любила сидеть на высоком обрыве у маяка. Оттуда хорошо видны и берег, и порт, и море — до горизонта. Ох, уж этот горизонт — сколько у меня было из-за него неприятностей!

Однажды я сказала географичке, что без горизонта жилось бы лучше. Она сразу возмутилась. Что за глупости, вскипела она, наша планета имеет форму шара, это научно доказано: когда корабль приближается из-за горизонта, сначала видны только мачты. И так далее. А я ответила, что не хочу сначала видеть только мачты.

Мне больше нравится плоская планета, потому что можно будет, в хорошую погоду стать у маяка и увидеть самые дальние страны.

Мы поспорили, и географичка сказала, что упрямство меня погубит…

Что верно, то верно. Ну зачем я упрямлюсь?

Если бы я знала, что задача не решается, можно было бы отступить. Но никогда не знаешь заранее — решается задача или нет. А отступить просто так… нет, это невозможно.

Придется действовать самой, ничего другого не остается. Надо включить Тумбу, я видела, как это делал Арсен. У двери щит с рубильниками, кнопками и клавишами. Нужно подсоединить кабель, повернуть правый рубильник, затем нажать кнопку «Пуск».

Рядом с ней кнопка «Стоп» и три клавиши неизвестного назначения.

Арсен их нажимал, я видела. Они похожи на переключатели диапазонов в радиоприемнике. Длинные волны, средние, короткие… Тут, конечно, что-то другое. Икс, игрек, зет…

Сначала рубильник. Затем кнопка «Пуск».

Ну вот, Тумба заиграла, и теперь, когда я одна в комнате, шум кажется громче. Неприятный, зловещий шум.

Клавиша «Икс». Щелчок и… ничего. Минута, две, пять. Хоть бы что-нибудь изменилось… Клавиша «Игрек» — тоже ничего.

«Зет» — ничего. «Стоп» — шум быстро стихает.

Тумба может включаться и выключаться — вот все, что я знаю.

Не блестяще.

У меня не было ни малейшего желания идти в кино. Какое уж тут кино! Я спустилась вниз, к автобусной остановке, доехала до Павелецкого вокзала, слезла и пошла наугад.

Год назад в «Вопросах психологии» была статья Хелмера, называлась она «Эффективность умственных затрат» или что-то в этом роде. Хелмер подсчитал, что семьдесят процентов открытий и изобретений сделаны на ходу — на кораблях, в самолетах, поездах, автомобилях, омнибусах, каретах, наконец, во время обычных прогулок. Психологически это вполне вероятно. Когда мысль наталкивается на барьер и начинает топтаться на месте, нужен внешний толчок, чтобы выйти на новую линию мышления. Я и раньше любила думать на ходу. Идешь по незнакомой улице, сворачиваешь наугад, не задумываясь, и вдруг за поворотом открывается что-то неожиданное, и тогда можно остановиться и не спеша рассматривать какой-нибудь удивительный дом, читать пожелтевшие афиши, чудом сохранившиеся с прошлого лета, или заглядывать в старые, мощенные булыжником дворики с потемневшими дощатыми сараями и голубятнями. Мысли проплывают в глубине сознания, как отражения облаков в реке, — не остановишь, не поймаешь, — появляются невесть откуда и исчезают бесследно. Но проходит время, и какая-то мысль внезапно возвращается — теперь уже ясная и настойчивая.

Так получилось и на этот раз.

Через час, покружив по улицам, я вышла к набережной возле Ново-Спасского моста. Я уже знала, в чем моя ошибка. Элементарно: дана неизвестная машина, необходимо в ней разобраться, и вот я, психолог, зачем-то пытаюсь действовать как физик или химик.

Задачу следовало атаковать с другой стороны. Предположим, я оказалась на месте Игоря. Мне надо условно выбрать новые ценности и в зависимости от этого выбора организовать исследование. Спрашивается: что выбрать?

Это уже был психологический подход, и я сразу почувствовала себя увереннее.

Три года назад, когда я отстаивала на ученом совете свою тему, меня спросили: «Что это значит — выбрать условную ценность? Приведите хотя бы один пример».

Положение в этот момент было почти безнадежное. Ко мне все относились очень хорошо и именно поэтому спасали от сумасшедшей темы. Пришлось пойти на маленькую хитрость, ничего другого не оставалось. Я робко осмотрелась вокруг и, помявшись, сказала, что в качестве условной ценности можно взять… ну хотя бы разбитое оконное стекло. «Изучение битых стекол и самого процесса битья может привести к новым открытиям…» Мои оппоненты, конечно, развеселились и принялись наперебой обсуждать, как это будет выглядеть, какие стекла надо принести в жертву науке и как должна называться диссертация на эту тему… Рядом со мной сидел Павел Николаевич, наш декан, он мне сказал: «Видите, Кира, что вы натворили… Нельзя же так несерьезно…» Я скромненько слушала веселые высказывания, а потом положила на стол последний выпуск УФН с сообщением об эффекте Плисова.

У Плисова разбилось стекло термометра в исследовательской установке, и осколки стекла оказались намагниченными. Теоретически это невозможно было объяснить. В УФН было сообщение Плисова и комментарии двух известных физиков. Чувствовалось, что физики потрясены открытием…

Смех мгновенно прекратился, кто-то сказал: «А ведь тут есть рациональное зерно» — и мою тему утвердили. Больше того, мне представили полную свободу действий: не нашлось желающих быть моим шефом. «Вы разыграли ученый совет, — сказал мне потом Павел Николаевич. — Как по нотам разыграли. Где уж вами управлять». И я стала кошкой, которая ходит сама по себе. Арсен прав: сейчас эпоха больших научных коллективов. Вот только в психологии эта эпоха еще не наступила…

Я хотела постоять у реки, но появились двое парней с транзистором и начали усиленно со мной знакомиться. Транзистор у них был с изумительно чистым и сочным звуком; в эту коробку кто-то вложил бездну ума и труда — и вот теперь она тянула серенький-пресеренький шлягер. У меня даже настроение начало портиться. Пройдет сколько-то лет, и какой-нибудь дурень будет прошвыриваться по улицам, небрежно помахивая портативной Тумбой, приспособленной к своим вкусам…

Обидно, когда вещи умнее людей.

Я перешла по мосту на другой берег, там у причала стоял речной трамвайчик. Пассажиров было мало, я удобно устроилась на корме и стала Думать дальше.

Предположим, мне встретился волшебник. Здравствуйте, Кира, сказал волшебник, я, знаете ли, могу построить любую машину.

Если, конечно, вы объясните, что эта машина должна делать. И помните: другого такого случая не будет. Вы уж не огорчайте прогрессивное человечество, попросите самую нужную, самую важную машину…

Волшебника я представила себе очень живо, он был похож на Деда Мороза, но голос у него подозрительно напоминал голос Павла Николаевича. Да и очки были такие же. Сейчас я скажу что-нибудь не то, и волшебник огорченно вздохнет: «Видите, Кира, что вы натворили… Нельзя же так несерьезно…» А если серьезно — какая машина нужна прогрессивному человечеству? Что можно считать самым важным и самым нужным?…

На соседней скамейке расположились двое пожилых речников.

Один из них упомянул об АС-эффекте, я насторожилась, но разговор уже шел о дизелях, о каком-то Степанове с Клязьминского водохранилища и о Варьке, которая хоть и махлюет с пивом, однако по-божески, терпимо. Я не ожидала, что АС-эффект настолько известен, это было приятно, и некоторое время я еще краем уха прислушивалась, однако речники больше не говорили об АС-эффекте, они дружно ругали Пал Пальгча, работавшего в киоске до Варьки и совершенно не имевшего совести.

Ну и ну! Мир раздвоился: вот трамвайчик, река, люди на набережной, речники ругают Пал Палыча, все так реально, а в новом лабораторном корпусе МГУ, в одной из комнат на пятнадцатом этаже, стоит фантастическая машина, и мне обязательно надо понять, что это такое.

Трамвайчик, пыхтя, отошел от причала. В Москве мне не хватает моря, у нас в Таганроге даже в центре города воздух пахнет морем. Я могла за две минуты добежать от нашего дома до берега моря, настоящего моря, а не какого-нибудь водохранилища. Нелепое слово — «водохранилище», но я все-таки люблю и водохранилища, и озера, и пруды, и реки.

Мне часто снится морской прибой: из темноты возникают упругие бугры волн, поднимаются высоко-высоко и беззвучно разбиваются о желтые скалы. Вершины скал где-то в самом небе, туда не дотянуться — и разбитые волны стекают серыми от пены потоками, уползают в темно-синюю мглу и снова возвращаются. Я стараюсь разглядеть, откуда приходят волны, просыпаюсь и знаю, что в следующий раз упрямые волны опять пойдут на скалы…

На первой же остановке трамвайчик заполнили туристы. Их руководительница громко командовала: «Посмотрите Налево… посмотрите направо…» — и они смотрели налево и направо, шумели, им все нравилось, но реку они, кажется, просто не замечали. Только один раз кто-то сказал: «Радуга на воде… от нефти…» А вообще-то туристы мне нисколько не мешали. Я уже освоилась в раздвоенном мире: слушала, о чем говорят туристы и что рассказывает их руководительница, а мысли о машине шли своим чередом.

Однажды я наяву видела раздвоенный мир. Мне было тогда двенадцать лет, я приехала к тетке в Геленджик. У нас в Таганроге море мутное, когда ныряешь в маске, дальше вытянутой руки ничего не видно. В Геленджике я впервые встретилась с прозрачным морем. Я отплыла от каменной косы, надела маску, нырнула — и попала в сказку. Я испугалась, так это было неожиданно, испугалась и метнулась вверх. Светило солнце, у меня перед глазами была зеленоватая вода, плотная, непрозрачная, привычная. С берега доносились голоса ребят и слышался стук мяча.

Теткин пес Пуша, повизгивая, прыгал на камнях, пытаясь поймать свой хвост. А внизу был необыкновенный мир. Ожившая сказка.

Я взмахнула ластами, опустила голову — и сказочный мир возник снова.

В синеватой дымке я летела над далеким-далеким дном. На дне лежали камни, покрытые мозаикой желтых, бурых и коричневых водорослей. Между камнями, по песку, бегали крабы. Я могла разглядеть каждую песчинку, каждый выступ на камнях. Вода была прозрачная и легкая, казалось, она не должна, не может держать меня, и сейчас я упаду на дно.

Но я летела, не падая, это было похоже на сон. А потом я увидела двух черных бычков, они лежали на плоском камне и внимательно смотрели на меня большими выпуклыми глазами. Наверху, в обычном мире, промчался ветерок, солнечные лучи преломились в морской зыби, и на дне возникли бесчисленные солнечные зайчики, побежали по камням, по водорослям. Я поплыла туда, где синеватая полумгла сгущалась, становилась темно-фиолетовой и черной. Там начиналась бездна.

Я видела, как оттуда, из холодной глубины, покачиваясь, выплыла огромная медуза…

Все лето я ныряла с маской.

Море меняется, оно никогда не бывает одним и тем же, но я запомнила море таким, каким увидела его в тот день.

Наука подобна морю: я больше всего ценю в ней возможность видеть другие миры. Я придумываю рискованные эксперименты и не отступаю, потому что в конце концов приходит минута, когда мир раздваивается, соприкасаясь со сказкой. Завтра эта сказка исчезнет, будут выведены точные формулы и найдены исчерпывающие объяснения. Но сегодня я вижу сказку, и сердце замирает от волнения.

У Большого Каменного моста туристы сошли. К этому времени я перебрала десятки вариантов, но нисколько не продвинулась к цели. Существует великое множество всяких машин, попробуй придумать еще одну — самую нужную!.. Звездолет? Машина, способная лечить рак? Синтезатор белка?…

Наступили сумерки, огни еще не зажглись, и в воде отражалось серебристо-серое небо. Трамвайчик скользил по светлой реке мимо темной набережной и темных домов. Сумерки глушили городской шум, постепенно стирали линии и краски, оставляя главное — небо, землю, воду. Я смотрела вокруг, ни о чем не думая, пока совсем не стемнело. Появились звезды, и я вспомнила Уитмена:

Будет ли с нас довольно…

Конечная остановка трамвайчика была возле Киевского вокзала.

Я посмотрела на часы и ужаснулась: четверть девятого, а я ничего не придумала, плохи мои дела!

Тумба действительно может оказаться бессмысленным нагромождением частей. Ну зачем я затеяла этот нелепый эксперимент? Все бездарно: идея эксперимента и то, что я выбрала Чуваева, и то, что сейчас пытаюсь отгадать назначение этой дурацкой Тумбы. И вечер бездарный, ни холодно ни жарко… Нет, в самом деле очаровательная картина: идет по площади девчонка и запросто размышляет, чем бы осчастливить человечество…

Бунт на борту, подумала я, элементарный бунт, это не впервые.

Разве Мария Кюри была намного старше меня, когда открыла радий? Вообще, открытие радия отлично вписывается в мою теорию: ценностью считался уран, отходы урановой руды никого не интересовали, и вот Мария и Пьер Кюри взялись исследовать эти отходы, то есть выбрали их в качестве условной ценности.

Главное — не отступать. Мне просто некуда отступать. Вот я и вот надо мною ночное небо с неисчислимыми звездами, мир настолько огромный в пространстве и времени, что в его масштабах моя жизнь какая-то бесконечно малая величина, но если я не отступила, если я не сломлена, нет для меня ничего невозможного в этом мире.

Не представляю, как можно жить иначе.

Не отступать… Я привыкла к обычным представлениям о ценностях, мне мешает инерция мышления. Ладно, я умею гасить инерцию, в теории направленного мышления есть специальные приемы.

Хотя бы так: надо представить, что я прибыла с чужой планеты, и посмотреть на все со стороны.

Когда-то я мечтала сыграть Аэлиту, раз десять бегала смотреть фильм, меня злило, что Солнцева играет женщину-вамп, разве это Аэлита…

Что ж, окинем мир свежим марсианским взглядом.

Я останавливаюсь и смотрю на привокзальную площадь. Я смотрю так, словно только что прилетела с Марса. Это совсем нетрудно — стать марсианкой. Отработанный прием, я тренировалась со школьных времен.

Постепенно возникает ощущение отдаленности: все отлично видно и слышно, но что-то — может быть, стекло скафандра или силовое поле — отделяет меня от окружающего мира. С нарастающим волнением я разглядываю странные здания, странные машины и людей в странной одежде.

Передо мной огромная светящаяся надпись, справа тоже надпись, она зажигается и гаснет, Я впервые замечаю, как много огней на площади. Воздух пропитан светом, волны света заслоняют небо. Непонятно: разве светящиеся шарики и трубки красивее бесконечного звездного неба?…

— Вам куда ехать, девушка?

Это таксист. Надо же мне было тут остановиться.

— Далеко.

Куда-нибудь очень далеко, подальше от каменных домов и назойливых огней.

— Это куда же?

— К океану.

Конечно, к океану! Невероятному для марсианской физики, сказочному, могучему и прекрасному океану.

— Можно. Подброшу к Казанскому вокзалу, оттуда поездом. А если хотите самолетом, тогда в аэропорт.

Как близок океан! Почему я не подумала об этом раньше? Я могу завтра же взять билет. Денег на билет у меня хватит, а там будет видно. Сутки — и я окажусь на берегу океана, самого настоящего океана…

— Ну как, поедем?

— Нет. У меня своя машина.

Знал бы он, какая у меня машина. Бессмысленное нагромождение частей. Теперь я, кажется, догадываюсь, какой смысл в этом нагромождении.

— Значит, коллеги. Ну тогда счастливого вам пути. К океану.

— Спасибо.

Подумать только, как я напутала с самого начала! Искать надо не условные, а, наоборот, безусловные ценности. В принципе нет разницы между ценностью золота и битого стекла: просто мы условились считать золото ценным. А вот океан, дающий жизнь всей планете, — ценность безусловная. Океан, превращенный в мусорную свалку, отравляемый сточными водами и нефтью. Океан, в котором взрывают бомбы, топят контейнеры с радиоактивными отходами и нервным газом.

Тут я увидела Таганрогский залив, берег неподалеку от нашего дома и мутную воду, становящуюся грязнее с каждым годом. Я увидела наш портовый мол, его шершавые бетонные бока, в которых я с детства знала каждый выступ, каждую трещину, и тяжелую зеленоватую воду с ржавыми полосами маслянистой грязи… Я вспомнила прочитанную недавно книгу Уолферса «Черное небо», вспомнила снимки в «Литгазете»: гигантская, на десятки миль, мусорная свалка под Нью-Йорком, птицы, погибшие в залитом нефтью море, толпа в противогазах на центральной улице Лондона…

И еще я вспомнила одного чудака на прошлогоднем симпозиуме.

Он приехал из какого-то небольшого северного города, высокий, тощий, похожий на Паганеля. Выступать этот Паганель совсем не умел. Сначала он долго и нудно пересказывал столетней давности опыт Луи Пастера. Пастер поместил птицу в закрытый ящик, через несколько часов ее жизнедеятельность заметно снизилась, но птица оставалась живой, организм постепенно приспособился к грязному воздуху клетки. Тогда Пастер подсадил в ящик другую птицу, и она сразу погибла. Чудака слушали плохо, потому что опыт Пастера всем был известен.

Вот что такое приспособляемость организма, назидательно сказал чудак. Наша клетка (он сделал широкий жест рукой) тоже заражается, и беда в том, что мы привыкаем жить в грязи. Человек выживет в зараженной клетке технической цивилизации, но потеряет человеческий образ жизни.

Воздух пахнет бензином, грустно произнес чудак, воздух пахнет бензином…

Никто не принял это всерьез.

Чудаку объяснили: загрязнение атмосферы, конечно, неприятная вещь, но скоро появятся электромобили, городской воздух сразу станет чище…

Я иду по привокзальной площади. Воздух пахнет бензином.

Электромобили… Ничего они не изменят. Придется построить множество гигантских электростанций, топливо будет сгорать не в автомобильных двигателях, а на станциях, только и всего. Наша цивилизация немыслима без отходов.

Все, что она добывает и производит, превращается в отходы — сжигается, ломается, изнашивается… Когда-то была возможность пойти по пути создания безотходной техники, человечество отвергло этот путь, потому что техника, дающая отходы, развивается намного быстрее и стоит намного дешевле. Что ж, тысячи лет природа исправно убирала отходы цивилизации. А теперь природа не справляется, она просто гибнет в нарастающей лавине отходов.

Пришло время платить за скорость…

Я подумала, что смогу, пожалуй, вывести формулу существования любой технической цивилизации. Это было, конечно, изрядное нахальство, но я не удержалась от соблазна; психологу нечасто представляется возможность изложить что-то языком математики. Смысл формулы был такой: общая мощность производительной техники не должна превышать общей мощности техники отходоуничтожения.

Формула получилась красивая, с сигмами, а вот следствия из этой формулы не очень-то мне нравились. Где-то в глубине души я с самого начала надеялась, что Тумба окажется чем-то фантастическим. Ну хотя бы машиной времени. Ведь как хорошо звучит: машина времени, генератор темпорального поля, хроновариатор…

Или: машина для нуль-транспортировки, подпространственный трансфузор, телекинезатор…

Красивая формула с сигмами вела совсем в ином направлении.

Человечеству нужен Большой Мусорный Ящик, вот что из нее следовало.

Я пыталась спорить с формулой, искала какие-то возражения — и не находила. Мне вспомнился фантастический роман Стругацких; двадцать второй век, по улицам ходят симпатичные и неназойливые роботы, подбирают листочки, обрывки бумаги, всякий мусор. Кибердворники вместо живых дворников. Очень мило. В газетах писали, что японцы делают из мусора строительные блоки.

Тоже не фонтан: для переработки отходов нужна энергия, а производство энергии дает новые отходы.

Можно уменьшить количество отходов, какая-то их часть вызвана глупостью, бесхозяйственностью, стремлением урвать сверхприбыль. Что ж, это задержит, но не предотвратят грязевой взрыв.

Нельзя остановить производство, нельзя вернуть его назад, нельзя перестроить на ходу. Есть только одна возможность — создать Большой Мусорный Ящик.

Ну вот, окинула мир свежим марсианским взглядом… Сильный прием, ничего не скажешь.

Ладно, прощайте, машины времени и подпространственные трансфузоры. Человечеству прежде всего нужен Большой Мусорный Ящик. Машина, способная поглощать вещество. Любое вещество в любом количестве. Даже не поглощать, а уничтожать, превращать в ничто.

Именно в этом все дело. Никакая переработка отходов не решит проблему. Нужно, чтобы отходы исчезали.

Это был неожиданный поворот, тут пахло нарушением закона сохранения материя, и настроение у меня сразу улучшилось: сумасшедшие идеи — моя специальность.

Итак, я беру Вещество, и Тумба спокойно превращает его в ничто. Пожалуй, это нисколько не хуже подпространственного трансфузора.

Я представила себе Вещество, ну нечто вроде рисунка кристаллической решетки в учебнике химии, и стала сжимать эту решетку, Я старалась довести объем Вещества до нуля, это и было бы полным исчезновением. Но ничего у меня не получалось, потому что Вещество уважало закон сохранения материи и не желало исчезать. А превращение в энергию меня никак не устраивало: жарко бы стало на Земле от такого превращения.

Тут опять чувствовался какой-то психологический барьер. Но теперь инерция мышления работала на меня: сжимать — так сжимать, я не отступлю, пока не сожму Вещество.

Я зашла в «Гастроном», не хотелось ужинать в кафе, да и поздно было. В привокзальных магазинах всегда давка, я взяла кефир и пряники, это заняло минут десять. В метро тоже оказалось много народу, у эскалаторов толпились приезжие. Чей-то чемодан больно ударил меня по колену, кто-то дотошно расспрашивал, как проехать в Кузьминки, а потом я помогала, растерявшейся старушке нести по переходу сумку с чем-то сверхтяжелым и колючим. И все время я сжимала Вещество, а оно пружинило и упрямо не поддавалось. Но я не унывала, настроение у меня было отличное, и мысли возникали легко и свободно, как движения в быстром танце.

Я стояла у двери с мудрой надписью «Не прислоняться» и думала, что в Веществе полным-полно пустоты, но электроны не хотят прислоняться к ядрам, в этом вся загвоздка. Выбросить бы эти электроны. Или заменить чем-нибудь. Хотя бы отрицательными мю-мезонами. Тяжелый мезон сам приблизится к ядру. Диаметр мезонной оболочки будет в сотни раз меньше, это уже похоже на исчезновение…

О мезоатомах я кое-что слышала. Они возникали при обычной температуре, это имело для меня огромное значение, потому что Тумба явно не была рассчитана на термоядерные реакции. Потрясающая логика, подумала я, вагон тоже не рассчитан на такие реакции, но из этого вовсе не следует, что он предназначен для получения мезоатомов.

И все-таки я ухватилась за эту идею.

Мезоатомы… Образуются при обычной температуре, но распадаются через какую-то долю секунды. Может быть, они окажутся устойчивее, если их будет много?

Не отдельные мезоатомы, а мезовещество.

Устойчивое мезовещество.

Завтра я принесу бухгалтеру смету на второй экспериментальный образец Большого Мусорного Ящика. Что вы еще выдумали, возмутится бухгалтер, что за мусорный ящик? А я отвечу: очень просто, возьмите, например, ваш шикарный компьютер, поставьте на стеклянную плиту Тумбы — и вещество превратится в мезовещество, компьютер практически исчезнет, его объем уменьшится в миллион раз. Это вас слава испортила, скажет бухгалтер, все приличные психологи спокойно работают в своих кабинетах, а вы затеваете эксперименты, в результате которых создаются машины для исчезновения материальных ценностей…

А ведь в самом деле! Блоки ЭДУ укреплены слишком высоко, щитки на металлической гробнице расположены слишком низко.

Остается стеклянная плита. Она как поднос. Мы ничего не поставили на нее, поэтому Тумба и не сработала…

Мне стало страшно.

Сейчас я вернусь в лабораторию, включу Тумбу — и ничего не получится. Потому что идя о мезовеществе всего лишь цепочка произвольных предположений, не больше. Снежный мост над пропастью.

И так будет всегда. Так будет сегодня, завтра и всю жизнь.

Сумасшедшие идеи — моя специальность…

Я здраво рассудила, что сначала надо поужинать. Я пила кефир, грызла пряники и без всякого воодушевления рассматривала металлическую гробницу. Уж если меня тянуло ко всяким хроновариаторам и подпространственным трансфузорам, что говорить об Игоре… Он наверняка выбрал что-нибудь романтичнее Большого Мусорного Ящика.

В сущности, все мои рассуждения ничего не стоили. Вот только стеклянная плита… она и в самом деле напоминала поднос. Это был единственный шанс.

Допив кефир, я вымыла бутылку и поставила ее на стеклянную плиту.

Рубильник, затем кнопка «Пуск». Тумба стучит, жужжит, посвистывает… До чего же неприятный концерт!

Я надавила на клавишу «Икс».

Сердце у меня замерло, потому что мне все-таки хотелось, чтобы бутылка исчезла. Вопреки всякой логике была какая-то капелька надежды…

Бутылка медленно качнулась.

Я подумала, что она упадет, и тут произошло нечто совершенно неожиданное. Бутылка приподнялась над плитой, замерла На мгновение — и рванулась вверх. Она ударилась о потолок в нескольких сантиметрах от плафона. Я услышала звук бьющегося стекла и инстинктивно закрыла глаза, ожидая, что сейчас посыплются осколки. Но осколки не сыпались. Они держались на потолке и не упали даже после того, как я выключила Тумбу.

— Эй, вы! — громко сказала я, и голос прозвучал как будто со стороны.

Я насчитала одиннадцать крупных осколков, они, покачиваясь, плавали у потолка. Поток теплого воздуха постепенно относил их к стене. Зрелище было потрясающее, я долго смотрела на эти осколки, ошеломленная происшедшим. Сидела на подоконнике, смотрела и страшно боялась, как бы осколки не исчезли…

Думать я начала потом. Почему Игорь не сказал мне, что Тумба работает? Не мог он меня обманывать, это исключалось.

Стараясь не упустить из виду осколки (я боялась, что они исчезнут), я вышла в другую комнату, к телефону, и позвонила Арсену.

— С ума сошла! — сказал он сердито. — Второй час ночи, ты это понимаешь?

— Арсен, ты ничего не менял в машине?

Он рассвирепел.

— Какая машина? Бессмысленное нагромождение частей, а не машина!

— Хорошо. Пусть нагромождение. Ты менял что-нибудь в этом нагромождении?

— Менял. Исправил волновод в генераторе СВЧ. Я же тебе говорил, он безграмотно сделан.

— Ага. Ну спасибо. Это все, все. Спи.

— Подожди! Что случилось? Ты можешь толком объяснить?

— Нет, Арсен, не могу. Второй час ночи…

Безграмотно сделан волновод. Игорь застрял на чистой технике.

Не хватило знаний, опыта. Моя вина: с какого-то момента надо было подключить к работе опытного физика.

…А осколки плавали у потолка, и голова у меня кружилась от восторженного нахальства.

В общем-то я славно поработала, л была на шаг от разгадки. Заменять надо не электроны, а ядра атомов. Если в атоме водорода заменить протон позитроном, вес уменьшится в тысячи раз, а другие свойства останутся прежними, они зависят от электронной оболочки. Устойчивое позитрониевое вещество — вот что может делать Тумба. Игорь, конечно, не думал о Большом Мусорном Ящике.

Он шел каким-то иным путем, и этот путь привел его к созданию позитрониевого вещества. Завтра я притащу мышей и посмотрю, как это выглядит с живыми организмами. Главное, научиться возвращать вес. Две клавиши у меня в резерве. Кто знает, может быть, удастся получить и мезоатомное вещество, ведь не случайно эти идеи пересеклись.

Позитрониевое вещество, мезоатомное вещество… Предположения, не больше. Может бить, тут действует совсем иной механизм.

Осколки бутылки на потолке — это факт, а остальное на уровне догадок. Просто меня гипнотизирует идея управления веществом.

Нет, завтра я не пойду к бухгалтеру. Идти надо с Игорем.

Теперь я составлю смету миллиона на два. А когда бухгалтер спросит: «Что это такое?» — я слегка полетаю по комнате. Надо будет надеть брюки и курточку…

Я потушила свет и устроилась на подоконнике. Мне вдруг отчаянно захотелось спать. Я смотрела на звезды, их было много в эту ночь, и думала, что завтра полечу над домами и улицами.

С утра надо взяться за мышей, а вечером, когда стемнеет, можно немного полетать. Никто не заметит.

И снова, уже сквозь сон, я вспомнила Уитмена:

А ведь это путь к звездам. Корабль и экипаж из почти невесомого позитрониевого вещества.

Там, на чужой планете, совершится обратное превращение; протоны есть везде, незачем возить протонный балласт. Мы полетим к звездам… будет ли с нас довольно?

И моя душа сказала:

Владимир Чесноков заглядывал то в одну, то в другую дверь, не зная, к кому обратиться, и не решаясь задать вопрос. Сотрудники молодежной газеты «Утренние зори» деловито сновали по коридору, не обращая на него внимания, — мало ли постороннего народу приходит в редакцию. К обеду его фигура уже примелькалась, и ответственный секретарь бросил на ходу: — Хлесткий заголовок для статьи о пионерлагерях. А?

— У меня стихотворение, — ответил Чесноков.

— Чтоб не стандартно и в самую суть? А? — остановился секретарь.

— Стихотворение… вот… — Чесноков бережно вытащил из внутреннего кармана пиджака лист бумаги и начал разворачивать его.

— А, — досадливо сморщился секретарь. — Стихи, стихи! Прозы сейчас пишут мало. — И’ он неопределенно махнул рукой куда-то в конец коридора.

Чесноков потоптался еще немного и уже собрался плюнуть на все и уйти, но в это время в коридоре снова появился секретарь.

— Ну что у вас с вашим стихотворением? Что Пионов сказал?

— Ничего.

— Он всегда так. Не унывайте.

— Я его даже и не видел еще.

— Правильно. Он сейчас в командировке. Вся поэзия в командировках.

— Большое стихотворение?

Чесноков не успел ответить.

Ответственный секретарь взял его под руку, подвел к дверям с надписью «Редактор» и, втолкнув в комнату, крикнул:

— Тимофей Федорович, это мой знакомый! Борис!

Чесноков оказался посреди комнаты. Смущение его достигло предела. Тимофей Федорович, сорокалетний мужчина, уже страдающий одышкой и давным-давно забывший, чем интересуется юность, сидел за столом и писал заявление о переводе на другую работу.

Он уже давно чувствовал, что перестал понимать молодых сотрудников своей газеты, ходивших с модными бородками и в ярких свитерах даже в самую жару. Да и его, он это знал, не всегда понимали.

— Ну что там у вас, Борис? — спросил он.

— Стихотворение… Владимир я.

— Отлично. Покажите.

Чесноков протянул ему дрожащей рукой лист бумаги. Редактор на несколько секунд углубился в чтение, а потом спросил:

— Что вы этим хотели сказать?

— Ну, в чем идея, мысль стихотворения?

— Шел молодой человек, — начал Чесноков, стараясь говорить бодро и непринужденно, — по улице… увидел девушку. И ему стало очень хорошо.

— А что было потом?

— Не знаю… Просто ему стало хорошо.

— Они так и не поженились?

— Нет. Он ее больше не встретил никогда.

— Откуда вы знаете?

— Я видел это собственными глазами.

— Хорошо. Просто прекрасно… И что же вы хотите? Опубликовать в нашей газете?

— Я просто пришел. Кому-то все равно надо показать.

— А вы что, намерены этим заняться серьезно? Посвятить всю свою жизнь? Или просто так?

— Я бы хотел серьезно, — отважно ответил Чесноков.

— Молодец! — Редактор даже вышел из-за стола и похлопал начинающего поэта по плечу. — Если бы вы написали это просто так, мы бы напечатали недельки через две-три. А если вы серьезно, то придется еще поработать. Серьезно всегда труднее, чем просто так.

Через двадцать минут Чесноков вышел из редакции радостный и улыбающийся. Стихотворение, конечно, не приняли, но сколько он услышал полезного, сколько интересных тем подсказал ему редантор! А в будущем, если его стихи окажутся свежими и оригинальными, то даже напечатают. Честное слово, напечатают!

Чесноков прибежал к себе в квартиру на пятом этаже, с шумом распахнул дверь, поцеловал Анечку, свою жену, бросился на диван, крикнул:

— Работать и еще раз работать! — и начал все подробно рассказывать.

Анечка присела на край дивана, широко раскрыла свои голубые глаза и, охая и ахая, в особенно страшных местах повествования прижимала кулачки к груди. Так внимательно и не перебивая выслушала она Володеньку.

А когда он закончил свой рассказ, сказала:

— Володька, а ведь ты в душе и так поэт. Я это знаю.

Владимир смутился и начал было возражать, но Аня перебила его:

— Неужели ты станешь настоящим, общепризнанным поэтом?

Чесноков вздохнул и сурово произнес:

— Все зависит только от нас.

Анечка утвердительно кивнула головой.

Чесноков работал старшим инженером на радиозаводе. Анечка готовила торты на кондитерской фабрике. Оба они любили стихи и разбирались в поэзии. Оба любили литературу вообще и значительную часть денег тратили на приобретение книг, чем вызывали недоумение, а иногда и смех у соседа по лестничной площадке Вениамина Кондратюка, весь бюджет которого был подчинен одной цели — приобретению мотороллера — мотоцикла — мотоцикла с коляской — «Запорожца» — «Москвича» и т. д.

Чесноков на три месяца был освобожден от мытья полов в квартире. Писать так писать!

Они приходили с работы почти одновременно, разогревали вчерашний борщ или суп с лапшой, наскоро перекусывали. Владимир выкладывал на стол лист чистой бумаги, шариковую авторучку и начинал расхаживать из угла в угол. Анечка занималась домашними делами, которые никогда не переделаешь, сколько ни старайся.

Начало каждого такого вечера пропадало для Чеснокова зря.

Он ничего не мог написать. В голову лезла всякая ерунда, которая отлично рифмовалась, но в ней не было ни крупицы чувства, правды, полета фантазии. Плоское, ремесленное, как по заказу для ширпотреба.

— Вовка, перестань мучиться, — говорила обычно Анечка, вытирая мокрые руки передником и бросая свою работу. Она брала его за шею своими маленькими крепкими руками и заглядывала ему в глаза. И ее глаза были крохотным, но интересным, ласковым миром. Маленькой вселенной.

— Ну, отпусти меня, — говорила она.

— Подожди, — отвечал он. — Я еще не все прочитал.

— Что там можно прочесть?

— Все. Там все мои стихи.

Она прижималась к его груди и слушала, как бьется там сердце, восторженное и одержимое.

Потом они садились на диван или прямо на пол, и она о чем-нибудь его опрашивала, а он отвечал. Или он спрашивал, а она отвечала. Они вспоминали — «а помнишь?», мечтали — «вот будет здорово!», спорили — «Володька, ты не прав», решали тысячи проблем и создавали тысячи новых. В голове у Чеснокова рождались музыка и стихи. Стихи у него всегда были связаны с музыкой. Она замолкала, чувствуя, что с ним происходит что-то странное. Может быть, это состояние странности она и любила в нем больше всего. Он и сейчас был таким же, как и в день их знакомства. И она хотела, чтобы он был таким всегда — близким, родным и странным.

— Прочти, — просила она шепотом.

Он начинал говорить. И она переносилась в странный, необычный и в то же время удивительно знакомый мир.

В нем были их друзья, знакомые, старый сибирский городок, ветер морей, россыпи звезд, молоденькие деревца и крики ребятишек за окном. Все было так, как она привыкла видеть каждый день, и только какой-то сдвиг его настроения делал все свежим, удивительно неожиданным. Мир раскрывался под каким-то новым углом зрения. Может быть, это было вдохновение? Или талант?

В его мире плакали и смеялись, радовались и печалились, любили и ненавидели. Но все там было честным, странным и необыкновенным. И если в его стихи иногда врывался крик боли и отчаяния при виде уродства человеческих отношений, то он звучал диссонансом. Очень странным диссонансом, без которого вся музыка поэзии превращалась в изящную пошлость.

Перо и бумага ненужными валялись на столе.

— Кажется, началась сплошная ерунда, — говорил он, и они шли гулять в Университетскую рощу или Лагерный сад, если погода была хорошая, или, раскрыв дверь на балкон, слушали шум дождя. И молчали.

Сколько можно сказать друг другу таким молчанием!

Иногда он сам записывал стихи, иногда это делала Аня.

Случалось, что у него «заклинивало» и стихи не писались. Тогда они заходили в ближайший магазин, покупали большую бутылку вина и шли к кому-нибудь в гости или приглашали к себе.

Сосед по площадке купил мотороллер. Чесноков помогал грузить его на машину, втаскивать в гараж и вместе с женой был приглашен на «обмыв» покупки.

Собралось человек восемь, все заядлые мотоциклисты и автомобилисты. Разговор, естественно, вертелся вокруг автомобильной темы. Кондратюка поздравляли, пили за колеса, за руль, за запчасти. Советы сыпались со всех сторон. Вениамин Кондратюк сиял.

Его жена незаметно сновала из комнаты в кухню, таская тарелки и стаканы.

Вначале Чесноков чувствовал себя очень неуютно, но потом постепенно освоился. Кондратюк то и дело бегал в гараж посмотреть, не сперли ли его мотороллер. Мотороллер никто не спер. Кондратюк показывал всем ключ зажигания и старательно окунал его в стакан с водкой.

— А почему бы и вам не купить мотороллер? — спросил он Чеснокова.

— Действительно, почему? — зашумели вокруг. — Красота! В лес, на базар, за картошкой. Быстро.

— Мы как-то не думали об этом, — сказал Чесноков.

— Да у нас и денег-то нет, — сказала Анечка.

— Ага! Денег у вас нет! На книги, на барахло есть, А на мотороллер нет!

— Книги не барахло, — сказал Чесноков.

— Ну зачем вам столько книг?

— А зачем тебе мотороллер?

— Да хотя бы в лес съездить. В автобусе не надо толкаться. Захотел — съездил. В любой момент.

— Так же и книги. Захотел — взял с полки и прочитал.

— Ну прочитал раз, и хватит. Да и в библиотеке можно взять.

— Можно ездить на такси. К чему мотороллер?

Кондратюк даже опешил:

— На мотороллере я буду ездить. Он окупается. А у вас эта макулатура стоит без пользы. Зачем?

— Это не макулатура. Это люди, друзья. Верные — и на всю жизнь.

— Врете вы! Интеллектуалами хотите казаться! Чтобы зашли к вам в квартиру и первым делом увидели полки с книгами. Вот, дескать, умные люди живут. Сервант с посудой в угол, значит, а книжки на видное место… Знайте все, что мы выше соседа! Он мотороллер купил, а книг не покупает! Писаки гонорары задарма получают. Землю бы всех копать заставить!

— Это ты переборщил, — начали успокаивать Кондратюка.

— Подумаешь! — орал хозяин. — Я тоже книжный шкаф заведу!

— Кур заводят, — сказал Чесноков.

— Вот мотоцикл куплю, а потом книг полный шкаф наставлю, чтобы все знали, что я тоже не дурак.

— Пойдем домой, Володя, — сказала Анечка.

— Ну нет! — заорал Чесноков и даже ударил кулаком по столу. — Я тебе не дам книги покупать. Не позволю! Там люди, мысли. И чтобы их в твой шкаф, гроб? Они там зачахнут, с ума сойдут, умрут. Не позволю!

Анечка тянула Чеснокова за рукав. Кондратюка держали за пиджак, а он все порывался броситься врукопашную.

Чесноков проснулся на другой день с пакостным привкусом во рту. Голова хоть, слава богу, не болела. Анечка только сказала:

— Как ты мог затеять с ним этот разговор?

— Разве я начал? — оправдывался Чесноков.

На площадке он встретился с Кондратюком. Было как-то неловко за вчерашнее, и он спросил: — Э-э, Вениамин, как у тебя мотороллер?

— Спасибо, ничего, — ответил Кондратюк. Он тоже не совсем уверенно чувствовал себя после вчерашнего разговора. — А ты, Владимир, дал бы мне что-нибудь почитать. А? Чтоб за душу взяло!

— Такого у меня нет, да и вряд ли где найдется, — ответил Чесноков, но Кондратюк не понял иронии.

— Ну что-нибудь там современное. Что в этом году на соискание Государственной премии выдвинуто?

Они прикурили от одной спички и вместе вышли из подъезда.

Работали они на одном заводе, в одном отделе.

С неделю Чесноков просил Анечку даже и не упоминать о стихах и литературе вообще.

Потом отошел.

Через три месяца было готово около трех десятков стихотворений. Чесноков отдал их перепечатать машинистке, работавшей на дому. При этом он страшно волновался, назвался чужим именем, конфузился. И когда наконец все было отпечатано, облегченно вздохнул. Однажды в пятницу после работы он надел белоснежную рубашку, черный костюм, нацепил синтетический галстук, поцеловал Анечку в губы и направился в редакцию.

Особенно не размышляя, он вошел прямо в кабинет к редактору. Но редактор был не в духе.

Его никак не освобождали от работы в молодежной газете. Про единственный визит Чеснокова он, конечно, забыл и теперь взвинченно и недружелюбно попросил его выйти вон. Чесноков, ничего толком не понимая, — ведь его просили прийти через три месяца! — выскочил в коридор и, собравшись с мыслями, решил бросить все и идти домой.

И через несколько секунд он тоже был в коридоре. Чесноков еще не ушел. Редактор облегченно вздохнул.

— Молодой человек, что, собственно, у вас?

Чесноков вкратце напомнил о своем первом визите и, смущаясь, достал пачку листов. Редактор повел его в отдел поэзии, к Пионову. Там они мирно побеседовали. Чесноков оставил свои стихи, Пионов мельком взглянул на них и сказал:

— А тут что-то есть… — и записал телефон и адрес Чеснокова, обещая позвонить на будущей неделе.

Прошло четыре дня, и Пионов действительно позвонил. Он просил Чеснокова немедленно прийти в редакцию. Дело очень важное и срочное.

Чесноков отпросился с работы и кинулся в редакцию. Если они решили отказать, то незачем было бы н вызывать его, думал он.

Наверное, напечатают.

Из проходной завода он выскочил радостный и чуть ли не пел во весь голос, но, подходя к редакции, сник и начал волноваться.

Пионов встретил его довольно дружелюбно, усадил в кресло, предложил сигарету и несколько минут молча рассматривал Чеснокова, делая вид, что роется в бумагах на столе.

Молчал и Чесноков.

— Я прочел ваши стихи, — сказал наконец Пионов. — И нисколько не преувеличу, если скажу, что написаны они здорово.

У Чеснокова почему-то упало сердце.

— Я сам поэт, — продолжал Пионов. — Скоро в западносибирском издательстве выйдет мой сборничек. Я знаю, что говорю. Написано у вас талантливо. Когда вы их написали?

— С июня по август, — внутренне холодея, ответил Чесноков. Что-то в голосе Пионова говорило ему, что дело со стихами дрянь. Не напечатают. Ни при каких условиях не напечатают. — Три месяца. Недели две как закончил.

— А как бы вы назвали весь цикл, если бы это понадобилось?

В небольшой комнате клубами висел дым. Кто-то пытался знаками выманить Пионова в коридор, но тот только крикнул: «Закройте дверь! Занят я, не видите, что ли?»

— Я назвал бы его «Удивление».

— Странно, — прошептал Пионов. — Очень странно…

— А что случилось? — спросил Чесноков.

— Вы никому не показывали свои стихи? — не отвечая на вопрос, в свою очередь, спросил Пионов. — Друзьям? Знакомым?

— Нет. Мне и в голову не приходило.

— Странно. А слышать или видеть их раньше у кого-нибудь… Впрочем, расскажу все. Меня, как я уже говорил, взволновали ваши стихи. Я сделал подборку. У нас есть такая рубрика — «Молодые голоса». Тимофей Федорович тоже одобрил. И тут к нам зашел Серегин. Знаете такого поэта? Нашего, сибирского?

— Знаю, — кивнул головой Чесноков. — Читал.

— Он у нас бывает часто. Читает все, что мы готовим в набор. Правит иногда. Он прочел ваши стихи и сказал… что это его стихи… Вот так.

— Как его? — одними губами спросил Чесноков.

— Он будет здесь с минуты на минуту. Я пригласил его. Понимаете, редакция должна разобраться. Мы не имеем права попадать в глупое положение.

— Это мои стихи, — прошептал Чесноков.

— И поэт-то он так себе, бездарность, — словно не слыша Чеснокова, сказал Пионов. — А вот поди ж ты, выпустил уже четыре книжки. Все серость невероятная. А тут сразу такой фейерверк мыслей… Он уже отослал рукопись в издательство. И там ее приняли. И название то же — «Удивление». Понимаете, какая петрушка получается?

Пионов встал из-за стола и принялся расхаживать по комнате, постукивая кулаком в раскрытую ладонь и что-то рассеянно напевая.

— Насколько я понимаю, — сказал вдруг осевшим голосом Чесноков, — меня обвиняют в воровстве…

— Что вы, что вы! — заволновался Пионов. — Я никого не обвиняю. Редакция просто должна разобраться. И кроме того… Серегин уже призванный поэт. У него летом, по его словам, был приступ вдохновения.

— Это мои стихи, — твердо сказал Чесноков.

Дверь отворилась, и в комнату уверенно, как в собственную квартиру, вошел человек средних лет, с портфелем.

— Привет, Гриша, — привычно приветствовал он Пионова. — Сергей Серегин, — протянул он руку Чеснокову.

Тот неуклюже поднялся, держась одной рукой за спинку кресла:

— Чесноков.

— Вот как! Лю-бо-пыт-но!

На протяжении последующих пятнадцати минут Чесноков молчал. Говорил Серегин. Он бросил на стол кипу листов, исписанных чернилами и отпечатанных на машинке, и начал подробно рассказывать о том, как на него после полугодового перерыва снизошло вдохновение, как им овладела радость поэтических открытий, уверенность, что он оставит важную веху в поэзии.

— Вот, все тут. Адский труд, бессонные ночи, тонны бумаги. На каждом листе дата. Можно проследить, как рождались эти стихи. К счастью, я не уничтожаю черновиков. Вот доказательства, что это все мое. В издательстве почти приняли. Скоро договор… И в Союз писателей не сегодня-завтра примут. А у вас, у вас есть черновики с датами?

— Черновики у Анечки, — сказал Чесноков.

— У Анечкина? — насторожился Серегин. — Не знаю такого.

— У Анечки! — заорал Чесноков. — У моей жены! В голове! Понимаете?

— Так, так, так. Понимаю, — радостно проговорил Серегин. — Значит, черновиков нет? И что же вас заставило…

— Во всяком случае, не веха…

— Какая веха?

— Важная веха в поэзии. Вы же сами это сказали. Я писал, потому что не мог не писать.

В комнату вошел редактор и скромненько устроился в углу на трехногом стуле.

— Что же делать? — с нескрываемым отчаянием в голосе спросил Пионов.

— Во всяком случае, в газете ничего не помещать, — подсказал Серегин.

— Это и так ясно, — буркнул Пионов. — Дальше что?

— Плагиат! Я этого так не оставлю. Я судиться буду!

— А вы будете отстаивать свои права? — спросил Пионов у Чеснокова.

— Судиться, что ли? — ответил Чесноков. — Вряд ли. Ведь у меня нет черновиков.

«Эх, бедняга! — подумал редактор. — Не в черновиках дело. В человеке».

— Я вам заявляю со всей ответственностью! — неизвестно к кому обращаясь, кричал Серегин.

Чесноков неуклюже встал, пробормотал: «До свиданья!» И пошел к выходу.

— Вы уходите? — крикнул ему Пионов. — Приносите еще что-нибудь. Можно и по одному стихотворению.

— Я застолбил этот участок поэзии и никому не позволю! — все еще кричал Серегин.

«О-хо-хо! — подумал главный редактор. — Не в поэзии, а под солнышком, чтоб теплее и сытнее, ты хочешь застолбить участок. И не попрешь тебя. По судам затаскаешь!»

— Вы заходите, Владимир! — еще раз крикнул Пионов.

Чесноков осторожно прикрыл дверь и, сгорбившись, вышел на улицу.

Моросил дождь. Сентябрь. Сырость. Пакостно на душе.

Чесноков побродил в Университетской роще, стараясь ни о чем не думать. Небо вскоре прояснилось. В сентябре дожди еще не идут неделями.

Когда он открыл дверь квартиры, Анечка была уже дома. И как он ни старался казаться спокойным, она сразу же заметила, что произошло что-то нехорошее. Она умоляюще взглянула на него, но он только покачал головой, и тогда она не стала его ни о чем спрашивать. Он сам подошел к ней, погладил волосы, приподнял ее голову за подбородок, грустно улыбнулся и все рассказал. Она ни разу не перебила его вопросом, только глаза ее то расширялись, то сужались.

— Но ведь ты же не думаешь, что он каким-то образом присвоил твои стихи? — спросила она, когда он закончил. И голос ее был чуть-чуть испуганным.

— Конечно, нет, Анечка, — ответил он. — Это просто нелепое совпадение. Грустно…

И тогда она заплакала, а он не просил ее успокоиться — знал, что этого нельзя делать.

В дверь позвонили. Это оказался сосед Кондратюк.

— Мне бы рублишко разменять, — сказал он.

— Проходи, — предложил Чесноков.

Кондратюк прошел в комнату, увидел заплаканное лицо Ани и спросил:

— Что тут у вас происходит? Похороны, что ли?

Чесноков не умел лгать и в двух словах рассказал соседу о случившемся.

— О, да ты, оказывается, в поэты метишь!

— Никуда я не мечу, — ответил Чесноков.

— Не скромничай, не скромничай. При, если возможность есть. Там платят здорово. Вот поэтому туда все и лезут.

— Не все.

— Все, все. А вакансий мало. Вот и тащат друг у друга, кто стихи, а кто и роман. И у тебя сперли. Судись, мой тебе совет. Может, что и возьмешь. А лучше купи мотороллер. Колеса, они, знаешь, всегда себя оправдают. Я уже рублей на двести малины, смородины и прочей дребедени навозил.

— Продаешь, что ли?

— Не-ет! Возни много. Увидят свои сотруднички со стаканом на базаре, засмеют. Я люблю, чтоб все было спокойно, тихо. Жена на зиму варит. С братом мы: он — сахар, а я — ягоду. Колеса — это вещь. Бери зимой в кредит. За лето оправдаешь. Дело надежное.

— Вениамин, у тебя, кажется, мотороллер спереть кто-то хочет. Слышишь, заводят.

Кондратюк прислушался, вытянув шею, и опрометью бросился к двери, забыв разменять рубль.

— Володя, ты хочешь есть? — спросила Аня.

— Как зверь, — ответил Чесноков. — Сто лет не ел. — И засмеялся.

Аня подозрительно посмотрела на него и тоже засмеялась.

— Тогда садись.

Она загремела тарелками.

В дверь снова позвонили. Это опять оказался Кондратюк.

— Целый, — сказал он, ухмыляясь, — у меня не сопрут. У меня запоры знаешь какие!

Он вдруг недоуменно пожал плечами и спросил:

— У вас что, свадьба уже или именины? Чего смеетесь?

— Есть хочу, Вениамин, — сказал Чесноков. — Ты знаешь, так есть хочу, терпенья нет.

— А-а-а! — недоверчиво протянул Кондратюк. — Тогда понятно. Ну так как с рублишком-то?

Кондратюк ушел довольный.

Рубль разменял. Мотороллер цел.

Что еще надо?

— Володя, — сказала Аня, когда они ложились спать, — я ведь знаю, ты еще много напишешь.

— Много, очень много, — ответил он.

И все же после этого случая Чесноков как-то сник. Все-таки было очень неприятно. Дело даже не в том, что скоро выйдет его сборник под чужой фамилией, и уж, конечно, не в том, что кто-то другой получит за него гонорар. Просто Серегин не мог написать такие стихи. Чесноков это чувствовал. Одно дело писать стихи, чтобы глаза любимой женщины превращались в радостное удивление, другое — чтобы застолбить и оставить веху.

Совпадение? Конечно. Не украл же их Серегин! Но почему именно он? Чеснокову было бы легче, если бы это был кто-нибудь другой. Пусть Пионов или сам редактор газеты. Правда, редактор стихов не писал.

Чесноков принялся за домашние работы. Нужно было отремонтировать квартиру. Он работал с каким-то остервенением, с грохотом обдирал полуобвалившуюся штукатурку с потолка, вырывал «с мясом» гвозди из рассохшегося пола, выпивал за вечер по три литра кваса и орал во все горло арии из популярных оперетт.

— Вовка, — говорила Аня, — учти, что на самом деле ты не такой. Ну что ты напускаешь на себя?

— Я такой, я сякой, — речитативом тянул Чесноков. — Я всякий.

— Неправда. У тебя сейчас в душе злость. На кого? Зачем?

Чесноков, не отвечая, с одного удара вгонял гвоздь в доску по самую шляпку.

Однажды он, отчаянно фальшивя, запел: «Здоров ли, князь? Что призадумался?» Аня в слезах вбежала в комнату и закричала:

— Струсил! Расписался! Никакое это не совпадение. Ты думаешь, что он у тебя украл стихи! Поэтому и бесишься!

— Нет. Я этого не думаю. А вообще, конечно, и противно на душе, и обидно. Скоро перегорит и забудется. Хочешь новые стихи? Прямо из печки! Хочешь?

— Хочу, — сказала Аня и вытерла глаза грязными ладонями.

Всего восемь строк, грубо вырубленных из твердого камня.

Аня поняла, что Вовка отошел, ожил.

А через две недели он встретил эти стихи в «Литературной газете». Подписал стихи какой-то неизвестный Чеснокову поэт.

Чесноков даже не удивился, не стал разыгрывать из себя обиженного и тяжело переживающего удары судьбы человека. Он перестал записывать свои стихи, не старался их запомнить, а просто длинными зимними вечерами импровизировал перед единственной своей слушательницей Анечкой. Он был неважным чтецом. Со сцены его, быть может, никто и не стал бы слушать.

А зря… Нужно было только поверить ему, понять, что мир, рождающийся в его стихах, реален, несмотря на всю его фантастичность.

Анечка верила ему и понимала его.

Если бы Кондратюк присутствовал на этих вечерних чтениях, он наверняка удивился бы и сказал:

— Вот прет из тебя, Чесноков! Прямо стихами прет! Только записывай и переводи в валюту. Мотороллер ку…

Но Кондратюк никогда не слышал стихов Чеснокова — ведь это не окупалось, а значит, не имело смысла. Да и в его присутствии стихи Чеснокова рассыпались бы ворохом беззащитных слов, робких, неуклюжих, смешных.

Анечка тайком записывала те строки, которые успевала запомнить, а память у нее была отличная. Пачка листов пухла из месяца в месяц. Чесноков знал, что жена пытается «сохранить для потомков» его творения, но ему не приходило в голову запретить ей это. Никогда он не просил у нее прочитать их. Зачем читать черновики? Он мог встретить все свои стихи в газетах, журналах, сборниках. Правда, всегда под чужими и разными фамилиями…

Ну и что же?

Несколько раз Чеснокову на работу звонил Пионов и просил принести что-нибудь новенькое.

Но Чеснонов отказывался под разными предлогами. В первый раз он сказал, что бросил писать.

Пионов ему не поверил:

— Это теперь от тебя не зависит: бросить или не бросить. Они будут сами рождаться в твоей голове. И ты тут уж ничего не поделаешь.

В следующий раз Чесноков ответил, что нет ничего значительного. Еще раз — что у него нет времени. И это было правдой, потому что группа, где работал Владимир, как раз заканчивала тему.

И в последний раз Чесноков сказал только одну фразу:

— Повторяется все та же история, — и повесил трубку.

Пионов позвонил еще раз и попросил разрешения прийти к Чеснокову домой. У Чеснокова не было причин отказывать, и он назначил время, но совершенно неожиданно уехал в командировку. А Пионов все-таки пришел.

Анечка была дома. Пионов представился, а узнав, что Чесноков уехал, даже обрадовался.

С полчаса они говорили о поэзии, выяснили, что им нравятся одни и те же поэты. Как бы невзначай Пионов спросил, продолжает ли Чесноков писать стихи.

Анечка молча показала ему пачку листов и рассказала, что она записывает это тайком от Владимира.

— Все это уже было в газетах и журналах, — сказала Анечка. — Просто ужас какой-то!

— Ну-ка, ну-ка, — сказал Пионов. — Вы разрешите мне это посмотреть?

Анечка разрешила. Пионов наскоро перелистал страницы, заполненные четким почерком.

— Я это тоже уже читал, — сказал он наконец.

— Ну вот видите, — грустно сказала Анечка. — Вся трагедия в том, что он не может не писать, даже если захочет этого. Будет молчать днем, ночью во сне выговорится.

— Да, да, да! А вы не могли бы дать мне эти стихи на несколько дней?

— Пожалуйста. Возьмите. Только я бы не хотела, чтобы узнал Володя.

— И напрасно. Надо показать ему это. Я сам покажу, а вы уж не отказывайтесь, что записывали. Может быть, ему так будет лучше.

Аня напоила Пионова чаем с медом, а он поставил ей на газовую плиту бак со стиркой.

Ей этого уже нельзя было делать самой. Аня ждала ребенка. Перед уходом Пионов заволновался — как же она снимет бак, и не успокоился до тех пор, пока не договорился с соседом, что тот поможет.

Это оказался Кондратюк. Он был так рад познакомиться с представителем прессы! Как же, он знает, знает, что и Чесноков причастен к литературе. Нет, нет, не читал, но еще надеется когда-нибудь прочесть. Вот если бы было лето, он отвез бы товарища представителя прессы домой на мотороллере.

Добрая и отзывчивая душа был этот Кондратюк.

Когда Чесноков вернулся из командировки, Анечка все ему рассказала.

— Ерунда это, — сказал Чесноков. — Записывать тут нечего. Слушай уж ты мои стихи одна. Гордись хотя бы тем, что раньше всех можешь познакомиться с ними.

Но Пионова, видимо, здорово заинтересовала эта, история. Вскоре он снова пришел к Чесноковым и притащил с собой стареющего редактора молодежной газеты Тимофея Федоровича. Услышав шум, прибежал и Вениамин Кондратюк, Пионову не хотелось выкладывать свои соображения, причем совершенно фантастические, при посторонних, но Кондратюк отрекомендовался редактору лучшим другом семьи Чесноковых, к тому же соседом. И Пионову пришлось терпеть.

Разговор долгое время вертелся вокруг да около. Редактор уже был вынужден согласиться, что «Паннония» для дорог Сибири барахло по сравнению с «Уралом».

Чесноков был вообще не особенно рад этому посещению.

Наконец Тимофей Федорович отодвинул чашку и сказал: — Все! Спасибо! Не могу больше!

Пионов тоже облегченно вздохнул, потянулся за своим объемистым портфелем, раскрыл его и вытащил толстую пачку листов, газетных вырезок и небольших книжечек. Кондратюк поспешно сгреб посуду на край стола, а Анечка унесла ее на кухню. Все расселись вокруг стола, серьезные и сосредоточенные, как на важном заседании.

— Владимир, — начал Пионов. — Может быть, то, что ты сейчас услышишь, для тебя будет немного неприятно.

Чесноков махнул рукой:

— «Валяйте».

— Тот случай с Сергеем Серегиным все никак не выходил у меня из головы, — продолжал Пионов. — Я тщательно просмотрел то, что он написал раньше и после этого. Я еще тогда говорил, что последний сборник Серегина отличается от всего, что он написал, как небо от земли. Это же действительно явление в поэзии. Этот сборничек отличается вообще от любых стихов. Никто так не писал раньше. Вспомните Маяковского. Ведь ни до, ни после него никто так не пишет.

— Писали, Григорий, как же! Только не получалось, — вставил редактор.

— Вот именно. Ничего толкового не получалось. А у Маяковского получалось.

— Ну и что? — страшным шепотом спросил Кондратюк.

— А то, что бездари и кустари все похожи друг на друга, а талант не похож ни на кого.

— Талант! — холодея перед какой-то страшной тайной, прошептал Кондратюк.

— Сборник под названием «Удивление», который выпустил Серегин, — это Грин в поэзии. Не успел он выйти в свет, как о нем уже заговорили. Вы бы отличили рассказы Александра Грина от рассказов других авторов? — спросил Пионов, обращаясь к Кондратюку.

Кондратюк смутился. Некогда было ему читать Грина. То мотороллер, то грибной сезон, то ягодный. Зимой и то передохнуть некогда.

— Ну да ладно, — вздохнул Пионов. — Не в этом дело. Вот три стихотворения из «Юности», одиннадцатый номер за прошлый год. — Пионов нашел журнал в куче бумаг и прихлопнул его ладонью. — Читали?

Чесноков потянулся за папиросами.

— Понимаю, — сказал Пионов. — Неприятно. Я видел эти стихи в черновиках, которые записывает ваша жена Аня. Стиль, образ мышления, способность видеть мир не так, чуть-чуть не так, как все… Удивление, это все то нее удивление! Мир потихоньку разучивается удивляться. Чем можно удивить человека? Полетом на Марс? Африкой? Узенькой полоской зари на восходе солнца? Или, быть может, музыкой, детской улыбкой? Чем?

— Вот это правильно! — восторженно произнес Кондратюк.

— Нет, неправильно. Все это еще удивляет, но как-то вяло, однобока. Удивляет обычно. Представляете себе — обычное удивление? Обычное удивление! Разве удивление может быть обычным? На то оно и удивление, чтобы быть необычным.

Чесноков сидел с таким видом, словно все это его не касалось.

— А в стихах все иначе, чем у других.

— Он и на самом деле такой; — сказала Анечка и смутилась. — Какой в жизни, такой и в стихах.

«Господи, — подумал редактор, — что за счастливая женщина!»

— А стихи подписываются чужими фамилиями. Я их все собрал. Вот посмотрите. Это твои стихи, Владимир?

— Я знаю, — тихо сказал Чесноков. — Я их все читал.

— Я сначала собрал их все вместе, и лишь потом пришел к вам, в надежде, что увижу здесь хотя бы черновики. Я не ошибся, Они все здесь.

— Не все, — сказал Чесноков. — Последние я не читал даже Анечке.

— Вот эти?

— Да.

— И вот стихийно возникло общество поэтов, которые написали «ваши» стихи. Они как-то нашли, отыскали друг друга. Их человек десять. А Серегина они избрали своим председателем.

— Я все это знаю, — спокойно и с расстановкой произнес Чесноков. — Ничем вам полезным быть не могу.

— У меня предположение, — сказал Пионов. — Совершенно фантастическое. Может быть, это действительно не вы пишете. — Пионов машинально перешел на «вы». — Может быть, пишут действительно другие? А ваш мозг так точно и определенно настроен на определенное настроение, что мгновенно воспринимает их. И никак нельзя доказать, что они возникают у вас первого.

Анечка закусила губу.

— Телепатия! — покрываясь холодным потом, выдавил из себя Кондратюк.

— Да, да. Нет! При чем тут телепатия? Не в этом дело.

— Ну что ж! — сказал Чесноков. — Спасибо вам за хлопоты. Все-таки участие.

— В том-то и дело, — пожалуй, впервые за все это время открыл рот редактор молодежной газеты, — что все это ерунда.

— Нет никакой телепатии, — облегченно вздохнул Кондратюк. — Я слышал.

— Почему для всех этих поэтов, — редактор дотронулся кончиками пальцев до кипы бумаг, — именно эти стихи являются исключением из их творчества?

— Да, да, — поддержал его Пионов. — Напишет одно, два, три стихотворения или, как Серерин, целый сборник, а ни до, ни после этого ничего похожего больше нет. Зато появляется у другого. И снова как явное исключение. А у тебя ведь это система. Ничего нельзя спутать. Так, может быть, это ояи каким-то чудом, непосредственно из мозга в мозг воспринимают твои стихи? И эти стихи действительно твои?! Понимаешь, это твои стихи! — Пионов, довольный, откинулся на спинку стула и оглядел всех торжествующим взглядом.

— Но это никаким образом невозможно доказать, — сказал Тимофей Федорович. — К сожалению.

— А зачем доказывать? — спросил Чесноков.

— Нет, можно, — возразил Пионов. — Трудно, но можно. Теоретически можно, если знать, у кого они возникнут в голове. Какая-то разница во времени должна быть. Предположим, у него, у этого человека, вечером чернила кончились или бумага. Нечем записывать. А утром дела наваливаются, не передохнешь. Вот тебе и разница во времени. Ты-то успел записать. Причем разница всегда должна быть в твою пользу.

— Что же мне, всегда пузырек с чернилами открытым держать по этому поводу? — усмехнулся Чесноков.

— Это действительно смешно, — сказала Аня.

— Надо общественность на ноги поставить, — посоветовал Кондратюк. — Общественность, она все может.

— Тут хоть на голову всю общественность ставь, — вздохнул Тимофей Федорович.

— В таком случае надо писать в «Технику — молодежи», — снова подсказал Кондратюк. — Там и не такое еще пишут.

— Нет, нет, — сказал редактор. — Тут даже сдвиг по времени не поможет. Что такое день, два? А если попадется такой человек, как Серегин? Кроме всего прочего, у него амбиция, голос хорошо поставлен, а эрудит какой по охране прав автора! Попробовать, конечно, можно. Мы, собственно, решили напечатать несколько ваших стихотворений, а там будь что будет. Все ближе к чему-то определенному.

— Да, да, Владимир, подборка стихов за тобой.

— Уговорили все-таки, — обрадовался Кондратюк. Эта история разжалобила его. У него даже появилось желание помочь соседу. Чего он бьется впустую! Но как?

— «Уговорили» тут ни при чем, — отрезал редактор. — Просто это наше решение.

— Я не отказываюсь, — устало сказал Чесноков. Он был явно расстроен.

Жена незаметно взяла его руку и погладила — осторожно, чуть-чуть.

— Мы искренне верим, что это ваши стихи. И должны они печататься под вашей фамилией, — твердо сказал Тимофей Федорович.

— Теперь я не уверен в этом.

Гости разошлись поздно. Кондратюк недоумевал. Счастье само лезет человеку в руки, а он отказывается. В то, что Чесноков пишет здорово, Кондратюк поверил.

Не зря же к нему приходят такие люди! При расставании Пионов поклялся, что напишет статью. Он еще не знает куда, но напишет. А Тимофей Федорович по обыкновению ничего не сказал, лишь подумал про Чесноковых: «Ведь трудно людям. Но почему в их квартире ощущение счастья?»

Чесноков ничего не дал в газету. А Пионов все-таки написал толковую статью, в которой подробно изложил все факты, касающиеся загадочного явления и судьбы никому не известного талантливого поэта. Статья была отправлена в «Литературную Россию».

Через несколько месяцев пришел ответ, в котором сообщалось, что газета очень редко печатает научную фантастику и в настоящее время не находит возможным опубликовать рассказ. Пионов страшно расстроился, написал в газету резкое письмо, но ответа не получил. И все же он надеялся когда-нибудь доказать свою правоту и восстановить в правах Чеснокова.

Раза два-три в год он заходил к Чеслоковым в гости, но все реже и реже просил Владимира дать что-нибудь в газету. А потом его перевели на работу в Москву, в одну из центральных газет.

У Чеснокова родился сын, потом сын и дочка. Хлопот с малышами было очень много. К этому времени у Чеснокова набралось бы десятка два сборников стихов, если бы их удалось собрать вместе.

Свой первый рассказ Чесноков написал, когда старшему, тогда еще единственному, сыну исполнилось три месяца. И с этого времени писал стихи все реже и реже. И все больше его тянуло к прозе. Сначала небольшие, грустные, но с тонким юмором рассказы. Потом большие, серьезные.

А однажды он рискнул написать повесть. И снова он встречал их в журналах и сборниках под чужими фамилиями. Стихийно возникшее общество поэтов «Удивление» постепенно распалось, потому что все реже и реже стали появляться в печати стихи соответствующего стиля и содержания.

Так кто же все-таки писал эти стихи и рассказы? Пионов так ничего и не мог доказать. Он был уверен, что все это принадлежит Чеснокову, но требовались точные доказательства. А сам Чесноков?

Конечно, ему было грустно сознавать, что кто-то мгновенно воспринимает его творения и выдает за свои, нисколько в этом не сомневаясь. Но еще хуже было бы, окажись, что сам Чесноков просто-напросто способен мгновенно воспринимать стихи и рассказы разных авторов, созвучные его настроению. Он много думал об этом, особенно после памятного разговора с Пионовым и Тимофеем Федоровичем. Пришел ли он к какому-нибудь выводу? Пришел.

Он был твердо уверен, что пишет именно он. Но это еще не давало ему оснований посылать рукописи в издательства и редакции.

Время шло своим чередом.

Чесноков уже руководил небольшой лабораторией, а Кондратюк стал начальником крупного отдела. Оба они не привыкли относиться к работе спустя рукава, а это означало, что нередко им приходилось технические проблемы своих разработок решать в нерабочее время.

Кондратюк проникся к Чеснокову каким-то странным уважением. Лезет человек на отвесную стену, выбивается из сил, падает, снова лезет. А зачем? Ведь на вершине горы все равно ничего нет. Нет ни золотых россыпей, ни красивого цветочка, даже панораму гор и долин оттуда не увидишь, потому что сама вершина вечно скрыта в тумане. И все-таки человек продолжает восхождение. И это непонятное упорство невольно вызывает уважение и страх. А если бы это был он, Кондратюк? Хорошо, что это не он!

Вениамин Кондратюк даже взял нечто вроде шефства над Чесноковыми. В летние воскресные дни предлагал свой автомобиль, чтобы выехать на лоно природы, приглашал на дачу.

Иногда Чесноковы принимали приглашения. Кондратюк был искренне рад. Людям приятно, значит и автомобиль и дача оправдывают себя. Не зря деньги вбиты в это дело.

Но чаще Чесноковы отказывались. Впятером шли они по проселкам и тропинкам пригородных лесов Усть-Манска. Старший сын уже мог тащить небольшой рюкзак, а младшие в основном ехали на не. очень широких папиных плечах, пока впереди не показывался пустынный берег ручья или речушки. Они уходили недалеко от города, но видели очень многое.

Странный талант Чеснокова помогал им видеть все не так, как обычно. И от этого становилось странно на душе, и хотелось летать, и плакать оттого, что летать не можешь.

Может быть, Чесноков и бросил бы писать, если бы хоть раз Анечка, слушая его, прикрыла скучный зевок ленивой ладонью.

Но этого не случилось. Ей было интересно. И так же, как десять лет назад, с замирающим сердцем слушала она о том, какой странный, удивительный, радостный и грустный, счастливый и горький мир окружает их. Он всегда был разный. А разве можно скучать, когда тебя все время окружает разное и новое? Зевают от скуки, когда все уже давным-давно известно и ничего нового в будущем не предвидится.

Он писал, потому что и ему и его жене Анечке, теперь уже Анне, это было интересно.

Однажды Чесноков неопровержимо доказал, что пишет именно он. Еще раньше Пионов обращал внимание на то, что необычные стихи выпадают из творчества некоторых поэтов, а для Чеснокова они являются системой. Нужно было только доказать, у кого они появляются раньше.

Чесноков начал новую повесть из жизни инженеров. Она была задумана в виде трех рассказов, от лица главных действующих лиц. Повесть писалась легко. Чесноков вообще писал легко. Была уже закончена первая и начата вторая часть. Как обычно, просматривая в библиотеке новые поступления, Владимир встретил первую часть этой повести в одном журнале. Это было настолько привычным, что не удивило ни его, ни Анну.

В тот год была ранняя весна.

Днем снег таял, а утром подмораживало. Чесноков шел на работу, поскользнулся и сломал руку.

Бывает же такое невезение! Его положили в больницу, но кисть руки долго не срасталась. Вдобавок ко всему обнаружилось повреждение позвоночника. Короче говоря, Чесноков проболтался в больнице месяца три. Писать он не мог, но зато читать сколько угодно. Как-то на глаза ему попался журнал с первой частью повести, и он обратил внимание на сообщение редакции о том, что в следующем номере будет напечатана вторая часть. Это его заинтересовало. Ведь он так и не успел написать вторую часть! Чесноков разыскал следующий номер. Продолжения в нем не оказалось. Ив третьем номере он не нашел ничего. Зато в журнале появилось редакционное сообщение: по не зависящим от редакции причинам публикация повести откладывалась на неопределенное время.

И тогда Чесноков послал автору телеграмму, в которой советовал или расторгнуть договор с издательством, или изменить сроки публикации, потому что он, Чесноков, в настоящее время не может заняться этой повестью.

Автор телеграмму получил, хотел ответить Чеснокову чем-нибудь ядовито-ехидным, но передумал. Мало ли у любого писателя недоброжелателей! Со всеми не будешь вести переписку. А повесть у него действительно застопорилась. Ни слова. В голову лезла всякая ерунда, но только не то, что нужно. Он уже несколько раз ходил на завод, чтобы посмотреть, как работают инженеры. Сам он никогда инженером не был. И все равно ничего не получалось. И редакция уже надоела своими звонками. Ну где он возьмет продолжение, если вдохновение продало!

А Чесноков неожиданно для самого себя написал автору письмо, в котором просил его сообщить сроки, когда он начал и закончил вторую и третью части.

К этому времени Чесноков уже вышел из больницы и за две недели закончил вторую часть.

И на автора повести вдруг нашло вдохновение, да причем такое, что он закончил вторую часть точно за две недели. На радостях он написал Чеснокову пространное письмо о том, когда и как он написал вторую часть повести. Благожелательным читателям надо иногда отвечать.

Теперь Чесноков твердо знал, что пишет все-таки он сам. У него даже возникло желание подшутить над автором повести и совсем не писать третью часть.

Но, немного поразмыслив, он решил, что незачем издеваться над человеком — ведь он в общем-то ни в чем не виноват.

Судя по критическим статьям, рецензиям и заметкам, Чесноков был талантливым писателем.

От Кондратюка, как от старого друга семьи, у Чесноковых не было тайн. И Кондратюк был чрезвычайно обрадован, когда узнал, что сосед доказал свое первенство.

Теперь, если его начнут печатать под настоящей фамилией, Чесноков пойдет в гору не просто так, потому что интересно, а потому что там что-то сияет, не то жар-птица, не то еще что-то. Материальное благополучие, добытое честным трудом, Кондратюк ценил выше всего.

У Чеснокова не было никаких связей в литературных кругах, да и времени, чтобы обивать пороги, у него не было. Иногда он встречал Тимофея Федоровича. Тот все еще продолжал работать редактором молодежной газеты и по-прежнему убедительно доказывал, что надо бы его перевести на другую работу. Но эти встречи были случайными и короткими.

И Чесноков продолжал писать, пожалуй, даже с большим желанием, чем раньше. Не ставят его фамилию на обложке романа?

Черт с ними! И не поставят никогда? Уже привык к этому. Главков, что его повести и романы нравились. Люди в них находили то, что тщетно искали в произведениях других авторов. И еще — его романы были все так же чуточку чудными, необычными, в них все еще сквозило удивление.

Чесноков не переставал удивляться миру и людям.

Поведение Чеснокова начало раздражать Кондратюка. Не воруй, не обманывай, живи честно!

Все это правильно. Кондратюк никогда в жизни не совершил ни одного нехорошего поступка.

Не крал, не обманывал. Своими руками, своим собственным горбом он приобрел и автомобиль, и дачу, и кооперативную квартиру одному из сыновей. Гнул шею, если этого требовали обстоятельства, и в выходные дни, и в отпуск. Будучи уже начальником отдела, все еще «ездил на калым», брал работу на дом. Но ведь это приносило пользу, окупалось, было необходимым.

Если бы кто-нибудь попытался отнять у него выходной костюм или ломать изгородь на даче, разве бы он не впился своими руками в горло обидчику, разве не бил бы его смертным боем?! Мое! Не трожь! Заработай сам!

А Чесноков отдавал все добровольно. И Черное море, и яхты, и поездки за границу, и деньги, и славу. Кому? А кто подвернется.

Чеснокову все равно. А ведь все, все принадлежало Чеснокову.

По закону, по праву.

Кондратюк чувствовал, как рушится его спокойный, понятный, обычный мир. Оба его сына пропадали целыми вечерами у Чесноковых. И для них не было большего авторитета, чем дядя Володя.

Непорядок! И его жена, тихая, незаметная женщина, никогда не решавшаяся высказать свое мнение вслух, вдруг зачастила к соседям, перестала смотреть в пол, подняла голову, хотя по-прежнему никогда не противоречила мужу. Да и сам Кондратюк был частым гостем у Чесноковых. Там теперь всегда было шумно. Людям почему-то нравилось бывать в этой небольшой стандартной квартирке, сплошь заставленной книгами.

А разговоры… Что это были за разговоры! Каждое слово в отдельности было понятно Кондратюку.

Но смысл фраз?! Что это? Зачем?

Почему жена его ворочается по ночам и не спит, лежит с открытыми мокрыми глазами и улыбается? Старая ведьма! Сорок с лишним лет — и улыбается. Почему старший сын ушел из дому? Почему тошно смотреть на сверкающий лаком автомобиль? Почему вокруг пустота?

А все потому, что Чесноков пишет. Зачем пишет?

— Зачем ты пишешь?

— Интересно.

— Какая польза тебе от этого?

Чесноков взял с полки книгу в нарядном переплете.

— Хочу, чтобы такое читали меньше.

— Я читал. Книга интересная.

— Ложь тоже бывает интересная.

А время шло. Дети выросли и разъехались. Анна, теперь уже Анна Ивановна, располнела, но смеялась все так же заразительно весело и все так же любила своего Володьку, теперь уже Владимира Петровича, худого, сутулого и поседевшего.

И все так же весело было в квартире. Даже когда Чесноков оставался один, а Кондратюк приходил к нему, чтобы покурить и помолчать, даже тогда в квартире было что-то удивительное. Кондратюк как бы видел и Анну Ивановну, и свою жену, детей Чесноковых, и своих знакомых, и незнакомых людей. Все они хорошо понимали друг друга, спорили и часто не приходили к единому мнению и все равно стремились сюда. Как они могли здесь очутиться? Ведь все они были далеко. Они хорошо знали друг друга, и только его, Кондратюка, никто не замечал. И, докурив папироску, он молча уходил, чтобы выпить стакан водки и лечь спать. Кругом было тихо и пусто, как в гробу.

Чеснокову было уже за сорок пять, когда он встретил в последний раз Тимофея Федоровича. Тот так и вышел на пенсию редактором молодежной газеты. Много мыслей и фактов накопилось в его памяти за шестьдесят пять лет.

И Тимофей Федорович писал книгу — итог своей долгой жизни.

Сначала они поговорили о погоде. Потом Тимофей Федорович посетовал на постоянные боли в пояснице, а Чесноков пожаловался на боли в сердце. Вспомнили Пионова. Он к этому времени уже был главным редактором толстого журнала.

— Все по-прежнему? — спросил Тимофей Федорович.

— Да, — ответил Чесноков. — Но работать становится все труднее и труднее. Напишу еще один роман, если успею, и все.

— Я тоже заканчиваю шедевр. А что за роман у вас? — полюбопытствовал Тимофей Федорович.

— Хочу назвать его «Зачем жил человек?», — ответил Чесноков.

Тимофей Федорович вдруг оступился на ровном месте и тяжело задышал.

— А у вас? — спросил Чесноков.

— Да так, ерунда в общем-то. Пустяки.

— Ну, Тимофей Федорович, у вас не могут получиться пустяки. Я вас хорошо знаю.

— Да, да. Конечно. — И Тимофей Федорович перевел разговор на другую тему.

Они еще часик побродили по Университетской роще, поговорили и разошлись.

«Вот и моя очередь пришла, — подумал Тимофей Федорович. — Остается только уничтожить рукопись». Он тоже писал роман под названием «Зачем жил человек?».

Удивительный талант Чеснокова коснулся и его.

Больше они не встречались.

Чесноков умер в конце осени, когда шли затяжные, нудные дожди и на улице была непролазная слякоть. Он умер сразу, никого не обременив ни болезнями, ни страданиями.

Чесноков умер.

Кондратюк даже не предполагал, что у Чеснокова столько друзей. Прилетели его дети и даже дети самого Кондратюка, не появлявшиеся дома годами. Прилетел Пионов, вызванный Тимофеем Федоровичем. Люди шли длинной печальной вереницей в квартиру.

Несколько часов длилось это прощание.

— Господи, — повторяла Анечка сквозь слезы. — Он совсем не страшный. Он все такой же. Он все такой же.

На лице Чеснокова застыло вечное удивление. Он словно хотел сказать: «Смерть… Так вот ты, оказывается, какая… странная…» Кондратюк стоял у изголовья гроба. Его покачивало от усталости и выпитой водки. Глаза слезились, руки мелко вздрагивали.

Но ему не было жаль Чеснокова.

Сейчас он ненавидел его лютой ненавистью. Это он, Чесноков, сделал бессмысленной всю его жизнь, свел на нет все его нечеловеческие усилия. Он, проживший такую бессмысленную жизнь, перетянул на свою сторону столько людей. Плачут! И дети — его, Кондратюка, дети — плачут!

И тихая, незаметная женщина плачет! А когда он, Кондратюк, умрет, будут они плакать?

Чуть-чуть, потому что так положено?

— Зачем жил человек?! — закричал Кондратюк. — Какая от него была польза? Какая?!

Сыновья молча взяли его под руки и увели в свою квартиру.

— Зачем жил человек?! — продолжал кричать Кондратюк. — Лжете вы все! Зря! Зря жил!

— Ты!.. Гад! — закричала его жена, тихая, незаметная женщина. Она всегда была тихая, и мать у нее была тихая, и бабка. — Как ты смеешь! Тебе этого никогда не понять! Неужели это его жена? Откуда она слова-то такие знает?

— Ненавижу! Ненавижу! — кричала тихая женщина.

И дети не заступились за отца.

Все перевернулось и рассыпалось в голове Кондратюка. Может быть, впервые в жизни он подумал: а зачем живет он сам? Как он живет? Не крал, не обманывал!

Брал только то, что положено по закону. Неужели этого мало?! Что нужно еще? Что?…

Когда все возвращались с кладбища, Кондратюк бросился с моста в ледяную воду Маны. Его выловили и откачали. Кондратюк остался жить.

Тимофей Федорович уговорил Пионова задержаться в Усть-Манске на недельку. Они вместе разобрали архив Чеснокова. Страшно волнуясь, Тимофей Федорович начал читать последний роман Чеснокова, роман, который писал и он сам. Он предполагал встретить абсолютное сходство. Но это был совершенно другой роман. Тимофей Федорович напрасно волновался.

Пионов взял с собой рукопись романа с твердым намерением опубликовать его под фамилией Чеснокова. Он было хотел взять и рукопись Тимофея Федоровича.

Ну что особенного, если у двух разных романов окажется одинаковое название?

— Нет, Гриша, — сказал Тимофей Федорович. — На вопрос «Зачем жил человек?» можно дать только один ответ. Так пускай уж на него ответит сам Чесноков.

Читатели, интересующиеся фантастической литературой, вероятно, заметили, что за последние годы фантастика стала с особым вниманием присматриваться к самой себе. С 1967 года только в журналах и сборниках опубликовано свыше шестидесяти статей, в той или иной мере затрагивающих теоретические проблемы фантастики как литературного жанра.

Вышли из печати книги Георгия Гуревича «Карта страны Фантазии» и Бориса Ляпунова «В мире мечты» — своего рода путеводители по научно-фантастической литературе. В ежегодниках «Фантастика», выпускаемых издательством «Молодая гвардия», печатается составленная Александром Евдокимовым обстоятельная и точная библиография советской фантастики с 1917 года. Появилась и тут же исчезла с прилавков книжных магазинов содержательная монография Анатолия Бритикова «Русский советский научно-фантастический роман».

Постепенно складывается теория фантастики. И как это бывает со всеми складывающимися теориями, дело начинается с описи изучаемых объектов. Возникающая на наших глазах теория фантастики еще не задает вопроса: «Почему?» — пока она ограничивается фактографией, хронологией.

В 1895 году опубликована «Машина времени» Уэллса. Полвека спустя появились «Хроноклазм» Уиндема и «Конец Вечности» Азимова. Это из области хронологии.

А Вот фактография: упомянутые произведения Уиндема и Азимова используют непосредственно вытекающую из книги Уэллса идею хроноклазмов — парадоксов, вызванных вмешательством в предшествующую историю.

Почему «Хроноклазм» и «Конец Вечности» принадлежат Уиндему и Азимову, а не Уэллсу? Возможность возникновения хроноклазмов — прямое следствие уэллсовской, концепции путешествий по времени. В одном месте своего рассказа уэллсовский Путешественник вплотную приближается к проблеме хроноклазмов… и почему-то уходит в сторону.

…Допустим, в «Машине времени» Уэллсу не нужна была путаница с хроноклазмами. Но после «Машины времени» Уэллс работал в фантастике еще четыре десятилетия. Он продолжал думать о фантастических ситуациях, связанных с управлением временем, и в 1903 году опубликовал рассказ «Новейший ускоритель». Однако ускоритель и другие идеи о времени намного слабее очень плодотворной по литературным возможностям ситуации с хроноклазмами. Не случайно в современной фантастике известны лишь два-три подражания «Новейшему ускорителю», зато хроноклазмы используются весьма широко.

Вряд ли Уэллс отказался бы от идей, легших в основу таких вещей, как «Хроноклазм» Уиндема, «И грянул гром» Брэдбери, «Бесконечная ночь» Буля, «Конец Вечности» Азимова… Тут, видимо, был какой-то психологический барьер.

Какой?

И почему его трудно было преодолеть?

Как вообще возникают новые фантастические идеи?

Нет ли каких-то объективных закономерностей в их появлении?

А если такие закономерности есть, нельзя ли, используя их, найти новые, никому еще не известные фантастические идеи?…

Теория фантастической литературы подобна только что открытому континенту: на карты нанесена лишь узкая береговая полоса, а за ней в загадочной дымке лежат огромные неисследованные пространства, полные удивительных и нераскрытых тайн. Я хочу рассказать об одном путешествии, предпринятом в глубь, этой таинственной и прекрасной страны. Это был всего лишь разведывательный рейд, и, как всякая разведка, он дал сведения частичные и в какой-то мере предположительные. Пройдет время, и армия исследователей многое уточнит и исправит.

Но разве не интересно сегодня хотя бы краем глаза взглянуть на то, что будет открыто завтра?…

Руал Амундсен пишет в своей автобиографии, что путешествия подобны айсбергу: девять десятых, приходящихся на подготовку, не видны, на поверхности остается лишь одна десятая часть — собственно путешествие. Так получилось и на этот раз. Чтобы изучить механизм фантастики, нужно было прежде всего собрать идеи, разбросанные в тысячах произведений. Собрать, ввести классификацию, составить «Регистр фантастических идей». Эта работа велась на протяжении многих лет. Сейчас в «Регистре» записано около трех тысяч идей, разделенных на классы подклассы, группы и подгруппы.

До этого еще никто не собирал и не систематизировал фантастических идей, фантастику изучали на библиографическом уровне.

«Регистр» сыграл роль исследовательского прибора, позволившего рассмотреть тонкий и порой причудливый процесс возникновения фантастических идей.

Оказалось, что в развитии любой фантастической темы (космические путешествия, связь с внеземными цивилизациями и т. д.) существуют четыре резко отличающиеся категории идей: — один объект, дающий некий фантастический результат; — много объектов, дающих в совокупности уже совсем иной результат; — те же результаты, но достигаемые без объекта; — условия, при которых отпадает необходимость в результатах.

По каждой теме постепенно воздвигаются четыре этажа фантастических идей. Они качественно отличаются друг от друга, эти этажи. Если мы возьмем такую тему, как «Связь с внеземными цивилизациями», то в первом этаже будут идеи о связи с одной цивилизацией. Есть ряд произведений, использующих такого типа идеи. На втором этаже (связь со многими внеземными цивилизациями) — выдвинутая И.Ефремовым идея Великого Кольца. Точно так же отличается идея одной «машины времени» у Уэллса от азимовской Службы Вечности, основанной на одновременных контактах со многими эпохами.

Два уточнения.

Верхние этажи нисколько не лучше нижних. Речь идет о внутренней логике развития идей — и только. Литературные возможности идеи определяются отнюдь не номером этажа, к которому она принадлежит.

Далее. Наличие четырех этажей вовсе не означает, что по каждой теме возможны всего четыре идеи. На любом этаже может разместиться неограниченное число отличающихся друг от друга «изотопов», «изоэтажных» идей, объединенных лишь тем, что все они соответствуют общей формуле этажа.

Рассмотрим одно из самых приметных четырехэтажных зданий — «Способы и средства межзвездных перелетов».

Особенность таких перелетов в том, что необходимо преодолевать огромные (даже по сравнению с межпланетными) расстояния. Корабль должен лететь на субсветовой скорости, а при такой скорости время замедляется.

Космонавты вернутся, когда на Земле пройдут десятки, сотни, быть может, тысячи лет. На этом и основаны литературные коллизии.

Первый этаж — идея полета одного корабля. Изюминка здесь в том, что летят впервые, и писатель концентрирует внимание на трудностях полета, на раскрытии характеров людей, впервые идущих сквозь звездную бездну. Таков, например, роман С.Лема «Магелланово облако».

Второй этаж — «много звездолетов». Мир с развитой системой межзвездных трасс. На этом этаже фантасты ставят иные цели, используют иные средства, решают иные проблемы. Не утратят ли единства потоки цивилизации, расходящиеся в разные стороны?

Не пойдут ли колонии, отделенные друг от друга сотнями световых лет, по независимым путям эволюции? Такова проблематика рассказа В.Журавлевой «Второй путь».

В рамках первого этажа эти проблемы просто не могут возникнуть.

Третий этаж — «тот же результат, но без объектов». Например, межзвездные путешествия без звездолетов. Одна из первых идей этого этажа выдвинута И.Ефремовым в повести «Звездные корабли».

Предположим, десятки миллионов лет назад чья-то звезда с планетной системы приблизилась к Солнцу… Тогда межзвездные перелеты были бы возможны и на обычных планетолетах.

Другая идея этого же этажа использована Г.Гуревичем в рассказе «Инфра Дракона»: а вдруг совсем недалеко от солнечной системы находятся невидимые инфразвезды? В этом случае межзвездный полет опять-таки свелся бы к полету межпланетному или почти межпланетному.

Интересная идея выдвинута и К.Саймаком. Пусть полет продлится очень долго. Полетит не субсветовой звездолет, а обычный «тихоходный» планетолет. Полет растянется на сотни лет, на корабле будут сменяться поколения. Последнее поколение долетит до намеченной цели (рассказ «Поколение, достигшее цели»).

Посмотрите, как отчетливо выявляется внутренняя логика возникновения новых фантастических идей. Нужно преодолевать межзвездные расстояния, но без субсветовых звездолетов. Писатель, следовательно, может оперировать только двумя величинами — расстоянием между звездами и сроками жизни экипажа. Расстояния нужно уменьшить, не вступая в конфликт с фактами, то есть с тем, что мы видим. Пусть теперь мы видим большие межзвездные расстояния, но ведь когда-то они могли быть меньше: отсюда идея И.Ефремова. Пусть непреодолимо расстояние до видимых звезд, но могут быть близкие невидимые звезды: так возникает идея Г.Гуревича.

Дальность полета можно увеличить и за счет «долголетия» экипажа. Тут две возможности: послать в полет фантастического «сверхдолгожителя» или же рассчитывать на смену поколений.

И Саймак обыгрывает обе эти возможности в рассказах «Отец-основатель» и «Поколение, достигшее цели».

Третий этаж еще далеко не застроен. Возьмем, например, идею И.Ефремова о том, что в прошлом две звезды со своими планетами могли сблизиться на «перелетаемые» расстояния. Поскольку тогда на Земле не было людей, уменьшаются литературные возможности идеи: нет встречи двух цивилизаций. Так почему бы не использовать более выигрышную ситуацию, допустив, что сближение произойдет в будущем?…

Наконец, четвертый этаж — «условия, при которых результат не нужен», то есть условия, вообще исключающие необходимость в межзвездных перелетах. Идея такого типа использована в моем рассказе «Порт Каменных Бурь».

Развитые цивилизации объединяют свои солнечные системы в шаровое скопление, чтобы раз и навсегда (причем для всех, а не только для отдельных космонавтов) преодолеть межзвездные расстояния и войти в постоянный контакт с тысячами других цивилизаций.

По каждой теме можно возвести четырехэтажное здание фантастических идей. Но современная фантастика по преимуществу одноэтажна и двухэтажна. Как и подобает быстро развивающемуся жанру, фантастика сегодня — в строительных лесах.

Застройка идет не только вверх, но и вширь: на каждом этаже может поместиться множество «изоэтажных» блоков. Вообще простора для развития фантастики вполне достаточно. Тем досаднее наблюдать толчею на отдельных истоптанных пятачках. Бесконечно варьируются незамысловатые сюжеты с космическими пришельцами, свихнувшимися роботами, дерущимися друг с другом двойниками-биокопиями.

На пути к новым фантастическим идеям возникают психологические барьеры. Умение преодолевать их во многом определяет творческое мастерство писателя-фантаста. «Четырехэтажная» схема, проясняя структуру фантастики, облегчает преодоление психологических барьеров.

Посмотрим на конкретном примере, как идет процесс создания новой фантастической идеи, если используется «четырехэтажная» схема. Возьмем скромное одноэтажное здание «Космический скафандр» и попытаемся его достроить.

На первом этаже — «один скафандр». Есть несколько неплохих произведений, обыгрывающих идею изоляции человека от непригодных для жизни космических условий.

Можно вспомнить, например, рассказ Р.Шекли «Земля, воздух, огонь и вода». Второго этажа («много скафандров») пока нет.

И это понятно: переход от одного скафандра к массовому их применению не открывает сколько-нибудь интересных литературных возможностей.

Здесь мы сталкиваемся с интереснейшим явлением: зачастую бесперспективный второй этаж отбивает желание подниматься выше.

Между тем над «нежилым» вторым этажом можно вполне продолжать строительство.

Третий этаж: «тот же результат (изоляция от непригодных для жизни условий), но без скафандра».

Фантастика куда позже добралась до этого этажа, чем научная гипотеза (увы, так бывает нередко).

Я имею в виду идею киборгизации человека, выдвинутую Манфредом Клайнсом и Натаном Клайни: организм перестраивается так, чтобы человек мог находиться в открытом космосе без скафандра. Впрочем, этаж просторный. Тут хватит места для многих «изоэтажных» идей.

Четвертый этаж: «условия, при которых нет необходимости в результате». То есть условия, исключающие необходимость в изоляции.

Человек находится в открытом космическом пространстве — без скафандра и без перестройки организма. На первый взгляд это невероятно. Но ветер невероятности — лишь признак того, что приоткрывается дверь в фантастику.

Чтобы человек мог находиться в космосе без скафандра, нужна космическая атмосфера. Безвоздушное пространство должно перестать быть безвоздушным…

Не правда ли, ощущение невероятности усиливается? Что ж, чем круче барьер, тем интереснее расположенная за ним фантастическая идея.

Итак, мы пришли к мысли об изменении условий в космическом пространстве. Есть проект Дайсона: «распылить» Юпитер и построить сферическую оболочку вокруг Солнца. К сожалению, Дайсон не учел, что такая оболочка не сможет существовать: только в экваториальном ее поясе сила солнечного притяжения будет уравновешена центробежной силой вращения. В связи с этим профессор Г.Покровский предложил строить раковину-оболочку, состоящую из отдельных поясов, каждый из которых движется со своей скоростью.

Сфера Дайсона или раковина Покровского нужны, чтобы «поймать» все излучение Солнца и расширить «жилплощадь» цивилизации. Обе идеи выдвинуты учеными, но, увы, не могут претендовать даже на звание научно-фантастических. Взрыв Юпитера и распыление его вещества — уже на грани фантастики. Но перенос распыленной материи ближе к Солнцу и «лепка» из нее оболочки диаметром с земную орбиту — задача, лежащая где-то за фантастикой. Когда на рисунках Г.Покровского ракетные корабли буксируют кусочки раковины, это выглядит слишком уж наивно.

А если распылить Юпитер и предоставить распыленное вещество самому себе? Оно соберется в гигантский диск шириной от орбиты Меркурия (более близкие частицы будут падать на Солнце) и до орбиты Плутона (более далекие частицы будут рассеиваться).

Отсутствие плотной среды — вот из-за чего требовалась изоляция человека в космосе. Такой средой может стать наклоненный под некоторым углом к плоскости планетных орбит Межпланетный Атмосферный Диск.

Атмосферный?

Даже если распыленное вещество будет иметь достаточную плотность, им нельзя будет дышать.

Еще один психологический барьер…

Пусть Диск будет некислородным! Важно, что вместо пустоты за бортом корабля будут неограниченные количества вещества: из него можно «отсеять» кислород или переработать это вещество на кислород. К тому же вещество Диска может быть использовано в качестве топлива… и как опора для крыльев.

Отбросим теперь идею о дыхании в Межпланетном Атмосферном Диске, это сущая безделица по сравнению с тем, что Диск дает опору крыльям!

Пустая космическая бездна разделяла планеты: при любой — самой совершенной — технике полетов планеты были разрозненны, перелеты доступны ничтожной части населения. Межпланетный Атмосферный Диск превратит планеты в порты на берегу общего океана. Принципиально упростится техника полетов, неизмеримо возрастут количество и разнообразие кораблей. Космос станет живым, общедоступным — как сейчас моря и океаны.

По проектам Дайсона и Покровского нужно было создать вокруг Солнца тонкие оболочки. Монтаж таких оболочек лежит за гранью фантастики. Между тем Диск должен сам собой образоваться из распыленного вещества. Более того, подобный Диск уже был на самом деле! Именно он предшествовал возникновению планет по теории О.Ю.Шмидта. К услугам фантаста работы О.Ю.Шмидта, содержащие массу сведений о первичном пылевом облаке, его структуре, устойчивости, условиях в нем и т. д.

Впрочем, дело совсем не в научно-технической достоверности. Как идея фантастическая, Диск вполне правдоподобен, и для нас неизмеримо важнее литературный потенциал этой идеи.

Написано великое множество произведений, так или иначе связанных с космическими полетами, И всегда за бортом корабля были черная пустота и безмолвие, нарушаемое лишь стандартным постукиванием метеоритов. Теперь мы получаем возможность показать живой космос! В Диск могут быть перенесены все земные атмосферные явления, увеличенные в миллионы раз, ставшие космическими по масштабам — и потому совершенно новыми. Представьте себе бурю в Диске. Или радугу.

Или бесконечную игру света…

В статьях о фантастике до сих пор бытует предельно упрощённая «теория», согласно которой фантастические идеи вовсе не обязательны для создания доброкачественных произведений. Доказывается такая «теория» очень просто. Сначала термин «фантастические идеи» подменяется термином «научно-технические идеи».

Затем следует напоминание, что художественная литература является прежде всего человековедением.

И сразу же делается категорический вывод: «Или техницизм, или человековедение. Приходится выбирать».[2]

Любопытно оценить с этих позиций «20 тысяч лье под водой» Жюля Верна. Получается, что капитан Немо — это «человековедение», а «Наутилус» — «техницизм». Профессор Аронакс — тоже «человековедение», а подводные пейзажи, в которые он жадно всматривается, конечно же, «техницизм»… Но разве можно представить себе капитана Немо без «Наутилуса»? Или профессора Аронакса без тех чувств и мыслей, которые вызывает в нем океан?…

Во многих современных произведениях, и в этом их беда, бродят «капитаны Немо», неспособные придумать «Наутилус», и «Аронаксы», в глаза не видавшие океан. Вот, например, рассказ В.Михайлова «День, вечер, ночь, утро». Героине рассказа, архитектору, предстоит решить, переселяться ли в будущее, сможет ли она там продолжать любимую работу. Типично «человековедческая» ситуация. Героиня спрашивает человека, прибывшего к ней из будущего, об архитектуре. «Он стал рассказывать, рисуя в воздухе руками, и один раз даже остановился, чтобы нацарапать на песке контуры. Все было новым, кое с чем Кира не согласилась бы, многого просто не понимала; было ясно лишь, что это архитектура совсем других материалов и техники, задач и потребностей и эстетические критерии тоже, очевидно, подверглись определенным изменениям». Попробуйте на основе такого описания представить себе, какая она, архитектура будущего!

Автору не хватило «техницизмов», а диалектика фантастики такова, что «человековедение» без «техницизмов» превращается в фикцию.

Решение героини рассказа («Я не смогу там работать!..») лишено художественной мотивировки и, естественно, не вызывает у читателя никаких эмоций.

Фантастические идеи (в том числе и «техницизмы») играют роль красок на палитре писателя-фантаста. И если палитра бедна красками, нарисованная картина неизбежно окажется серой и невыразительной.

Идея Большого Диска — типичный «техницизм». Краска, ждущая художника… Но без красок не было бы живописи.

Исследователю, изучающему технологию писательского труда, приходится выслушивать возражения двоякого рода. «Помилуйте, — говорят одни оппоненты, — кому это интересно? К чему разбираться в этой… технологии? Ведь все ясно: хороший писатель пишет хорошо, плохой пишет плохо…» По этой логике хорошие булки произрастают на хороших деревьях, а плохие — на плохих. Чисто потребительская мудрость. И оспаривать ее бесполезно, потому что потребитель не способен задуматься над природой вещей. Литература для него только продукт.

Другие оппоненты выдвигают соображения, на первый взгляд более основательные. «Вы хотите, — говорят они, — раскрыть механизм творчества. Не приведет ли это к тому, что все будут мыслить и писать одинаково?» Что ж, «четырехэтажная схема» действительно кажется общедоступной. Бери любую уже известную идею, преобразуй ее по формулам этажей и получай новые фантастические идеи, ситуации, сюжеты… На самом деле общедоступность эта обманчива. «Четырехэтажная схема» нисколько не унифицирует мышление писателя. Напротив, она помогает уйти от бесконечных повторов, от толкучки на пятачке избитых тем и сюжетов. Индивидуальность писателя от этого нисколько не страдает. Разве погибла живопись после того, как были открыты и стали сознательно применяться законы перспективы?

Я далек от мысли, что «четырехэтажная схема» главная или даже единственная линия развития фантастических идей. Вероятно, есть несколько таких логических линий. Должны существовать и определенные приемы получения «изоэтажных» идей. Должен быть какой-то (он пока только угадывается) тонкий механизм взаимодействия «техницизмов» с «человековедением». Все это еще предстоит исследовать.

Шестидесятые годы — время бурного развития советской научно-фантастической литературы.

Количество постоянных читателей фантастики увеличилось в десятки раз. На первых порах новые читатели охотно принимали любую фантастику. Десятикласснику, впервые прочитавшему «Гриаду» А.Колпакова или что-нибудь в этом роде, казалось, что авторы открывают ему волшебные звездные миры. Но, повзрослев на несколько десятков книг, тот же десятиклассник обнаруживал, что ему лишь пересказали, притом с чудовищными потерями, то, что уже было у Алексея Толстого, Ефремова, Азимова, Саймака, Шекли… Фантастику чаще всего читают беспорядочно, но много, и через какое-то время это «много» срабатывает, помогая приобрести правильное представление об истинных и мнимых ценностях фантастической литературы. И вот тогда читатель начинает замечать, что современная фантастика слишком уж задержалась на вчерашних сюжетах, ситуациях, идеях. Космические пришельцы, бунтующие роботы, дерущиеся между собой двойники-биокопии, незамысловатые казусы из-за петель времени — вся эта вчерашняя экзотика уже не удовлетворяет повзрослевшего читателя. Не случайно анкетный опрос, организованный Комиссией по научно-фантастической литературе Союза писателей Азербайджана, показал, что основную слабость фантастики читатели видят в дефиците новых фантастических идей.

Подобно фотону, не имеющему массы покоя, фантастика может существовать только в движении, в развитии. В семидесятые годы фантастическая литература должна выйти на новые рубежи. Предстоит нелегкий переход к новым проблемам, новым героям и новым художественным приемам.

И многое, очень многое зависит от развития теории фантастики.

В связи с тем, что в последнее время резко усилился интерес к проблеме внеземных цивилизаций, при журнале «Знание-сила» была создана общественная Комиссия по контактам. Имеются в виду всевозможные контакты с чуждым, иным разумом других миров. В состав комиссии входят представители многих областей науки — от физики и биологии до истории и этнографии.

Мы представляем читателю несколько работ членов этой комиссии. К слову, название «Комиссия по контактам» заимствованно из фантастики — из повестей А. и Б. Стругацких.

Теперь, когда земляне сами вышли в космос, они окончательно осознали, что и обитатели других планет в принципе всостоянии сделать то же. Готовясь к визитам в иные миры, мы задумываемся над возможностью инозвездных посещений нашей планеты. Астрономы пытаются найти в потоках электромагнитных волн признаки разумных сигналов, лингвисты создают язык, пригодный для общения с существами неведомой природы.

Внеземные цивилизации никогда монопольно не принадлежали фантастике, наука обсуждала их возможность и во времена Джордано Бруно и намного раньше. Но сейчас они — по-прежнему не обнаруженные — стали темой для широких научных исследований. И в то же время проблемы, связанные с контактом, получают очень странное освещение, бывает, что в статьях энтузиастов искажаются факты, случается, что бесспорно неверные сведения кочуют по печатным страницам.

Общественная Комиссия по контактам, собранная в 1970 году при журнале «Знание-сила» из специалистов разных областей науки с участием журналистов, претендует на очень скромное место в общем фронте научного изученияпроблем возможных соприкосновений с инопланетным разумом

Она исследует прежде всего сведения, которые могут быть связаны с пребыванием обитателей иных миров на Земле.

Здесь вы прочтете несколько материалов, одобренных комиссией. Часть из них была опубликована, некоторые печатаются впервые. О стиле самой работыкомиссии может дать представление отрывок из записей, сделанных на одном из ее заседаний.

Фантасты, авторы первого раздела сборника, говорят о проблеме контакта как писатели. Здесь же слово передается ученым.

26 октября 1970 года

С.АРУТЮНОВ (доктор исторических наук, Институт этнографии АН СССР). Мы знаем, что возможности человеческой фантазии ограничены. Самое буйное воображение только соединяет по-новому детали и черты, данные жизнью, то, что философы называют реалиями…

Э.БЕРЗИН (доктор исторических наук, Институт востоковедения АН СССР). Когда Леонардо да Винчи потребовалось нарисовать дракона, он взял «для натуры» лягушек, ужей, летучих мышей.

С.АРУТЮНОВ. Да, на дракона у людей фантазии хватило. Но до открытия Австралии никто в Европе, Африке и Азии не рисовал сумчатых животных. Кенгуру, видимо, невозможно придумать. Другой пример деталей, которые можно обнаружить, но нельзя вообразить. Когда финикийцы совершали первое известное истории плавание вокруг Африки, они рассказали, вернувшись, что видели солнце идущим по северной части неба (а не по южной, как они — и мы — привыкли). Остававшимся дома землякам путешественников это казалось неправдоподобной выдумкой. Нас же именно это убеждает в реальности путешествия. Значит, если искать следы пришельцев в фольклоре, надо стремиться обнаружить там новые для планеты Земля реалии, реалии, которых нет на самой планете, не имеющие земных корней.

Ю.ЭСТРИН (кандидат технических наук, физик). Но вещи, не сходные ни с чем земным, могут быть искажены при передаче рассказа о них от поколения к поколению.

С.АРУТЮНОВ. Этнографы знают, что иногда фольклор лучше сохраняет как раз те сведения, для которых у «пересказчиков» нет знакомых аналогий. Правда, сам я считаю, что «неземных реалий» мы на Земле не найдем. И все-таки поискать их стоит, даже ради отрицательного результата.

Р.ПОДОЛЬНЫЙ (заведующий отделом журнала «Знание — сила»). Значит, предлагается составить список реалий, которых не может быть на Земле, а затем искать эти реалии в фольклоре?

Э.БЕРЗИН. Да, видимо, так. Земляне теперь знают, например, как выглядит Земля из космоса. Раньше не знали, хотя и пытались описывать Землю «со стороны». Всегда ли они описывали ее при этом неверно? Будем искать «космического кенгуру».

Ю.РОСЦИУС (инженер). Кажется, Этану в вавилонском эпосе видел Землю как коврижку хлеба, когда бог показал ее ему со стороны.

В.ПОДГОРНОВ (журналист). Или как лепешку. В общем, круглой.

Ю.ЭСТРИН. Но ведь из космоса Землю можно увидеть круглой, как полную луну, только при довольно редком сочетании астрономических условий. Гораздо вероятнее, что Земля покажется лепешкой усеченной, а то и вовсе серпом — как Луна с Земли. Вполне естественно, что древние вавилоняне, полагавшие планету плоским кругом, воображали ее похожей издали на круглую же лепешку. Вот увидь Этану Землю серпом — это доказывало бы, что кто-то действительно вывез его в космос. Провести аналогию Земли с Луною в Древнем Вавилоне не могли, Землю вавилоняне не считали равноправной с другими планетами. Интересно выяснить еще, описана ли Земля как двойная планета с Луной рядом. Это тоже нельзя было придумать при том уровне знаний. Наконец, Солнце из космоса в определенных условиях выглядит как диск с огненными крыльями.

B.ПОДГОРНОВ, Ю.РОСЦИУС, Ф.БЕЛЕЛЮБСКИЙ (заведующий отделом журнала «Народы Азии и Африки») в один голос: Это распространеннейший символ Солнца у многих народов!

C.Я.КОЗЛОВ (кандидат исторических наук, Институт этнографии АН СССР). Совершенно верно. Но ведь крылья есть и у птицы.

(Собравшиеся приходят к выводу, что крылатый диск как символ мог возникнуть и на Земле).

Р.ПОДОЛЬНЫЙ. А уплотнение времени? Дни, за которые проходят годы, в шотландской легенде о поэте Томасе Рифмаче, попавшем в Страну фей.

Ю.РОСЦИУС. Таких примеров в сказках и легендах совсем не так мало.

С.Я.КОЗЛОВ. Но ведь известно и обратное: когда в некой мифической стране проходят годы, а на Земле — считанные дни.

Э.БЕРЗИН. Это соответствует движению времени во сне, когда за секунды проходят часы. Это можно вообразить.

С.АРУТЮНОВ. Раз можно представить себе сокращение времени — значит, можно представить себе и его растяжение. Вообразив раз лилипутов, нетрудно вообразить и великанов.

Ю.РОСЦИУС. По-моему, где-то, в какой-то легенде, я читал об изменении силы тяжести при взлете к звездам. Одну минуточку, пороюсь в записях… Вот! Хенниг указывает, что во время путешествия друга Гильгамеша Энкиду с богом Солнца тело Энкиду стало тяжелым, как скала. Правда, я в свое время просмотрел русское академическое издание эпоса о Гильгамеше в поисках этой цитаты и не нашел ее. Но, может быть, Хенниг имел в виду какой-то другой вариант эпоса?

В.ЛЫСЦОВ (кандидат физико-математических наук, биофизик). Мы немало знаем теперь о том, что происходит с человеком в космосе. Кроме увеличения тяжести или, наоборот, невесомости, есть и другое. Изменяется кальциевый обмен: например, кости при долгом пребывании в космосе должны становиться более ломкими.

В.ПОДГОРНОВ. Все это могли бы предусмотреть и как-то предотвратить «космические хозяева»…

Р.ПОДОЛЬНЫЙ. Но ведь инопланетчики могут иметь совсем другую химию тела и не догадываться о вредном влиянии космоса на землян.

П.КРУГЛИКОВ (НИИ приборостроения). Мне кажется, что все выступающие чересчур полагались на нынешние знания человека, исходили только из сегодняшних позиций. Это так же неверно, как видеть инопланетчиков в скафандрах с устаревшими уже сегодня заклепками. Вспомните японские догу, о которых вы писали, товарищ Арутюнов! Почему, скажем, мы так уверены, что путешествовать инопланетчики должны в космических кораблях? Что в этих кораблях должны быть иллюминаторы? А если человек (или нечеловек) сможет в одно мгновение оказаться на поверхности другой планеты? Нельзя же ручаться за будущее!

Ю.ЭСТРИН. Верно. Но искать следы пришельцев мы можем, только оперируя с тем, что мы сами можем как-то себе представить. Значит, только экстраполируя в будущее сегодняшнюю технологию настолько, насколько это возможно. Конечно, в будущее, а не в прошлое, как это делается, когда на древних статуэтках видят скафандры с заклепками.

Если уж искать следы пришельцев, то искать надо «космического кенгуру». Составить список явлений, принципиально не наблюдаемых на Земле, притом таких, которые нельзя себе вообразить, исходя из земных реалий. Главную роль в составлении такого списка должны сыграть физики, астрономы, специалисты по космосу, летчики-космонавты. Проверить список должны философы и психологи. Список следует составлять безо всякой оглядки на фольклор. И, лишь уже имея на руках такой список, пусть неполный, надо обратиться к фольклору, к сказкам, легендам, преданиям. Проверим историю астрофизикой!

Шел 1827 год. Еще здравствовали соратники Наполеона, живая память о его делах и походах.

Первые мемуары и исследования о Наполеоне, истоки не иссякающей и по сей день реки лежали на полках книжных магазинов европейских стран.

И вот в Париже вышла книга, которая называлась «Почему Наполеона никогда не было, или Великая ошибка, источник бесконечного числа ошибок, которые следует отметить в истории XIX века».

Книгу осмеивали, книгу пытались замолчать, книгу называли бредом сумасшедшего, но все новые и новые издания ее появлялись во Франции, Англии, Германии, России. Стало известно имя автора. Им оказался профессор Перес — математик, работавший в Лионском университете. Никто не смог бы обвинить в слабоумии столь образованного, почтенного и уравновешенного человека. И все-таки Перес утверждал, что Наполеона никогда не существовало, что он мираж XIX века, результат массового самогипноза. Доказательства лионского профессора были строго научными. Он выделил в жизни Наполеона девять основных характерных черт, в том числе его имя, место рождения, имя матери, число братьев и сестер, подавление им французской революции, количество маршалов и число лет его царствования.

И профессор пришел к удивительным выводам: Наполеон — символ Солнца, олицетворение нашего дневного светила, аналог Аполлона. Имя его — Наполеон, путем элементарных этимологических исследований выводится из имени Аполлон (аполео — греческое: убивать, жечь и т. д.).

Солнечный Аполлон и Наполеон одинаково родились на острове в Средиземном море, мать Наполеона звали Летицией, что значит — заря, возвещающая о приходе Солнца; три сестры Наполеона — три грации, а четыре брата — четыре времени года. Две жены его — Земля и Луна. Сын от второго брака соответствует Гору — египетскому богу, рожденному от брака Озириса и Изиды.

Аполлон убивает ужасного змея — Пифона, освобождая Грецию. Наполеон душит «гидру революции», освобождая Францию от якобинцев.

Да что там говорить — само слово «революция» явно происходит от греческого «револютус», что можно трактовать как «змея, обернувшаяся вокруг самой себя».

То есть историческая реальность самой французской революции тоже ставится под вопрос. Двенадцать боевых маршалов Наполеона — двенадцать знаков зодиака, а четыре маршала, не принимавших участия в боях, — четыре основные точки небесного свода. (Надо сказать, что маршалов у Наполеона было больше, но Перес не считал себя обязанным дотошно следовать фактам, которых не было.) Наконец, Наполеон царствовал 12 лет, причем взошел на востоке (в Египте) и зашел на западе (на острове Святой Елены).

Окончательно доказав мифичность Наполеона, профессор Перес заключает свой труд словами: «Мы могли бы еще подкрепить свое утверждение массой королевских приказов, доподлинные даты на которых находятся в явном противоречии с царствованием мнимого Наполеона, но у нас есть все основания не прибегать к этому».

В те дни роялисты делали все, чтобы вычеркнуть имя Наполеона из истории Франции и представить царствование Бурбонов непрерывным. Во Франции действовали указы Бурбонов, изданные в годы правления Наполеона. Перес довел до абсурда вполне, реальные тенденции французских правящих кругов.

Книга Переса и сегодня отличный пример того, как с помощью наукообразных фраз и фактов, при ближайшем рассмотрении никакого отношения к делу не имеющих, можно создать внешне научную гипотезу. Побуждения могут быть вполне благородны, цель достойна того, чтобы к ней стремиться, но неразборчивость в средствах для достижения цели враждебна любому научному исследованию, особенно когда дело касается истории, наиболее чуткой и беззащитной из наук.

Это предисловие. А теперь о сути дела. Возможно, когда-то на Земле побывали пришельцы из космоса. Однако пока, насколько мне известно, ни одного достоверного факта, подтверждающего посещение нас космическими братьями, не обнаружено. Но есть возможность такого посещения. Есть желание, чтобы эта возможность стала реальностью.

Если завтра в районе Сыктывкара снизится «летающая тарелочка» или на Памире в кишлаке объявится «снежный человек», ничего невозможного не произойдет.

Еще одна гипотеза оправдается, а сколько их, на первый взгляд совершенно безумных, оказывалось в конце концов совершенно правдивыми и становилось частью нашего обыденного существования. (Люди летают по воздуху и высаживаются на Луну, масса переходит в энергию, а Земля — круглая.) Но гипотеза не становится верной только оттого, что она опубликована.

Опасность модных сегодня гипотез, разрабатываемых обычно отрядами увлеченных неофитов, заключается в соблазне отталкиваться не от фактов, а наоборот: неверно истолковывать факты, а то и вовсе выдумывать их. И логика якобы научных рассуждений заставляет порой вспомнить классическую фразу: «Как же можно утверждать, что бога нет, если все живое создано им?» За последние годы появился ряд статей, написанных сторонниками гипотезы «Пришельцы у нас побывали». Доказательства, приводимые в статьях в пользу пришельцев, делятся в основном на три группы. Группа первая: цитаты из древних книг. Группа вторая: предметы (от тектитов до фресок Тассили и японских статуэток), могущие служить свидетельством пребывания космонавтов на Земле. Группа третья: исторические памятники, созданные либо руками пришельцев, либо по их указаниям.

Первые две группы доказательств предусматривают обязательное внешнее сходство людей и пришельцев (по образу и подобию), ибо цитаты из древних книг говорят о богах и людях, а трактуются как рассказы о пришельцах, статуэтки или фрески изображают богов и людей и трактуются как изображения пришельцев. Более того, выступая по телевидению, известный писатель и известный сторонник гипотезы о пришельцах Александр Петрович Казанцев демонстрировал древние японские статуэтки и утверждал, что они одеты в скафандры, имеющие те же функциональные части, что и скафандры современных космонавтов-землян. Опять же — «по образу и подобию». Но ведь есть все основания полагать, что даже одежда наших космонавтов, которые через несколько десятков лет отправятся в глубокий космос, будет отличаться от одежды сегодняшних космонавтов куда сильнее, чем костюмы моряков Колумба от одежды современного моряка.

Труднее всего опровергать свидетельства первых двух групп.

Пожалуй, порой и невозможно.

Если мы будем считать, что жена Лота обратилась не в соляной столб, а погибла от ядерного взрыва, если будем полагать, что в «Махабхарате» говорится о появлении пришельцев, то с таким же успехом можно изобразить бой Давида с Голиафом как поединок, в котором маленький землянин победил хитростью гиганта пришельца, либо, если хотите, карлик-пришелец победил хитростью и передовой техникой землянина среднего роста. Соловей-разбойник вполне сойдет за пришельца, подающего сигналы своим товарищам с помощью сверхзвуковой сирены, или пришельца, отбившегося от экипажа и плачущего неземным пронзительным плачем.

Если сторонники «пришельческой гипотезы» объявляли членами космического экипажа Иисуса Христа и мексиканского бога Кецалькоатля, то почему не включить в число пришельцев Будду, Магомета или Моисея? Последний, как известно, на глазах у людей выходил на связь со своей космической базой. Массу интересных сведений о пришельцах подарят греческие мифы, скандинавские саги и сказки Гавайских островов, русские былины и поэмы Байрона. Главное — найти подход, воспользоваться плодотворным методом профессора Переса: «Наполеон — это Аполлон, и маршалы его — знаки зодиака».

Создатели пришельческих гипотез широко употребляют свидетельства двух первых групп.

Но только ими не обойдешься.

Нужно нечто более весомое, нечто такое, чего люди сделать не могли, а кто-то за них сделать мог.

И тут приходится обращаться к памятникам архитектуры, сооружениям солидным и долговечным.

Большая часть этих свидетельств располагается — в Азии, Америке, Африке — местах, достаточно отдаленных и недостаточно известных нашему читателю. Собор Василия Блаженного в число доказательств не попадает: Василия Блаженного строили посреди Москвы, и свидетелей тому тьма.

Читая статьи о пришельцах, я выписал из них названия тех сооружений «космического происхождения», которые расположены в Азии, ибо история Азии моя специальность и большинство их мне приходилось видеть.

Вот азиатские сооружения, созданные пришельцами или с их помощью: плиты храма Юпитера в Баальбеке (Баальбекская терраса), Вавилонская башня, Черная пагода в Конараке, железная колонна в Дели. Все они, по утверждению соответствующих авторов, не могли быть созданы людьми, а если даже и могли, то, несомненно, создание их связано с появлением пришельцев. Плиты, колонны и пагоды кочуют из статьи в статью. Авторы «вторичных» исследований предпочитают доверять единомышленнику, а не тратить времени на чтение соответствующей литературы.

Посмотрим, насколько же эти сооружения таинственны, могли ли они быть построены людьми или в самом деле тут не обошлось без космических инициаторов.

Будь это в наши дни, газеты пестрели бы заголовками: «Чудо над Робозером», «Гигантский пылающий шар наблюдался более часа», «Трое очевидцев получили ожоги, пытаясь приблизиться к странному телу», «Гигантская шаровая молния или инопланетный зонд?» и т. д.

Но Россия того времени газет не знала: они появились лишь сорока годами позже, при Петре I.

Не буду пересказывать древнее свидетельство, просто приведу отрывки из него: «Государю архимандриту Никите, государю старцу Матфею, государю келарю старцу Павлу, и государем старцом соборным Кирилова монастыря, ваш, государи, работничек Ивашко Ржевской… челом бьет… деревни Мысу крестьянин Левка Федоров сказывал мне: в нынешнем де во 171[5] году Августа в 15 день, в субботу, Белозерского уезду, Робозерския волости, разных поместий и вотчин, стояли де они у обедни у приходцкие церкви… многой народ;…и в то время от небеси учинился шум велик, и многие люди из церкви на паперть вышли, а он-де, Левка, стоял тут же на паперти и видел Божие посещение: с зимнюю сторону, от светла небеси, не из облаку, вышел огнь велик на Робозеро и шел на полдень, вдоль озера над водою, во все стороны сажен по двадцати и боле, а по сторону того пламени дым синь, а впереди его сажен за двадцать шли два луча огненные ж;…и того де великого пламени и двух малых не стало; и минув де мал час… то ж де огненное пламя в другой ряд появилось над озером, от того места где сперва скрылось, с полудни на запад с полверсты, тем же образом, да и померкло;…в третье тот же огнь явился страшние первого широтою, и поник, сшед на запад; а стоял-де тот огнь над Робозером над водою часа с полтора, а того де озера вдоль две версты, а поперег с версту;…ехали в лодке крестьяне, и от того де огня пламенем опаляло, близ не подпустило; а в озере-де и до дна свет был в болшей глубине, среди озера сажени четыре дно, и рыба от пламени как в берег бежит все они видели; и которым-де местом огнь шел, и то место воду палило, аки ржавец[6] поверху воды, и ветром по озеру рознесло, стала де вода по-прежнему».

Впервые этот документ был опубликован в издании «Акты исторические, собранные и изданные археографическою комиссиею» (т. IV, Спб., 1842 г.), на страницах 331–332, в под заголовком: «1662 Ноября 30 и 1663 Августа. Отписки Кирилло-Белозерского монастыря властям, о метеорах, явившихся в Белозерском уезде». После интересующей нас второй «отписки» набрано курсивом: «Современный список писан столбцем, на двух листках. Оба акта из портфелей Археографической экспедиции». Так что подлинность документа несомненна.

Что касается соответствия документа истине, то следует отдать должное разумному скептицизму его составителя — Ивашки Ржевского. Он перепроверил слова очевидца Левки Федорова, о чем и сообщил в конце: «И я, ваш работничек, для того в Робозерскую волость к священником нарочно посылал, и они ко мне прислали письмо, что таковое знамение в то число у них было…» Конечно, может найтись читатель, который назовет Ржевского мистификатором. Справедливо ли такое подозрение?

В ту пору элементарная проверка донесения Ржевского показала бы в этом случае, что он обманывает собственное высокое и весьма суровое монастырское начальство.

Считать же Ржевского душевнобольным, видимо, нет оснований, ибо тогда монастырские власти не дали бы документу хода.

Итак, перед нами заслуживающий доверия документ, странным языком повествующий о загадочном явлении. Причудливые его слова несколько заслоняют смысл.

Суть изложенного в современной передаче выглядела бы так: 15 августа 1663 года между 19 и 12 часами дня местного времени послышался сильный шум и с севера из ясного неба появился громадный пламенеющий объект, диаметром не менее 40 метров (то есть высотой с двенадцатиэтажный дом!), который, двигаясь в южном направлении, стал скользить над поверхностью Робозера.

Из передней части объекта исходили два огненных луча, а по бокам исторгался сизый дым.

Пройдя некоторое расстояние над озером, тело исчезло при невыясненных обстоятельствах. Однако через малое время оно снова появилось примерно в полукилометре на юго-запад от того места, где исчезло впервые. Второе его появление также через некоторое время закончилось уменьшением яркости свечения и исчезновением.

Еще через некоторое — малое — время то же раскаленное тело, ставшее как бы еще больше, ярче, страшнее, появилось на полкилометра западнее, а затем, померкнув, исчезло.

Общее время пребывания странного тела над озером около полутора часов. Размеры озера невелики — примерно 2 километра в длину и около километра в ширину. Во время появления этого тела ехали по озеру в лодке крестьяне, которые попытались к нему приблизиться. Попытка не увенчалась успехом, вблизи тела было невыносимо жарко. Свет от тела был столь ярок, что видно было расположенное на глубине около 8 метров дно озера и уплывающую в стороны от огня рыбу. Там, где огонь при своем движении опалял воду, на ее поверхности появилась бурая, похожая на ржавчину, пленка, которую позже разнесло ветром.

Что же это было за явление?

Его можно было бы принять за мираж. Но тогда остаются необъяснимыми шум при появлении тела, жар, который почувствовали люди в лодке, поведение рыб, появление рыжеватой пленки.

Быть может, это случай массовой галлюцинации? Но явление наблюдали две группы людей, разделенные расстоянием в несколько сотен метров. Показания очевидцев из разных групп взаимно согласованы и дополняют друг друга рядом подробностей, в полном соответствии с положением наблюдателей. С паперти видели явление в целом, без детализации. Наблюдатели в лодке зафиксировали недоступные для стоящих на паперти детали.

Поражает исключительная сложность, комплексность предполагаемой коллективной галлюцинации: она вначале была слуховой, затем перешла в зрительную, а для части очевидцев сопровождалась чуть ли не ожогами.

Остается признать неведомый шар материальным телом.

В упомянутых выше «Актах исторических…» документ помещен под заголовком «Отписки Кирилл о Белозерекого монастыря властям о метеорах, явившихся в Белозерском уезде».

К тому же выводу относительно этого явления пришел астроном Д.О.Святский. В книге «Астрономические явления в Русских летописях» (Петроград, 1915 г.) он пишет: «Взрыв аэролита 15 августа 1663 года, по-видимому, произошел на юго-западе утром до полудня, при ясном небе. Две части пронеслись по направлению на юг над озером, а третья и четвертая упали к западу» (страница 190).

Вряд ли можно согласиться с такой трактовкой. Во-первых, из документа видно, что идентичное (может быть, то же самое!) тело свидетели видели трижды, с некоторыми малыми, но существенными интервалами во времени. А взрыв и разлет частей метеорита происходят практически мгновенно. Кроме того, Святский пишет: «Две части пронеслись…», тогда как в документе сообщается о попытке ехавших в лодке крестьян приблизиться к появившемуся огню, неудавшейся, как можно понять из описания, лишь потому, что «от того де огня пламенем опаляло, близ не подпустило…». Слово «пронеслись» здесь явно неприменимо. Скорость тела была в этот момент соизмерима со скоростью лодки, то есть порядка 4–6 км/час.

Кроме того, огонь некоторое время висел над поверхностью озера. Можно было заметить и мечущуюся по дну рыбу, и освещенное дно. Сам документ оценивает общее время наблюдения весьма значительным отрезком времени «…а стоял-де тот огнь над Робозером над водою часа с полтора…».

Метеориты — довольно хорошо исследованные космические тела.

Известно, что в космическом пространстве они движутся со скоростью 30–40 км/сек. Орбитальная же скорость Земли равна 30 км/сек. Скорость метеорита относительно Земли зависит и от собственных скоростей Земли и метеорита, и от взаимного расположения их траекторий. Если метеорит и Земля идут навстречу друг другу, то относительная их скорость достигает 60–70 км/сек. Если же они движутся в одну сторону, догоняют друг друга, то относительная скорость может быть близка к нулю. Но гравитационное поле Земли ускоряет такой относительно медленный метеорит примерно до 11 км/сек. Затем он входит в верхнюю атмосферу, спускается далее в плотные ее слои, где тормозится. Дальнейшее поведение метеорита зависит от его массы — чем она больше, тем больше и скорость. Метеориты весом в десятки и сотни граммов достигают поверхности Земли со скоростью в несколько десятков метров в секунду. У космических гостей весом в сотни килограммов скорость доходит до 500 м/сек.

Описываемое документом тело могло иметь вес от 30 тысяч до 250 тысяч тонн (!)[7] в зависимости от состава. Легко представить себе, что скорость такого тела была бы огромной! Следует заметить, что если какое-то тело врежется в Землю со скоростью 5 км/сек, то произойдет его мгновенное испарение — тепловой взрыв. Энергия взрыва должна быть приблизительно равна энергии тротила, взятого в массе тела! Даже будь Робозерский шар изо льда, энергия взрыва была бы в полтора раза больше энергии атомного взрыва в Хиросиме или Нагасаки. В этом случае в радиусе нескольких километров живых очевидцев явления найти бы не удалось. Но они были, а взрыва не было. Значит, скорость тела гораздо меньше 5 км/сек.

Но она не могла быть и слишком малой, и вот почему. Чисто теоретически предмет, имеющий в поперечнике 40 метров (с учетом разрешающей способности человеческого глаза), можно увидеть на расстоянии в 130 километров.

Практически — на расстоянии около 10 километров. При движении над озером скорость тела была равна примерно 5 км/час. Двигайся оно и к озеру с той же скоростью, оно прошло бы 10 километров часа за два. Очевидцы же утверждают, что этот путь был пройден шаром всего за несколько минут. Значит, скорость шара менялась. При подлете она, видимо, была довольно большой, а затем снизилась до 1,3–1,5 м/сек. И тело при этом не упало на Землю, а зависло над водой и передвигалось уже горизонтально. Но почему? Ведь метеорит, вне зависимости от скорости, должен был упасть! А в документе о падении ничего не говорится, хотя явление такого масштаба не заметить невозможно. Отписка сообщает лишь об окончательном исчезновении тела после третьего его появления.

Как видим, попытка отождествления описанного явления с метеоритом оказалась также неудачной.

Может быть, это был не метеорит, а небольшая комета — вернее, ее ядро?

Заметим сразу, что вероятность столкновения Земли с ядром кометы в сотни миллиардов раз меньше вероятности падения метеорита и равна примерно одному случаю за 80 000 000 лет! Кроме того, скорости комет космические, и отождествить описываемое в документе тело с кометой так же невозможно, как. и с метеоритом.

Есть еще явление, которое можно привлечь для объяснения загадка Робозера. Я имею в виду шаровую молнию. Природа ее также пока загадочна… Однако попытку отождествления робозерского шара с шаровой молнией нельзя считать попыткой заткнуть одну дырку другой. Не зная сущности процессов, протекающих в шаровых молниях, из наблюдений мы имеем все же представление о том, в каких условиях эти молнии появляются, как выглядят, как ведут себя, какими явлениями сопровождаются.

Установлено, что шаровые молнии появляются обычно вблизи грозовых фронтов в конце грозы, чаще всего в июле — августе месяцах. Появлению шаровой молнии, как правило, предшествует обычная. Время существования шаровой молнии оценивают от 1 секунды до 5 (реже — более) минут. Обычно наблюдают молнии диаметром в 10–20 сантиметров, хотя есть одно сообщение о наблюдении шара диаметрам в 27 метров. Шаровые молнии могут стоять неподвижно, а могут и передвигаться со скоростью до нескольких сотен километров в час[8] в любом направлении, не определяемом направлением ветра. Значительное количество наблюдателей отмечают различной интенсивности шумы, свечение, выделение дыма, ощущение теплоты. Более половины описанных шаровых молний имеют красный или желто-красный цвет, похожий на цвет пламени. Исчезают они иногда беззвучно, иногда со взрывом.

У Робозерского дива много общих черт с шаровой молнией.

Но этого сходства, видимо, недостаточно для признания шара именно молнией. Если это все-таки была шаровая молния, то буквально невиданная, гигантская, самая большая из всех, какие когда-либо были описаны!

Лет десять назад австралийский радиоастроном Ренальд Врейсуэлл из Стенфордского университета высказал любопытное предположение. Он считает, что существующие в Галактике цивилизации могут забрасывать в разные ее уголки автоматические инопланетные зонды. Задача этих автоматов — обнаружение других цивилизаций, сбор информации о них, попытка привлечения внимания и установления контактов.

Сравнить бы наше тело с таким инопланетным зондом! Да вот беда — как это сделать? На что похож он, как «ведет» себя? О теле-то мы хоть что-то знаем, а зонду… можем приписать все, что заблагорассудится. Можно ли назвать такое объяснение чистым и честным? Ведь так мы можем назвать интересующее нас тело «летающей тарелкой», а что это добавит к знаниям человечества об интересующем нас явлении, о вселенной?

Исчерпав, кажется, все мыслимые причины, от элементарных и низменных до экстравагантных и фантастических, мы должны констатировать невозможность полного отождествления описанного в документе впечатляющего явления с известными ныне. Что это было?

Вопрос остается открытым. Условия задачи (если так можно сказать) ясны, и попробовать решить ее может каждый наш читатель. Разрешима ли эта задача вообще? Кто знает? Вероятно, да!

Возможность того, что представители каких-либо других цивилизаций время от времени посещали нашу Землю и оставили на ней свои следы, отнюдь не исключена.

Задача исследователей не в том, чтобы найти немедленно и во что бы то ни стало доказательства инопланетных визитов на Землю, а в том, чтобы, разобравшись во множестве кажущихся загадочными фактов, установить, какие из них не могут иметь отношения к нашей проблеме, отбросить их и сосредоточить внимание на тех фактах, исследование которых представляется более перспективным.

Как этнограф должен сказать, что ссылки на древние изображения одетых в скафандры космонавтов — один из наиболее легко опровергаемых аргументов.

Искренне жаль, что эти изображения нет-нет да и появляются вновь на страницах вполне серьезных и добросовестных журналов в качестве доказательств гипотезы, которая сама по себе вполне правомерна и интересна.

В № 9 журнала «За рубежом» за 1970 год опубликована статья писателя А.Казанцева «Между фантазией и наукой». Я здесь намеренно остановлюсь только на статье А.Казанцева, а не на помещенной рядом с ней статье Эриха Деникена «Назад к звездам», поскольку «вольность» Деникена в обращении с фактами и недостоверность ряда приводимых им сведений хорошо показывает сам А.Казанцев.

Писатель видит изображения космонавтов в японских доисторических статуэтках «догу» (точнее, древнеайнских, потому что айны составляли древнее население Японии). В причудливом орнаменте, украшающем догу, богатое воображение действительно легко может усмотреть «космические костюмы с герметическими шлемами, щелевидными очками и фильтрами для дыхания… заклепочки, застежки, люки для осмотра механизмов на плечах и в затылочной части шлема».

Если бы статуэтки догу появились среди других древностей Японии внезапно и именно в скафандровидной форме, для такого предположения были бы основания. Но в том-то и дело, что наиболее похожие на людей в скафандрах, очкастые и разукрашенные заклепками статуэтки — это наиболее поздние формы догу, которым предшествовал длительный период постепенной эволюции от весьма примитивных и невыразительных глиняных изображений человека. Догу лепили из глины древние мастера эпохи развитого неолита, этим фигуркам по три-четыре тысячи лет. Если мы построим, как это принято делать в археологической науке, эволюционный ряд статуэток от самых ранних и примитивных до самых поздних — изощренных и вычурных, то увидим, что все эти люки, фильтры и прочие технические детали скафандров на самом деле результат постепенного художественного преображения, стилизации более ранних форм, первоначально довольно реалистично изображавших части человеческого тела и не имевших никакого сходства с деталями космической техники.

Начнем с наиболее яркого признака этих статуэток — с их глаз.

У многих поздних статуэток они занимают практически все лицо, которое теперь вовсе не имеет сходства с лицом человека, скорее напоминая голову какого-то насекомого вроде стрекозы.

Но на ранних образцах статуэток рот, глаза, уши изображались одинаково, просто кружками, точь-в-точь как у нас рисуют человеческое лицо неумелые руки ребенка. Затем рот и глаза приняли овальную форму, но все еще изображались одинаково. Многое зависело, конечно, не только от эпохи, но и от умения и личного мастерства отдельных скульпторов. На наиболее удачных статуэтках глаза выполнены в традиционной условной манере в виде щелей, но все же понятно, что это не очки, не люк скафандра, а просто большие прищуренные веки. И уж, конечно, вздернутый нос и полураскрытый рот статуэтки не оставляют никакого сомнения в том, что перед нами не шлем космонавта, а человеческое лицо с ушами, глазами, ртом, носом и татуировкой на щеках.

Орнаментальные линии на «теле» статуэтки, «заклепочки» на самом деле очень хорошо сопоставляются с узорными аппликациями на айнских халатах. Этот орнамент служит современным археологам одним из наиболее убедительных доказательств того, что сделали эти статуэтки именно айны, а не эскимосы или кто-нибудь еще.

Следует обратить внимание на одно очень важное обстоятельство.

Все древнеяпонские догу изображают женщин. Очевидно, это проявление матриархальных принципов в общественном строе древних айнов, результат культа прародительниц, богинь материнства и плодородия. На почти всех хорошо сохранившихся статуэтках отчетливо видна женская грудь.

Грудь обычно обнажена или хотя бы выдается в прорези одежды.

Если бы мы располагали только статуэтками более позднего типа, а именно такую статуэтку приводит в качестве иллюстрации к своей статье А. Казанцев, то, конечно, эти маленькие выступы можно было бы трактовать как кнопки грудных щитков скафандра. Однако достаточно внимательно поглядеть на некоторые из наиболее типичных догу, чтобы понять истинное значение этих выступов, в какой бы форме они ни были представлены на догу.

Я думаю, крайне маловероятно, чтобы среди предполагаемых звездных пришельцев не только решительно преобладали женщины, но чтобы они к тому же позировал» перед древними айнами, частично разгерметизировав и вообще расстегнув свой «скафандр».

Итог всего сказанного достаточно ясен. Вопрос о возможных нонтактах разнопланетных цививизаций — это вопрос серьезный, который должен обсуждаться на строго научном уровне, с привлечением научно обоснованной аргументации. Что же касается японских неолитических статуэток, то они неотъемлемая органическая часть сложного, высокоразвитого, заслуживающего самого тщательного изучения керамического искусства древних айнов. В нем много еще волнующих, не до конца раскрытых загадок. В нем можно найти стыки судеб ныне весьма далеких народов. Несомненно, что в его формировании участвовали пришедшие в Японию группы индонезийцев, но как и когда они пришли — мы точно не знаем.

Возможно, что возникновение керамики в Южной Америке связано с Древней Японией, с какими-то вольными или невольными переселениями через Тихий океан.

В конце прошлого века, когда еще об изобретении космического скафандра не было и речи, японский археолог Цубои пришел к выводу, что фигурки догу изображают эскимосов в солнцезащитных очках. Действительна, такие очки (из кожи или коры с узкой прорезью для глаз) до сих пор еще в ходу у эскимосов, да и у других северных народов. Их назначение — защищать глаза от слепящего отблеска снега. А в легендах айнов, потомков древнейшего населения Япония, есть сообщения о людях, плававших в легких ножаных лодках. Лодки но описанию очень похожи на эскимосскую байдарку. Цубои предположил, что эскимосы первоначально жили в Японии и лишь потом ушли на север, в нынешние места их обитания.

Но в Японии снега куда меньше, чем в Арктике, и ни у айнов, ни у японцев потребности в таких очках никогда не возникало.

По мере того как археологи находили все новые догу, все более явной становилась несостоятельность теории Цубои.

Однако раскопки показали, что Цубои в чем-то был прав, на севере Японии еще тысячу лет назад действительно жили не то эскимосы, не то какой-то родственный им народ. Только сейчас теория Цубои поставлена с головы на ноги: не из Японии эскимосы заселили Арктику, а из Арктики вторглись в Японию и растворились потом среди айнов.

Немало вполне научных и в то же время романтических, волнующих, порой граничащих с фантастикой проблем связано со статуэтками догу. Но к визитам инопланетян эти глиняные фигурки никакого отношения не имеют.

…В среду после Вита 1528 года приказано некоему человеку, именовавшему себя доктором Георгом Фаустом из Гейдельберга, искать себе пропитания в другом месте и взято с него обещание властям за этот приказ не мстить и никаких неприятностей не учинять.

Его не любили ученые мужи.

Они писали о нем с презрением и некоторой долей зависти. И весьма обижались на суеверных и легкомысленных графов и герцогов, пригревавших бродячего врача, астролога и хироманта при своих дворах. Фауст был более славен, нежели они, трудом и терпением добившиеся признанного места в науке, переполненной суевериями, злыми духами, ведьмами и чертями. Фауста гнали из городов, хотя в протоколах о высылке почтенные бюргеры не забывали взять с него обещание не мстить негостеприимному городу — многие были уверены в том, что ему открыты тайны, что власть его над силами тьмы велика и загадочна.

Друзья Фауста, а их было немало среди студентов и разношерстного городского люда, прислушивались к каждому его слову. Спесивые рыцари с трепетом ждали исполнения предсказаний мудрого доктора.

«За три месяца погибли все флотилии, о которых я говорил, — писал домой из Венесуэлы рыцарь Филипп фон Гуттен, — и те, которые вышли из Севильи раньше нас, и те, которые следовали за нами. Приходится мне признать, что предсказания философа Фауста сбылись почти полностью, ибо немало мы натерпелись за это время».

Фауст отлично знал, что может ожидать рыцаря, отправившегося в опасное и долгое путешествие, он предсказал беды и не ошибся.

Странно было бы, если бы он не угадал.

Мы привыкли к «Фаусту» Гете.

Образ старика, получившего молодость в обмен на рискованный союз с дьяволом, образ трагический, серьезный, вытеснил сразу двух Фаустов. Первого Фауста, о котором уже шла речь, — реального, умершего примерно в 1540 году ученого и предсказателя. И второго Фауста — героя народной книги, которая, видно, начала создаваться уже при его жизни, книги, где народная молва собрала всяческие сказочные и действительные истории как о докторе, так и о подобных ему чернокнижниках и вольнодумцах.

Книга эта увидела свет в 1587 году, через сорок с небольшим лет после смерти Фауста, и многократно переиздавалась в Германии и других европейских странах.

Фауст стал одним из наиболее популярных и любимых народных героев. В нем, во втором, народном, Фаусте, совместились черты Насреддина, Панурга и Уленшпигеля — шутников и мудрецов.

Рушилось средневековье, слабела власть церкви над умами людей. Фауст — современник великой Крестьянской войны в Германии. Знаменитый реформатор Лютер знал о нем и в беседах с учениками не раз упоминал имя безбожника, понося его, хоть немного и побаивался колдуна, подобно почтенным гражданам Ингольштадта. Лютеру принадлежат слова: «Много говорилось о Фаусте, который называл черта своим куманьком и говаривал, что, если бы я, Мартин Лютер, протянул ему только руку, он бы сумел меня погубить. Но я не хотел его видеть…» Веселый, проказливый Фауст удивительно подошел к своей эпохе. Бунт его, бунт против церкви и власть имущих, даже союз с дьяволом вызывал ужас лишь у теологов и попов. В народной книге за сокрушениями издателей по поводу столь страшного и греховного союза с нечистой силой видны веселые интонации авторов, полностью сочувствующих герою.

Фауст помогает соединиться возлюбленным, наказывает жадных торговцев, возвращает жене мужа, приделывает оленьи рога богатому рыцарю, а потом до смерти запугивает его храброе войско… Он веселит студентов и в праздники, и в великий, пост, а в день смерти его окружают многочисленные скорбящие друзья.

Народная книга о Фаусте была не только веселым для одних и нравоучительным для других (кому что в ней хотелось видеть) рассказом. Она несла также массу всевозможных сведений — читатели XVI века были куда любознательнее своих предков. В книге много говорится о разных странах, которые посетил жадный до жизни Фауст.

И одно из этих путешествий Фауста стоит несколько особняком. Составители «от себя» рассказывают о странствиях чернокнижника по германским государствам (Германию Фауст и на самом деле всю объехал, возможно, побывал он и во Франции, в Париже, а ученик его, Вагнер, повествует даже о путешествии в Южную Америку и описывает там сумчатых животных), Чехии, Турции. Но путешествие Фауста в космос — один из трех написанных от имени Фауста и включенных в книгу документов (два других — завещание, где Фауст отказывает своему наследнику и верному ученику Вагнеру книги и лист с описанием путешествий в ад).

Составители книги сообщают, что в бумагах покойного ученого они обнаружили письмо, написанное его доброму приятелю, врачу Ионе Виктору в Лейпциг. Обращается Фауст к своему другу как к физику и астроному, полагая, что его отчет может представить интерес с научной точки зрения.

В те времена путешествия к звездам были куда менее популярны, нежели визиты в рай и ад (Фауст, естественно, посетил оба эти района). Немногочисленные сказочные путешествия за пределы планеты не выходили за рамки обычных в средневековье представлений о Земле и небе. Да и куда полетишь, если всем известно, что небо твердое?

Начало рассказа о путешествии Фауста не обещает ничего необычного. Летел он в весьма стандартном экипаже — повозке, запряженной двумя драконами. Драконы описаны со знанием дела, у них коричневые с черным крылья в белых крапинках, а спина, брюхо и голова в зеленоватых, желтых и белых пятнах.

Но стоило Фаусту отделиться от Земли, как начались интересные вещи. Интересные для сегодняшнего читателя — с точки зрения современников Фауста они не слишком отличались по характеру от сведений о драконах.

Из-под колес повозки вырывались огненные языки. Казалось бы, зачем ей подобная иллюминация, если ее все равно тащат летающие драконы? Дальше сообщается: «Чем выше я поднимался, тем темнее становилось вокруг.

Казалось, будто из яркого солнечного дня я погружаюсь в темную яму».

Вряд ли читатель народной книги обращал особое внимание на то, что по мере подъема колесницы небо чернело. Ведь только через несколько веков люди, поднявшиеся в стратосферу, увидели днем темное небо.

Через некоторое время огненная повозка поднялась на 47 миль в вышину, то есть примерно на 80 километров. С этой высоты Фауст разглядывает открывающиеся картины. Что он видит? Всю Землю? Или только родной город?

Нет. Часть Европы, именно такую, какую мог бы увидеть, поднимись он в самом деле на эту высоту.

«Взгляни, — говорит Фаусту Мефистофель, — вот по левую руку лежит Венгрия, далее здесь Пруссия, там, наискось, Сицилия, Польша, Дания, Италия, Германия. Завтра же ты увидишь Азию, Африку, также Персию, Татарию, Индию, Аравию».

Три дня продолжается орбитальный полет. Фауст видит практически все страны Европы и Азии.

Но стран, не известных его современникам, он не наблюдает. Даже не видит Америки, которая к тому времени уже открыта.

Любопытно, что Константинополь с высоты в 80 километров кажется ему столь маленьким, «будто там едва три дома».

Затем Фауст полетел прочь от Земли. На восьмой день он себя плохо почувствовал. Такое впечатление, что у него были нелады с вестибулярным аппаратом. «Увидел я, — пишет Фауст, — что небо движется и крушится так быстро, как будто оно разлетится на тысячу кусков. Небо было таким ослепительным, что я ничего не мог разобрать, и таким жарким, что я мог бы сгореть, если бы мой слуга не поднимал ветер».

В это время корабль, видимо, приблизился к солнцу, потому что Фауст сообщает своему корреспонденту: «И хотя мне казалось, что Солнце у нас величиной едва ли с днище от бочонка, на самом деле оно больше всей Земли, так что я не мог видеть, где оно кончается. Поэтому-то Луна ночью, когда Солнце заходит, получает от него свет и так ярко светит ночью, что и на небе становится светло».

Весьма смело для XVI века. Смело увеличивает Фауст «общепризнанные» размеры звезд и планет. Звезды, говорит он, больше, чем по полземли, планеты — величиной е Землю.

Кстати, в другой главе книги Фауст объясняет некоему почтенному астроному, что мнение о том, будто звезды размером подобны пламени восковой свечи, неверно.

Звезды велики, «многие поболе, чем эта страна». Астроном, видно, лишь улыбнулся снисходительно и спросил, а как же тогда они падают? Ведь если такое чудище свалится на Землю, от нее ничего не останется. Но Фауст не растерялся и придумал новую «небылицу».

«В том, что происходит со звездами, — сказал он самоуверенно, — когда они светят и надают на Землю, нет ничего необыкновенного, это бывает каждую ночь.

Когда мы замечаем вспышки или искры, это знак, что со звезд падают капли… Но то, что звезды будто бы падают, это только люди так воображают, и когда часто видим мы ночью падающий огненный поток, это все же не падающие звезды, как обычно полагают».

Не исключено, что некоторые прозрения Фауста случайны. Ведь, в конце концов, они обильно перемешаны со сведениями о духах, драконах и иных потусторонних явлениях, куда более привычных человеку XVI века, нежели сообщения о невероятных размерах Солнца и звезд, о метеоритах и черном небе космоса. Возможно, в книге Фауста отразились догадки астрономов и ученых (может, и самого Фауста), обогнавших свое время, но не смевших высказать эти догадки от своего имени.

И не исключено, что тем, кто был знаком с книгой, куда легче было потом поверить еретическим словам Коперника и Джордано Бруно, так как внутренне они были подготовлены к восприятию революционных понятий о Земле и небе.

Сообщение о докторе Фаусте было зачитано на очередном заседании Комиссии по контактам.

— Итак, — сказал председатель, — кто из присутствующих хочет высказаться?

Члены комиссии переглянулись.

— Скажите, а не мог он быть наркоманом? — осторожно спросил кто-то.

— Таких сведений не сохранилось, — сухо ответил докладчик. — Разумеется, белена, — опиум и некоторые другие средства в том, же роде были уже давно известны.

— А как насчет пейотля?

— Фауст умер почти через полвека после открытия Америки. Можно допустить, что он был знаком и с этим наркотиком.

— Итак, мнение первое: рассказ Фауста — продукт интенсивной галлюцинации, — подытожил председатель. — Кто еще желает высказаться?

— Предположим на секунду, что Фауста забирают с собой в космос пришельцы, тогда почему в его рассказе не отмечено явление невесомости? — спросил физик.

— На аппарате могла действовать искусственная сила тяжести.

— Тогда отчего у Фауста закружилась голова?

— Но вы заметили, что это случилось лишь раз за весь восьмидневный полет?

— Временная поломка?

— Если хотите.

— Можно предложить и другое объяснение этому умолчанию, — заметил историк. — «Письмо» опубликовано через 47 лет после смерти Фауста. Мы не знаем, сколько раз письмо Ионе Виктору редактировалось, сокращалось и дополнялось, прежде чем оно было напечатано в типографии Иоганна Шписа. Но если даже это подлинный текст письма, проблема его соответствия действительным наблюдениям и ощущениям Фауста не становится более легкой. Достаточно вспомнить подробное описание сказочных драконов. Современники доктора и народная легенда о нем сходятся в мнении, что Фауст был весельчаком и мистификатором, обожавшим разыгрывать своих напыщенных коллег. Вряд ли от него можно ожидать чего-то вроде бортжурнала полета, даже если бы этот полет вправду состоялся.

— Главное все-таки не в том, о чем Фауст умолчал и почему именно, — сказал докладчик. — Важно другое: можем ли мы выделить в его письме картины, какие не было бы в состоянии создать даже самое буйное воображение человека XVI века. Я предлагаю для конкретного обсуждения четыре пункта: 1) Черное небо на высоте более 80 километров. 2) Внезапное вращение неба на восьмой день полета. 3) Площадь обзора и возможность разглядеть те или иные объекты. 4) Ослепительное и яркое небо.

— Черное небо люди впервые увидели в тридцатых годах нашего века, — заметил физик. — Но это не было открытием для ученых. Представление о черноте космоса было выведено теоретически.

— Но не в XVI веке?

— Нет. Мы не знаем таких работ столь большой давности. Впрочем, ведь и великие открытия Леонардо да Винчи стали известны лишь в XIX веке, и то лишь по воле случая — нашелся его рукописный архив.

— Площадь обзора с такой высоты примерно соответствует действительной, — сказал математик. — Но, зная геометрию, Фауст мог легко эту площадь вычислить.

— Учебника Эвклида для этого хватило бы? — спросил историк.

— Да. Хватило бы и одной теоремы Пифагора.

— Что же касается слепящего света в связи с близостью Солнца… — добавил физик, — Фауст мог его ощущать, только если смотрел прямо на Солнце. Достаточно ему было немного отклониться в сторону (а судя по письму, у него был круговой обзор), как Фауст вновь бы увидел черное небо.

— Стало быть, и это сообщение не может быть весомым доводом, — согласился докладчик. — Остается «вращение неба».

— А Фауст не мог страдать, скажем, лабиринтитом, как Свифт?

— Во веяном случае, он, как врач, мог быть знаком с этой болезнью, — заметил историк.

— Будем подводить итоги, — сказал председатель. — Как же мы в целом оценим «письмо» Фауста?

— Мне кажется, — сказал историк, — что Фауста надо рассматривать на фоне его эпохи. Он родился около 1480 года и умер в 1540 году. В 1488 году в Европе впервые был напечатан в подлиннике греческий писатель (Гомер), а к 1520 году все важнейшие работы греческих авторов, дошедшие до нас, были опубликованы. После тысячелетнего забвения в руках европейских ученых внезапно оказалась огромная сокровищница античной мысли. Фауст мог почерпнуть оттуда чрезвычайно многое. Если взять «письмо» Фауста в целом, а не только четыре положения из него, выбранные докладчиком, окажется, что космогонические представления Фауста гораздо ближе к представлениям древнегреческих философов-материалистов, чем к данным науки XX вена.

— И все-таки это был большой человек, — сказал докладчик. — Ведь знаменитый «Молот ведьм», пособие по уничтожению инакомыслящих, был напечатан впервые почти одновременно с Гомером, в 1487 году, а к 1520 году выдержал тринадцать изданий с предисловием папы римского. Фауст очень рисковал. Может быть, я неправильно выбрал эпиграф к докладу?

— А какой следовало бы избрать?

— Из известного стихотворения:

— Случалось, что шутовская форма изложения истин помогала избежать костра, — заметил историк. — У великого Рабле, например, были современники и единомышленники, которые сказали куда меньше, чем он, но сделали это в более серьезной форме — и поплатились жизнью.

— Да, может быть, доктор Фауст и не был, в сущности, таким уж весельчаком… — сказал кто-то.

«Проблема контактов» человечества с представителями инопланетных «внеземных цивилизаций» принадлежит к тем немногим проблемам, которые одинаково уютно чувствуют себя на страницах фантастической повести и научного журнала. Это еще не наука, но уже почти не фантастика. Десятки гигантских радиотелескопов прислушиваются к многоголосице вселенной в надежде уловить среди «шорохов» звезд и «скрипов» галактик сигналы «братьев по разуму». Лингвисты разрабатывают космический язык, вполне пригодный для обмена информацией по «большому кольцу», а физики, переняв эстафету у фантастов, обсуждают вопросы использования антивещества в качестве горючего для фотонных звездолетов. Следует заметить, что «проблема контактов» расцвела в атмосфере чрезвычайно благожелательного психологического микроклимата. Идея «множественности обитаемых миров», высказанная Джордано Бруно, превратилась в наши дни чуть ли не в незыблемый научный постулат. Доказательство существования «внеземных цивилизаций» явилось бы событием ни с чем не сравнимого научного и философского значения. Однако понимание важности проблемы, вероятно, далеко не единственная причина огромного общественного интереса к «пришельцам». Какую-то роль, наверно, играет и дань «космической моде», и остатки юношеского увлечения научной фантастикой, не ослабевшего у некоторых моих знакомых (и у меня самого), как говорится, до седых волос, и воспоминания о грезах и размышлениях, которые зрелище звездного неба вызывает у каждого человека с неампутированным воображением.

Особое место в «проблеме контактов» занимают поиски следов «пришельцев» в прошлом нашей планеты. За последние годы появились десятки книг и журнальных статей, в которых приведены буквально сотни доказательств, призванных свидетельствовать о том, что в отдаленные — или даже не столь отдаленные — эпохи нашу Землю посещали «гости из космоса». Некоторые из этих доказательств позднее оказывались несуществующими, вроде пресловутого «зальцбургского параллелепипеда», о многих других писали специалисты, разъяснявшие их вполне земное происхождение, но на смену каждому факту, павшему жертвой научного скепсиса, неизменно появлялись десятки новых.

Пока доказательств контактов с «пришельцами» было относительно немного, они выглядели для человека непосвященного довольно убедительно (если человеку хочется во что-то верить, его легко убедить). Однако когда число доказательств стало стремительно расти, когда следы «пришельцев» стали находить на всех континентах и во все времена (в том числе на иконах XVIII века), то убедительность этих доказательств — по крайней мере в психологическом плане — значительно пошатнулась. Лишняя ложка масла способна вопреки поговорке испортить даже хорошо заваренную кашу. Помните старинную шутку о тяжбе двух соседок? Истица требовала через суд возвращения одолженного горшка.

Ответчица же доказывала свою невиновность на основании того, что: а) она этот горшок и в глаза не видывала; б) она взяла его уже треснутым; в) вернула его в целости и сохранности.

Бедняжка не устояла перед искушением привести в свою пользу на два доказательства больше, чем было нужно, и проиграла дело.

К сожалению, все известные автору многочисленные статьи и книги, посвященные проблеме «пришельцев», излагают доказательства контактов, так сказать, «навалом», перечисляя их все подряд. Такое общее «собирательство» часто бывает характерно для начального этапа исследований.

Следующим этапом должен явиться переход от фактов, доказательств или того, что их заменяет, к построению гипотезы. Вся история убедительно свидетельствует, что научная гипотеза не только удобный способ классификации и систематизации известных фактов, но и инструмент, позволяющий отыскивать новые факты или хотя бы указывающий наиболее вероятную область таких поисков. (Гипотеза, предсказавшая неизвестные ранее факты, возводится при этом в более высокий ранг теории.) Значение гипотезы особенно возрастает в тех случаях, когда известные факты допускают несколько различных трактовок.

Здесь уместно сравнение с созданием криминалистической версия на основании косвенных улик.

Чем больше разнородных фактов укладывается в стройную, непротиворечивую систему, тем меньше вероятность случайного совпадения и тем. выше убедительность гипотезы.

Всякая гипотеза должна быть внутренне непротиворечивой, удовлетворять возможно большему числу фактов и иметь достаточно высокую вероятность. Первые два требования интуитивно понятны; третье можно пояснить на простом житейском примере. Представьте, что вы забыли на садовой скамейке какой-нибудь предмет — например, зонтик. Через несколько минут вы возвращаетесь и обнаруживаете, что скамейка пуста. Среди множества гипотез, объясняющих эту пропажу, возможна и такая. Из физики известно, что существует ничтожно малая, но все же отличная от нуля вероятность события, при котором направления теплового движения всех молекул зонтика совпадут, и он улетит со скоростью пушечного снаряда. Хотя эта гипотеза внутренне непротиворечива и полностью удовлетворяет всем известным фактам, тем не менее вряд ли вы будете серьезно ее рассматривать.

Само собой разумеется, что построению гипотезы должна предшествовать долгая и кропотливая работа по отделению зерен истины от плевел вранья и натяжек. Будем исходить из того, что большинство «улик», содержащихся в пухлом «деле о контактах», соответствует действительности, и рассмотрим один из возможных путей построения гипотезы. Все «улики» могут быть классифицированы следующим образом:

I. Материальные предметы, приписываемые «пришельцам» (после исчезновения «зальцбургского параллелепипеда» этот разряд почти пуст, если не считать «гранитных дисков» с надписями, якобы найденных в Китае).

II. Сооружения, возведенные «пришельцами» или под их руководством (Баальбекская платформа, система «посадочных знаков» на плато Наска в Южной Америке и т. д.).

III. Графические и объемные изображения «пришельцев» (рисунки на камнях, петроглифы, фрески, статуэтки и т. п.).

IV. Устные и письменные свидетельства, трактуемые как воспоминания о «пришельцах» (этот разряд «улик» наиболее обширен: мифы, легенды, фольклор, библия, летописи, античный и средневековый эпос и т. д.).

V. Научные и технические анахронизмы (астрономические познания, невозможные до изобретения телескопа; карты, относимые к средним векам и изображающие Землю из космоса, резкие сдвиги в технологии и т. п.).

Каждая «улика» связана с определенным географическим районом и определенной исторической эпохой. Построение гипотезы проще всего начать с поиска географических и (или) хронологических закономерностей. Можно представить три варианта группировки ответов на вопрос:

1. Где произошел контакт?

A1. Все известные «улики» относятся к одному географическому району, который мы будем называть «зоной контакта».

B1. Существует несколько четко разграниченных «зон контакта».

C1. «Зоны контакта» «размазаны» по всей территории Земли.

Точно так же существуют три варианта на вопрос:

2. Когда произошел контакт?

А₂. Временные координаты всех «улик» могут быть отнесены к одному относительно короткому интервалу — назовем его «датой контакта».

В₂. Существует несколько различных «дат контакта». (В этом случае длительность интервала между «датами контакта» должна хотя бы в несколько раз превышать погрешность, связанную с хронологической датировкой соответствующих «улик».)

С₂. Контакты хронологически «размазаны» по всей истории человечества.

Можно провести здесь и более подробную классификацию. Так, в случае варианта В2 можно было бы попытаться найти определенную зависимость между «датами контакта» — например, периодичность.

Ограничимся для начала тремя вариантами ответов на каждый вопрос. Различные комбинации этих ответов позволяют построить девять гипотез, которые можно условно записать в виде таблицы:

А₁ А₂ В₁ А₂ С₁ А₂

А₁ В₂ В₁ В₂ С₁ В₂

А₁ С₂ В₁ С₂ С₁ С₂

Кроме того, для полноты включим в классификацию гипотез «нуль гипотезу» об отсутствии контактов.

Гипотеза A₁A₂ может быть названа гипотезой «единичного контакта». Все «улики», перечисленные в разделах I–III классификации «улик», должны относиться к одному периоду времени и находиться в одном географическом районе. С «уликами» из раздела IV дело обстоит несколько сложнее, так как они могут быть обнаружены далеко за пределами рассматриваемого района: известно, что кочуют не только народы, но и сюжеты искусства. Тем не менее современные методы истории, этнографии, археологии, лингвистики и ряда других наук нередко позволяют проследить путь «бродячих улик» в пространстве и во времени. Гипотеза «единичного контакта» послужила бы серьезным основанием для поиска новых фактов, а также более детального анализа всего, что известно о данном районе в историческую эпоху, соответствующую «дате контакта».

Упомянем здесь еще одну возможность поиска «следов пришельцев». Большинство «улик» в явной или скрытой форме предполагает антропоморфность «пришельцев», а порою их биологическую совместимость с людьми. Кстати, легенды многих народов изобилуют рассказами о небесных существах, берущих в жёны земных женщин. Эти легенды часто используют в качестве «доказательства» существования контакта.

Значит, возможно существование «биологических улик» в виде тех или иных генетических особенностей у потомков народов, населявших «зону контакта». Время появления таких особенностей может быть установлено при помощи антропологических методов реконструкции по черепу и скелету, на основе графических и скульптурных изображений, относящихся к рассматриваемому периоду, и т. п.

Гипотеза A₂B₁ «единой даты контакта» логически мало отличается от предыдущей. В самом деле, цивилизация, способная преодолеть межзвездные расстояния, вероятно, обладает транспортными средствами, позволяющими посетить любые уголки нашей планеты. Убедительность такой гипотезы также была бы довольно высока. Наличие единой хронологии у всех пяти разрядов «улик» само по себе явилось бы серьезным доводом в пользу предположения о контактах. Иначе было бы трудно объяснить одновременное появление у народов, населяющих далеко отстоящие друг от друга территории и находящихся на различных стадиях общественного развития, сходных «космических сюжетов», рисунков и т. д.

При разборе остальных вариантов гипотез целесообразно сделать еще один шаг и попытаться обнаружить закономерность в ответах на вопрос:

3. Кто посещал Землю?

А₃. Представители одной цивилизации.

В₃. Представители разных цивилизаций.

С₃. Неизвестно.

Вариант А₃ предполагает возможность выделения из множества «улик» некоторого «общего множителя». Таким «общим множителем» могла бы явиться, например, реконструкция внешнего облика «пришельцев» на основе различных их изображений в разных местах или же реконструкция при помощи независимых источников тех или иных сторон их техники (средства передвижения — «огненные колесницы» и т. д.).

Комбинация трех ответов на три вопроса позволяет построить 27 различных гипотез: A₁A₂A₃; А₁В₂С₃ и т. д.

Дифференциация некоторых из этих гипотез может представить значительные трудности. Так, например, гипотеза А₂В₂А₃ предполагает, что существование нескольких «дат контакта» связано с последовательными посещениями Земли представителями одной и той же цивилизации, а гипотеза А₂В₂В₃ пытается объяснить те же факты контактами с несколькими различными цивилизациями.

Земные аналогии подсказывают, что за время, истекшее между двумя контактами, цивилизация визитеров может настолько уйти вперед, что ее попросту нельзя будет узнать. Однако положение все же не полностью безнадежно. Например, внешний облик должен быть более консервативным, чем технология; в развитии технологии могут быть прослежены определенные закономерности и т. д.

Следующий шаг в поиске закономерностей — классификация ответов на вопросы о цели контакта и об отношении к контакту.

4. Цель контакта:

А₄. Исследовательская.

В₄. Культурно-просветительская (миссионерская).

С₄. Цель неизвестна (или не может быть понята на современном уровне наших знаний).

5. Отношение к контакту:

А₅. Намеренное вступление в контакт.

B₅. Отказ от контактов.

С₅. Нейтральное (контакты не являются целью визита, но их и не избегают).

Анализ информации, якобы полученной человечеством в процессе контактов, может привести к различным комбинациям ответов на эти вопросы. Так, вариант В₄А₃ предполагает намеренную передачу информации от более развитой цивилизации менее развитой. Понятно, что качество и количество переданной информации не могут быть произвольными, а должны определяться уровнем менее развитой цивилизации. Так, передача современной ядерной технологии людям античной или средневековой цивилизации была бы невозможна даже при обоюдном желании заинтересованных сторон.

Известным подтверждением такой гипотезы могли бы явиться резкие скачки технологии в отдельных точках планеты. Было бы весьма заманчиво, если бы такие скачки технологии оказались приуроченными к «зонам» и «датам контактов» (гипотеза А₁В₂С₃В₄А₅ по нашей классификации). Те же рассуждения остаются в силе и в том случае, когда передаваемая информация носит не технологический, а морально-этический или философский характер.

Вариант А₄В₅ предполагает случайную «утечку информации» (например, в результате наблюдения людей за стартом или приземлением космического корабля и т. д.).

Вероятно, психология могла бы предложить основанные на законах человеческого восприятия методы обработки и такой информации.

Однако такой подход к анализу информации, полученной в процессе контактов, предполагает наличие определенного психологического сходства между «пришельцами» и людьми. В принципе же не исключено, что посещение Земли преследовало цели, весьма далекие от тех, которые мы приписываем «пришельцам». Представим наделенный разумом муравейник, расположенный где-нибудь в глухой тайге, в окрестности которого ночевала партия геологов. Геологи могли даже заметить муравейник или не обратить на него внимания, а муравьи — прийти к выводу, что появление людей означало попытку вступления в контакт. Аналогия, не слишком лестная для человеческого самолюбия, но тем не менее вполне допустимая. (Этот случай соответствовал бы гипотезе С₄С₅.) Различные сочетания трех ответов на пять вопросов позволяют построить 243 различные гипотезы. Как проверить, какая из них наилучшим образом отвечает всем известным «уликам»? Можно было бы призвать на помощь электронные вычислительные машины. Существуют программы, позволяющие обрабатывать большой объем разнородной информации и находить определенные закономерности даже при высоком уровне «шума». (Роль «шума» в данном случае играет неверная или не относящаяся к делу информация.)

Далеко не все гипотезы равноценны. По современным оценкам[9] вероятность прямого контакта двух цивилизаций крайне мала. Ясно, что гипотеза «единичного контакта» обладает большим правдоподобием, чем гипотеза «множества контактов со множеством цивилизаций». Трудно заранее сказать, какие гипотезы удовлетворят известным фактам, а какие окажутся для них прокрустовым ложем.

Так или иначе гипотеза необходима. Бессистемное нагромождение все новых и новых «косвенных улик» без установления внутренней связи между ними оказывает плохую услугу предположению о межпланетных контактах цивилизаций.

Как ни легковесны некоторые из «доказательств», выдвигаемые сторонниками контактов, все же не следует забывать известную притчу о верблюде и соломинке. И поэтому в конце в виде предостережения мне хотелось бы привести цитату из классика:[10] «…Доказательства! Конечно, хорошо иметь доказательства, но, поверьте, в некоторых случаях еще лучше вовсе их не иметь».