Призвание дзэн — открыть глаза высшего разума (аряджнаны), пробудить сокровенное чувство, дремлющее в нас с момента зарождения человеческого сознания. После пробуждения мы непосредственно постигаем истину Реальности и видим новый мир — и в то же время совсем не новый. Однако представление об этом новом мире становится объектом непонимания и извращенных толкований со стороны людей, не переживших дзэнского опыта, К таким горе-интерпретаторам можно причислить современных любителей психоделических веществ (ЛСД, мескалина, псилоцибина и пр.). Эти вещества, как и их древние аналоги, позволяют переживать так называемые мистические видения; поэтому некоторые их пропагандисты считают, что благодаря своим экспериментам приближаются к пониманию дзэн.

О том, что подобные видения не имеют ничего общего с психологией и духовностью дзэн, можно судить, например, по случаю XIX из настоящей книги. В отличие от сторонников психоделических веществ, дзэн не интересуется видениями, дзэн стремится постичь субъекта, переживающего эти видения. Эта идея ясна из случая XLVII, в стихотворении к которому Мумон говорит о тождественности мысли и мыслящего. Но психологи очаровываются феноменами сознания и не переживают саму тождественность. Они находятся на поверхности реальности и не могут проникнуть в святая святых Здесь-и-Сейчас, где трансцендируется относительный мир знания/незнания, бытия/небытия. Высший разум невозможно найти в сфере мистических видений.

Индусские философы называют глаз высшего разума третьим глазом Махендры. Говорят, что он открывается посередине между двумя обычными глазами. Когда третий глаз заявляет о себе, его проявления парадоксальны и противоречивы. Для него гора — это гора, но в то же время и не гора. Придавая этому утверждению логическую форму, получим: А есть А, А есть не-А; ноль равняется бесконечности; нечто одно есть всё, всё есть нечто одно. Читатели Мумонкана неоднократно встретят подобные фразы в этой книге. Те, кто еще не знаком с дзэн, столкнувшись с подобными дзэнскими высказываниями, могут быть озадачены и не знать, как к ним относиться.

Но чтобы понять дзэн, рано или поздно мы должны окунуться в мир не-дуальности и пережить то, что невыразимо в относительных терминах. Пока мы остаемся в сфере этого и того, мы никогда не можем получить окончательный ответ на вопросы «Что такое жизнь?», «Где конец рождения-и-смерти (самсары)?», «Куда ведет нас наша судьба?», «Откуда мы получаем жизнь?» и так далее.

Подобные вопросы, имеющие для человека окончательную природу, Мумон сравнивает с препятствиями и называет их вратами патриархов. С их помощью мастера проверяют искренность и подлинность намерений учеников, которые метят выйти за пределы сферы относительного. Хотя эти вопросы-препятствия могут выражаться на обычном языке, например, «Откуда ты пришел?», «Как тебя зовут?», «Ты уже позавтракал?», в устах дзэнских мастеров они приобретают более глубокий смысл, в результате чего тем, кто спрашивает, иногда кажется, что они поставлены в тупик. Они должны преодолеть препятствие, перед которым бессилен интеллект, простые слова и относительные суждения. Пока на эти вопросы не получено окончательного ответа, они будут все время возникать и досаждать нам. Никакая психотерапия, никакое количество ЛСД не спасает от них. В случае I автор Мумонкана красочно изображает переживания, через которые человек должен пройти, «чтобы врата отверзлись перед ним».

«Препятствие», или «врата», на техническом языке обозначается словом коан. Эпоха коанов наступила в период Сун, но в период Тан коанов не было, и каждый ученик приходил к мастеру со своим личным философским или духовным вопросом. Мастер поступал с учеником по своему усмотрению. В те времена дзэн был энергичным и творческим. Но с упадком династии Тан дзэн в значительной мере потерял свою жизненность, а эпоха творчества уступила место эпохе осмысления и переработки накопленного опыта. Пришло время интерпретации и «игры» (нэнро). Дзэнские мастера периода Сун разработали специальную систему обучения, при которой ученики должны были настойчиво искать «ответы» па случаи из жизни старых мастеров. Как явствует из Мумонкана, в настоящее время дзэн — более или менее систематическое учение. Так, первыми вратами-препятствием на пути ученика чаще всего является коан My, связанный с именем мастера Дзёсю. Найдя ответ на этот коан, ученик продолжает знакомство с дзэн по другим случаям, представленным в этой книге.

Здесь я приведу краткий список книг, которые посвящены изучению коанов (куфу). Они содержат примеры решения коанов старыми мастерами, а также наставления для начинающих, как приступить к работе над коаном, который кажется на первый взгляд полностью бессмысленным вопросом или парадоксальным утверждением. К несчастью, в настоящее время ни один из этих китайских источников не переведен на английский язык. Я перечислю их названия и авторов в надежде, что в один прекрасный день они найдут своих переводчиков.

1. Дай-э Сё. Это сборник писем Дай-э (1088–1163), одного из величайших мастеров времен династии Сун. Письма адресованы его ученикам в миру и содержат сведения о том, как подходить к коану, и в чем смысл сатори, духовного пробуждения.

2. Дзэн-кан Саку-син. Эта книга была написана Сюко из Унсэя в 1600 году. Ее заглавие можно перевести как «Удары плети, помогающие преодолеть препятствие дзэн». В первый том этого сочинения вошли цитаты из книг многих дзэнских учителей, начиная с изречений мастера Обаку периода Тан и кончая рассказами учителей периода Мин о том, как они углубляли свое постижение дзэн. Второй том содержит выдержки из всевозможных сутр, а также произведения дзэнских патриархов.

3. Дзэн-кэ Ки-кан, Автор этой книги — великий корейский мастер Сэйко Кюдзё (1520–1602). Книга была опубликована в 1579 году учениками мастера. Ее автор изучил более пятидесяти дзэнских источников и составил классическое введение в дзэн, которое читатель может использовать как зеркало, позволяющее ему увидеть свои ошибки и найти путь к постижению. Так, в самом начале книги автор советует начинающим воздвигнуть перед собой «великое сомнение» (дай-ги) — вопрос, который они должны стремиться разрешить, используя для этого всю свою духовную энергию. Автор предостерегает против попыток использовать для этой цели интеллект и призывает читателей пробудить в себе скрытую силу — тот самый высший разум, о котором мы уже говорили. Этот совет особенно важен для тех, кто делает первые шаги в изучении дзэн.

4. Хакусан Дзэн Кэйго. Эта книга содержит поучительные советы Хакусана для начинающих работать с коаном. Автор, известный в миру под именем Му-и Гэн-рай (1573–1630), жил в конце периода Мин, когда дзэн начал постепенно приходить в упадок. Хакусан подчеркивает, насколько важно с самого начала поставить перед собой «вопрос», или «иметь в уме сомнение» (ги-дзе). «В чем источник жизни?», «Что ждет нас потом?» Пока «сомнение» в отношении жизни-и-смерти (самсары) не разрешено, наша душа не будет знать покоя под влиянием всевозможных страхов и разочарований.

Следует отметить, что Хакусан уделяет особое внимание проблеме интеллектуальной пассивности, а также трудностям тех, кто подвержен галлюцинациям и легко впадает в гипнотический транс.

Когда я заканчиваю это предисловие, мое сердце сжимается от горя при мысли о том, что доктора Блайса с нами больше нет и что с его уходом я лишился чуткого друга, с которым мог обсуждать эти и многие другие вопросы. Останься он в живых, он мог бы перевести на английский язык все вышеупомянутые книги, чем оказал бы неоценимую услугу изучающим дзэн.

Дайсэцу Т. Судзуки

Камакура, октябрь 1965

Хэкиганроку и Мумонкан разделяют во времени сто лет. Семьдесят три года жизни Сэттё, автора Хэкиганроку, охватывают конец периода Тан и эпоху Пяти Царств периода Сун. Мумонкан появился, когда Хэкиганроку уже начали забывать (второе издание Хэкиганроку вышло через семьдесят лет после появления Мумонкана). В начале периода Сун в дзэнских храмах уже был популярен канна дзэн, что буквально означает «созерцание слов». Объектом созерцания были коаны, изречения старых мастеров. Работа над коаном устраняла эмоциональные и интеллектуальные препятствия к постижению экзистенциальной значимости какой-то одной вещи, а с нею и всех других вещей.

Энго поддержал эту традицию, а Дайэ развил ее, введя понятие мокусё дзэн, еретического или ложного дзэн — от слов моку (молчаливый) и сё (духовный свет). Этим термином был назван дзэн секты Сото. В секте Риндзай практиковали канна дзэн. В это время на дзэн влияло конфуцианство, а на конфуцианство — дзэн. К чему это привело, можно увидеть в книге прошлого века под названием Дзэнкай Итиран. Во всем, что касается дзэн, это влияние проявилось в том, что дзэн стал более прозаичен. О Мумонкане же можно сказать, что если он и напоминает литературное произведение, то в гораздо меньшей мере, чем Хэкиганроку.

За пять лет до Мумонкана появилась книга Сё-ёроку Ванси, которая, подобно Хэкиганроку, содержала сто случаев.

Мумон родился в 1183 году, ближе к концу периода Сун (960-1279). Он отправился в храм Манджушри к Гэцурину, седьмому мастеру в линии Ёги. Гэцурин, известный своей строгостью, дал Мумону коан My. Прошло шесть лет, но Мумон так и не решил этот коан, Тогда он поклялся, что не будет спать, пока не решит его, и, когда сон одолевал его, он выходил в коридор и бился головой о стену. Однажды в полдень, услышав барабанный бой, Мумон внезапно достиг просветления и сочинил следующее стихотворение:

На следующий день, встретившись с Гэцурином, Мумон намеревался рассказать ему обо всем, но тот спросил:

— Где ты видишь Бога? Где ты видишь дьявола?

Мумон крикнул «Катц!», Гэцурин крикнул «Катц!», и так они кричали друг другу еще очень долго — пока не устали, После этого Мумон сочинил еще одно стихотворение:

В тридцать шесть Мумон был признан монахом, подающим надежды, и стал посещать выдающихся мастеров. Он написал Мумонкан в возрасте сорока шести, будучи главным монахом храма Рюсёдзи. В 1246 году, в возрасте шестидесяти четырех, он основал храм Ниннодзи, В последующие годы он отошел от своих обязанностей при храме, но монахи-искатели все равно не давали ему покоя. Император Рисо иногда приглашал Мумона во дворец, где тот читал проповеди и произносил заклинания для вызова дождей, откуда мы видим, что Мумон был приспособленцем, причем таким же глупым, как лучшие из них. За свою слепую приверженность вездесущей истине Мумон получил имя Буцугэн, или Глаз Будды. Однако в преданиях говорится, что он всегда одевался очень скромно, выглядел, как бродяга, был нечестолюбив, говорил со всеми коротко и откровенно. Мумон умер в 1260 году в возрасте семидесяти восьми. Его предсмертное стихотворение:

Мумон был пятнадцатым в линии передачи Риндзая и восьмым после Ёги. Синти Какусин прибыл в Китай в 1253 году и, повидавшись со многими знаменитыми монахами, в конце концов встретился с Мумоном в храме Ниннодзи, стал его последователем и, вернувшись в Японию в 1254 году, принес с собой традиции секты Риндзай. Таково было первое знакомство Японии с учением Мумона.

Где Мумон брал поучительные истории для своего сборника? Случай I (Дзёсю и собака), давший начало коану My, Мумон получил у своего учителя Гэцурина. Этот случай является не только началом, но и центром Мумонкана, его духовной осью. Из сборника Хэкиганроку, не упомянутого Мумоном ни в предисловии, ни в послесловии, он мог взять случаи III (Гутэй отсекает палец), XIV (Нансэн убивает кошку), XVIII (Тодзан и три фунта льна), XXXII (Будда и не-буддист). В Хэкиганроку эти случаи имеют номера соответственно XIX, LXIII, LXIV, XII и LXV. Кроме того, случай LX из Хэкиганроку составляет часть случая XLVIII из Мумонкана. Однако большинство своих случаев Мумон, по-видимому, взял из книги Готоэгэн, автор которой, Рэйин Фусай, повествует о семи доисторических Буддах, двадцати семи индийских и шести китайских патриархах, доводя свою историю дзэн до Токусана, семнадцатого мастера в линии передачи Нангаку. О времени появления Готоэгэна в Китае ничего определенного сказать нельзя, по известно, что в 1364 году он был опубликован в Японии. Это произошло приблизительно во времена дзэна. Так, случай VI (Цветок Будды) вне всяких сомнений взят из Готоэгэна, тогда как случаи XXIII и XXIX скорее, пришли из Рокусодапгё. Некоторые другие случаи, должно быть, взяты из сборника Кэйтоку Дэнтороку, составленного Догэном (Дао-юанем).[4] Этот сборник также начинается с первых семи Будд и доходит до Хогэна и его учеников, список которых включает около 1700 имен. Сборник составлен в первый год правления императора Синсо Кэйтоку (1004). Отсюда название сборника Передача лампы Кэйтоку. Он состоит из тридцати томов и описывает историю дзэн вплоть до середины X века. Три последних тома содержат хронологию и стихотворения — среди них Сандокай, Синороку, Синдзиммэй и Сёдока. Таким образом, Мумон воспользовался новым сборником Передача лампы, прибавил несколько историй от себя и сделал My духовным центром Мумонкана, чем придал своей книге оригинальное звучание. Порядок случаев, как говорит Мумон в предисловии, практически не имеет значения. Не случайно лишь появление My во главе сборника, ведь Мумон достиг просветления после отчаянного сражения с этим коаном. Любой из случаев является дзэнской заставой без ворот, и поэтому нет никаких оснований располагать их друг за другом в каком-то определенном порядке. То же самое Басе сказал о своих хайку, написанных после Фуруикэ я… (Старый пруд / Лягушка прыгнула / Всплеск в тишине), когда его попросили написать предсмертное стихотворение.

В Хэкиганроку входит сто случаев Сэттё со стихотворениями, к которым добавлены предисловия и комментарии Энго. Сёёроку содержит сто случаев и стихотворений Ванси с предисловиями и комментариями Басе. Но Мумонкан — это театр одного актера. В комментариях к своим любимым случаям Мумон призывает нас освободиться от иллюзий и достигает при этом цельности, до которой далеко авторам Хэкиганроку и Сёёроку. Кроме того, когда читаешь Хэкиганроку, можно увлечься литературными достоинствами этого сборника, тогда как многие стихотворения Мумонкана — всего лишь проза, разбитая па строки.

Сорок восемь случаев охватывают временной диапазон от Шакьямуни, Кашьяпы и Ананды до современников Мумона, таких как Сегэн и Вакуан. Таким образом, Мумонкан охватывает семнадцать веков и очень разнообразен по содержанию. Дзэнский гений Мумона в том, что в этой маленькой книжечке (вместе с приложениями в оригинале 19 страниц) так много повторений и противоречий. Однако на эти два десятка страниц Иноуэ умудрился написать 1526 страниц комментариев. Для сравнения: Хэкиганроку занимает 258 страниц.

Мумонкан впервые издан в 1229 году и переиздан через восемнадцать лет. До нас не дошли сведения о том, когда Мумонкан привезли в Японию, но известно, что в 1554 году здесь вышло его первое японское издание. Впоследствии он выходил в 1632 и 1752 годах. Однако перед этим выходили Комментарии к Мумонкану Сэйсэцу Сётё, который прибыл из Китая в 1326 году, во времена династии Юань. Сётё жил в Кэнтёдзи, Энгакудзи, Кэнниндзи, Нандзэндзи и других храмах. Он вернулся в Китай в 1339 году. Таким образом, к концу периода Ка-макура в Японии Мумонкан уже был популярен. Другие комментарии на Мумонкан были опубликованы в 1637, 1648 и 1650 годах, в период Токугава, когда ученые пользовались авторитетом.

Интересно отметить, что в своем Contra Deum (Опровержении христианства) Фабиан, дзэнский священник и дважды вероотступник, ссылается на Мумонкан следующим образом: «Литера My — железный барьер, который простирается на десять тысяч миль».

Мумонкан — это учебник, сборник упражнений и контрольных вопросов по дзэн. Но, если вопрос является дзэнским вопросом и мы понимаем его в дзэнском смысле, мы знает также и ответ на него, поскольку подлинный ответ — это правильно понятый вопрос. Сама вселенная представляет собой незаданный вопрос. Когда мы глубоко понимаем, о чем вселенная спрашивает нас, нам уже не нужно отвечать. В этом смысл стихотворения Эмерсона Сфинкс. В этом смысле Мумонкан похож на все остальное. Он является собранием не-дзэнских, рациональных, не-бессмысленных вопросов до тех пор, пока мы не постигли, что это дзэнские вопросы, а значит, вопросы нерациональные и бессмысленные. Стоит нам увидеть проблему в поэтическом свете, как мы уже решили ее. Мумон постоянно пытается приблизить нас к этому состоянию сознания. Для этого он использует два пути: во-первых, он отрицает то, что совсем недавно утверждал, и критикует тех, кто заслуживает похвалы; во-вторых, он то и дело предлагает нам выбрать одну из двух возможностей, предварительно лишив нас возможности выбирать. Но, строго говоря, целью Мумонкана является не достижение какого-то состояния сознания, а просветление — разрубленный гордиев узел эмоциональных и интеллектуальных ограничений. Это (внезапное) просветление и состояние сознания, рожденное созерцанием парадоксов Мумонкана, — не одно и то же. В соответствии с традиционными представлениями, сатори идет вначале и лишь потом — приложение сатори, в частности, к проблемам практической жизни. Но на самом деле просветленность не гарантирует улучшения характера, мировоззрения и эстетического чутья, не говоря уже об интеллектуальных способностях, умении выявлять ошибочные мнения и разоблачать псевдопоэтические предрассудки. Помогает ли нам в этом внимательное изучение сорока восьми случаев Мумонкана? Думаю, что да. Мешает ли нам в этом «просветление»? Думаю, что тоже да, потому что «просветленный» становится самодовольным, он наслаждается каждым мгновением, он безмятежен и невозмутим даже среди воплей страдания, физического или духовного. Мумонкан должен быть основным предметом в университетах всех стран. Имена Мумона, Уммона, Хякудзё и дзэнских мастеров должны войти в наш обиход, Проведенный недавно социологический опрос показал, что превыше всех других «великих людей» японцы почитают Абрахама Линкольна. Но как можно уважать человека, который рассуждал о колонизации негров, объявлял войны и больше всего на свете любил централизованную власть? Лично я бы выбрал (порядок существен) Баха, Басе, Торо и Уммона в качестве первых четырех великих людей, за которыми шли бы Шекспир, Моцарт, Вордсворт, Экхарт, Хакуракутэн и другие. В таком порядке они видятся мне в свете дзэн.

Мумон — человек, свободно путешествующий по всей вселенной.[5] Умон[6] — принцип, который означает, что великие учителя никому не нужны. К первому случаю были добавлены некоторые примечания, словно шляпа, одетая поверх другой [и без того ненужной] шляпы.[7] Старика Сю буквально вынудили написать это хвалебное предисловие. По его мнению, автор[8] похож на человека, который выдавливал сок из сухой бамбуковой палки, и в результате написал книгу для детей. Забудьте о ней! Забудьте о ней! Ведь это подобно еще одной капле, упавшей в большое озеро.[9] Далее быстроногий Усуй не смог понять смысл этих слов.[10]

Первый год периода Дзё-тэй, 1228, 20 июля.

Писал Сюан Тинкэн.[11]

Мы дожили до пятого января второго года периода Дзётэй, а это день поздравлений Вашего Высочества. Скромный слуга Вашего Высочества, монах Экай, пятого декабря опубликовал комментарий на сорок восемь случаев из истории духовных деяний Будды и Патриархов. Я молюсь за вечное здравие и процветание Вашего Высочества. Я смиренно желаю, чтобы Ваша мудрость с каждым днем становилась все более сиятельной, а Ваша жизнь была столь же вечной, как сама вселенная. Пусть все восемь направлений поют хвалу Вашим добродетелям, а четыре океана наслаждаются Вашими непревзойденными деяниями.

Написано Глашатаем Закона, гражданином-монахом Экаем, бывшим главным монахом дзэнского храма Хойнюдзи, построенного во славу императрицы Дзий.[12] Дзэнсю.[13] Мумонкан.[14]

В основе буддизма лежит сознание.[15] Путь к буддизму пролегает через Заставу Без Ворот. Но как пройти Заставу Без Ворот? Разве ты не слышал:[16] «Вещи, проходящие через врата, не есть сокровища.[17] То, что рождено причиной и следствием, имеет начало и конец и поэтому в будущем прекратит существовать».[18] Тот, кто делает такие замечания, поднимает волны в безветренную погоду и наносит раны здоровому телу.[19] Тот, кто верит словам, пытается сбить луну палкой и почесать мозоль, не снимая туфли,[20] — разве он постиг реальность?

Летом первого года периода Дзётэй (Шо-дин).[21] Экай находился в провинции Рюсё (Лун-шуан) в Восточном Китае. Будучи настоятелем, он обучал монахов и наставлял каждого по его способностям, используя коаны древних мастеров, как черепки, которыми стучат в ворота. Он стал записывать коаны[22] и вскоре собрал целый сборник. С начала и до конца в нем не было никакой системы.[23] Эти сорок восемь случаев[24] были названы Мумонкан.

Если есть в этом мире смелый малый, он найдет себе дорогу, ни на миг не задумываясь об опасности. Он будет подобен восьмирукому Ната,[25] который отважно идет вперед. Никто не может стать ему на пути. Четыре по семь[26] на Западе и два по три[27] на Востоке будут, словно повелителя, умолять его о пощаде. Если же кто-нибудь усомнится, он уподобится взирающему на лошадь, что промчалась мимо окна. Не успел он и глазом моргнуть, как лошади уже и след простыл.[28]

Вот стихотворение:[29]

Санскритское слово «Будда» произошло от корня будх (полностью осознавать) и было переведено на китайский словом, которое означало «воспринимать, пробуждаться». Иероглиф «Будда» вначале имел смысл «процветать». Его использование объясняется сходным звучанием.

Исторический Шакьямуни, о котором говорится в этом случае, когда-то родился и умер в возрасте восьмидесяти лет. Жизнеописания Будды не имеют ничего общего с преданиями о Христе. Трудно вообразить себе ментальности, столь далекие друг от друга, как индийская и еврейская, но китайская не похожа ни на одну из них. Однако есть более важный вопрос, чем эти различия, а именно — следует ли нам считать Будду исторической фигурой, нашим современником, учителем, «человеком, которому ничто человеческое не было чуждо»? Или нам следует рассматривать его учение, не задаваясь вопросами о его создателе?

Та же проблема существует и в христианстве: следует ли нам стремиться к идеалам раннего христианства, понимать слова буквально или воссоздавать мысли и чувства Иисуса, или же лучше ориентироваться на христианство, измененное и развитое на протяжении двадцати столетий? Решить эту проблему очень сложно, поскольку, с одной стороны, мы желаем иметь самое возвышенное учение, а с другой, стремимся к человечности, к сочувствию и состраданию. Показывал ли Будда кому-нибудь цветок в реальной жизни, взяли ли фарисеи женщину в прелюбодеянии — не имеет никакого значения. Миссис Гэмп и мистер Пиквик не менее реальны для нас, чем королева Элизабет или доктор Джонсон. Именно такого рода реальность важна для нас. С этой точки зрения евангельские чудеса и житие Будды не отвергаются и не принимаются. Воскрес ли Лазарь из мертвых, перенесся ли Будда по воздуху в Цейлон — никого не волнует; это поэтические, а не исторические вопросы. Мы отвергаем некоторые чудеса на том же основании, на котором отвергаем некоторые факты — потому что они бессмысленны. Но для дзэн важна не жизнь и смерть Шакьямуни, не его учение, а его просветление. Не слова, а безмолвие, не действия, а недеяния этого человека есть то, что мы должны постичь. Что Будда осознал сидя под деревом Бодхи? Сутры не говорят нам об этом. Ни одна книга по буддизму не скажет об этом.

Махакашьяпа был одним из Десяти Великих последователей Будды, каждый из которых был наделен каким-то особым даром:

Шарипутра — мудростью,

Маудгальяяна — сверхъестественными силами, Махакашьяпа — дисциплиной, Унируддха — видением дэв, Субхути — толкованием Пустоты, Пурна — изложением Закона, Катьяяна — знанием основополагающих принципов,

Упали — поддержанием порядка, Рахула (сын Шакьямуни) — эзотерическими знаниями,

Ананда — умением слушать и запоминать.

Это, конечно, всего лишь легенда, но интересно сравнить ее с преданьями об апостолах Христа, у которых не было талантов, кроме стремления убежать и непонимания того, о чем им говорят.

Махакашьяпа был брахманом из Магадхи. На протяжении жизни Будды он был одним из нескольких его главных учеников, а после смерти Будды он созвал и провел Первый Синод. (Махакашьяпа никак не связан с Буддой Кашьяпой, или Кашьяпой Матангой, шестым из семи древних будд, который в 67 г, н. э. вместе с Гобхараной доставил в Лоян буддистские иконы и писания.) Махакашьяпа известен тем, что усердно следовал двенадцати дхутам — как называлась практика для достижения Нирваны.

Истории о том, как Будда показывал цветок, нет ни в одной из сутр. Самая ранняя история дзэн Кэйтоку Дэнто Року (1004) не содержит этого предания. Говорят, что история о Будде и цветке есть в Дайбонтэнномонбуцукэцугикё, но эта сутра относится к числу так называемых ложных сутр, которые были составлены в III или IV веке. В этой сутре написано:

Монахи молчали; молчали также Будда и Кашьяпа — но их молчание было другим. Мы можем назвать этот эпизод любовной сценой, подобно тому как любовной сценой является история о сорока семи ренинах. В «Потерянных усилиях любви» Браун говорит:

В любви все средства хороши, поднимание цветка и неподнимание его, слова и безмолвие, однако часть больше целого, и чем меньше часть, тем больше целое. Понятие «Подлинный Глаз Закона» составлено из четырех иероглифов. Первый из них означает «подлинное как противоположность искусственного», точнее, «абсолютное как нечто за пределами истинного, ложного и других атрибутов». Второй иероглиф означает «вещи, или буддистский Закон»; здесь, по-видимому, этим знаком обозначено все сущее. Третий иероглиф означает «подлинное восприятие без интеллектуальных искажений и эмоционального приукрашивания». Четвертый иероглиф означает «все включается, ничто не упущено и не потеряно»; другими словами, «и даже червь не погибает зря». Вместе эти четыре знака образуют «Всеобъемлющий Глаз Абсолютной Истины».

Нирвану понимают по-разному, как прекращение индивидуального существования, как конец перевоплощений, как состояние блаженства, как слияние индивидуальной души со Вселенским Огнем, как выход за пределы жизни и смерти. В этом последнем, таинственном и непостижимом смысле Нирвану понимает буддизм махаяны и дзэн.

Выражение «Бесформенная Форма» можно буквально перевести как «подлинная форма не-форма», другими словами, подлинная форма вещи есть неформа. Здесь, как мне кажется, дзэнская философия совершает ошибку, делая слишком большой акцент на трансцендировании. Подлинная форма — это не только не-форма, но и форма одновременно. Дзэн восходит своими истоками к Упанишадам. В Светасватаре Упанишаде говорится, что подлинное «я», единый Бог, содержит в себе вещи, осознает, воспринимает — только он один свободен от качеств. Но подлинное «я» должно быть также свободным даже от самой свободы.

Выражение «Сокровенные Врата Закона» означает таинственный и в то же время повседневный дар, посредством которого слова и не-слова возникают из глубочайших духовных истин в нашем обычном сознании, как это произошло у Будды и Кашьяпы. Смысл этого понятия близок к смыслу высказывания «Особое послание за пределами писаний». Что касается высказывания «Не зависит от слов и символов», то само существование Мумонкана свидетельствует о том, что в заблуждение могут ввести любые слова, кроме дзэнских. То же самое можно сказать и о действиях. Будда показал цветок — имел ли он в виду то же самое, что и Христос, сказавший: «Посмотрите на полевые лилии». Нам говорят посмотреть, как они растут, не рассуждая, без эмоций, без надежды и пресыщения. В результате появляется красота — нечто более важное, чем успешная человеческая жизнь. Может быть, цветок Будды оказался для Махакашьяпы тем, чем был для Теннисона «цветочек в замшелой стене»?[79]

Может быть, он помог Махакашьяпе познать человека и Бога? Экхарт говорит:

А вот что мы встречаем в Оде о бессмертии Вордсворта:

Трудность (от которой дзэн желает нас избавить) в том, что цветок отделен от своего смысла. С одной стороны, есть цветок, а с другой — «помыслы, что к вечности стремятся». Увидеть «ясный подлинный цветок» означает позволить цветку увидеть самого себя. Дать себе цвести.

Слово «Златоликий» имеет много толкований. Шакьямуни родился в Капилавасту; капила означает коричневый. Людей его племени по цвету их кожи называли желтолицыми. Статуи Будды делали из золота или позолоченными. Кудон — это вариант прочтения имени Гаутама, как называли Будду до просветления.

Слова «Выставляя напоказ бараньи головы…» следует понимать как своеобразный комплимент Будде. Мумон постоянно заботится о том, чтобы мы не сформировали догматического представления, не пришли ни к какому выводу, были как можно дальше от того, чтобы воскликнуть «Я понял!» Далее, в последних строках Мумон прибегает к логике, чтобы сбить нас с толку вопросом, как и когда истина передается от одного человека к другому. Но даже Мумон не спрашивает, что случится, если линия передачи будет разорвана. Но мы должны ответить и на этот вопрос и при этом не упасть ни в нигилизм, ни в предрассудки.

Змея показывает только хвост. Будда держит только один цветок. Но истина постигнута. Часть больше целого. Когда Будда показывает цветок, одни монахи должны танцевать вокруг него, другие должны нарисовать его, третьи растоптать его ногами, четвертые плюнуть на него — и все эти действия находятся в полном соответствии со свободно текущей жизнью. Было бы большой ошибкой считать, что Кашьяпа улыбнулся, потому что что-то понял. Цветок расцвел улыбкой, озарившей его лицо. Мы должны плакать с теми, кто плачет, и радоваться с теми, кто радуется.

Дзёсю уже фигурировал в случае I.

Слово «монастырь» буквально означает «лес тел», то есть место, густо заселенное монахами. Дзэнский монастырь также называют словом дзэнрин. Это слово имеет такое же отношение к деревьям, как и иероглиф «школа», который можно понимать как «встречу под деревьями для обучения».

Тарелка, а точнее, кружка, — одна из восемнадцати вещей, которые полагается иметь буддистскому монаху. Известны разные списки этих вещей. Согласно одному из них, монах должен нести с собой ивовые палочки (для чистки зубов), мыло, три одеяния, сосуд с водой, кружку для милостыни, подстилку, посох, кадило, фильтр, носовой платок, нож, зажигалку, щипцы, гамак, сутры, монастырские уставы, образ Будды, образ бодхисаттвы. (Интересно, что бы сказал об этом списке Генри Торо.) Посох и кружка здесь самые важные. В наше время каждый японский монах имеет несколько кружек-матрешек. Обычно их четыре; они помещаются одна в другую. Самая большая из них больше, чем кружки, которыми пользуются обычные люди; это кружка для риса или рисовой каши. Следующая по размеру предназначается для овощей; остальные две — для солений.

Случай кажется очень простым, но все же его нельзя решить (умозрительно). Дзэн означает действовать в повседневной жизни радушно и с готовностью. Дзэн — это жизнь обычная и необычная; чувства и трансцендентность; то и другое одновременно, но все же порознь. Когда монах услышал наставление Дзёсю, он увидел свою кружку как «перевернутый купол, именуемый небесным сводом». Давайте прибавим к этой истории юмор. Когда Дзёсю сказал: «Вымой кружку, вот и все!», на самом деле он имел в виду: «Вымой кружку, вот и Все!» Или возможно, он имел в виду:

Это верно. Комната чисто убрана. Уборка делалась аккуратно и неспешно, но слово «словно» делает слишком большой акцент на разделении, чтобы говорить о близости строк Герберта к дзэн. Вымой свое грязное просветление! Вымети прочь совесть и благо!

На самом деле мы можем допускать три вида ошибок. Мы можем смотреть на вещи по-обычному, трансцендентно и символически. В этой истории опасность представляет первое и третье. Дзэн — это не просто «трудись от всей души и от всего сердца». «Твое обычное сознание — вот что такое Путь». Эти слова верны, но не тогда, когда их понимают на обывательском уровне. Кружку следует вымыть религиозно, но не думая при этом о Боге или о божественности действия.

Но мытье кружки не означает вымывание прочь идеи о просветлении. Если бы Дзёсю спросил у монаха, вымыл ли тот свою кружку, а затем сказал: «Ну тогда положи туда рис!», ничего бы не изменилось. Шестой патриарх Эно отстаивал этот принцип, когда Дзинсю говорил, что мы должны поддерживать зеркало ума ясным и чистым, не позволяя пыли садиться на него. Это верно в том смысле, что мы не должны желать ничего, далее просветления, однако Эно дает нам понять, что слова «мы не должны» ошибочны. Мы не должны произносить слова «мы не должны»! Дзёсю показывает нам ту парадоксальную сферу, где нет здравого смысла, трансценденции, символизма. В Путешествии пилигрима говорится о человеке с граблями для навоза, над головой у которого никем не замеченная висит золотая корона. Таково положение человека в этом мире. Но в то же время у нас есть грабли для золотых корон, тогда как над нашей головой никем не замеченный висит навоз.

Сказать «Тогда иди и вымой свою тарелку!» очень просто, но чем больше мы объясняем, тем запутаннее все становится. Кратчайший путь и путь окольный — у обоих есть свои недостатки. Мы всегда усложняем простые вещи, как Гамлет, и упрощаем сложные, как Отелло.

Две последние строки стихотворения напоминают нам о тонущем человеке, который просит пить, и о сыне богача, который умирает от нищеты, как в Дзэндзи Васан Хакуина. Если бы птицы начали искать воздух, а рыбы воду… Но к чему эти сравнения? Главное — понять, что птица есть воздух, рыба есть вода, но в то же самое время птица и воздух, рыба и вода всецело отличны. Трудность скрывается в словах «в то же самое время».

О Сэйдзё известен лишь этот случай, а также то, что его духовная родословная выглядела так:

Кёдзан родился в 814 году, в год смерти Хякудзё. На основании этого мы можем судить о времени жизни Сэйдзё.

Кальпа, или эон, это период времени между сотворением и уничтожением вселенной. Великая Кальпа подразделяется на четыре части: формирование, существование, упадок и исчезновение. Каждая из них подразделяется дальше, и в конце концов мы получаем, что Великая Кальпа состоит из восьмидесяти одной малой кальпы. Последние делятся в свою очередь, как большие блохи — на маленьких. Считается, что Будда Дайцу Тисё жил в течение 540 000 000 асанкхья-кальп. Эти числа могут показаться глупыми, но в них есть что-то забавное, а именно то, как они соединяют в себе расплывчатость и конкретность, бесконечное и конечное.

Из мира причины и следствия мы не можем ускользнуть ни на миг. Из мира не-причины, неследствия, вневременности, внепространственности, чуждого красе и уродству, правильности и ложности, добру и злу — из этого мира мы можем уйти в любой момент. Монах задает свой вопрос в общепринятом, относительном, рациональном мире; Сэйдзё отвечает ему в абсолютном, запредельном. Они оба правы и не правы.

В главах XVI и XVII Сутры цветка лотоса и чудодейственного закона говорится, что Будда предпочел умереть (хотя на самом деле он вечен и неразрушим), чтобы люди тосковали по нему.

Сутра продолжает:

Это невыносимо. Идея об учении, которое доступно не всегда, ложна и не имеет никакой практической ценности. Надо полагать, что ее изобрели, чтобы объединить все разнообразие учений, впоследствии приписанных Будде. Эти ухищрения, притчи и аналогии, с помощью которых, как предполагается, Будда пытался поведать истину, сложные для понимания, не подходят даже для детей из воскресной школы.

В главе VII Хоккэкё говорится, что Дайцутисёбуцу занимался медитацией в Храме Дисциплины в течение многих миллионов лет, изгнал великие скопления демонов и был на грани достижения Ануттара-самьяк-самбодхи, то есть полного непревзойденного просветления, но так и не достиг его. Таким образом, он медитировал в течение многих кальп в полном покое души и тела и все же не смог проявить истину всех Будд.

Объяснение Риндзая приводится в Риндзай Року. Его попросили объяснить, почему Дайцутисёбуцу практиковал медитацию в течение десяти кальп, но не достиг Буддовости. Риндзай ответил:

Что Риндзай имел в виду, когда говорил это? Он похож на Будду, который велел женщине, утратившей сына, принести ему кунжутное зерно из дома, где никто не умирал, и тем самым отвел ее от мыслей о ее покойном сыне через знание о других покойных сыновьях к представлению о вселенском изменении. Риндзай желает, чтобы мы рассмотрели не только этот один пример великой причины без последствий, но и природу всех вещей. Почему у коровы длинный хвост? Почему у белки хвост пушистый? Почему круг круглый? Не что иное, как ум, говорит Риндзай, сообщает вещам длину, пушистость, круглость. Вордсворт точнее говорит об этом:

Риндзай говорит еще одно. Ваш ум, который сообщает вещам длину, сам есть длина; вы сами есть длинная вещь. (Такова трансцендентная природа всех вещей, их собственная природа, но у них также есть научная, причинно-следственная природа.) Если вы не спрашиваете, почему длинная вещь длинна, вы глупец. Если вы не можете ответить на этот вопрос, вы глупец, но другого рода. Природа говорит, как доктор Джонсон: «Не смейте ставить меня под вопрос!», но мы не слушаем ее и говорим вместе с Торо:

Старый Индиец — это Будда, Дарума, Дайцу Тисе или кто-либо другой. «Знающий» обычно означает знающий интеллектуально, однако здесь речь идет о не-знании, о том, что индийцы называют праджней. Мумон желает сказать, что, когда нам задают научный вопрос, мы должны отвечать на него поэтически, по крайней мере для себя. Эмерсон говорит: «Люди снисходят, чтобы понимать друг Друга». Мумон говорит: «Не снисходи!»

Вторая часть комментария — это цитата из Рюсай Сёсю, время жизни которого неизвестно. Рюсай Сёсю поднялся на кафедру и провозгласил: «Обычные люди не осознают,[83] что они обычные люди. Святые не знают,[84] что они святые. Если святые что-либо знают, это обычные люди. Если обычные люди что-либо осознают, это святые». Это в свою очередь перекликается с Сутрой помоста, в которой Эно говорит, что достаточно одной просветленной мысли — и мы Будда. Если за этой мыслью следует иллюзорная мысль — мы снова Том, Дик или Гарри.

Что касается последней фразы, «не нуждающейся в похвале», Мэн-цзы говорит: «Благородство бывает небесным и человеческим. Праведность, преданность и верность, радость добродетели и неутомимость в ней — вот что такое небесное благородство. Общественное положение, дворянские титулы и тому подобное — вот что такое человеческое благородство… Все люди в сердце своем желают чести, только они не видят, что честь эта в них самих». Когда Мумон говорит о мирских почестях, он имеет в виду не только те, которые даются другими людьми, но и те, которые даются самим человеком. С точки зрения психологии, Дайцу Тисё не смог достичь просветления за бесконечно долгое время именно потому, что стремился к этому. Не понимая этого, монах задал свой вопрос. Все вопросы (отчасти) глупы.

В третьей строке Мумон, кажется, понял то, что не понимал в первой. Речь идет об истине, которую Донн, предшественник Д. Г. Лоуренса, выразил так:

Блейк утверждает, что ум и тело едины:

Уитмен писал в Листьях травы (XLVIII):

И все же, в некотором смысле, ум и тело существуют независимо. Если мы отрубим человеку ногу, на первый взгляд это никак не скажется на его уме. Кроме того, возникает вопрос, желательно ли спокойствие ума. Чем более мы чувствительны, тем лучше, но чувствительность обратно пропорциональна нашей способности контролировать ум. Блейк говорит, что люди могут обуздать свои страсти лишь потому, что те не очень сильны и поддаются контролю. Пожалуй, страсть — это единственное, что выше дзэн. Я бы ни за что не променял, даже если бы мог, свой нервный неуравновешенный характер на естественную умиротворенность животных или на непостижимый сверхъестественный покой.

Но есть также дополнительное состояние сознания, в котором, по словам Торо, «весь страх перед последствиями поглощён отважной любовью к истине». Именно это, по всей вероятности, Упанишады называют слиянием воды с водой; именно здесь ключ к свободе Мумона, к единению души и тела. Однако словосочетание «спокойствие ума» ни в коей мере не описывает его. «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?» — вот что его описывает. Мы с Отцом — одно, но нас с отцом двое. Лед и вода — одно и то же, но лед ледянист, а вода водяниста.

С Дзёсю мы уже имели дело в случаях I и VII, а также в третьем томе серии Дзэн и дзэнские классики. Нам осталось лишь поговорить о том, каких монахов навещал Дзёсю. Дзэнские монахи покидают свой дом, определяются в монастырь и живут в нем десять лет или дольше. Пройдя курс обучения и достигнув определенного уровня просветленности, они обычно покидают монастырь и селятся в каком-нибудь храме, где ведут более или менее одинокую жизнь, наставляя последователей в соответствии со своими наклонностями, способностями и репутацией.

Именно таких монахов посещал Дзёсю. Мы не должны воображать себе, как Дзёсю стучится в маленькую дурно пахнущую келью. Мы не должны также вспоминать отшельников, живших в XVIII веке при имениях богатых людей, — отшельников, которые поспешно нацепляли бороду, как только объявлен посетитель. Кроме того, мы не должны связывать отшельников из этого случая с Тёмэем, который на старости лет вел уединенную жизнь, поскольку Тёмэй не пытался в одиночестве найти Истину, а просто устал от мира и не желал видеть Других людей. Монахи, которых навещал Дзёсю, следовали по пути бодхисаттвы. Зачем Дзёсю навещал их? Возможно, тогда он был еще молодым, то есть ему еще не исполнилось восьмидесяти, после чего он перестал путешествовать и прожил в своем монастыре до ста двадцати. Встреча с отшельниками, Должно быть, случилась во время его ангъя, или путешествия, в которое китайские монахи отправлялись, подобно европейским музыкантам XVIII века, чтобы научиться чему-нибудь, слушая виртуозов из других стран.

В приводимом ниже переводе принято, что Дзёсю встретился с двумя монахами, а не два раза с одним и тем же монахом.

«Есть тут что-нибудь?» — этот бесцеремонный вопрос означает «Как дела?». Но его можно понимать и по-другому: «Есть ли у тебя дзэн?» или «Есть ли у тебя то, чего у тебя не должно быть?» Выражаясь языком набожных, это значит «Достиг ли ты спасения?», «Как поживает твоя душа?» Этот вопрос относится к определенной категории, которая называется «проверочные вопросы мастера». (Другие категории вопросов — это «вопрошание с целью получения подтверждения у мастера» и «вопросы о Первоначале с целью обретения просветления».) Это напоминает нам то, что Торо написал в своем дневнике в 1838 году:

Поднимание кулака напоминает о Гутэе, поднимавшем палец, и о приветствии фашистов. Как и все остальное в мире, этот жест — фрейдистский сексуальный символ, однако остается вопрос: как следует поднимать кулак? На языке индийских символов, мусти — это кулак созерцателя; о медитации свидетельствует левый кулак, о мудрости — правый. Мне кажется, что Гитлер, подобно Дзёсю, также умел отличать подлинное приветствие от поддельного.

Что значат слова «Здесь слишком мелко»? Это значит, что воды слишком мало, а только земля и камни, то есть, слишком много мистера Отшельника. Что такое лодка? Едва ли Дзёсю; скорее, это свободно текущая, вечно обновляющаяся Истина.

Второй отшельник в ответ на тот же вопрос делает такой же жест. (Два другие комментатора, Иноуэ и Като, полагают, что речь в случае идет об одном и том же отшельнике, которого Дзёсю навещал два раза. Но от этого смысл не меняется. Мистер Джекилл и мистер Хайд — сколько их было, двое или один?) Этот случай не очень-то радует нас, особенно с точки зрения хорошего тона. И кроме того, «сравнения отвратительны».

Различие здесь, скорее всего, подразумевает ошибку. Мумон пытается спровоцировать нас на «суждение» о том, что один монах ошибается, а другой нет. Самое время вспомнить слова Христа: «Не судите, да не судимы будете». Но дальше в своем комментарии Мумон говорит, что «Не судите» тоже ошибочно, потому что именно так поступают животные. Различие между двумя отшельниками — это различие между обычным человеком и буддой, между омраченностью и ясностью. Но что бы ни происходило с осенними листьями, летят ли они по ветру или же неподвижно лежат на земле, каждый из них подчиняется законам природы, законам своего существа. Для музыканта уместная нота в ладу с другими, неуместная не в ладу, но в обоих случаях речь идет о «ладе». Все ноты в ладу или не в ладу — этосябэцу (различие). Но в то же время все ноты в равной мере в ладу или не в ладу — это бёдо (единство). «Сказать слово понимания», очевидно, не означает сказать то, что я вам здесь сказал.

Оба отшельника видели Дзёсю насквозь, потому что сказанное им в обоих случаях отражало состояние его ума. В человеческих делах ничто не односторонне. Студенты принимают экзамен у учителя. (Его) вопросы говорят больше, чем (их) ответы. Очень важно понять, что в этом случае не Дзёсю испытывает отшельников, а Мумонкан испытывает читателя. Другими словами, между тем, как Дзёсю испытывал монахов, и тем, как мы испытываем Дзёсю, не больше различия, чем между состояниями сознания двух монахов. Обычно, когда мы судим, мы ставим интеллектуальные и моральные оценки, и при этом мы либо безучастны эмоционально, либо чувствуем симпатию или антипатию к словам или поступкам. Мумон говорит нам, что Дзёсю не делает этого. Один монах проваливается, другой с честью выдерживает экзамен, но у Дзёсю нет презрения к одному из них или гордости за другого.

Это похвала в адрес Дзёсю с его умением прозревать уровень постижения отшельников и судить о нем, не отделяя себя от мира. Наш глаз должен быть достаточно быстрым, чтобы различать жизнь и смерть. Наш глаз должен быть достаточно быстрым, чтобы подтверждать или отвергать.

Жизнь слишком быстра для слова, не говоря уже об определении. Любое наше утверждение в следующий миг оказывается чучелом птицы, стеклянные глаза которого бессмысленно уставились на нас. Шекспир повсеместно показывает нам, что первый отшельник, первый шут, ничем не хуже второго, или главного героя драмы — с поэтической точки зрения. Первый отшельник мертв или, возможно, все еще не рожден, тогда как второй жив — но оба они одинаковы для Бога, для Шекспира, «ибо у Него все живы».

Таковыми являются Уммон и те (тот), к кому он обращался.

Возможно, случилось следующее. Удар колокола возвестил о начале проповеди. Уммон наблюдал, как монахи собирались, бегая туда-сюда, и их мантии мелькали у него перед глазами. Он поднялся на кафедру, монахи угомонились и начали напевать сутры. Когда монахи закончили, Уммон сказал им: «Прозвучал колокол, и вы спешите одеть мантии, забывая о великой вселенной, о пылающих звездах и бездонном пустом пространстве между галактиками, о бесконечности вселенной, о вечности времени!»

Интересно, что Уммон толкает монахов в одну крайность, после чего будет толкать их в другую. Если монах приходит к нему, болтая о вечности и бесконечности, он очень скоро позволит ему отведать своей весьма конечной и мимолетной палки. Уммон критикует монахов если не за их дзэн, то, по крайней мере, за их дзадзэн, за их устремленность и сосредоточенность на том, что они делают. Он желает показать им, что «патриотизма недостаточно». Устойчивой и нерушимой веры в полубогов, решимости умереть за них недостаточно. Можно медитировать на том, как вы красите свои губы или губы своего Бога, но при этом вы упускаете из виду слишком многое. Но Гамлет говорит, что, если нам чего-то недостает, нам недостает всего. Одеваясь, мы одеваем вселенную, напоминает Карлейль.

Искусство Чая состоит в том, чтобы пить вселенную, прошлое, настоящее и будущее, одним глотком. Мир вокруг без конца и без края. Звучание целого слышно в ударах колокола, будь он церковным, школьным, тюремным или маленьким колокольчиком на шее у пасущейся коровы. С одной стороны, все волоски на нашей голове сочтены, равно как и все нитки в нашей одежде. С другой, у нас есть мысли, которые возносятся к вечности. Одно не может без другого. Но в то же время одно может без другого! Если одно есть Все, то одно есть одно, и Все есть все, и иначе быть не может.

Мумон вначале говорит о принятии образов и звуков как таковых, без привязанности и без отвращения к ним. Два известных примера дают нам Кёгэн, который был просветлен, когда камешек ударился о бамбуковый стебель, и Рёйун, который постиг истину, созерцая сливовый цвет. Но видеть что-то необычное в звуке от удара камешка или в цветущих сливах было бы ошибкой. Все настолько естественно, насколько естественным оно может быть.

Об источнике звука говорится в главе III Сурамгамасутры:

Но слова Будды — лишь часть общего учения Ланкаватара-сутры, которую перевел на английский Д. Т. Судзуки (глава II, разделы IV и XXXV).

Слышание глазами и другие варианты смешивания ощущений — это одна из отличительных черт Будды.

Трудной частью комментария Мумона является его критика в адрес просветления посредством слышания звуков и видения образов. Все звуки и образы имеют бесконечное и поэтому одинаковое значение, и выделение одного из них — типичный способ обычных людей привязаться к ним. Здесь Мумон немного куражится, потому что каждое ощущение, по идее, включает в себя все остальные ощущения во вселенной и содержит само просветление. Однако Мумон знал, что на практике просветление имеет разную глубину, и поэтому он призывает монахов не останавливаться на «общепринятом» уровне постижения.

Две первые строки сказаны с точки зрения просветления-и-его-отсутствия. Две последние — с точки зрения за пределами просветления-и-его-отсутствия. Интересно, что на абсолютном и на относительном уровне мы приходим к одному и тому же выводу: все вещи различны и в то же время все вещи одинаковы. На практике этой трансцендентной философии соответствует принцип: «Тридцать ударов, если ты можешь сказать что-то, и тридцать ударов, если не можешь».

Тодзан этого случая является замечательным учеником еще более замечательного Уммона. Он уже появлялся в случае XV. Несколько ранних историй о нем можно найти во втором томе антологии Дзэн и дзэнские классики.

Что такое Будда? В буддизме есть тройственность (три-кая), которая олицетворяет единство, но сравнивать буддистскую троицу с христианской очень трудно. Буддистская тройственность включает Дхармакаю, или Непреходящую Истину. Дхармакаю представляет Дайнити Нёрай, Будда Вайрокана, объект поклонения буддистской секты Сингон. Дайбуцу в Наре есть изображение этого Будды. Он соответствует Лику Божьему в христианстве. Второй элемент буддистской троицы — Самбхогакая — представлен Амидой Нёраем, славой на небесах. Он соответствует Богу-Отцу. Третий элемент — Нирманакая, иллюзорное тело, представленное Сяка Нёраем. Он соответствует не только Богу-Сыну, но и Богу, который прохладным вечерком прогуливался по Эдемскому саду (Быт. 3, 8), а также ангелам Ветхого Завета.

Обратим соответствие. Бог-Отец соответствует первой и второй ипостасям буддистской троицы, Сын — третьей. Святой Дух в чем-то похож на первую ипостась.[98] В ранней махаяне Дхармакая была телом истины, которой учил Шакьямуни, его умом и духом. Но в некотором смысле буддизм ближе к проявлениям гностицизма, чем христианство.

«Что такое Будда?» — самый трудный вопрос, который можно задать. Что такое Бог? Что такое Истина? Что такое Жизнь? Что такое Вселенная? Все эти вопросы составляют вопрос монаха. Ответ Тодзана по своей обыденности и банальности является противоположностью вопроса. Он слишком абсурден, чтобы быть серьезным, и если вы не начинаете смеяться, прочтя его, плохи ваши дела, ибо, как сказал Блейк, «никто не может увидеть истину, не веруя в нее». А кто может увидеть истину, не радуясь и не смеясь?

Случай с Хэкиганроку выглядит так. Император Сюкусо спросил Тю, наставника императора:

— Кто такой Укротитель[99] Десяти Проявлений?[100]

— Данапати![101]

— Выйди за пределы Вайроканы! — воскликнул наставник императора.

— Ваш смиренный слуга не понимает, — ответил император.

— Не считайте себя Чистым Телом Будды! — сказал наставник императора.

Император понял, что он есть Будда, и думал, что он и Будда — две одинаковые вещи, не осознавая, что он и Будда — две одинаковые вещи, нечто за пределами двойственности и единства.

Возвращаясь к исходному случаю, следует отметить, что в ответе Тодзана нет никакой двусмысленности. Речь идет не о произвольном количестве, а о трех фунтах, ни больше, ни меньше. Более того, три фунта не чего угодно, а именно льна. Спрашивающий монах знал или догадывался, что все в мире — Будда. Подобно богатому юноше из Нового Завета, ему недоставало только одного — трех фунтов льна. Но не следует считать, что три фунта льна — это часть космического Будды. Три фунта льна — это Дхармакая, Самбхогакая и Нирманакая, из которых ничто не изъято.

Некоторые комментаторы говорят, что, когда Тодзана спросили, он как раз взвешивал лен или наблюдал, как кто-то взвешивает лен. Или, возможно, ассоциация со льном пришла ему в голову случайно. Это могло быть воспоминанием его детства. Все это не имеет значения. Будда не есть ни Тодзан, ни монах. Будда не есть три фунта льна. Он есть «Три фунта льна». Выражаясь по-научному, иногда Будда — это «».

В конце концов подлинные секреты — это то, что известно всем. Как сказал Конфуций, знать, что ты знаешь, и не знать, что ты не знаешь — вот подлинная мудрость. Расплатой за грехи является смерть, но никто не знает этого. Вся плоть — это трава, но никто не знает этого. Бог есть любовь, но никто не знает этого. Бах — единственный в мире музыкант, но никто не знает этого. «Маленький цветочек — результат тысячелетнего труда», но никто не знает этого. Будда — это три фунта льна, но никто не знает этого.

Мумон спрашивает, где можно увидеть [подлинного] Тодзана? Это новый вопрос. Какова разница между Буддой, тремя фунтами льна и Тодзаном? Если речь идет о реальном Тодзане и реальном Будде, ответ: разницы нет. Таким образом, вопрос сводится к вопросу о том, в чем различие между Тодзаном и подлинным Тодзаном. Теперь мы видим, что ответ Тодзана монаху был ошибочным, или, точнее, неполным. Он должен был ответить: «Три фунта льна» и «Любое количество, только не три, чего угодно, только не фунтов (килограммы, тонны пойдут!), и ни в коем случае не льна!» Вот что такое Будда! Вот что такое Тодзан!

Вторая строка показывает, насколько важны слова и как трудно, если вообще возможно, разделить то, что Китс назвал Истиной и Красотой. Однако «всего лишь», вставленное в последнюю строку, напоминает нам о том, что мы не должны презирать дуализм. Без времени не бывает вечности. Без трех фунтов льна не бывает Будды.

Относительное говорит об относительном. Божественное говорит о Божественном. Тодзан говорит об абсолютном, используя относительные слова. Большинство людей используют абсолютные слова, например, Бог, бессмертие, вечность, бесконечность, но имеют в виду лишь относительное. Все зависит от голоса, от интонации, от запятых и кавычек.

О Дзёсю и его учителе Нансэне уже говорилось в третьем томе серии Дзэн и дзэнские классики.

Путь создает впечатление постоянства и движения. В чем-то оно перекликается с понятием о Логосе, (словесном) действии Бога.

Уэли определил Дао, или Путь Лао-цзы, как «то, как работает вселенная», но это звучит слишком объективно и механистично. Путь Лао-цзы неизречен (I, 1; XXXII, 1), или лучше сказать, пародируя Кьеркегора, что Путь — это неизреченность. Он содержит все (IV, 1), он бессмертен (V, 1; XVIII, 1), подобен воде (VIII, 1), подразумевает Нирвану (XVI, 1). Путь — это вещи, каковы они есть (XXV, конец). Он не туманный и не абсолютный (XXIX, конец). Он свободен, подобно плывущей лодке (XXXIV, 1).

В связи с Конфуцием мы сразу же вспоминаем величайшее из его изречений, возможно, величайшее изречение в мире:

Китайские комментаторы интерпретируют Дао как «принцип добра в вещах и поступках». Тем самым, лишая его поэзии, они отнимают у него больше половины смысла. В той же самой главе Конфуций говорит Сосину, самому известному из своих учеников:

— Путь, которому я учу, — это единство, объемлющее вещи.

— Да! — ответил Со.

Затем Конфуций вышел, и ученики спросили Со:

— Что он имел в виду?

— Путь нашего Мастера означает верность своему естеству и проявление этой верности в отношении других, вот и все, — сказал Со.

В Аналектах (глава VI, 15) есть еще одно изречение, перекликающееся с дзэн:

Это означает, что Путь есть путь. Стивенсон говорит: «Жизненные пути прямы, словно рельсы для спуска судна на воду» (Straigt are the ways of life, like the grooves of launching). Еще одно замечательное высказывание Конфуция:

Это напоминает нам Китса:

И Шелли о самом Китсе:

Путь для Конфуция — то же, что и Добродетель, но он не использует слово «добродетель» в обычном относительном смысле, как явствует из его изречения:

Еще один поэтический отрывок встречаем в Учении о Среднем (XII, 4):

В следующем высказывании Конфуций подходит еще ближе к дзэн и настоящему случаю:

Мэн-цзы следует ему (IV, i, 1):

Мэн-цзы (372–289 гг. до н. э.) умер за тысячу лет до того, как родился Нансэн, и здесь мы видим, насколько дзэн соответствует духу китайцев, или, лучше сказать, насколько китайцы (были) близки к дзэн.

Одним из самых известных объяснений высказывания «Твое обычное сознание — это и есть Путь» являются слова: «Когда перед тобой чай, пей его; когда перед тобой рис, ешь его», принадлежащие японскому монаху по имени Кэйдзан-Дзёкин из секты Сото. Он основал храм Содзидзи, в котором достиг просветления на почве этого самого изречения. В искусстве, поэзии и музыке все самое выдающееся отмечено великой обычностью, необычайной естественностью, немыслимой потусторонностью.

Вопрос «Идет ли он в каком-то определенном направлении?» означает: «Куда ведет Путь?», «Как мы можем стать на него?» Далее Нансэн говорит, что Путь подобен необъятности пространства, которое не узко и не широко, простирается туда и сюда; не ведет от невежества к просветлению, вообще чужд развитию, вечно движется, но никогда не сходит с места, всегда грешит, но никогда не покидает Эдемский сад. Ни аскетизм, ни изучение, ни труды, ни вера не могут отделить нас от любви Бога. И все же есть различие между двумя типами людей на Пути — теми, что осознают его, и теми, что нет. То же можно сказать о музыке. Кто действительно знает, что такое музыка (подлинный смысл музыки — это Бах), тот знает, что каждый звук, каким бы грубым и вульгарным он ни был, есть Глас Божий, как, например, Искусство Фуги. Но кто не знает, что такое музыка, тот не знает даже, что он не знает. Поэтому все люди находятся на Пути, но лишь немногие знают об этом.

Дзёсю спрашивает, как можно узнать, на Пути мы или нет; как узнать, что Вордсворт — подлинный поэт, а Колридж — фальшивка. Ответ Нансэна поистине гениален. Он не говорит, что в этом деле все решает опыт. Он говорит, что знание и незнание в этом деле ничего не решают. Знание означает понимание, что нечто истинно или ложно, хорошо или плохо, правильно или неправильно, Путь или не Путь. Незнание подразумевает глупость, ограниченность, смерть. Поэтому, когда Нансэн утверждает, что знание и незнание на Пути ничего не решают, это его утверждение, будучи проявлением знания, также, строго говоря, неверно, и Нансэн вполне готов к этому.

В христианстве идея о Пути не получила такого широкого распространения, как на Дальнем Востоке. Материальные и философские представления о Пути здесь менее приемлемы, чем идеи о Лике Божьем, Разуме, Принципе, Абсолюте, Запредельном и так далее. В Новом Завете есть одно поразительное место:

Такое даже Уммону никогда не приходило в голову! Эти слова столь же трансцендентны, как и слова «Бог есть Любовь», в которых личное и безличностное полностью уравниваются в правах. Поэзия, то есть религия, означает понимание слов буквально, а не метафорически. «Бог есть Любовь» можно легко объяснять, сказав, что Бог — это любовная забота о других людях. Но это весьма сомнительное предположение. В соответствии с Толкованием Крудена:

Понимая «Я есмь Путь» с дзэнской точки зрения, мы увидим смысл этого высказывания в том, что просветленный человек, точнее, любой человек в момент просветления, есть Путь — личность, но не принцип; движение, но не к улучшению; проявление общего (в том смысле, что он действует во благо всего живого), но в то же время и частного (в том смысле, что он действует в пространстве и времени); пример, но не пример чего-то конкретного. Таков Путь праведных.

Кроме того, в Ветхом Завете мы имеем Путь Господ. По какому Пути идет Бог? Очевидно, Он сам есть Путь; Он сам идет по себе. По-буддистски это можно сказать так: человек с природой Будды идет по пути Будды. Он и Путь — два проявления одного и того же. Это Одно-и-то-же есть одно проявление двух начал. Но Послания к римлянам (Рим. 11, 33) говорит нам, что «неисследимы пути Его». Мы должны понимать это в том смысле, что, во-первых, Путь интеллектуально не-указуем, и что, во-вторых, хотя мы всегда более или менее далеки от него, нам всегда кажется, что мы постепенно становимся ближе к нему.

Среди комментаторов нет единодушия,[103] но скорее всего, речь идет о том, что Нансэн объяснил все, но Дзёсю тогда не смог понять его до конца. Известно много случаев, в которых идея «просветления раз и навсегда» неприменима. Идея «ступенчатого просветления» кажется более разумной, или, лучше будет сказать, более привлекательной, ведь в противном случае, как заметили еще ранние индийские буддисты, самоубийство было бы следующим логическим шагом после просветления. Ранние буддисты стремились предотвратить будущие перевоплощения, которые могли повлечь за собой любой отход от просветления.

Но с другой стороны, одержать победу в (единственной) игре и знать, что на Небесах нас ожидает лавровый венец, означает поставить себя в положение животных. В истории дзэн известны многие случаи, когда первое просветление было неполным. В качестве примера можно привести Эно, который достиг первого просветления, когда услышал слова из Алмазной сутры. Другие примеры можно найти в разделе «Практика Коан» второго тома книги Эссе по дзэн-буддизму Д. Т. Судзуки.

Это стихотворение немного поэтичнее, чем большинство других, однако оно не звучит оригинально. Но это и не подражание Стивенсону с его:

В словах Мумона чувствуется эгоизм, и мне хочется прибавить к его стихотворению последнюю строку стихотворения Стивенсона Обязанности маленьких детей:

Только тот, кто действительно любит цветы и ветер, луну и снег, знает, как важно наслаждаться природой вместе с другими людьми. Радость общения — это и есть «обычное сознание», которое Мумон здесь пытается продемонстрировать. Как видите, иногда человек дзэн становится мизантропом.

Это мой любимый случай, а Уммон — мой любимый дзэнский мастер. В этом случае у нас три действующих лица: Уммон, палочка-подтирка и Будда. До чего же трудно разобраться, кто из них кто! Уммон родился в 966 году, палочка возникла вместе с человечеством, а Будда — вместе со вселенной.

Вместо туалетной бумаги китайцы во времена Уммона использовали небольшую палочку. В данном случае идет речь об использованной выброшенной палочке с засохшим дерьмом. Вероятно, в простонародье слово «палочка-подтирка» использовалось как ругательство, ведь невозможно вообразить себе язык без бранных слов. Риндзай называл этим словом монаха, который не мог ничего сказать (см. комментарий к комментарию в случае XII). Но использовать это слово для определения Неопределимого, для ограничения Безграничного, сравнить самое возвышенное с самым ничтожным, уравнять в правах сосуд чести и сосуд бесчестия — и в то же время не впасть в равнодушие, цинизм, быть готовым умереть за самую примитивную туалетную бумагу — вот пример подлинного величия человеческого Духа!

Унижать возвышенное, возвышать ничтожное и тем самым приводить все в отвратительное срединное состояние — это не входило в намерения Уммона, но и не противоречило им. Уммон не учит нас пантеизму, равно как и не пытается показать нам, что все в мире имеет бесконечное и поэтому одинаковое достоинство — хотя постичь это означает пройти полпути к пониманию дзэн. Уммон желает показать нам, что эта палочка-подтирка есть вся вселенная, Бог, Лик Божий и Будда. Таким образом, все в этой фразе определяется акцентом. Нужно говорить не «Палочка-подтирка — это Будда!», а «Палочка-подтирка — это Будда!» Физическое начало более насущно, более живо, более стремительно, чем в равной мере важное начало духовное.

Этот схатологический случай имеет и другие аспекты. В Индии известны медитации на нечистых вещах, например, навасамджна — медитация на трупах для контроля сексуальных желаний. Вот девять объектов этой медитации: распухание трупа, мертвенный голубой цвет, гниение, кровавые сцены, отрубленные конечности, поедание трупов птицами и животными, постепенный распад, кости, сожжение и погребение.

Матимото Донку, описывая кансикэцу, говорит:

Это было написано в сорок первом году Мэйдзи (1909). Дзимбо в своем Мумонкане рассказывает другую интересную историю:

Следует отметить, что в Китае почитают бумагу, особенно бумагу для печати книг. В одно время монахи ходили, собирали небольшие клочки выброшенной бумаги и благоговейно сжигали ее. В Японии одно и то же слово ками означает «божество» и «бумага».

В семнадцатом томе Янагидару (1782) есть следующее сэнрю:

Все выделения человеческого тела считаются нечистыми (известны легенды об «аде экскрементов"). Скорее всего, виной тому их связь с сексом и чувство стыда, которое возникло вследствие необходимости первобытного человека подыскивать для полового акта темное, укромное место, чтобы избежать нападения. В результате нам кажется, что палочка для подтирания отвратительна, что она не имеет ничего общего с проблемами жизни и идеями о Будде. Нам кажется, что мы должны выбросить ее из сознания. Можно спросить: «Конечно же, все это так, но почему бы нам не отправиться искать Будду в более приятные, возвышенные сферы? Зачем выбирать самый сложный пример?»

Один из ответов может быть таким: если вы не дома везде, вы не можете быть дома нигде. (Дом англичанина, как известно, его крепость, но крепость — это не дом.) Другим ответом могут быть слова Гамлета о том, что один недосмотр, один промах губит нас, несмотря на все наши добродетели. «Лишь одного тебе недостает!»

В первых двух предложениях Мумон говорит, что Уммон выражается небрежно из-за ограниченности мышления и большого числа учеников. Смысл последних двух — в том, что буддизм можно поддерживать богатством или нищетой, романтизмом или прямыми формулировками истины, золотым скипетром или палочкой-подтиркой. Его процветание или упадок зависит от того, что мы выберем. Мы можем построить великий храм

основать Всемирную Федерацию Буддистов, проводить церемонии с благовониями, в расшитых мантиях, распевать сутры с торжественным видом, рекламировать встречи для медитации — и дзэн будет продолжать существовать. Или прикажет долго жить? Мы можем плохо отзываться о нем, никогда не посещать сэссин, поглядывать в сторону храмов с неодобрением, презирать мастеров — и дзэн будет…

Палочка-подтирка Уммона сравнивается здесь со вспышкой молнии. Она сияет в своей отвратительности, спонтанности, бездумности, невыразимости, бесформенности, безэмоциональности. В этом палочка, вспышка и искра — все они подобны Лику Божьему. Если глаз души хотя бы на мгновение затуманивается эмоциональными или интеллектуальными предрассудками, он находит палочку для подтирания отвратительной, недостойной нашего внимания — и тогда Будда потерян.

Кашьяпа уже появлялся в случае VI Легенда говорит о том, что после смерти Будды его последователи собрались на совет для канонизации учения. Кашьяпа, самый образованный из учеников Будды, излагал метафизические принципы; Упали, самый старший ученик — законы и дисциплину, тогда как Ананда, любимый ученик Будды — притчи и проповеди. В соответствии с буддистской историей Ананда был допущен на Синод не сразу. Накануне собрания он достиг состояния архата, но даже после этого против него были выдвинуты следующие обвинения. (1) Он не может сформулировать некоторые заповеди, потому что преисполнен скорби в связи с неотвратимой смертью Будды. (2) Он топтался по одежде Будды, когда шил ее. (3) Он позволил женщинам первыми проститься с телом усопшего Будды и т. д, Ананда доказал свою невиновность во всех отношениях, но мы видим, что эти обвинения относятся к примитивному буддизму и не имеют ничего общего с дзэн.

Флагшток с флагом находился возле ворот храма. По флагу можно было судить, читают ли проповедь в храме. Если флаг возле храма поднят, это означает, что в нем дает наставления известный учитель.

Смысл этого случая, как и многих других ему подобных, в том, что Кашьяпа окликнул Ананду. Это напоминает нам о Христе, который взывал к некоторым из своих учеников. Учитель зовет, ученик поднимается и следует за ним. Ананда думает, что у Будды можно получить что-то большее, чем внешние знаки отличия, и спрашивает у Кашьяпы, что это такое. Кашьяпа отвечает на его вопрос тем, что зовет его, и Ананда принимает его ответ, отзываясь «Что?» Это напоминает любовь (или ненависть) с первого взгляда. Можно привести сколько угодно аргументов «за» и «против» такой любви, но влюбленный чувствует непреодолимость, неизбежность притяжения. Дзэн — это влюбленность с первого взгляда во вселенную, в судьбу, в Бога, в Природу.

В каждое мгновение нас окликают и мы отвечаем. Вещи испытывают нас, но мы не выдерживаем испытания. Вещи снова испытывают, но мы снова не выдерживаем. Мы терпим неудачу не потому, что нам недостает знания или силы воли, а потому, что нам недостает того, что Шекспир назвал готовностью — качеством, которым сполна обладает зеркало. Та же самая готовность присутствует в строках стихотворения:

Ответ на вопрос в данном случае не имеет ничего общего с причиной и следствием. Это напоминает зимнюю спячку змей и весеннее тепло. Если бы змея не проснулась, зима была бы вечной. Если бы Кашьяпа не позвал, Ананда никогда не ответил бы. «Сбей ногой флагшток возле ворот храма!» — это разрушительная сторона дзэн. Проиллюстрировать ее можно притчей Стивенсона под названием Пожарник.

Кстати, этот случай является продолжением случая VI, в котором Будда передал Закон Кашьяпе. Последней историей из этого цикла следует считать бурную сцену, описанную в случае XXIII.

Упоминания о «решающем слове» встречаются также в случаях II и XI. Высказывание «встреча на горе Градхаракута все еще продолжается» заимствовано у Тэндай Дайси (известного так же, как Тися или Тиги), который родился в 533 и умер в 597 году. Он обучался у Эси (Хуэй-шу) и убедился, что Лотосовая сутра дает лучшую интерпретацию буддизма. В 575 году он отправился на гору Тэндай, где основал школу Кэгон. Тэндай писал:

Випасин — это первый из семи Будд. Остальных Будд мы уже перечисляли в случае II.

Вопрос о том, можно ли передать что-то, кроме золоченого стихаря, глуп. Он не имеет никакого отношения к дзэн. Но оклик «Ананда!» идеально соответствует состоянию, в котором находится Ананда. Духовная дальнозоркость проистекает из идеи о чем-то, о Чем-то, о Присутствии, которого мы в один прекрасный день можем достичь, — о Кормчем, ожидающем нас.[106] Однако каждая вещь — это Что-то, каждый человек — это Кто-то, каждое мгновение — Вечность, каждое место — Земля Обетованная.

Выражение «одна семья» буквально переводится как «уродство дома». Оно подразумевает дзэн, который Кашьяпа и Ананда проявили в общении. С другой стороны, это означает, что они мечут бисер перед свиньями, которыми являемся мы. Последняя строка напоминает нам о стихотворении Басё

Это весна искусства, с которой мы встречаемся также в стихотворении Китса Ода греческой вазе, где говорится о блаженных ветвях,

Эта весна тоже находится за пределами Инь и Ян, женского и мужского начал, отрицательного и положительного элементов вселенной; за пределами двойственности. Но весна Китса, которая «превыше всех страстей земных», — это не дзэн. Это поэтический уход от мира — уход, который можно встретить даже у Блейка.

Эно — третья по известности фигура в истории дзэн, если первыми двумя считать Будду и Даруму. Образ Дарумы кажется призрачным и нереальным; другие четыре патриарха выглядят немного неуверенными в себе и сомневающимися. Только после Эно появился тот дзэн, каким мы его теперь знаем. В нем мы видим китайский характер в его лучших проявлениях. Нет оснований считать, как это делает Д. Т. Судзуки, что необразованность Эно преувеличена. Скорее всего, до конца своей жизни он так и не научился читать и писать. Его осведомленность в сутрах ничего не говорит о его грамотности, потому что когда сутры читают по-китайски, их смысл вполне понятен, и в день своего первого просветления Эно без труда воспринял на слух знаменитые слова из Алмазной сутры.

На примере Эно мы понимаем, каким образом обычный человек может быть Буддой. У него почти нет той любви к парадоксам во имя парадоксов, которая исказила более поздний дзэн. Он никого не бил и ни на кого не кричал. Он не пытался вложить смысл вселенной в один иероглиф, как это делал Уммон. Он мог встать (или сесть) перед толпой простых людей, богатых и бедных, ученых и неученых, и сказать на простом и скромном языке, чем дзэн является, чем он не является. Доброта, простота, честность, открытость, вежливость — все это присуще Эно. Ему недостает только поэтичности. Об Эмё (Хуэй-мине) в Рокусодангё говорится:

Эмё, как и Дзинсю, называли дзёдза, что означает «просветленный монах, живущий в монастыре вместе с другими».

Нет ничего удивительного в том, что Эмё не мог поднять мантию. И дело здесь не только в том, что от Обая до Дайюрэя он преодолел шестьсот или семьсот миль и поэтому, наверное, устал. Дело в том, что подобно тому, как с верой мы можем двигать горы, без нее мы не можем поднять даже булавку.

Этот случай взят не из Рокусодангё, где приводится больше деталей.

Выражение хонрай-но мэммоку Судзуки переводит как «подлинное лицо, которое было у тебя до рождения». Этот перевод не буквальный, но он поражает нас. Он соответствует словам Христа: «Должно вам родиться свыше» (Ин. 3, 7).

Не думать о хорошем и плохом означает не думать о приобретении и потере, о приятном и неприятном, о моем и не моем. В этом отрывке «думать» — самое трудное слово; оно подразумевает, как это часто бывает у Вордсворта, чувства, интуицию. Поэтому «не думай о хорошем и плохом» означает «думай, осознавай и на своем опыте постигни, что добро и зло не существует». Обратите внимание на то, как Эно ответил на просьбу Эмё показать ему что-то большее. Эно говорит ему: «Нечего открывать. Не существуют никаких секретов. Я сказал тебе то, что говорю всем». И наконец, со свойственным ему китайским чувством приличия и уместности Эно напоминает Эмё, что, каковы бы ни были личные мнения Эмё об относительных достоинствах его и Гунина, Эно и Эмё в равной мере являются учениками Гунина.

Мумон с присущей ему наблюдательностью отмечает необычную мягкость, человечность и доброту Эно в отношении Эмё. Он подчеркивает, что именно теплота чувств помогла Эно найти нужные слова, которые и пробудили в душе Эмё дремлющее просветление. Проницательности здесь недостаточно, потому что именно добро преображает мир:

Первые две строки противопоставляются двум последним. Подлинное «я» можно поцеловать, но его нельзя удержать. Оно невидимо, но его нельзя сокрыть. Оно не рождалось и никогда не умрет.

«Нет нужды хвалить и восхищаться!» переводится по-разному:

1. Среди двенадцати нидан, или звеньев в цепи существования, две участвуют в записи этого выражения (которое включает три иероглифа). Речь идет о нидане номер семь (ощущение), нидане номер одиннадцать (рождение). Возможно, они символизируют всю цепь существования, и тогда слова Мумона следует переводить так: «Разорви цепь существования!»

2. Кроме того, два иероглифа, входящие в состав выражения, можно перевести как «получение жизни». В этом случае Мумон говорит: «Прекрати получать жизнь!» Другими словами, «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12, 24).

3. Переводя второй иероглиф как «возникать», получим тот же смысл, что и у знаменитой строки, услышав которую Эно достиг просветления: «Не позволяй помыслам возникать в сознании».

Делая Это, или Бога, объектом своей мысли, мы сразу же теряем его. Но когда мы понимаем, что не можем найти его, мы понимаем также, что не можем спрятать или потерять его. Конфуций говорит:

Последняя строка стихотворения Мумона интересна. Кажется, что Мумон говорит здесь о бессмертии души, но это неверно. В случае XXIX из Хэкиганроку мы встречаем, как может показаться на первый взгляд, противоположное мнение.

Обычно считается, что «Это» в процитированной истории обозначает душу, и стало быть, Дайдзуй отрицает бессмертие души. Мумон утверждает бессмертие души. Дайдзуй и Мумон говорят одно и то же, только с разных точек зрения. Дайдзуй говорит, что во времени все вещи имеют начало и конец. Мумон говорит, что за пределами времени все вещи неуничтожимы.

Жизнь убийцы кошек Нансэна была описана в третьем томе серии Дзэн и дзэнские классики. Вот одно из изречений Нансэна (Сёёроку, случай LXIX):

Мы не знаем Будды, буддизма, дзэн и им подобных вещей. Мы не знаем тепла и холода, а только эту конкретную горячую воду и эту конкретную холодную воду — причем ощущения не- | описуемы, а наши знания невыразимы. Наши знания о Будде не только получены со вторых рук, но и ущербны. Они больше напоминают знания о рыбе на прилавке магазина, чем о рыбе в океане. Мы знаем лишь вещи, а не Сверх-Сущности, описанные в алхимических трактатах. Теперь мы перейдем к случаю.

Неудобное местоимение «это» отсутствует в китайском оригинале. «Это» должно означать реальность, природу вещей, Первооснову Бытия. Слово «ум» можно написать также с большой буквы, но это уравнивает его с Буддой, поэтому лучше оставить «ум» с маленькой буквы, имея в виду человеческую природу. Нансэн отрицает и идеализм, и материализм. В случае XXX Басо заявляет, что ум есть Будда, а в случае XXXIII утверждает обратное. В случае XXXVIII из Хэкиганроку Нансэн говорит Хякудзё то, что он сказал монаху в настоящем случае.

— И это все? — переспрашивает Хякудзё, после чего Нансэн признает, что больше ничего он не знает. Тогда Хякудзё говорит ему:

— Только что я сказал тебе то, чего еще никому не говорил.

У Мумона нет строгой теории на этот счет, но когда в случае XXX Басо говорит «Ум — это Будда», мы не можем не согласиться. Таково учение Упанишад. Ты есть То. Микрокосм есть макрокосм. А что сказать о камне? Увидев камень, который медитирует на обочине дороги, Вордсворт сказал:

Наделял ли Вордсворт камень природой Будды? Пребывает ли этот камень в сознании или вне его? Именно этот вопрос Дзидзо задал Хогэну и, подобно Пилату, не дождался (словесного) ответа. Он должен был бы задать вопрос: «Является ли камень сознанием, твоим сознанием?»

Нансэн разрубил гордиев узел, объявив, что «это» не является ни умом, ни Умом. Своими словами Нансэн противоречит изречению: «В трех мирах все есть один лишь Ум». Он также отрицает утверждения: «Все живые существа имеют природу

Будды», «Все есть ум и не существует ничего, кроме ума» и «За пределами сознания ничего нет». Нансэн отрицает, что Вечный Будда есть Окончательная Реальность. И наконец, он прощается с идеей о том, что «все вещи в своем подлинном виде» есть реальность. В некотором смысле Нансэн отвергает здесь поэтическое видение, согласно которому, каковы бы ни были вещи, они имеют Абсолютное Значение.

Во всем этом Нансэн подтверждает то, что его сказал Хякудзё, что знал Сократ, и чему Дзидзо научил Хогэна. Речь идет о самом глубоком из доступных нам переживаний «Я не знаю», которое подразумевает «Я все еще не знаю». Как и жизнь, дзэн течет. Интеллект, пытаясь понять дзэн, делает его жестким и тем самым теряет его.

Таким образом, когда мастер дзэн утверждает что-нибудь положительное или отрицательное, мы не должны принимать это за утверждение истины, относительной или абсолютной. Слова мастера дзэн постоянно текут. Они представляют собой «то, о чем всегда можно сказать, что оно вот-вот появится» (something evermore about to be). Так, отвечая на вопрос монаха, Нансэн вполне мог сказать: «Это движение ума, Будды, вещей». Это движение свободно, неизбежно и поэтично. Мы слышим его в музыке Баха, особенно в его органных произведениях. Его часто можно встретить в хайку. С этой точки зрения дзэн отсутствует в знаменитом стихотворении:

Здесь наблюдается поэтическое движение лишь от мрачного ворона к мрачному осеннему вечеру. Когда движения слишком много, дзэн также исчезает, как в стихотворении Бусона, которое в остальных отношениях очень красиво:

А вот стихотворение Басе, в котором движение плавно и протяженно, как в балладе Колриджа Древний мореход. В нем эффект достигается путем приписывания призрачной природы живым существам и небесному светилу:

Слово «сокровище» можно понимать двояко. С одной стороны, в свой ответ Нансэн вложил все, к чему пришел за свою предшествующую жизнь. Ему, должно быть, было тошно от такого ответа. Но Нансэн был учителем, а учитель должен уметь справляться с подобными чувствами. Мудрые младенцы всегда найдут возможность поставить в тупик УМНЫХ и благоразумных.

Мы можем также понять слово «сокровище» в отрицательном смысле как собрание наших представлений о здравомыслии, о моральности, как наше представление об уместности, идеальности, религиозности. Главными героями романа Диккенса Жизнь и приключения Мартина Чезлвита являются мистер Пиквик и миссис Гэмп. Мистер Пиквик — лжец, лицемер, любитель денег, неблагодарное, безжалостное, нелюбящее, свинское создание. Миссис Гэмп — жуткое, грязное, жирное, жестокое, болтливое, эгоцентричное чудовище. Но дзэн Диккенса таков, что мы пролистываем страницы, лишь бы поскорее добраться до этих героев. Мы с готовностью выбрасываем за борт все наши сокровища. Что мы получаем взамен? Прочтите Мартина Чезлвита, и вы узнаете. И хотя вы согласитесь с Нансэном, что это не ум, не Будда, не вещи, вы должны также сказать вместе с Хякудзё, что это значение есть открытый непередаваемый секрет.

Все сокровища, которые мы можем дать другим, как бы гордо мы их ни даровали, с какой бы готовностью их ни получали, ничего не стоят. Но когда мы осознаем это, тогда мы действительно что-то даем, что-то получаем.

Первые две строки умаляют ценность слов. Эмерсон говорит: «То, что ты собой представляешь, говорит так громко, что я не слышу твоих слов». Но обратное также верно. То, что человек мне говорит, тон его слов, не позволяет мне верить в возможность его спасения. Как бы то ни было, не-слова что-то значат только по контрасту со словами, и поэтому Мильтон был прав, когда развелся с женой из-за ее молчаливости.

Третья строка напоминает о многих китайских стихах, в которых изменения в облике природы навевают грусть. Мумон говорит, что океан может измениться и стать гречишным полем, но дзэн невозможно выразить в (непоэтических) словах. Когда поэзия (и, следует добавить, присущий вселенной юмор) уходит, пришедшие ей на смену научные и философские построения не могут восполнить утраченный (поэтический) смысл. Верно, что Нансэн показал нам, чем реальность не является, но это также и не верно. Любое блуждание среди вопросов и ответов есть заблуждение.

Рютан[123] (Лун-дань) был духовным сыном Тэнно Дого, который известен своей смертью. «Тогда он взял свой посох и, бросив его наземь, испустил дух». Отец Рютана держал лавку, и, когда мальчиком Рютан каждый день приносил Дого в храм Тэнно десять рисовых пирожных, Дого давал ему одно из них. Однажды Рютан спросил, почему Дого дает ему это пирожное.

— Что плохого в том, что я возвращаю тебе принесенное тобой? — спросил Дого.

Потрясенный глубинным смыслом его слов, Рютан стал монахом в храме Дого. Впоследствии он поселился в своем храме, где усердно преподавал дзэн. Годы его рождения и смерти неизвестны.

Токусан (Дэ-шань), духовный сын Рютана, стал монахом в зрелые годы, изучал сутры и прослыл великим знатоком Конго-сутры. В комментарии Мумон приводит историю о том, как Токусан проиграл свой ужин старухе, хотя хронологически эта история случилась до настоящего случая. После просветления Токусан сжег свои книги и занимался медитацией. Во время преследования буддистов он скрывался в пещере. Впоследствии он имел собственный храм. Токусан имел много просветленных учеников. Он умер в 865 году.

Какую истину Токусан постиг, когда Рютан задул пламя свечи? Была ли это истина, которую невозможно найти в Алмазной сутре? Почему другие люди не могут достигать просветления, гася свечи? Эти вопросы наводят на мысль, что хотя все просветления похожи в том, что проясняют, освежают, приносят облегчение, даруют радость познания и веру, — они различаются, подобно тому, как есть красота солнца и красота луны, есть совершенство Венеры и совершенство улитки.

Внезапная темнота, окутавшая Токусана, одновременно отличалась и не отличалась от той «пустоты», о которой говорилось в его любимой сутре. Теперь мы можем ответить на один из заданных выше вопросов следующим образом: кто угодно может быть «просветлен» темнотой, если он изучал Конгокё так долго, как Токусан. Каждый может написать Потерянный рай, если он согласится ослепнуть на политическом поприще. Это, конечно, преувеличение, сильное преувеличение, но таким же преувеличением было сжигание Токусаном комментариев к Конгокё, которые могли бы просветлить того, чьи препятствия перед просветлением были интеллектуальными, а не физическими. Почему бы не сжечь саму Алмазную сутру? Но ведь именно эта сутра даровала просветление Шестому патриарху.

Когда мы читаем историю о Токусане (а не его критику этой истории) мы вспоминаем Павла из Тарса Киликийского. Подобно тому как мы не можем понять, почему Павел преследовал христиан, мы не можем понять, за что Токусан, великий почитатель Алмазной сутры, невзлюбил дзэн. Об этой сутре можно сказать не только то, что Эно достиг просветления, услышав, как ее читают, но и то, что в самой сутре написано: «Нет ничего, что Нёрай мог бы проповедовать» (раздел VII). Читая эти слова, мы сами должны быть настороже, ведь их смысл в том, что ни одно утверждение, даже это, не защищено от дурака, а ведь каждый из нас в той или иной мере дурак. Дзэнский принцип «передачи истины за пределами сутр» в действительности сводится к тому, что «великие умы мыслят подобно». У кого великий ум, просьба поднять руку.

Конгокё, или Алмазная сутра, называется так в силу неуничтожимости ее мудрости. Это одна из самых коротких сутр. Фактически, она является кратким изложением Ваджратчедика Праджняпарамита-сутры. Алмазная сутра впервые была переведена Кумарадживой, который умер в столице Китая в начале V века. Он также перевел Лотосовую сутру и многие другие. Конгокё — это сжатое изложение другой сутры, но все же она очень расплывчата, содержит повторы и отрывки, которые так и хочется назвать популяризацией возвышенных идей в стиле Гуаннонгё. Например, в конце главы XIV читаем:

Я сократил эту сутру, стараясь придать ей вид краткого изложения сутры Ханнягё, которое называется Ханнясингё. Здесь син означает сердце, или сущность. Таким образом, этот вариант Алмазной сутры может быть назван Конгосингё. Повторения в оригинале сутры играют важную роль, но на некритических читателей они оказывают неблагоприятное воздействие, и поэтому в своем сокращенном варианте я их опустил. В результате осталась лишь седьмая часть исходного (китайского) текста. Римские числа относятся к главам, из которых были взяты соответствующие выдержки.

V. Будда: Субхути,[133] как ты считаешь, можно увидеть Нёрая (Татхагату) в телесной форме или нет?

Субхути: О Почитаемый Миром, его невозможно увидеть в телесной форме. По какой причине? Потому что Нёрай учит, что телесные формы не являются телесными формами.

Будда: Все формы иллюзорны. Если ты видишь все формы как не-формы, ты видишь Нёрая.

VII Будда: Субхути, как ты считаешь, достиг ли Нёрай Высшего, Совершенного Просветления? Изложил ли он Закон?

Субхути: О Почитаемый Миром, если бы я объяснял учение Будды, я бы сказал: «Не существует того, что называют Высшим Совершенным Просветлением. Нет также никакого конкретного учения, которое Нёрай мог бы проповедовать [даже если бы пожелал]. Почему? Закон, проповедуемый Нёраем, невозможно постичь. Его нельзя проповедовать, его нельзя назвать ни Законом, ни не-Законом».

X. Будда: Как ты считаешь, когда в древние времена Нёрай был с Нэнто Буддой,[134] Нёрай постиг Закон или нет?

Субхути: О Почитаемый Миром, он не постиг. Когда Нёрай был с Нэнто Буддой, он не постиг Закона.

Будда: Как ты считаешь, Субхути, прославляет ли бодхисаттва царство Будды или нет?

Субхути: Он не прославляет, О Почитаемый Миром. Почему? Прославление царства Будды есть не-прославление, и именно поэтому оно называется прославлением.

Будда: По этой причине, Субхути, все бодхисат-твы-махасаттвы[135] должны культивировать чистоту ума; не должны формировать представления о форме, звуке, запахе, вкусе, объектах мысли. Они должны пробудить свой ум, не позволяя ему пребывать нигде.

XXIX. Будда: Субхути, если люди говорят, что Нёрай приходит и уходит, сидит или лежит, они не понимают моего учения. Почему они не понимают? Потому что для Нёрая нет прихода и ухода. Именно поэтому его называют Нёраем.[136]

XXVI. Почитаемый Миром изрек стихотворение:

XIV. Будда: Субхути, если бодхисаттва свершает добрые дела, но ум его привязан к Закону, он подобен человеку во тьме; он не постигает ничего. Если бодхисаттва свершает свои дела, но его ум не привязан к Закону, он подобен человеку с хорошим зрением в солнечный день. Он отчетливо видит форму вещей.

IV. Когда бодхисаттва свершает свои добрые дела, он не должен быть привязан к мыслям, звукам, запахам, обонянию и осязанию.[137]

IX. Будда: Субхути, как ты считаешь, знает ли архат о том, что достиг состояния архата или нет?

Субхути: Нет, О Почитаемый Миром, архат не знает этого. Почему не знает? Потому что в действительности не существует того, кого можно назвать архатом. Если бы, О Почитаемый Миром, архат помыслил: «Я достиг состояния архата», это значило бы, что он привязан к эго, личности и душе и поэтому не является бодхисаттвой.

VI. Если эти существа не имеют представления об эго, личности и душе, они не имеют представления о вещах[138] и не-вещах. Почему? Если у них есть представление о форме, они будут привязаны к эго, личности и душе. Если у них есть представление о не-вещи, они будут привязаны к идее об эго, личности и душе. Поэтому ни о вещах, ни о не-вещах не следует мыслить. Нёрай учит вас, монахов, что его учение подобно плоту, на котором люди переправляются через реку. Когда переправа окончена, плот оставляют на берегу. Что уж тогда и говорить о не-вещах!

XVIII. Будда: Сколько бы ни было различных существ во всех мирах, Нёрай знает их всех. Почему он знает их всех? Нёрай провозгласил, что ум каждого существа есть не-ум, и поэтому он называется ум. Субхути, помни, что проявления прошлого ума недостижимы, проявления настоящего ума недостижимы, проявления будущего ума недостижимы.

Токусан был знатоком Конгокё. Поэтому не ответить на простой вопрос о предмете своей компетенции, заданный старухой на постоялом дворе, было большим ударом для него. Ум, который сутра провозглашает недостижимым до конца времен, — это тот же самый ум, который Второй патриарх не мог найти по велению Дарумы. История повторяется.

Этот стих — головоломка для обезьян. Он выделяется своей сложностью даже в Мумонкане, в котором самые простые стихотворения далеко не просты для понимания. Кажется, Мумон желает сказать следующее. Люди из тех мест, где жил Токусан, хотя и не видели лица Токусана, уважали его как буддистского ученого и философа. Но старая женщина с постоялого двора разоблачила его, и поэтому впоследствии его лицо стало лучше, чем имя.

Что касается последних двух строк, то Шестой патриарх стремился показать Эмё его подлинное лицо — всё лицо, а не только часть его. Мы не должны делать что-то приятное для носа, но неугодное глазам, и наоборот. Угождать нужно всему лицу. Мумон считает, что этот случай с точки зрения дзэн содержит слишком много похвалы. Токусан достиг просветления, но за это ему пришлось заплатить утратой (смирения, которое присуще) непросветленности. Дзидзо сказал Хогэну: «Нет ничего более привычного, чем незнание». Привычное означает человечное, свойственное Сократу, Басё, Чосеру.

Шестой патриарх Эно уже появлялся в случае XXIII. Он был замечательным человеком, и здесь мы приведем еще несколько историй из Рокусодангё. Первая из них взята из главы VIII.

Эно использует очень хорошие методы обучения.

Он говорит монахам то, что они понимают, а затем показывает им, что они ничего не понимают. В конце главы VII есть следующий случай:

В эпоху зарождения дзэн такие противоречия и отрицания были возможны. Это напоминает слова Христа: «Никто не благ, как только один Бог» (Мк. 10, 18) и «Бога не видел никто никогда» (Ин. 1, 18). В конце главы VII имеем:

Монах посетил Гарина и принес от него стихотворение.[141]

Услышав об этом, Патриарх сказал: — Этот стих свидетельствует о том, что Гарин еще не постиг исток своего ума. Руководствуясь в жизни своей волей, он еще больше порабощает себя.[144]

Затем Патриарх прочел следующее стихотворение:

Эно энергичен, но без неистовства; прост, но без сентиментальности; со здравым смыслом, но без пошлости.

В Сутре помоста приводится очень похожий вариант этой истории; отличается лишь ее конец.

Вместо слов «монахов объял благоговейный ужас" в ней говорится:

Начало случая, каким он дошел до нас, кажется бессмысленным. Что означает, что движется (только) флаг или движется (только) ветер? Даже дети не стали бы спорить о столь очевидных вещах, хотя у большинства комментаторов это вопросов не вызывает. И если назвать одного из монахов материалистом, а другого идеалистом, то Эно побеждает их обоих своим суждением в духе Беркли.

Что бы Эно сказал, если бы его спросили: «Прекратит ли флаг двигаться, если монахи перестанут о нем думать?», мы можем только догадываться. И все же он не ответил бы, как Беркли, что флаг продолжал бы двигаться в уме Бога.

Чтобы сделать историю более достоверной, давайте посмотрим на нее с другой точки зрения. Первый монах говорит, что флаг движется (или не движется) сам по себе — потому что желает этого; потому что в его природе заложено двигаться (или не двигаться). Вордсворт чуть было не написал: «Знамя развевается по своей доброй воле». Если кто-то думает, что так не бывает, я скажу ему, что это поэтический взгляд на вещи, которого я также придерживаюсь.

Второй монах — это ученый, который предполагает, и вполне оправданно, что каждое следствие имеет свою причину, а каждая причина — свое следствие (а что если феномен не есть ни то ни другое?) и высмеивает инфантилизм, примитивизм, анимизм, предрассудки и иррациональность первого монаха.

Эно становится на буддистскую и совсем не на дзэнскую точку зрения, и христианская точка зрения практически не отличается от нее — нужно только заменить «ваш ум» на «ум Бога». Все три мнения, конечно же, правильны. Ни одно из них не ошибочно. Второе из них делает все объективным, третье делает все субъективным. Дзэнское отношение всегда субъективно-объективное: и то и то; не то и не то; или выходящее за пределы того и другого — в любом случае, переживание поэтическое, а не научное, философское или теологическое.

Мумон противоречит Эно и заявляет, что движется не ум. Отрицание и сомнение лежит в основе духовной и дзэнской жизни. Чем глубже вера, тем глубже сомнение. Именно дух отрицания увлекает нас ввысь. Утверждение Мумона о том, что ум не движется, подобно утверждению Дзёсю, что собака имеет природу Будды. Они не желают сказать, что на самом деле это так, — хотя и говорят, что это не так. Они хотят сказать, что с поэтической точки зрения собакаобладает природой Будды и что она не обладает природой Будды, также с поэтической точки зрения. Они желают сказать, что флаг движется поэтически и ветер движет его поэтически и ум тоже — в этом сама поэзия, живая, личностно безличностная.

Два монаха сказали слишком много, потому что ссорились. Эно сказал слишком много из сострадания, но слишком много — это всегда слишком много. Как много нужно сказать, чтобы было уже слишком? Сколько бы мы ни сказали, будет слишком много. Бог совершил ошибку, когда в самом начале создал мир, и с тех пор от мира не приходится ожидать ничего хорошего.

Когда мы говорим, мы выражаем только одну часть реальности; другая часть по-прежнему дремлет. Каждая конкретная вещь есть только эта конкретная вещь; но это также все остальное в мире. В музыке можно слышать два голоса одновременно, но очень трудно прослушивать два голоса сразу. Таким образом, дзэнская речь или действие состоит в том, чтобы делать одновременно и то и другое: есть, как бы вы не едите; писать, как бы вы не пишете. В действительности делать то и другое одновременно невозможно. Наша человечность позволяет нам и даже требует от нас постижения этого «как бы».

Дайбай (Да-мэй) родился в 752 году, когда Басо исполнилось 44. Достигнув просветления при обстоятельствах, описанных в настоящем случае, он ушел в горы и жил там в уединении. Когда его попросили вернуться в город, он ответил:

Сведения о Басо даны в третьем томе серии Дзэн и дзэнские классики. История, непосредственно связанная с темой нашего случая, встречается в самом начале Басо-року.

Когда мы спрашиваем «Что, кто, который, где, как, когда, почему есть Будда?», сама формулировка вопроса не позволяет дать на него правильный ответ. В трактате Синдзиммэй говорится: «Как только появляется это или то, Ум оказывается потерян». Но он потерян не потому, что Будда — это все вообще, а не только лишь это или то. Синдзиммэй продолжает: «Не привязывайся к Единому». Наш разум, который гордится тем, что умеет различать добро и зло, Бога и Дьявола, истину и заблуждение, совершает ошибку не тогда, когда безраздельно отдается одной крайности, а когда противопоставляет одно другому.

Но глупость состоит не в различении, а в неразличении. Слово «ум» не означает «ум Будды», ведь в этом случае ответ Басо был бы тавтологией: «Ум (или Будда) — это Будда». Ясно, что «ум» здесь значит ум Гитлера, ум кенгуру или ум капельки росы, которая дрожит на кончике листа. Утверждение Басо не означает, что мой ум — часть вселенской души. Его смысл в том, что моя душа — это вся вселенская душа. Давайте же воспользуемся этой возможностью, чтобы категорично заявить, что и Будда, и вселенская душа — это части Моей Души. Теперь мы можем перевести ответ Басо еще один раз: «Будда — вот что такое Твой Ум»!

Во введении к случаю II из Хэкиганроку читаем:

В Эйсэн-но мими-арай есть известная притча. Император Гё объявил о своем решении покинуть престол и направил гонца к отшельнику по имени Кёю, приглашая его прийти в столицу и принять бразды правления Империей. Предание гласит, что Кёю не просто наотрез отказался. Выслушав столь непристойное предложение, он отправился к реке Эй, чтобы вымыть себе уши. Другой отшельник Софу, пришедший к реке напоить своего быка и увидевший, как Кёю промывает уши, поскорее увел быка, говоря, что не позволит ему пить такую грязную воду.

Подобных притч не встретишь в христианской традиции. Там слова «религиозный» и «набожный» могут быть положительными характеристиками человека. Однако дзэн тошнит от избытка дзэн, (Дзэнский) Будда любит иногда расслабиться, похлопать мух, почитать детектив или переесть взбитых сливок.

В безоблачном небе дзэн нет облака, на котором написано «Ум-это-Будда». Нет никакой необходимости искать истину или спрашивать, в чем смысл этой жизни. Если нечто лежит у вас в кармане, зачем говорить, что у вас этого нет?

Мумон сообщает нам, что мы есть Будда — только мы не должны говорить так. Почему? Когда мы говорим так, мы тем самым делаем Будду чем-то отличным от нас самих, подобно тому как слова в словаре отделены от вещей. Когда мы в совершенстве овладели языком, нам не нужен учебник грамматики этого языка. Когда мы живем христианской, буддистской, дзэнской жизнью, подобные высказывания бессмысленны. Если кто-то говорит нам, что наш ум — это Будда, он уподобляется назойливому попутчику, который твердит наизусть исторические сведения об окрестностях или перечисляет латинские названия всех симпатичных растений на нашем пути.

Дзёсю уже появлялся в случаях I, VII, XI, XIV, XIX и еще появится в случае XXXVII. В Хэкиганроку он выступает в случаях II, IX, XXX, XLI, XLV, LII, LVII, LVIII, LIX, LXIV, LXXX и XCVI. Что касается пожилых женщин, то мы уже встречались с той, которая победила Токусана. В этом случае на сцене появляется еще одна женщина, которая, сама того не подозревая, состязается с Дзёсю. Дзэн не для женщины,[146] и женщина не для дзэн, к несчастью для обоих. Буддизм всегда был настроенным против женщин даже больше, чем христианство, основатель которого, кажется, находил иногда вдохновение в присутствии женщин. Женщины иногда встречаются в сутрах, но едва ли в хорошем смысле.

В Лотосовой сутре (в главе XII, Девадатта) говорится о девушке, которая стала Буддой. Шарипутра выдвигал аргументы против того, что женщина может достичь Буддовости, поскольку она «нечиста и поэтому не способна принять Закон». Об этой девушке Шарипутра говорит, что она также столкнулась с «пятью препятствиями».[147] Монахи стали свидетелями, как она превратилась в молодого человека и лишь после этого стала безупречным бодхисаттвой. Завершается это предание зловещими словами о том, что Шарипутра и другие «получили Закон в благоговейном молчании».

Тайдзан, Готайдзан или Сэйрёдзан — таково название горы с пятью вершинами, которая со времен Шести Династий почиталась священной. Паломничества к ней никогда не прекращались. Божеством-хранителем этой горы был Манджушри.

Случай X из Сёёроку начинается немного иначе:

Обладая поверхностными представлениями о дзэн, дурачить людей нетрудно. В окрестностях знаменитых гор (храмов) было много старух, которые развлекались тем, что насмехались над молодыми монахами. Некоторые из них, должно быть, обладали подлинной мудростью — отсюда и желание Дзёсю испытать пожилую женщину с горы Тайдзан.

Монах задает вопрос о пути к храму. Женщина отвечает так, словно речь идет о Пути. Она говорит ему то же, что и Стивенсон: «Жизненные пути прямы, словно рельсы для спуска судна на воду». Но монах не замечает этого, полагая, что она дает ему относительный ответ на относительный вопрос. Когда монах не реагирует на ее абсолютный ответ, она открыто насмехается над ним. Дзёсю отправляется, чтобы испытать ее, и хотя он не говорит монахам о результатах испытания, он лукаво заявляет, что раскусил ее. Он делает это, чтобы посмеяться над монахами, ведь они не достигнут мудрости, если не станут глупее, чем были до рождения. То, что в конкретной ситуации пожилая женщина обошлась с Дзёсю, как с молодым монахом, свидетельствует о том, что ее дзэн был далеко не зрелым. Если мы любим животных, мы знаем, кто любит их, а кто нет. Но если мы не любим животных, мы не можем отличить одних от других. Если мы понимаем музыку Баха, мы знаем также, кто понимает ее, а кто лишь делает вид. Но смысл истории не в этом, а в том, как вы относитесь к тем, кто притворяется, что любит животных, Баха или дзэн? Чувство превосходства в данном случае — это путевка в Ад, лучше сказать, это и есть сам Ад.

Дзимбо делает комментарий более логичным, переводя выражение «знаменитый разбойник» словами «орать в плен вражеского генерала». В целом получается «старуха не подозревала, как брать в плен вражеского генерала (Дзёсю)». В любом случае, Мумон говорит, что пожилая женщина побеждала проходивших мимо монахов, но не отваживалась отправиться в храм и сразиться с мастером. В конце Мумон говорит, что есть что-то подозрительное в самом Дзёсю, который ошивается около старух, чтобы определять, подлинный у них дзэн или фальшивка. Мумон удивляет нас своей беспристрастностью.

Дзёсю задал в точности такой же вопрос, как и другие монахи: «Это ли путь к горе Тайдзан?» Ответ женщины «Прямо!» был таким же для Дзёсю, как и для самого глупого из монахов. Однако вопрос Дзёсю, похожий на вареный рис, на самом деле содержит песок интеллектуальных парадоксов, которые дадут о себе знать, как только мы задумаемся над ними. То, что выглядит, как мягкая и податливая грязь, содержит в себе жизненные шипы, на которые мы накалываемся и истекаем кровью.

Этот случай учит нас двум вещам. Во-первых, не делать так, как Дзёсю — не проявлять интерес к пониманию дзэн другими людьми. Во-вторых, не поступать так, как старая женщина, которая не могла отличить подлинный дзэн от фальшивого, и главное — «угощала ангелов, не зная, с кем имеет дело».

Мне кажется, что Будда был впечатляющей, но непривлекательной личностью, подобно Альберту Швейцеру. Отсутствие юмора в словах Будды, его непогрешимость, безэмоциональность, антифеминизм, педантизм и непоэтичность вызывают отвращение. Несмотря на, а скорее, благодаря раздражительности, страстности мыслей и чувств, мазохизму и садизму, ненависти к лицемерам и презрению к своим глуповатым и трусливым ученикам, страх смерти и сомнение в Боге — я говорю, несмотря на все это, или благодаря всему этому, мне больше нравится Христос, и к нему у меня возникают теплые дружеские чувства. От Будды же, когда я вижу его отрешенно сидящим вдали от человечества, на меня веет холодом и отстраненностью.

Слово тиртхъя или тиртхика обычно переводят как «еретик», хотя в данном случае лучше, наверное, говорить о «не-буддистском ученом». К этой категории относятся, например, индусы, брамины, или джайны, последователи философии санкхья. Те, кто был сторонником учения о бессмертии Души или ее исчезновении в момент смерти; те, кто исповедовал странные, малопонятные доктрины о природе кармы — всех их называли гэдо (еретиками). Одним из самых известных «еретиков» был Капила. Он учил освобождению души. Вандхамана, современник Будды, был последним пророком джайнов, датами рождения и смерти которого традиционно считаются 599 и 527 годы до н. э. После двенадцати лет крайнего аскетизма и умерщвления плоти Вандхамана до конца жизни проповедовал свое учение. Вот основные положения учения джайнов:

1. Каждая материальная вещь содержит в себе дух; отсюда вселенский дуализм ума и тела.

2. Бога нет.

3. Очень сложная теория знания, в которой непогрешимы только телепатия, то есть знание вещей, удаленных во времени и в пространстве, а также совершенное знание совершенных душ.

4. Ахимса, или ненанесение вреда всему живому.

5. Нирвана есть уход из тела, а не прекращение существования (и не-существования), как в буддизме.

Этим «еретическим» воззрениям буддизм противопоставляет, например, «три проявления закона»: не-мимолетность, не-эго и Нирвану. В сутрах приводятся эпизоды обращения Буддой учеников Вандхамана, но все они совсем не похожи на настоящий случай. Об Ананде мы уже говорили в случае XXII.

Логика необходима, когда мы пытаемся быть логичными, но этот человек не просил логики. Так, когда он попросил Будду сказать ему что-то без слов и молчания, а Будда продолжал сидеть молча, не-буддист не был настолько глуп, чтобы обвинить Будду в том, что тот не выполнил его просьбу. Он получил то, что просил: не слова и не молчание, а Путь. Исторический Будда едва ли мог проповедовать этот Путь. Понадобилась еще тысяча лет, прежде чем Дарума и Эно смогли четко указать его. Более того, хотя в переживаниях Будды мир и Путь едины, на словах у него они разделены, и поэтому уход от одного из них — существования — был равносилен погружению в другой — в Нирвану. Дзэн — это возврат к миру с пробным камнем истины в кармане; смысл жизни осуществляется, когда мы видим вещи такими, каковы они есть, плохими и хорошими. Продолжение (наших) страданий Будда связывает с миром, с телом, с дьяволом. Продолжение (нашей) радости Будда отождествляет с Нирваной. Но дзэн постиг, что подобно тому, как наша радость и страдание неразделимы, неразделимы также Нирвана и мир, абсолютное и относительное. Таким образом, буддизм дуалистичен, тогда как дзэн тяготеет к единству. Не-буддист получил Путь, но не от исторического Будды, а от дзэн, который объединил Будду с отвергнутым миром — в результате чего Будда оказался не только Почитаемым Миром, но и палочкой-подтиркой, тремя фунтами льна, магнолией в саду, всеми возможностями, ошибками и кошмарами человечества.

Сравнение с лошадью взято из Дзоагонгё, где Будда говорит о четырех типах бхикшу.

Эта история показывает, что воображение очень важно, еще важнее, чем дзэн. У не-буддиста хватило силы воображения, чтобы увидеть подлинное состояние ума и тела Будды, когда он безмолвно сидел перед ним. Поэтому для человека, который желает изучать дзэн, очень важно развить воображение. Мы должны заниматься развитием воображения до начала изучения дзэн и продолжать это дело до своего последнего вздоха. Если у нас есть воображение, нам легко понять, что означают, например, слова «Когда Будда сидел, сидели все вещи». Безмолвие Будды не было тем, что мы называем «красноречивым молчанием». Он не намекал на то, о чем трудно сказать словами. Он не пытался показать, что вопросы здесь неуместны или что абсолют пребывает за пределами (отношения) слов и молчания. Его безмолвие не отличалось от его ходьбы и посещения уборной. Когда Будда молчал, он составлял одно целое с листьями дерева в джунглях Амазонки и с ногтями Юлия Цезаря.

Какую иллюзию Будда прояснил для не-буддиста? «Если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя» (Мф. 26, 39). «Я и Моя чаша — одно».

Что же касается детского вопроса Ананды, одни говорят, что он спросил Будду от имени менее просвещенных монахов, а другие, такие как Мумон, считают, что это вопрос самого Ананды.

«В чем различие между учениками и не-учениками?» Такие вопросы Мумон любит задавать. Это напоминает нам загадку: «Чем слон отличается от почтового ящика?» Если вы ответите: «Я не знаю», я скажу вам: «В таком случае я не доверю вам опустить свое письмо в почтовый ящик!» И все-таки, в чем различие между учениками и не-учениками? Различие в том, что ученик может быть менее преданным и менее понимающим, чем не-ученик. Однако подлинный вопрос: в чем различие между просветленным и непросветленным человеком? Если мы скажем, что различия между ними нет, это будет противоречить здравому смыслу, тогда как наш здравый смысл есть Божий смысл. Если вы скажете, что они так же различаются, как мел и сыр, вы тем самым отрицаете природу Будды и Отцовство Бога. Суть в том, что вы не можете знать различия до тех пор, пока не постигнете, что различия нет — и тогда вы знаете различие. Когда вы понимаете, что вы не лучше других, тем самым вы лучше других. Но если вы думаете, что вы лучше, это уже не так. Этот парадокс властвует над миром. В руках у него кнут. Видите ли вы тень от кнута?

Дзэн иногда прибегает к сравнению с жонглером и акробатом для того, чтобы описать свои ментально-физические проявления. Гудини, который, будучи в наручниках, прыгал в бассейн с водой, имел больше дзэн, чем полагают многие. Во второй строке речь идет о «гладком» или «холодном» льде, но в данном случае это словосочетание, по-видимому, лучше переводить как «тонкий лед».

«Он идет по лезвию меча» — так поступает каждый из нас каждый день, сам того не подозревая. Смерть витает над нами, но мы идем, как нам кажется, по широкой безопасной дороге. Когда мы не думаем об опасности, мы благополучно минуем, по крайней мере, опасность в духовном смысле. Когда мы полностью забываем о себе, о дзэн, никакой лед не является слишком тонким, чтобы идти по нему, если он выдерживает нас, но когда мы начинаем рассматривать абстрактные альтернативы, мы тонем на сухой земле, умираем от голода в стране изобилия, причем безо всяких «если»!

Духовная биография Басо приводилась в третьем томе серии Дзэн и дзэнские классики.

Смысл этого случая сам по себе достаточно прост, но он приобретает необычайную глубину и становится интересным после того, как мы прочтем следующий отрывок из Басо-року (первые три предложения этого отрывка составляют случай XXX).

Это прекрасно! Мы думаем, что Будда вне нас. Чтобы исцелить эту излишнюю скромность, Басо дает нам лекарство: «Вы есть Будда». После этого мы начинаем думать, что мы и Будда — это одно и то же. Чтобы излечить болезнь, вызванную лекарством, Басо говорит нам: «Это не сознание, это не Будда!» Снова возвращаясь к случаю XXX, вспомним эпизод с участием того же ученика Басо.

Басо устраняет вначале наши сомнения, а затем и нашу веру. Мумон, в отличие от большинства писателей, умеет выражаться кратко. Давайте будем подражать ему хотя бы в этом.

Басо учит каждого в соответствии с его «состоянием». Тонущему он не предлагает стакан воды. Блюющему он не предлагает шоколадную конфету. Последние две строки — старая китайская пословица. Ее смысл не в жадности или страхе быть непонятым, а в приспособлении средств к целям. Я лично не отношу себя к сторонникам упая, искусных средств, применяемых для постепенного раскрытия сознания. У нас нет подтверждений точки зрения махаяны о том, что Будда использовал упая вплоть до последних дней жизни — когда явил абсолютную истину в чистом виде. С точки зрения дзэн это невозможно. С рациональной точки зрения грубые люди всегда исповедуют грубые идеи, утонченные люди всегда исповедуют утонченные идеи, и подтверждение тому — вся история религии.

Постепенное раскрытие сознания — это учение, которое умным людям говорит глупые вещи, а глупым — умные, когда мечи дают поэтам, а воинам читают стихи. Будда — это одно, Будда — это другое, Будда — это не Будда. Все это — лишь сотрясание воздуха. И даже когда оно уместно для слушающего — особенно когда оно уместно для слушающего! — оно не имеет ничего общего с дзэн. Так мы можем переговорить самого Мумона; благо, он не может нам ответить. «В том и забава, чтобы землекопа взорвать его же миной!» — сказал Гамлет.

Нансэн — это парень, который любил свою философию больше, чем кошек.

Лучшим комментарием на эти слова является высказывание Нансэна, которое приводится в Изречениях Нансэна:

А вот еще одна проповедь Басо, учителя Нансэна, которая следует сразу же за изречениями из случаев XXX и XXXIII:

Все это Нансэн называет «знанием», а не Путем. Путь есть то, по чему идут. Когда же по нему не идут, это в лучшем случае потенциальный Путь. Путь существует, когда мы идем; когда мы останавливаемся, Пути больше нет. Что означает идти по Пути? Как уже говорилось, это означает перемещаться из одной поэтической точки в другую, и эти «точки» становятся более устойчивыми и утонченными, когда мы проходим через них.

Мумон шутя плохо отзывается о Нансэне, но все же он хвалит Нансэна за доброту, которую оценили лишь немногие. Кроме того, Мумон обвиняет Нансэна в том, что тот говорил и проповедовал слишком, много, выражался слишком абстрактно, слишком непоэтично, слишком парадоксально. Мумон считает, что виной тому возраст Нансэна. В некотором смысле китайцы и японцы жестоки к пожилым людям или, лучше сказать, менее сентиментальны, чем принято на Западе. Это объясняется своеобразием уважительного отношения к возрасту на Востоке. Так, подлинное уважение Мумона к Нансэну позволяет ему упомянуть его гниющие зубы и дурной запах изо рта.

К этому времени читатели уже заметили привычку Мумона писать что-то, а затем тут же это отрицать, чтобы мы не привязались к словам. Поначалу может показаться, что это недостаток, слабость, стилистический прием, но через некоторое время становится понятно, что здесь мы соприкасаемся с чем-то центральным в мировоззрении Мумона. Нет, он не считает, что истина находится между противоположностями, что все религии имеют в себе что-то подлинное и что-то сентиментальное. Одобрение и похвала Мумона, за которыми сразу же следуют не менее настойчивые отрицание и порицание — это действия самой Природы, которая неуклонна, но в то же время терпима в своих проявлениях. Природа без промедления наказывает нас за каждую ошибку и в то же время свободно позволяет нам совершить другую.

Почему мы так слабы в своей вере? Потому что много рассуждаем. Мы поднимаемся на вершину и, достигнув цели, замечаем, что по пути случайно ушибли колено о камень и поцарапали руки. Если бы мы не выходили из дома, а кто-то пришел к нам и причинил нам аналогичные увечья, мы бы негодовали и кричали от боли. Когда же мы поднимались на гору, у нас было то, что Мумон называет верой. Когда мы сидели дома, у нас было только знание, рассуждения. Путешествуя в горах, мы забываем о сознании. Сидя дома, мы призываем на помощь Будду.

Снова Госо. Вот одна из его проповедей:

Как и следовало ожидать, этот вопрос был впервые задан другим мастером. Первым, по-видимому, его использовал Сюдзан (926–933), ученик Фукэцу из случая XXIV. Мумон приписывает этот вопрос Госо скорее всего потому, что Госо задавал его чаще других.

Когда вы встречаете просветленного человека, не следует говорить ему: «Хороший денек, не правда ли?» Не следует также его спрашивать: «Что такое дзэн?» или «Бывает ли у вшей природа Будды?» Вы не должны быть погружены в свои мысли настолько, чтобы не заметить его. Вы не должны пройти мимо, делая вид, что не узнали его. Что вам делать в таком случае?

Считается, что дзэн — это «независимость от слов», но не следует забывать, что дзэн — это также «независимость от молчания». Мы должны видеть, что независимость означает неотделимость, единство слов и тишины. Поэтому то, что Госо просит у нас, и нежелательно, и невозможно. Когда вы молчите, молчите так, как молчал Христос перед Пилатом. Когда вы говорите, говорите так, как Бог говорил Моисею: «Я есть Сущий!»

Кто те люди, которые достигли совершенства? Был ли у Христа музыкальный слух? Понимал ли Будда поэзию? Любил ли Конфуций животных? Мы можем называть их совершенными подобно тому, как совершенны кошка, улитка или листок, хотя у них нет музыкального слуха, хотя они не понимают поэзии и не любят животных. В этом смысле Чарли Чаплин был мастером, равно как Микеланджело и Паганини. Однако женщина, у которой умер ребенок, также может быть мастером. Как вы встретите ее? Хирург со скальпелем в руке; Ките, наблюдающий из окна за воробьем, который что-то клюет, — они тоже мастера.

То же самое имел в виду Вордсворт, когда советовал «неотрывно следить за объектом» — где бы ни был объект, в сознании или вне его. Мильтон говорит: «Что бы ни случилось в твоей жизни — проживи ее достойно». Эмерсон говорит: «Скажи истину, и подлый человек убежит от тебя», и наконец, Христос: «Не заботьтесь наперед, что вам говорить, и не обдумывайте; но что дано будет вам в тот час, то и говорите: ибо не вы будете говорить, а Дух Святой» (Мк. 13, 11). То, что дано будет вам, и есть ответ на вопрос Госо.

О последних двух строках Хакуин сказал: «Это плохо. Излишняя грубость». Возражение против этих строк состоит в том, что они выдержаны в плохом тоне, а плохой тон означает плохой дзэн, скорее, отсутствие дзэн. Мумон, несомненно, считает, что все мы трусливы — и в первую очередь солдаты, палачи и полицейские. Быть готовым ударить в лицо первого встречного, особенно Бога, необходимо, но необходимо также об этом не говорить, тем более в стихотворении.

В одном из вариантов Сказания о Рыцаре из Уорвика Рыцарь имеет щит, который не может пронзить ни один меч. Но противник Рыцаря, гигант, вооружен мечом Геркулеса, закаленным в реке Ада. Этот меч может сокрушить любой щит и любые рыцарские доспехи. Авторы средневековых романов подчас ставили своих героев в такое же положение, в каком оказались монахи Сюдзана. Интересно отметить, что, когда несокрушимый щит Рыцаря все же уступает мечу Геркулеса, автор как ни в чем не бывало восклицает: «Никогда раньше такого не случалось!»

Дзёсю уже встречался нам в случаях I, VII и XXXI, и сейчас мы видим его в последний раз. Вот еще один эпизод из книги Кисо Гокэ Сёдзюсан.

Спонтанность, лукавство и непобедимость этих мастеров вызывает восхищение. Последняя реплика означает, что Дзёсю не должен говорить (показывать свой дзэн), потому что дзэн присутствует во всех его действиях.

Вопросы «Что Дарума принес из Индии в Китай (и в мир)?» и «Что Христос принес с Небес в Иудею (и в мир)?» очень похожи, но когда в качестве ответа мы ставим дуб во дворе рядом с полевыми лилиями, начинают проявляться различия. К дубу и лилиям мы можем добавить также цветок, который Будда держал, когда Кашьяпа улыбнулся (случай VI). Что имел в виду Христос, когда учил своих учеников «Отче наш, сущий на небесах» и когда указывал им на полевые цветы? Давайте переставим слова, чтобы посмотреть, изменится ли от этого смысл. «Посмотрите на Отца вашего, как он растет!» «Лилия наша, сущая на небесах!» Теперь сравните эти высказывания с заключительными строками стихотворения Мейсфилд Вечная благодать.

Буддизм и христианство совершают ошибку не в переживаниях, которые всегда безошибочны, а в их анализе. Анализ затрагивает предыдущий опыт, и в этом (единственная) причина его важности. Поэтический и религиозный опыт означает видеть что-то (слух, осязание, вкус и запах содержатся внутри этого «видеть»). Этот опыт имеет свою ценность, и мы уверены в этом не меньше, чем тогда, когда мы просто видим что-то. Но в то самое мгновение, когда мы пытаемся ответить на вопрос «И что же мы сейчас видим?» или «Что мы тогда видели?», мы не находим слов, и это приводит нас в недоумение.

Обратите внимание, что вопрос может быть задан таким образом: «Кого это видит?» Возникает недоумение, поскольку видимое неотделимо от видящего (кроме как на словах и в мыслях), и этот странный их сплав есть процесс видения. Когда «я» и поэзия, истина и мой отец, цветок и дуб противопоставляются, оба теряют смысл. Вот почему Христос говорит: «Я и Отец — одно» (Ин. 10, 30). «Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас» (Ин. 14, 255 20). Трудность с христианами в том, что, когда они говорят: «Христос в вас, упование славы», они понимают все правильно, трансцендентно, но когда они начинают объяснять это, слова становятся метафорами и предлог «в», который подразумевает тождество, получает значение «оказывает влияние на».

В полной версии этого случая, приведенного Мумоном в сокращении, примечательно то, что монах не совершает типичную ошибку — не пытается искать Бога вне себя или внутри себя. Полностью этот случай выглядит так:

«Объективно» означает «со ссылкой на объективную ментальную проекцию, принимаемую за реальность». Когда Дзёсю сказал «Дуб во дворе», когда Будда показал собравшимся цветок, когда Христос указал на полевые лилии, когда Тодзан сказал «Три фунта льна», когда Уммон сказал «Палочка-подтирка» — они не имели в виду внешние объекты. Хякудзё не имел в виду внутренние объекты, когда в ответ на вопрос «Что есть истина?» сказал: «Здесь я сижу, на вершине Дайдзю»[162] — и Христос, когда сказал: «Я есмь Свет Мира», и Басе, когда написал:

О Майтрее мы уже говорили в случае XXV. Это Будда, который должен появиться на земле в будущем.

Когда мы познали Бога, он нужен нам не больше чем вода нужна рыбе или воздух птице. Если придать этой мысли выразительность, получим «Когда встретишь Будду, убей его!». Если сформулировать ее спокойно, получим то, что сказал Досё.[163]

Слова ничего не выражают. Слова выражают слова. Вещи не выражают слов. Вещи выражают вещи. Вещь и соответствующее ей слово — два проявления одной и той же Вещи-Слова. Вещь без слова — ничто. Слово без вещи — ничто. Движение ума невыразимо телом. Тело выражает себя, и ум тоже выражает себя. Но Блейк сказал, а Лоуренс пытался доказать на практике, что ум и тело — два аспекта одного и того же.

Дзёсю говорит «Дуб во дворе». Это всего лишь слова, и вы не должны считать их указателем на Истину. Давайте уточним: слова, как и деревья, указывают — но не на Истину. Указывание само есть Истина, подобно тому как Имя Бога есть сам Бог.

Объяснять Истину словами неправильно. Объяснение само есть Истина. Палец указывает на луну Реальность — это палец, а не луна. Луна — это только возможность для пальца указывать на что-то, но реальностью в данном случае является палец. Все это Мумон не сказал и даже не имел в виду, но я слишком уважаю Мумона и себя, чтобы допустить, что он не согласился бы со мной.

Госо выступал уже несколько раз, в случаях XXXV и XXXVI.

Существует много переводов первого предложения. «Корова проходит через окно». «Бык выходит из своего загона на край пропасти». «Великая корова проходит (мимо? через?) окно с решеткой». «Корова выходит через решетчатое окно». Но все это не имеет никакого отношения к (абстрактной) проблеме, касающейся хвоста коровы, а не того, что она делает.

Считается, что вопрос Госо имеет два источника. В Нирвана-сутре говорится:

Корова символизирует Пять Начал.[166] Некоторые комментаторы применяют этот подход к настоящему случаю и говорят, что голова означает одно, рога другое, а хвост соответствует мышлению, которое не может справиться с дуализмом относительного и абсолютного. Второй источник — это Сутра семи снов Ананды, писание буддизма хинаяны, в котором Будда объясняет семь снов Ананды, описывающих будущий мир. В ней есть такой отрывок:

Иноуэ считает, что вопрос Госо происходит не из этой сутры, а из другой буддистской книги, изданной в Китае, в которой говорится, что царю Кирики за одну ночь приснилось десять снов, одним из которых был сон о слоне и его хвосте. Будда объясняет этот сон как олицетворение желаний молодых браминских мужчин и женщин после того, как он уйдет в Нирвану. В любом случае смысл этой истории в том, что тело крупного животного, в частности слона, может пройти через узкое окошко, тогда как непропорционально малый хвост через него пройти не может. Именно эта парадоксальность, присутствующая в снах, должно быть, привлекла внимание Госо, который увидел близость этого сна к дзэн.

Среди сорока восьми случаев, входящих в сборник, настоящий случай — самый непонятный. Что такое хвост, который остается позади? Догэн Дзэндзи говорит о нем:

Хакуин Дзэндзи написал на коан из настоящего случая дзякуго:[167]

Лепестки сливы, кажется, соответствуют здесь хвосту. Иноуэ видит в коровьем хвосте символ сексуальной страсти, которую Будда считал главной опасностью для своего учения. Асахина высмеивает эту интерпретацию как весьма далекую от дзэн, и это верно. Что же дзэн скажет по этому поводу? Что продолжало беспокоить Христа, Будду, Экхарта и Даруму после того, как они вышли за пределы противоположностей?

Если мы сравним этот случай со случаем V, Кёгэн и человек на дереве, а также случай XX, Сёгэн и силач, мы увидим, что они представляют собой неразрешимые проблемы, своего рода не-проблемы, которые не могут быть решены умозрительно.

Мы не можем обдумывать их; мы должны ответить на них действием. Но перед действием, во время действия и после него мышление не прекращается. Таков дзэнский хвост, но бывают и другие хвосты. Подобно тому как у Каннона тысяча рук для спасения живых существ, у коровы тысяча хвостов. Самый просветленный человек имеет слабости и белые пятна, неосознанные совокупности представлений. Часто говорят, что эти совокупности не затрагивают волю, на которую воздействует дзэн, но это не так. Воли как отдельного психического проявления не существует так же, как не существует отдельного состояния сознания, называемого дзэн. Крепость цепи, которой является каждый из нас, определяется самым слабым ее звеном. Теннисон говорит:

В конце концов мы можем выбросить лютню, но Природа, когда ее отвергают, всегда возвращается, причем через то же самое окно. Что такое Природа? Природа — это хвост. Что такое хвост? Хвост — это вопрос «Что такое хвост?» Природа (коровы) идет вперед, но природа (хвоста) остается позади. В этом смысл слова «атавизм». И в некотором смысле хвост — это лучшая часть Природы, подобно тому как Вордсворт говорит о младенце: «О лучший из философов!» «Начало мудрости — страх Господень» (Пс. 110, 10). И этот первобытный страх всегда остается страхом, как бы он ни маскировался в христианское учение о любви к Богу.

Хвост коровы — это все, что мы не можем понять; все, на что мы не способны. Это наше желание постичь дзэн, которое порождает наша личность и, в частности, интеллект. Лишь целое может познать целое, но интеллект, самая человечная часть человека, выдвигает неразрешимую проблему и никогда не достигает успеха в ее решении. Можно сказать, что хвост коровы выталкивает корову в мир света и свободы, но сам остается во тьме. Этот случай, тридцать восьмой по счету, должен быть последним в сборнике, но возможно при этом все станет слишком очевидным. Христос умер за нас на кресте, Сократ выпил яд, Будда постился и медитировал, пока от него остались лишь кожа Да кости, но хвост и ныне там. Какая замечательная вещь — этот хвост!

Здесь Мумон говорит нам, как протянуть хвост через окно, потому что во сне и в басне сделать это не удается. Торо пишет в своем «Дневнике»

Извлекай из своих сожалений как можно больше. Никогда, не подавляй в себе грусть, а заботься о ней, лелей ее, пока она не приобретет самостоятельного, целостного значения. Глубоко сожалеть означает жить внове.

Таким образом, Мумон призывает нас непрестанно медитировать на коровьем хвосте.

В чем смысл жизни? Мумон говорит нам, что он не в просветлении, не в уходе на Небеса, не в выполнении воли Господней, не в проявлении красоты, истины и любви к ближнему, не в поисках счастья, а в том, чтобы добром отвечать на добро, чтобы спасать людей от греха дуалистического мышления. Отвечать добром на добро — это буддизм, спасать от дуализма — это дзэн, а вместе получается дзэн-буддизм, причем хвост является промежутком между словами «дзэн» и «буддизм». Хвост — это интервал между идеалом и реальностью.

Здесь снова комментаторы теряются в догадках. Иноуэ говорит, что не корова, а хвост, символизирующий страсти, приводит к тому, что человек попадает в Ад. Дзимбо считает, что первая строка говорит о попадании в Пустоту, а вторая — об ошибке материализма. Другие комментаторы приводят еще более нелепые объяснения. Но скорее всего в этом стихотворении Мумон ставит нас перед двумя крайностями, которые нас не устраивают, тогда как хвостик по-прежнему виляет в двух последних строках. Если это так, то мы можем сделать следующий вывод. Мы должны жить между относительным и абсолютным, в том и другом одновременно. Наша жизнь такова, что это возможно и фактически делается каждый день. Но вопреки этому и в дополнение к этому у нас есть вечное «почему» и вечное «откуда» — вопросы, на которые мы никогда не получим ответов.

Уммона мы уже встречали в случаях XV (Уммон учит Тодзана), XVI (Уммон и монашеская мантия) и XXI (Уммон и палочка-подтирка). В этом случае мы видим также Сисина и заочно Тёсэцу. Сисин принадлежал к ветви Орю дзэнской секты Риндзай и был духовным сыном Майдо Сосина (1025–1100). После долгих странствий по всей стране он поселился в храме и начал активно проповедовать дзэн мастера Орю. История его просветления во время учебы у Майдо выглядит так:

Сисину потребовалось два года, чтобы ответить на этот вопрос. Тёсэцу Сюсай, автор стихотворения, которое начал было цитировать монах, достиг просветления в присутствии Сэкисо, которого Тёсэцу посетил по совету Дзэнгэцу Дайси.

Он выразил свое просветление в следующем стихотворении:

Первые четыре строки относительны и выражают здравый смысл. Последние четыре строки парадоксальны и выражают истину.

Эта оговорка составляет суть данного случая. Дзимбо считает этот случай банальным, а остальные исследователи, кажется, сошлись во мнении, что Христос не должен был цитировать Ветхий Завет, а Конфуций — Книгу Песней. Если монах и совершил ошибку, то не в том, что пытался продекламировать наизусть стихотворение, а в том, что вообще родился. Уммон, подобно многим (но не всем) умным людям, был очень нетерпелив и перебил монаха, возможно, очень грубо. Так, как Уммон поступил с монахом, следует поступать с девяносто девятью процентами людей в церквах и храмах. Пусть идут в бильярдные и дансинг-холлы, где никто их не будет перебивать.

Эмерсон говорит, что использовать слова другого человека так же трудно, как изобретать свои собственные. Великая ошибка людей в том, что они любят выставляться. Монах хотел похвастать своим просветлением, а на самом деле показал обратное. Слова составляют человека, и хотя весь язык построен по принципу подражания, каждое слово, которое мы говорим, следует изобрести снова. Имея в виду Уммона, а не монаха, Торо говорит:

Учитель — это опустошенный человек. Он никогда не говорит на жаргоне, его не интересуют «события в мире», ему чуждо желание и нежелание, приобретения и потери (его собственные и других людей). Чему он учит? Он передает людям свою опустошенность. Он опустошает других, руководствуясь глупой надеждой на то, что

Но спасать вначале себя, а затем других означает уподобляться человеку, который учится играть сонату ми мажор без диезов и дописывает в партитуру диезы только тогда, когда уже умеет играть ее без ошибок. Спасать других означает спасать себя; спасать себя означает спасать других — и не в тайном, трансцендентном, мистическом смысле, который подразумевает понимание «я есть ты», но потому, что учить, значит учиться, а учиться — учить.

Считается, что «быстрый поток» относится к внезапности, с которой Уммон перебил монаха, цитировавшего стихотворение. Слова «жадно проглотил наживку» относятся к желанию монаха быть просветленным, которое, оказавшись слишком сильным, не достигло цели. В поисках просветления важно то, что Басё в поздние годы называл каруми — или легкость, едва заметная ирония, намек на улыбку. Любовь без чувства юмора, как показал нам Шекспир, начинается и заканчивается трагедией. Но дзэн без чувства юмора — вот что действительно воняет!

Хякудзе, прославившийся своим принципом «День без работы — день без еды» уже появлялся в случае II. Когда Исан (771–819) родился, Хякудзё было пятьдесят два. Когда Хякудзё умер в возрасте девяносто шести, Исану было сорок четыре.

Хякудзе сказал ему, что подлинное просветление не отличается от иллюзии; что запоминание не отличается от забывания; что мудрецы ничем не лучше глупцов. Рэйю оставался с Хякудзё в течение двадцати лет. После смерти Хякудзё Рэйю поселился на горе Исан, где стал настоятелем храма. Его учениками были Кёдзан из случая XXV, Кёгэн из случая V и Рэйун, который известен тем, что достиг просветления, глядя на цветущую сливу.

Главный монах Карин, он же козел отпущения настоящего случая, был вместе с Хякудзе учеником Басо, и поэтому непонятно, как он мог так опозориться. Возможно, в истории события несколько изменены в пользу Исана, как в случае проводимого Пятым патриархом конкурса стихотворений, в котором участвовали Эно и Дзинсю. Впоследствии Карин покинул храм Хякудзе и жил в уединении. Однажды его посетил Хайкю, ученый, имеющий отношение к дзэнской секте Обаку. Именно Хайкю составил книгу изречений Обаку Дэнсинхоё и написал к ней предисловие. Хайкю спросил у Карина:

— У тебя есть прислужники?

— Да, двое, но я не могу показывать их посетителям,

— Где же они, в таком случае?

— Дайку! Сёку! — позвал Карин, и на его зов навстречу изумленному Хайкю из-за храма вышли два огромных тигра.

— Сейчас у нас посетитель. Идите обратно, — сказал Карин и два тигра, зарычав, ушли восвояси.

Эта сомнительная история впоследствии послужила поводом называть дзэнского прислужника пику, что означает «два тигра» или «две Пустоты». (Считается, что есть две Пустоты: человеческая идея о Пустоте и собственно Пустота.)

Кувшин для воды в секте Риндзай называется дзинбин, а в секте Сото — дзёбё. Кувшин для воды входит в состав вещей, которые должен иметь буддистский монах (см. случай VII). В Индии были распространены два типа кувшинов: чаша и ночной горшок. В Китае кувшины отливали из меди или выдалбливали из дерева и использовали как фляжки для переноса питьевой воды.

Существует много толкований словосочетания, которое переведено словом «пень». Его также можно переводить как «кусок дерева», «клин» и «деревянная болванка для изготовления гэта». Надо полагать, что речь шла о предмете, который по форме напоминал кувшин для воды, но предназначался для других целей. С этой точки зрения слово «пень» кажется вполне подходящим.

Все дзэнские действия, то есть действия, проистекающие из реальности, свободны. Они не случайны и не своевольны, а отражают внутреннюю необходимость, которая невидима для непосвященных, но доступна восприятию тех, кто интуитивно чувствует неуклонность, совершенство, уместность, невозможность-ничего-иного-при-этих-обстоятельствах. Вишневый цвет, как и шея жирафа, флюс или музыкальная тема, характеризуются совершенством, завершенностью и в то же время постоянно движутся к чему-то другому. Опрокидывание кувшина для воды легким, грациозным движением отражает ту же неизбежность, которую проявил Дзёсю, когда положил туфлю на голову, и Тодзан, когда произнес: «Три фунта льна». Было бы величайшей ошибкой — гораздо большей, чем ошибка Карина, — полагать, что Исан пнул кувшин, чтобы показать, что выставлять его для этой цели глупо и бессмысленно. Действие Исана есть ответ на вопрос так же, как цветок есть ответ цветущей ветки.

Теперь мы можем задать парочку трудных вопросов. Почему Исан не поклонился кувшину? Ведь кувшин для воды имеет природу Будды не больше и не меньше, чем сам Будда. Ответ состоит в том, что, если бы Исан поклонился кувшину, это было бы слишком религиозно. Отфутболить кувшин далеко или разбить его было бы слишком грубо. Выпить воды из него было бы слишком банально. И хотя дзэн не любит подобных замечаний, следует отметить также, что действие Исана было символическим с точки зрения фрейдизма, и это тоже хорошо.

Следующий вопрос гораздо труднее. Что бы сделал Исан во второй раз? Однажды я пожаловался монаху, что роси рассказывает одну и ту же шутку на каждой лекции. Я ловил себя на том, что жду конца лекции, чтобы узнать, повторит он ее снова или нет. Монах ответил мне: «Ты должен смеяться каждый раз, когда он рассказывает, словно слышишь шутку впервые». Возможно, я должен смеяться, но я не могу этого делать, и поэтому считаю, что в той же самой ситуации следует действовать каждый раз по-другому. Смысл второго вопроса не в том, что бы сделал Исан, повторись все сначала, а в том, что каждое действие совершенно, и его можно повторять лишь в том случае, когда оно станет более совершенным (сама парадоксальность высказывания имеет привкус дзэн). «Осмотрись, прежде чем прыгать» — это не дзэнский принцип. В равной мере не дзэнским являются принципы «Осматривайся во время прыжка» и «Осматривайся после прыжка». Это напоминает Муссолини, который сказал британскому послу, когда их машина сбила ребенка: «Никогда не оглядывайтесь назад!» Мы никогда не должны оглядываться назад. Это верно, но мы также не должны заглядывать в будущее и «томиться по тому, что не настало». Мы не должны смотреть на то, что мы делаем в настоящее мгновение. Мы должны всегда смотреть назад-сюда-вперед.

«Угодил в ловушку Хякудзе» означает, что Исан позволил назвать себя настоятелем большого храма, что равносильно выбору «тяжелой» жизни. Вселенная уловками подводит нас к истине, к просветлению, заставляет нас проявить смелость, остроту ума, дзэн. С космической улыбкой на устах Мумон отмечает, что Хякудзё хитростью заставил Исана продемонстрировать свою повседневную трансценденцию, свою кувшинную мудрость. Подобный юмор мы находим только у Свифта.

Мне бы хотелось добавить еще одну неблагозвучную ноту к диссонирующим звукам Мумона. Я говорю «диссонирующим», но как ласкает слух музыка в исполнении этого маэстро! В настоящем случае делается слишком сильный акцент на выживании сильнейших, борьбе за место под солнцем, на победе и поражении. Еще немного и послышатся окрики «Слабых — к стене!» Мне лично больше нравится Карин с его уединением и двумя (пустыми) тиграми. Я бы предпочел его настоятелю большого храма, монаху, который на досуге пинает бутылки.

Отдельные строки этого стихотворения сложны, но все оно очень просто. Мумон хвалит Исана за его победу над Карином, который вместо того, чтобы действовать, говорит. Первый из двух приведенных переводов последней строки означает, что, когда Исан пнул кувшин, он пнул вселенную и тем самым пнул Будду, который есть сущность вселенной. Второй перевод означает, что ноги Исана, опрокинувшие кувшин, окружены нимбом, лучами света, которых много, словно семян льна.

Время прихода Дарумы в Китай определяют по-разному — 520, 516, 470 или 527 год. Считается, что Дарума был сыном богатого раджи из Южной Индии, но прибыл в Кантон с одной лишь чашей для милостыни и поселился в Лояне, где в течение девяти лет сидел и смотрел в стену. За это его прозвали «брахманом, созерцающим стену», хотя на самом деле он был выходцем из правящих классов. Пещера, в которой он сидел, стала храмом Сёриндзи. Предание гласит, что Дарума умер в возрасте ста сорока или ста пятидесяти лет. По одним данным, его отравили; по другим — перед смертью он вернулся в Индию. Писание, приписываемое Даруме, — Медитации на пяти действиях — очень просто по своему смыслу, но в нем нет того, что мы называем дзэн, и что мы находим в Рокусодангё, или Сутре помоста Шестого патриарха.

Четыре действия — это, во-первых, прощение ненависти, но не только ненависти людей, но и вещей, окружающих нас, например, острого угла стола. Во-вторых, это следование обстоятельствам, которое подразумевает: «Кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою» (Мф. 20, 26). В-третьих, смирение, или «Да будет не Моя воля, но Твоя!» (Лук. 22, 42) И наконец, соответствие реальности, или осознание, что мы не имеем независимого существования, и вещи тоже его не имеют (но наше существование, как и существование вещей, имеет определенную ценность).

Во время зачатия Второго патриарха Эка (486–593) имело место чудо — возникло странное сияние, от которого он впоследствии получил свое имя, означающее «свет». В молодости он изучал классиков и любил проводить время, гуляя в лесу или в горах. В зрелые годы он изучал хинаяну и махаяну, а впоследствии стал монахом. Приняв еще одно загадочное духовное причастие, он стал известен как «Дух Света». После этого, услышав о приходе Дарумы в Сёриндзи, он приходил к нему до тех пор, пока не добился своего, как об этом говорится в настоящем случае. Став учеником Дарумы, он получил следующие наставления: 1. Прекратить все отношения с людьми. 2. Не гоняться за вещами. 3. Сердце должно стать чистым, ровным, прямым, гладким, как гипсовая стена. 4. Только так ты можешь ступить на Путь.

В предании говорится, что Эка был с Дарумой в течение шести или семи лет. После смерти Дарумы он передал Закон Сосану, который стал Третьим патриархом. Затем он жил (как Христос с мытарями и винопийцами) среди людей из кабаков и скотобоен, разговаривал с прохожими на улицах и рынках, заводил дружбу с представителями самых низких сословий. Когда его спросили, зачем он это делает, он ответил: «Какое вам до меня дело? Я поступаю, как велит моя душа». Так он прожил около тридцати лет. Однажды он проповедовал перед храмом. Вокруг него собрались люди и даже те, кто присутствовал в храме на проповеди священника Бэнва о Нирвана-сутре, вышли, чтобы послушать нищего проповедника. Бэнва был настолько оскорблен, что выдвинул против Эка серьезное обвинение и добился, чтобы его казнили. Эта история, конечно, содержит в себе долю вымысла, но все же она напоминает нам о первых методистах и об Армии Спасения.

Мумон так сильно сократил этот случай, что он едва ли понятен для того, кто читает его в первый раз. Но зато вариант истории, который приводится в Дэнтороку, необычайно подробный. В нем говорится, что дело было девятого декабря и Эка стоял в снегу, пока снег не засыпал его по колено, и тогда Дарума, сжалившись над ним (если бы он этого не сделал, снег засыпал бы Эка с головой), спросил, зачем тот к нему пришел. Эка, обливаясь слезами, сказал то-то и то-то, на что Дарума ответил то-то и то-то. После чего Эка отрубил мечом свою левую руку и положил ее перед Дарумой, и лишь когда Дарума сказал то-то и то-то, имел место диалог, приведенный в настоящем случае. Несмотря на многие занятные подробности этой истории, в ней ничего не говорится о том, что патриархи сделали потом с отрубленной рукой. В передаче просветления первым трем патриархам после Дарумы прослеживается странное сходство:

В настоящем случае интересно проследить, как пассивность и негативизм раннего дзэн, который еще не ушел далеко от индийского буддизма, сменился активностью и позитивизмом Шестого патриарха, который велел Эме найти свою подлинную природу (см. случай XXIII), которой тот был до своего рождения. Не найти своего «я», но найти свое «Я» — одно и то же, и все же есть большая разница.

Слова «поднимать волны в безветренную погоду» часто используются в дзэн, чтобы сказать, что проблем жизни не существует. Вещи таковы, каковы они есть, и как только мы постигаем это в активном, а не пассивном смысле, нам больше не о чем беспокоиться. С этой точки зрения наши обычные представления о жизни напоминают ноготь, врастающий в палец. И наконец, будды и патриархи дзэн — это врачи, которые делают вид, что лечат болезнь, а на самом деле лишь порождают ее. Но если это лучший из возможных миров, зачем вся эта суета вокруг Дарумы, Эка и Мумонкана? Из этого вопроса родилась знаменитая дока Иккю:

У дзэн много общего с панглоссизмом, но этот недостаток уравновешивается оскорблением будд и патриархов. В западной культуре мы находим эту свободу только в истории рационалистов, где она почти неизменно сопровождалась полным отсутствием поэзии, не говоря уже об отсутствии религиозных чувств. Едва ли не самое ценное в дзэн — то, что он освобождает нас от беспринципности рационалистов и в то же время от набожности обычных верующих.

Последнему предложению в книге Като посвящены четыре страницы, которые я здесь кратко перескажу. Некоторые комментаторы переводят его «Билл Браун не может читать даты на монетах». Другие так: «Глупый рыбак не знает иероглифа «четыре» [хотя он знает иероглиф «три», входящий в состав его имени]». В соответствии с Иноуэ, в этой строке идет речь о Гэнся, который был учеником Сэппо. Однажды Сэппо спросил у Гэнся:

— Почему ты не путешествуешь [чтобы встречаться с мастерами]?

На что Гэнся ответил:

— Дарума не пришел в Восточное Царство; Второй патриарх не отправился на Запад.

Последнее изречение стало известным в дзэнском мире, благодаря чему установилась связь между Гэнся и настоящим случаем. Следует отметить, что, если в последнем предложении идет речь о Гэнся, в целом комментарий Мумона не блещет оригинальностью — в нем говорится, что Дарума пересек океан (это очевидно), что волны поднимаются без ветра (тоже очевидно) и еще каким-то непонятным образом упоминается монах-рыбак Гэнся. Но вернемся к другим комментаторам. Донку считает, что четыре последних иероглифа просто обозначают четыре истины дзэн. Высказывались также мнения, что в этой непонятной строке Мумон выразил свое понимание подлинного смысла прихода Дарумы в Китай.

Многие люди принимают то, что Мумон здесь говорит шутя, за чистую монету. Они считают, что религия — опиум для народа. Но человек — это религиозное животное и, кроме того, животное трусливое, смелое, мудрое, глупое, терпеливое, раздражительное. Далее, подобно тому как мы не можем иметь мир без (возможности) войны, мы не можем иметь религию без атеизма. Как говорится в стихотворении, затруднения, возникающие у нас в связи с пониманием прихода Дарумы с Запада, в связи с Эка, который не мог успокоить свой ум, пока не нашел Ум, — все эти затруднения возникают вследствие истощения, буддистского безразличия и животного равнодушия. Таким образом, Мумона с его иронией можно понять в том, что дзэн, будучи величайшим творением человечества, является в то же время источником величайших зол, как-то: религиозных маний, мазохизма, преследования, бесплодного аскетизма и других еще более неприглядных страниц в истории человечества.

Будда часто появляется в Мумонкане, можно даже сказать, слишком часто. Мумон позаботился об этом, чтобы мы не забывали, что дзэн имеет отношение к буддизму. В истории, лежащей в основе этого случая, мы едва ли можем считать Шакьямуни историческим основателем религии, равно как Манджушри никогда не был монахом, прислуживающим Будде. Манджушри — это воплощение мудрости; возможно, идеализированная реальная личность. На изображениях его часто молено увидеть слева от Шакьямуни, а Самантабхадру справа. Вьющиеся волосы Манджушри имеют пять (неизгладимых) завитков, и, если верить учению секты Сингон, эти завитки соответствуют Пяти Мудростям. Манджушри держит меч мудрости в правой руке и голубой лотос в левой. Иногда он восседает верхом на льве. Он является одновременно главным учеником Будды и предводителем бодхисаттв.

Женщину называют Рий, что буквально означает «Отделенная от воли, или сознания». Так ее имя интерпретируется в книге, из которой происходит эта история, — в Сборнике существенных отрывков из всех буддистских сутр.

Момё Босацу, скорее всего, был выдумкой того, кто изобрел этот коан. В сутре встречается имя Рисёонгай Босацу, которое буквально означает «выбрасывание прочь всех призрачных одеяний Босацу».

Этот случай настолько не похож на остальные, что нам кажется, будто мы стали свидетелями левитации. Это история в индийском, а не в китайском духе. Все ее действующие лица не реальны, но значимы; они больше похожи на символы, чем на личности. Но дзэн можно найти даже здесь, не только в отвлеченном, но и в конкретном; не только в призрачном, но и в биологическом. Героя этого случая зовут Момё. Два иероглифа его имени созвучны словосочетанию «непросветленный». Как уже говорилось, первоначальное имя, встречающееся в сутре, означает сбрасывание всех призрачных покрытий, отказ от мирских страстей — одним словом, просветление. Но имя Момё подразумевает прямую противоположность этому — непросветленность. Можно сказать, что изменение имени иллюстрирует здесь всю историю развития буддизма махаяны в сторону понимания, что без иллюзии и рабства не может быть ни просветления, ни освобождения, ни окончательного постижения, что иллюзия, без каких бы то ни было изменений, — это просветление, а обычный человек, какой он есть, — это Будда. Это открытие кажется парадоксальным и мистическим, но на самом деле оно подтверждено нашим повседневным здравым смыслом.

Что касается женщины, мы можем вообразить себе, что у автора сутры (очевидно, автором был не Будда; Будда не был даже рассказчиком) была умная и добрая сестра. И вот автор, желая польстить своей сестре и поддержать всех женщин, решил добавить в сутре эту небольшую драму, в которой женщина оставила в дураках даже великого Манджушри. О дзэн можно сказать, что он не только антифеминистичен, но и в некотором смысле античеловечен. Женщинам дзэн присущ от рождения, тогда как мужчинам навязывают дзэн обстоятельства. Рий, женщина из этого случая, а вместе с ней и Момё Босацу, превзошли Манджушри — самое мудрое, с буддистской точки зрения, существо в мире. Мудрость животных — названная Хаксли животным благородством (animal grace), поскольку она полностью интуитивна, — превосходит в живости любую человеческую мудрость, к которой неизбежно примешана доля бесплодной мысли.

Самадхи — глубокое созерцание абсолютной истины, одна из целей жизни. Другая цель — это применение постигнутого к текущему состоянию нашей повседневной жизни, к болям в сердце и тысячам других напастей, которым подвержена наша плоть. Щелчок пальцами — это, должно быть, способ вывести человека из состояния гипноза. Обойти вокруг человека три раза (скорее всего, против часовой стрелки) означает сделать то же самое. Зачем Манджушри понадобилось брать с собой женщину на брахманские небеса, не совсем ясно, но, вероятно, это значит, что делал с ней все, что мог.

Семь Будд — это Випасин, Сикхин, Висвабху, Кракутчанда, Канакамуни, Кашьяпа, Шакьямуни. Некоторые комментаторы считают, что речь идет не о Семи Буддах, а седьмом из них, Шакьямуни.

Самадхи Дракона (или Змеи) называется так потому, что змеи остаются неподвижными в течение длительного времени. Тот факт, что Момё, начинающий, перекликается со сложной классификацией стадий Буддовости. Момё достиг лишь первой из десяти этих стадий.

Как всегда, Мумон ставит нас перед дилеммой или, выражаясь более точно, дает нам еще один поразительный и драматический пример Дилеммы, которой окружена вся наша жизнь. И если Мумон чего-то не желает слушать, так это наших объяснений. Вопросы — да, ответы — нет. Мумон желает, чтобы мы ясно осознали проблему. Мудрость не поможет нам ее решить, подобно тому как она не помогла Манджушри решить его проблему. Но глупость поможет нам, если мы, как советует Блейк, будем настойчивы в своей глупости.[181] Если мы теперь исказим цитату из Гамлета, получим: «Настойчивость — это все».

Это больше напоминает загадку, чем стихотворение, особенно в оригинале. В первой строке, конечно же, речь идет о Момё и Манджушри. Вторая говорит нам, что первый из них был свободен разбудить, а второй свободен не разбудить ее. Убийца свободен убить, а убиваемый свободен быть убитым. Солнце свободно притягивать землю, а земля свободна сопротивляться притяжению. Маски Бога и дьявола носит один и тот же актер. Момё и Манджушри (Будда и женщина; читатель этой книги и автор) — это всего лишь маски, и поэтому не имеет смысла превозносить одну из них и критиковать другую. Но кто же актер? К этому вопросу мы еще вернемся в случае XLV.

И наконец, неудача Манджушри, упомянутая в последней строке, приносит чувство облегчения таким неумным и невежественным людям, как мы. Однако смысл неудачи, то есть трагедии, более-интересен здесь, чем смысл удачи. Он имеет большую ценность (не потенциальную, а действительную), подобно тому как в Божественной комедии Данте Ад намного интереснее, чем Рай. Известны другие переводы второй строки. Слово «каждый» можно понимать как «он» или «она» в предположении, что речь идет о Будде или о женщине. В любом случае, нашим главным пороком является желание стать на чью-то сторону, не говоря уже о том, что мы всегда отстаиваем свои интересы. Мы всегда стремимся быть на стороне победителя, забывая, что Бог — это черная лошадка, которая приходит первой в каждом забеге.

Встретить еще одного Басё — все равно что услышать о еще одном Шекспире, которого звали не Вильям. В настоящем случае нам приходится выбирать из шести Басё, которые получили это имя, потому что, каждый в свое время, жил на горе Басё. Большинство комментаторов считают, что речь здесь идет о первом Басё, которым стал кореец Эсэй, тогда как все остальные его тезки, надо полагать, были китайцами. Известно много случаев, когда корейские монахи приходили к китайским мастерам, и практически во всех этих историях мы чувствуем что-то некитайское. В чем здесь дело, сказать трудно, однако корейский характер имеет в себе что-то упрямое и независимое. Японцы по характеру более податливы, а китайцы более неоднозначны.

Даты жизни и смерти этого Басё не записаны, но известно, что он жил в девятом веке и учился у Нанто Коё, который был учеником Кёдзана из случая XXV. Вот еще одна история, рассказанная о Басё:

Иноуэ переводит слова Басё таким образом: «Если у вас есть палка, это потому, что я вам ее дал; если у вас нет палки, это потому, что я у вас ее забрал» и говорит, что общепринятый перевод ничем не лучше других псевдодзэнских загадок типа «шли два монаха; начался дождь; один монах намок, другой нет» или «воробей сел на каменную арку и сломал ее». Проповедь Басё можно покритиковать за то, что она излишне парадоксальна. Но так ее понимают все остальные комментаторы, и многие поколения мастеров видели в словах Басё парадокс. Это обязывает нас понимать тот случай именно так.

Самое главное в подлинном (поэтическом) парадоксе — не пытаться его истолковать. Христос сказал: «Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Мф. 10, 39). Обычно это на скорую руку объясняют так: «Тот, кто потеряет свою (материальную) жизнь, получит свою (духовную) жизнь». То же самое касается слов Христа: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Мк. 14, 26). Здесь слово «возненавидит» обычно интерпретируют как «будет любить меньше». Тем самым Христос превращается в любителя каламбуров, который предоставляет каждому расставлять знаки препинания в словах «казнить нельзя помиловать» в соответствии с его пониманием.[183] Таким образом, не имеет смысла говорить, что наличие палки означает привязанность к ней — ведь зачем тогда Басё собирается дать нам еще одну? Не имеет смысла говорить также, что отсутствие палки означает привязанность к не-палке — ведь почему тогда Басё собирается забрать у нас палку (а не не-палку)?

Дзэнскую философию можно излагать следующим образом. Пусть есть две возможности: а) иметь палку и б) не иметь ее, или иметь кочан капусты, или не иметь ничего. Реальность с большой буквы состоит в том, что палка есть (А) и одновременно ее нет (Б). Таким образом, Реальность — это — АБ или БА. (Точнее будет сказать, что реальность — это буквы А и Б, написанные одна поверх другой.) Из АБ в нашем (относительном) мире возникают а и б. В абсолютном мире вечно пребывает АБ. Мы можем предположить, что иногда из А возникает а, иногда из Б возникает б. (Конечно же, а равно Б, но а не равно б.) Почему в данный конкретный момент в относительном мире мы имеем а, никто не знает. Это тайна за семью печатями. Это коровий хвост.

В действительности, у нас всегда есть а и АБ и же б и АБ, то есть палка (а) и не-палка (Б); или же не-палка, капуста или ничто (б) и палка (А). (Не забывайте, что А равно Б!) Таким образом, у нас есть а и АБ или же б и АБ, но поскольку А и Б проистекают из абсолютного мира, провести различие между ними очень трудно. Однако мы предполагаем, что а возникает из А-й составляющей АБ, а б возникает из Б-й составляющей АБ.

В настоящем случае Басё говорит: «Если в вас есть а, относительная палка, я дам вам А, абсолютную палку; если у вас есть б, относительная не-палка, я дам вам Б, абсолютную не-палку». Слово «дам» в данном случае означает «помогу осознать». Согласится ли Басё с моими объяснениями, меня совсем не волнует.

До сих пор объяснение было исключительно умозрительным. Но нужно привести также (исключительно) эмоциональное объяснение или, лучше будет сказать, поэтическое объяснение. В стихотворении Два апрельских утра Вордсворт рассказывает, как школьный учитель Мэттью однажды встретил «цветущую девушку», которая была очень похожа на его покойную дочь. Мэттью говорит: «Я с восторгом смотрел на нее», и добавляет со вздохом: «Но не хотел, чтобы она была моей».

С дзэнской точки зрения, слова «не хотел» очень важны. Ведь если Мэттью «не хотел, чтобы она была его», это не значит, что он «хотел, чтобы она была не его». Он «не хотел», чтобы она была его дочерью, и «не хотел», чтобы его дочь была жива. Слова «не хотел» в данном случае говорят о выходе за пределы личного желания. Жизни и смерти желать невозможно. Жизнь есть жизнь; смерть есть смерть. Палка — это палка; не-палка — это непалка. Но в то же самое время жизнь — это смерть; А — это Б; не-палка — это палка; Б — это А. Но, как уже отмечалось, а — это никогда не б, а б — это никогда не а. Скорее всего, именно это Дайи Мотэцу[184] имел в виду, когда сказал:

Мотэцу говорит, что если у вас есть палка, то есть у вас есть а, он заберет ее у вас, то есть даст вам б, чтобы напомнить вам о Б. Если у вас нет палки, то есть у вас есть б, он даст вам палку, то есть даст вам а, чтобы напомнить вам об А. Помните, что А — это палочность палки, а Б — это не-палочность палки. При этом а никогда не равняется б, но А всегда равняется Б.

Первые два предложения Мумон заимствовал у Дзикаку, который однажды показал монахам свой посох и произнес эти слова. Дзикаку жил в храме Рэйиндзи, который находится на четвертой из знаменитых Пяти Гор, но вот когда? Еще до Дзикаку Суйрюдзан, ученик Гэнся, однажды сказал монахам:

— Прожив в горах тридцать лет, сколько энергии я почерпнул из своего посоха!

— Как вы могли получать энергию из него? — спросил монах, выйдя вперед.

— Минуя долины, минуя вершины, я лечу на восток, я лечу на запад! — ответил Суйрюдзан.

Монах желает знать, как что-то одно может давать энергию чему-то другому. Суйрюдзан дает ему ответ с помощью не-ответа. Мы получаем энергию из палки, если мы знаем, что мы есть палка, и тогда, где бы мы ни были, каждая вещь, каждая не-вещь наделяют нас своей и нашей собственной силой.

Похоже, что это стихотворение относится к секте дзэн и ее мастерам, но не имеет универсальной применимости. Палка используется для того, чтобы отделить реальное от претенциозного, отличить овец от коз среди учителей дзэн. «Она поддерживает небо и землю» означает, что именно дзэн не позволяет вещам распадаться. Дзэн — это центростремительная и центробежная сила вселенной, которая в большей мере духовна, чем материальна, но при этом в равной мере духовна и материальна. Дзэнское «учение» — это не философская абстракция или религия, а действия живых существ в живой вселенной.

Таким образом, палка становится «цветочком в замшелой стене», который Теннисон держал в руке. Всех мастеров этого мира, в том числе Христа и Будду, можно испытать этим цветочком Теннисона. Вы можете возразить, что китаец и англичанин — разные люди. Китаец говорит, что знает, что такое палка, Бог и человек, тогда как англичанин говорит, что не знает. Но мне кажется, что Теннисон в значительной степени притворялся, что он не знает. Думаю, что он все прекрасно знал, но не желал знать, что он знает. Он знал, что вселенная, Бог, человек и цветок — одно и сказал об этом. Этот же принцип лежит в основе философии буддизма махаяны. Теннисон, как и Оливер Твист, требовал большего и тем самым проявил скорее жадность, чем жажду познания.

В этом случае, так же как и в предыдущем, возникают трудности с установлением личности главного актера Сэкисо (Ши-шуан). До нас дошли сведения о семи монахах, носивших это имя, но лишь двое из них были знаменитыми мастерами, поэтому пятерых остальных мы можем сразу отбросить.

Сэкисо Кэйсё (807–888) — дзэнский мастер периода Тан был современником Тодзана, Риндзая, Токусана и других. Он стал священником в тринадцать лет. Вначале он изучал Винаю, но впоследствии утратил к ней интерес и перешел к дзэн. Он обучался у Исана, достиг просветления у Дого и стал духовным наследником последнего.

Сэкисо Соэн (986-1039) — мастер династии Сун, духовный прадедушка Тодзана Госо из предыдущего случая. Далекий от первого Сэкисо во времени и линии передачи, второй Сэкисо стал священником в возрасте двадцати двух лет, посещал знаменитых дзэнских мастеров своего времени и занял место Фуннё Дзэнсё.

Трудность в том, что у нас нет других письменных свидетельств, на основе которых можно было бы определить, кому из этих Сэкисо принадлежит вопрос этого случая. Вот три причины, почему мы должны отдать предпочтение второму из них.

Во-первых, «древний мудрец», о котором говорится в настоящем случае, — это Тёса, продолжатель дела Нансэна, духовный брат Дзёсю и, стало быть, современник первого претендента Сэкисо Кэйсё. Если Тёса назван в случае «древним мудрецом», то речь, скорее всего, идет о позднем Сэкисо.

Во-вторых, Сэкисо Соэн — духовный предок Мумона, и поэтому последний мог включить в сборник этот случай по сентиментальным причинам.

В-третьих, мы встречаем вопросы о тридцатиметровом столбе у Госо, духовного правнука Сэкисо Соэна по линии Ёги и Хакууна, и у Тосоцу из случая XLVII, который также был духовным правнуком Сэкисо Соэна по линии Орю и Хохо. Во всем этом Като следует Иноуэ. Донкан, кажется, признает только одного Сэкисо, а именно Кэйсё, биографию которого он приводит. Дзимбо также упоминает только одного Сэкисо Кэйсё.

Самым надежным здесь является первый аргумент, базирующийся на словах Мумона «древний мудрец». Достаточно ли этих слов, чтобы считать, что речь идет о втором Сэкисо? Быть может, Мумон знал только одного Сэкисо? Или, быть может, приписывание этого коана Сэкисо было традицией его времени? Почему Мумон не назвал автора стихотворения Тёса? Может, он не знал его имени? При каких обстоятельствах современники Мумона называли кого-то «древним мудрецом»? Каково было представление об истории дзэн в эпоху Мумона?

Какими бы ни были ответы на эти вопросы, мы ничего не знаем об истории возникновения этого коана. Известно, что Сэкисо часто использовал его. Это был его любимый коан. Иноэу считает, что этот коан (№ 2878 в сборнике Дзэммон Коан Тайсэй) принадлежит Нансэну, который был хронологически предшественником обоих Сэкисо. В пользу гипотезы о принадлежности этого коана Нансэну говорит и то, что форма коана в стихотворении Тёса более совершенна, чем форма коана в изложении Сэкисо. Фактически Тёса дает гэ, или стихотворный комментарий на коан, и поэтому создается впечатление, что автор коана — предшественник Тёса. Таким образом, вполне возможно, что Мумон по ошибке приписал Сэкисо коан Нансэна.

Сведения о Тёса приводились в третьем томе серии Дзэн и дзэнские классики. Он был довольно странным типом из тех, о которых говорят «перекати-поле». Всю жизнь Тёса путешествовал и проповедовал там, где ему хотелось. Почти ничего не известно о его жизни до того времени, когда он пустился странствовать. Мы знаем только, что он стал настоятелем храма Рокуон после Нансэна. Монахи боялись Тёса и прозвали его Тигром Горной Вершины.

СЛУЧАЙ

Сэкисо спросил: «Как можно подниматься вверх с вершины тридцатиметрового столба?» Кроме того, древний мудрец сказал:

Сидящий на верхушке тридцатиметрового столба Встал на Путь, но главного все еще не постиг. Он должен подняться выше, чем тридцатиметровый столб, И проявить подлинное «я» в десяти направлениях.

В случае LXXIX из Сёёроку приводятся обстоятельства, в которых Тёса сочинил этот стих. В этом сборнике говорится:

Тёса велел одному послушнику повидать монаха по имени Э[185] и посоветовал, что нужно у него спросить.

— Как, вы чувствовали себя до встречи с Нансэном?[186] — спросил послушник у монаха Э.

Монах Э некоторое время молчал. Тогда послушник снова спросил у него:

— А как вы чувствуете себя после этой встречи?

— Ничего особенного, — ответил Э. Послушник вернулся и рассказал об этом Тёса.

Тёса сказал [дальше следует стихотворение из настоящего случая].

— Как можно подняться выше тридцатиметрового столба? — спросил послушник.

— Горы в провинции Росю; реки в провинции Рэйсю,[187] — ответил Тёса.

— Не понимаю, — пожаловался послушник.

— Четыре моря и четыре озера превращаются в Царя,[188] — сказал Тёса.

КОММЕНТАРИЙ

Если ты поднялся над верхушкой столба и повернулся на месте, что здесь хвалить или порицать? Но все же скажи мне, как можно подняться выше верхушки тридцатиметрового столба? Ага!

Мумон говорит, что, если мы прыгнем с верхушки столба, своего собственного или столба другого человека, мы можем любить наших врагов, потому что у нас их больше нет. «Все вещи трудятся вместе во имя всеобщего блага». Здесь мы должны остановиться и не цитировать дальше, как сделал Вордсворт, сказавший:

Все, что созерцаем мы, Исполнено блаженства.

Но это всего лишь слова. Мумон спрашивает у нас, как нам прыгнуть из смерти в жизнь. Кто-то грубит, кто-то хнычет, у кого-то плохой характер; как нам реагировать на это? Этот вопрос напоминает вопрос Сэкисо. Чтобы на него ответить, мы должны приложить немало умственных усилий. Продолжать стоять на нашем (на первый взгляд) высоком пьедестале недостаточно. На самом же деле мы не находимся на верхушке столба, мы утопаем в трясине самовлюбленности и блуждаем среди колючих зарослей мыслительных построений. Только воля может освободить нас, но наша воля не может освободить других. Другие останутся бестолковыми, полными заблуждений, равнодушными, вульгарными и раздражительными.

СТИХОТВОРЕНИЕ Если [третий] глаз на лбу затуманен, Мы принимаем отметку на весах за сам вес; Мы отказываемся от души и тела И вслепую ведем за собой слепцов.

Глаз Будды находится над нашими двумя глазами. Вначале это был глаз на лбу Махесвары, восьмого из двадцати дэв. Затем этот глаз стал символизировать единство за пределами двойственности. Таким образом, в буддизме выражение «видеть одним глазом» противоположно по смыслу английскому слову one-eyed (одноглазый), которое означает «ограниченный», «неспособный видеть вещи в перспективе».

Третий глаз есть у каждого. Все живые существа и даже неживые объекты наделены им. Все пользуются им, сами того не подозревая. Именно с помощью этого глаза мы читаем поэзию и, как это ни странно, слушаем музыку. Можно даже сказать, что этот глаз видит вещи, каковы они есть, поскольку вещи предстают перед нами в своем подлинном виде (только) тогда, когда мы видим их этим глазом.

Конец стихотворения интересен. Зрячие ведут зрячих; слепые ведут слепых. Все ведут и всех ведут. Выражение «слепец, ведущий за собой толпу слепцов», происходит из Нирвана-сутры (глава XXIX), но вопрос Сэкисо возник, скорее всего, в результате наблюдений за уличными акробатами, которые были популярны в старом Китае (их изображения сохранились, например, на посуде, которая хранится в Храме Сёсоин в Наре). Эти акробаты проделывали разные трюки, стоя на верхушке столба, который держал на голове другой человек. Дзэнские мастера, наблюдая за такими представлениями, думали: «Какой замечательный талант! Но в дзэн нужно пойти дальше этого!»

Мумонкан знаменует собой конец дзэн в большей мере, чем Подражание Христу (1417–1421) отмечает конец христианства. Вплоть до времени Мумона великие мастера использовали для работы с монахами собственные методы, обращались с ними «худо-бедно, но каждый по-своему». Она давали оригинальные ответы на повторяющиеся вопросы. Но вскоре после публикации Мумонкана учителя дзэн стали использовать одни и те же старые, затасканные вопросы, на которые они давали заранее известные, затасканные ответы. Таким образом, Мумонкан можно назвать Подражание дзэнским святым.

Трудность всегда в том, как объединить многообразие и своенравность людей с единообразием и незыблемостью истины. Римская католическая церковь отдала предпочтение второй из этих антитез, и поэтому свобода мысли на Западе ведет прямо в Ад. Для секты дзэн этой дилеммы не существует, поскольку для дзэн все на свете является дилеммой. Дзэн живет и движется и существует противоречиями и парадоксами. Но (абстрактный) вопрос остается. Коровий хвост не проходит через окно. Как все могут переживать одно и то же сатори, если нет раз и навсегда определенной истины, если не существует даже самого дзэн? Оскар Уайльд говорит: «Когда-кто-то соглашается со мной, я знаю, что я не прав». Уитмен говорит: «Истинно лишь то, что думают все». Я согласен с Уитменом, но живу в соответствии со словами Оскара Уайльда. Так же должен жить дзэн. Самое лучшее в Мумоне то, что в своей критике он не останавливается ни перед чем. Мы должны подражать Христу в том, что он никому не подражал. Вы слышали, что сказано древним… но я говорю вам…

Глядя на меня.

Они делают то, что я хочу, поскольку я хочу, чтобы они делали то, что они делают, делали, будут делать.

Здесь буддизм возвращается к прежнему индуизму, в котором вселенная танцует.

Известна легенда о том, что однажды, когда Догэн и Косин плыли на одном корабле, Догэн украл у своего спутника рукопись этой книги и позже опубликовал ее под своим именем, поскольку Косин не проявлял к ней никакого интереса.

Речь идет о всеобъемлющем принципе, освобождающем людей без усилий.

«Мумон» буквально означает «без ворот»; «Умон» — «с воротами».

Если Сюан имеет в виду My, то суть его слов в том, что мы можем понимать всё без посторонней помощи. «Всё» в данном случае означает все случаи от I до XVIII.

Мумонкана.

В котором и без того слишком много воды. Метафора относится также ко всем мондо и коанам в мире дзэн.

В Аналектах говорится, что даже быстрый конь не сравнится с языком. Усуй — имя прославленного коня Коу из царства Со. Рюхо победил Коу в битве при Гайка. См. случай X, стихотворение.

В свое время Сюан был чиновником, который ушел в отставку, занимался созданием ландшафтных парков и стал знаменитым ученым, кем-то сродни Томаса Грея. В то же время он неплохо понимал дзэн и поэтому высмеивает Мумон с пониманием дела.

Мать императора Рисо. В преданиях о ней говорится, что она была несносной женщиной, которая, словно вампир, преследовала неугодных ей людей. Скорее всего, этот храм был построен с целью умиротворить ее мятущийся дух. Первым настоятелем храма был Гэцурин, учитель Мумона.

Дзэнский мастер Тюхо (Чжун-фэн, 1263–1322) говорил: «Дзэн — это сердце (сознание); сознание — это дзэн. Дзэн и сознание — два слова, обозначающие одно и то же».

Мумон — монашеское имя Экая. Гэнся сказал: «Неврата — вот врата спасения. He-смысл — вот смысл идущих по Пути». Слово кан (врата, барьер) использовал Дзёсю. Уммон говорит о «барьере (вратах) одной буквы». На самом деле кан — это перекладина, которая преграждает проезд и составляет неотъемлемую часть ворот.

Дзэн-сю (секта Дзэн) называется также Буссин-сю, что означает Секта Сознания Будды.

Ганто сказал эти слова во время проповеди.

Приношения других не принадлежат нам по праву. Только созданное нами подлинно принадлежит нам.

Бессмертно лишь нерожденное. Вечна лишь поэзия,

Это изречение Уммона напоминает пословицу «делать из мухи слона».

Это заимствовано из изречений Сисё.

1228 год, когда Мумону было сорок шесть.

Тюхо говорит, что коан есть железное правило, подобное закону государства, который не подлежит изменению. Это напоминает о непогрешимости Библии и отцов церкви.

Случаи не выстроены хронологически или в порядке сложности; они более или менее бессистемны.

Иероглиф «случай», по-китайски, образуется прибавлением знака «меч» к знаку «ракушка», имеющему также значение «сокровище».

Ната — старший сын Вайсраваны, один из двадцати дэв; демон-царь с тремя лицами и восьмью руками.

Двадцать восемь индийских патриархов.

Шесть китайских патриархов,

Сравнение взято из проповеди Мокугана.

Дзю, или гатха.

Все вещи во вселенной, небо, преисподняя, иллюзия и просветление — это тот самый Великий Путь, но, чтобы попасть на него, мы должны пройти через Заставу Без Ворот.

Один, но не в одиночестве. Судзуки переводит эту строку так: «В царственном одиночестве ты обходишь вселенную»

См. случай XIV.

Дзуйдзо — первый образ Будды, сделанный еще при его жизни из сандалового дерева царем Каусамби.

Очевидно, Нансэн в это время лежал.

Эта реплика Дзёсю подразумевает, что он считает Нансэна своим учителем.

Буквально: позволил ему «входить в комнату», то есть встречаться с мастером для демонстрации ему своего понимания дзэн.

Китайская поговорка, перекликающаяся с английской «Дверь заперли, когда лошадь уже украдена»,

Это радость осознания, взаимного осознания природы Будды.

Риндзай не пытается унять Дзёсю; это и есть его ответ на вопрос о подлинном смысле буддизма.

Можно считать, что эти слова относятся к Дзёсю лично, но лучше считать их общим утверждением. В любом случае они выражают состояние Тосу за пределами жизни и смерти.

Можно перевести также «Есть ли у этой собаки природа Будды?» Не исключено, что на месте происшествия присутствовала реальная собака.

Неведение в буддизме означает ложное, непрочувствованное знание.

То есть осознания «я» и не-«я».

Именно об этом говорит Вордсворт в своей оде Намеки на бессмертие.

Сюань-чжуан, или Гэндзё (600–664), добрался до Индии в 633 году и вернулся в Китай в 645 году, прихватив с собой 657 буддистских сутр и писаний. В 648 году он составил знаменитое Описание западных стран. По возвращении из Индии ему в распоряжение предоставили храм Дзиондзи, и поэтому секта Хоссо известна также как секта Дзион.

Основатель секты Тэндай в Китае — Чжи-и, Тиги (538–597). В 804 году ее учение привез в Японию Дэнгё Дайси (767–822).

Эту секту основал в Китае Тэйсин Тодзюн (Ди-син Ду-шунь, ум. 640). В Японии она появилась в начале династии Тан, Сутра Кодонгё вначале была переведена Буддхабхадрой, который прибыл в Китай в 406 году.

Другими словами, его природа Будды проявляется в любых действиях в соответствии с обстоятельствами.

Здесь нелишне будет напомнить, что буддизм на пятьсот лет старше христианства.

Среди эмоций и интеллектуальных построений.

Сравните это отношение с духом скандинавских рыцарей: Беовульфа, Фота, Рагнара, Лодброга и Харальда Хардрейда. «Здесь на земле я никогда никого не боялся. Почему же я должен бояться тех, кто на небесах? Встретившись с Одином, я вызову его на бой. Если Один сильнее меня, он убьет меня. Если я сильнее Одина, я убью его»

Буквально, «облако-вода»; странствующий, бездомный монах. Чаще используется в значении «монах, посвятивший себя практическому изучению дзэн, но все еще не приписанный к какому-то конкретному храму».

Аллюзия на стихотворение Китса Ода к греческой вазе (1819), в котором есть слова: «'Beauty is truth, truth beauty, — that is all ye know on earth, and ail ye need to know» (Красота есть истина, истина красоты — это все, что мы знаем в этом мире, и все, что нам нужно знать). — Прим. перев.

Ее привез с собой из Китая Ингэн (1592–1673), прибывший в Нагасаки в 1654.

Касё Будда — шестой из семи древних Будд, имена которых: Випасин? Сикхин, Висвабху, Кракутчанда, Канакамуни, Кашьяпа, Шакьямуни.

Бяку, или деревянный барабан, по-китайски буквально означает «делать известным». Бяку (цуй-тин) состоит из тина, восьмиугольного столба, по которому стучат цуем, восьмиугольной палкой. Звук похож на звук кинута, деревянной трещотки, воспетой в китайской, корейской и японской поэзии.

Буквально: «после еды», но в значении «после полуденной еды», потому что утром монахи едят рисовую кашу, а в полдень едят рис. Следуя индийским обычаям, после полуденной трапезы есть больше не принято, и поэтому вечерняя трапеза называется «лечебное питание».

Лазарет буквально называется «покои Нирваны», Однако для обычного монаха перспектива скорой смерти, даже в преддверии блаженства, не способствовала выздоровлению. Поэтому впоследствии «покои Нирваны» были переименованы в свою противоположность, в «покои продления жизни».

Т. D. Suzuki, Essays in Zen Buddhism, 2d Series, p. 238.

Ёка Дайси известен также как «переночевавший каку (просветленный)», потому что Шестой патриарх в знак восхищения перед его пониманием дзэн попросил его провести с ним ночь. Подобно тому как Шестой патриарх достиг внезапного просветления, слушая Конгокё, Гэнгаку (Ёка Дайси) достиг просветления, читая Юймакё. Он умер в 713 году.

Ад (Асити) — последняя и самая ужасная из преисподних, где грешники страдают и умирают, но тут же снова перерождаются, чтобы продолжать страдать.

См. случай XII, стихотворение.

Арьясимха — двадцать четвертый индийский патриарх; брамин по рождению, он был взят на каторжные работы в Кашмир, где умер как мученик в 259 году.

Второй патриарх Эка был приговорен к смерти и обезглавлен по подстрекательству враждебной секты. См. случай XLI.

Догэн — основатель Эйхэйдзи, главного в Японии храма секты Сото. Догэн родился в 1200 году, отправился в Китай в 1223, вернулся в 1228 и умер в 1253. В 1880 году он посмертно получил имя Сёё Дайси.

Напоминает слова Христа: «Не нарушить пришел я, но исполнить» (Мф. 5, 17).

Дзэнский учитель, обучающий монахов.

Дхарани — это мантра, заклинание, мистическая или магическая формула, используемая в йоге. Считается, что каждое слово и дело бодхисаттвы должно быть подобно дхарани. Дхарани до сих пор используются во многих дзэнских ритуалах. См. D. T. Suzuki, Manual of Zen Buddhism, pp. 12–23.

Трайлокя — три мира: мир желания, мир формы и мир бесформенного.

Персонаж драмы Шекспира Буря. — Прим. перев.

Сатори наступает внезапно и подразумевает разучивание.

Следствие не имеет ничего общего с причиной.

Сатори не дает сверхъестественных даров красноречия и пророчества.

Сатори не пассивно; оно не имеет ничего общего с «состоянием полной отрешенности».

Нет «взгляда в прошлое и будущее».

Такова дзэнская дерзость.

Нет ни странности, ни эксцентричности; одно лишь монотонное подобие.

Дзэн Нёрая означает здесь дзэн до Дарумы. Дзэн патриархов — это дзэн, который передавался от мастера к мастеру после Дарумы. Ответ Кёгэна убедительно свидетельствует о его свободе от подобных различий.

Здесь и далее Р. X. Блайс ссылается на стихотворение Теннисона Цветок в замшелой стене, которое приводим здесь полностью:

— Прим. перев,

Щедрость, чистота, терпение, ревностное стремление, медитация, мудрость, приспособляемость, обеты, сила заинтересованности и знание.

Это предложение из Синдзиммэя. Судзуки переводит его так: «Когда ум не возбужден, десять тысяч вещей не доставляют хлопот».

Пять Великих Деяний — убийство отца, убийство матери, убийство архата, проливание крови будды, внесение смуты в жизнь монашеской общины.

Не просветлены.

Не думают об этом.

«Проповеди» (1626), LXXX.

Здесь Р. X. Блайс имеет в виду стихотворение Блейка

Перевод Маршака:

Внутри, или «возвышаясь над», в духовном смысле.

Тело любого человека.

Подлинное «я» Дзуйгана.

Неопределенного статуса, потому что он неопределим, бесконечен.

Видящий и видимое, слышащий и слышимое и т. д.

См. случай XXI.

В одной из версий в этом месте текста говорится: «Время трапезы уже наступило».

Вы помните, конечно, что сказал Стивенсон человеку, который бил свою собаку; он сказал: «Это не ваша собака, это собака Бога, и я здесь для того, чтобы заступиться за нее!».

Йоджана — расстояние, которое армия может пройти за один день.

Данте, Божественная комедия, пер. М. Лозинского.

Это также случай XII из Хэкиганроку.

«Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все. что Я говорил вам» (Ин. 14, 26).

Будда укрощает человеческие страсти.

То есть десяти совершенных тел Будды: тело полного просветления; тело обетов; тело воплощения; тело, все еще пребывающее в его останках; идеальное тело; тело силы, исполненное благодати; тело, появляющееся по желанию; тело добродетели; тело мудрости; сущность всего живого.

Данапати — дающий; податель милостыни.

Или, ближе к ответу Нансэна, «Как мы можем встать на него?»

Дзимбо переводит «преградил путь воде» как «вода смогла пройти», что позволяет ему хвалить Нансэна. Иноуэ хвалит Нансэна, но иронизирует в адрес Дзёсю, который не смог выпустить воду. Сакада критикует обоих, поскольку считает, что разговор оказался бесполезным.

Самадхи, которое прозревает три сферы — сферу нереального, сферу относительного реального и сферу трансцендентного (ноуменального), которая объединяет первые две сферы (феноменального и абсолютного).

Заклинание, которое наделяет сверхъестественными силами.

Аллюзия на заключительные слова из стихотворения Теннисона Пересекая барьер (Crossing the Bar, 1889): «Надеюсь увидеть Кормчего лицом к лицу, когда пересеку барьер». — Прим. перев.

На этой горе был расположен монастырь Пятого патриарха, в котором насчитывалось семьсот монахов.

Разновидность фрукта.

Вордсворт, Надгробие поэта (1799).

Духовный сын Тёкэя, духовный внук Хякудзё. Он вел очень аскетичную жизнь.

Речь идет об огне, которым вселенная будет объята в кальпу разрушения.

Манджушри говорит: «Мне кажется, что нет слов, нет символов, ничего невозможно узнать, и поэтому, когда мы трансцендируем все вопросы, мы входим во Врата Адвайты, или не-дуальности». Юйма говорит это своим молчанием.

О том месте, где находятся горы и реки и вся великая вселенная.

Конечно же, речь идет о бронзовом, а не стеклянном зеркале.

Скажу об одном любопытном совпадении. Талмуд — книга далекой страны, написанная за несколько сотен лет до событий этого случая. В Талмуде говорится, что, когда раввин Иоханан услышал о чудесах, происходивших во время обсуждения мистицизма Меркаба, он воскликнул: «Я увидел себя во сне восседающим на горе Синай и услышал небесный голос, который взывал ко мне: "Иди выше! Иди выше!.. Тебе и твоим ученикам суждено занять третье место".» Третье место в данном случае означает место ангелов, которые прислуживают Богу.

Со здесь Сокэй — местность, где учил Шестой патриарх. Поэтому монах спрашивает: «В чем смысл учения Шестого патриарха?»

Их нужно было поднять.

Харе вместе с Уммоном учился у Тодзана, с которым мы встречались в случае о трех фунтах льна.

Канадэва, пятнадцатый патриарх индийского буддизма, последователь Нагарджуны, прославился своей логикой, философией и ораторским искусством. С тех пор некоторые буддистские секты назывались также сектами Дэвы.

В данном случае Р. X. Блайс имеет в виду строку стихотворения Китса К греческой вазе: «Thou tease us out. of thought, as doth eternity».

Аллюзия на пословицу: «Сомнение подрезает крылья ангелу». — Прим. перев.

Прошлого, настоящего и будущего.

Возможно также написание Рётан.

Свеча, защищенная от ветра бумагой.

В смысле «все дзэнские мастера». Токусан хочет сказать, что больше не сомневается в реальности просветления.

В частности, на Алмазную сутру.

Это выражение пришло к нам из Аналектов, где Конфуций говорит: «Тем, кто не жаждет [истины], я не открою [Путь]; тем, кто не стремится [понять себя], я не помогу». Со вставками, которые сделал Сюси, этот отрывок выражает то, что имел в виду Мумон.

«Подкрепить ум» означает перекусить (между приемами пищи), чтобы ум расслабился.

Намерение изобличить секту дзэн с ее принципом «независимости от слов и символов».

Мумон имеет в виду неспособность Токусана дать ответ женщине или же слова Токусана после просветления: «Начиная с этого времени я больше не буду сомневаться в том, что вы говорите».

Метафора перекликается с эпизодом со свечой.

Вместо того чтобы хвалить, он должен был посрамить его при всех.

Один из десяти учеников Будды, лучший проповедник учения о Сунье или Пустоте. Субхути чаще всего задает вопросы во всех частях Великой Праджняпарамита-сутры.

Дипамкара Будда, двадцать четвертый предшественник Шакьямуни; о нем говорится в Лотосовой сутре.

Совершенные бодхисаттвы, лишь немногим отличающиеся от будд.

Нёрай означает «так приходящий» или «так уходящий». Татхагата — другое прочтение слова Нёрай.

Эти проявления являются причиной загрязненности.

Буквально, о «признаках вещей».

Которым его можно обозначить.

(Место, где жил) Пятый патриарх.

Ничего не известно об этом человеке, кроме того что он жил в местности Гарин.

Путем сосредоточения ума.

О добре и зле, о приобретении и потере.

В данном случае речь идет о привязанности К не-вещам и не-мыслям. Алмазная сутра, случай XXVIII, другие истории об Эно, — все предостерегают нас от этого.

Речь идет о храме Хоссёдзи, где Индзю читал лекции о Ниреана-сутре. Поднятый флаг возвещает об очередной лекции.

См. случай XVII.

Неспособностью стать Брахма-владыкой, Индрой, Мара-владыкой, Чакраварти-владыкой и Буддой.

Женщина говорит: «Это тоже обычный, дворовой монах».

Буквально: «удивляются и тревожатся».

«Дайбай» в переводе означает «великая слива».

Его полное имя Этю из Нанё.

Сознание есть Будда (случай XXX).

Не сознание, не Будда (этот случай).

Не сознание, не Будда, не вещь (см. случаи XXVII, XXXIV).

В последней из Четырех Кальп.

Косэй — местность, в которой жил Басо.

Природа самости, врожденный склад ума, сокровенная сущность.

Временной смысл здесь не подразумевается.

Абсолютная мудрость.

Сфера желания, сфера материальных вещей и сфера абстракций.

Р. X. Блайс ссылается на эпизод жизни Генри Торо, к которому перед смертью пришел христианский священник и спросил, не желает ли тот облегчить душу перед уходом в мир иной. Торо ответил ему словами: «One world at a time!» (По одному миру на каждое мгновение). — Прим. перев.

Хэкиганроку, XXVI.

Досё (1261–1331) — монах из секты Риндзай, который путешествовал по Японии в течение тридцати лет.

Возможно, хризантемы.

Воплощение мудрости.

Веру, настойчивость, память, медитацию и мудрость.

Короткое, емкое дзэнское высказывание.

Иероглифы, переведенные словами «в спешке», можно переводить также «вверх ногами», «падая вниз», «искажение» или «ошибка в писании».

Речь идет о глазе, который находится между двумя обычными глазами, о глазе истины, добра или красоты.

См. комментарий к случаю XXII.

Три бхавы, три мира, или три сферы — сфера желания, сфера формы и сфера за пределами формы.

О добре и зле.

Пять органов чувств и интеллект.

Иллюзии.

Который стал Исаном лишь впоследствии, когда поселился на одноименной горе.

Монах, занимающийся приготовлением пищи; одна из шести основных должностей при монастыре.

Сюсо, или дзёдза. В данном случае Карин.

Можно также перевести как «дверь», «согнутая палка» и «веревка».

Исан был на кухне, откуда его позвали принять участие в конкурсе.

Ни кувшин, ни вопрос о том, как его назвать.

Речь идет об изречении Блейка: «Глупец, который настойчиво следует своей глупости, станет мудрым». — Прим. перев.

Буквально: «сломанный лук», потому что по форме сиппэ напоминает часть лука.

В английском оригинале книги автор приводит фразу: «Charles I walked and talked half an hour after his head was cut off».

Девятый в линии передачи после Риндзая.

Очевидно, ученик Нансэна.

Должно быть, речь идет о просветлении Э.

В провинции Росю красивые горные пейзажи; в провинции Рэйсю реки чисты и прозрачны.

Царь — это наше «я».

Речь идет о Хохо, который умер в 1102 году.

Местность, где жил Кокубун.

Тосоцу считал, что независимость от других — главное в дзэн.

Местность, где жил Кокубун.

Великая Вещь — это просветление, истина.

Местность, где жил Тосоцу.

У Тосоцу были хорошие учителя.

В момент смерти.

Хакуун Сютан (1045–1073) — просветленный ученик мастера Ёги; он знал учения многих дзэнских сект и был очень популярен в свое время.

Каждая вещь — это Вещь!

Довольно просто достичь вневременной, внепространственной, безличностной, неделимой, нерожденной, неумирающей мудрости, но применить ее в относительном мире времени и пространства, «я» и не-"я", рождения и смерти очень непросто, но это единственное, что может оправдать сотворение вселенной.

В первый год правления императора Рисо, в 1228 году. В этот год Догэн вернулся из Китая в Японию, а Мумону исполнилось сорок пять лет.

Период летнего уединения (гэанго) начинается пятнадцатого апреля и заканчивается пятнадцатого июля. Таким образом, речь идет о десятом июля.

Монах.

В дзэн полная свобода. Но каждый из нас в обычной жизни тоже совершенно свободен. Ограничения воображаемы (по крайней мере, некоторые из них).

См. Случай XXXII,

Буквально: «быть в составе армии дьяволов».

Здесь Мумон имеет в виду дзэн секты Сото как противоположность канна-дзэн секты Риндзай. См. случай XX.

Мы должны следовать своей природе и не впадать в идеализм.

Постоянно воевать с предрассудками означает выплеснуть ребенка вместе с водой для купания.

То есть в сфере дуализма.

Чакравала — круговая горная гряда вокруг горы Шумеру в центре вселенной, Мумон имеет в виду последнюю из чакравал, девятую, которая состоит из железа. Но на самом деле существует только одна чакравала, и, когда Мумон говорит о двух, он имеет в виду поиск Будды и познание Истины.

Речь идет о первой из семи ступеней бодхи — о различении истинного и ложного.

Суть которой в том, чтобы стать Буддой.

Ср. у Уитмена: «Тот, кто проходит двести ярдов в одиночестве, движется к своим похоронам, завернутый в саван».

Как ты собираешься практиковать дзэн?

См. Suzuki, Essays in Zen Buddhism, vol. 1, p. 219–221.

«Мумон» означает также «не-врата».

Мумону в это время было шестьдесят три.

Мумон.

Как Будда во время проповеди. В предисловии к Хоккэ-сутре говорится, что есть шесть признаков проповеди Будды: его слова о запредельном, его самадхи, падающие с неба цветы, землетрясение, ликование слушателей, излучение света. Амбан говорит о шестом и четвертом признаках.

Покажи мне свое понимание дзэн,

В Хоккэкё.

На самом деле истины как таковой не существует.

Изначально все секреты открыты.

Д. Г. Лоуренс верил, что о ней следует говорить телом, а не умом.

В Изречениях великого священника династии Сун, которые были опубликованы в Японии в 1651 году, говорится, что однажды Букан сказал о Кандзане и Дзитоку, что они — воплощение бодхисаттвы Манджушри, после чего они засмеялись, обозвали Букана болтуном, вышли за ворота храма и с тех пор их больше никто никогда не видел.

Словесные, интеллектуальные, эмоциональные.

Обычно считается, что буддистских сутр пять тысяч четыреста.

Показать свой дзэн.

Буквально: «круг рождения».