<p>Кит Робертс</p> <p>КАНАРЕЙКИ БОУЛТЕРА</p>

Сколько я помню Алека (а мы дружны чуть ли не с пеленок), он всегда отличался острым умом, пылким воображением и крайним любопытством, а однажды ухитрился проявить эти свои достоинства в такой мере, что чуть не отправил себя — а заодно и меня — на тот свет.

По профессии Алек Боултер — инженер-механик; по призванию — мастер на все руки, способный воскресить и довести до ума любую техническую штуковину; по характеру же, как говорится, увлекающаяся натура. Ну, из тех, которые бросаются от одного дела к другому, причем в период начального упоения (или, лучше сказать, запоя?) совершенно теряют голову. И, само собой разумеется, все время пролетают мимо денег. В наш век узкой специализации ни в коммерции, ни в науке, ни даже в искусстве не предусмотрена особая ниша для субъекта, являющего собой диковинную комбинацию мистика с механиком, и притом каждый раз в иной пропорции. Думаю, Алеку следовало родиться в эпоху Возрождения — с Леонардо да Винчи они наверняка нашли бы общий язык.

В те дни, о которых я хочу рассказать, Боултер по уши увяз в документальных киносъемках. Недурное занятие, признаться, я и сам слегка увлекся, отсняв парочку-другую любительских фильмов; ничего особенного, конечно, но все же рангом повыше традиционных пухлых младенцев на зеленой лужайке. Но когда за дело взялся Алек, я тут же поднял руки и отошел в сторонку, предвкушая очередной экстравагантный поворот, которого, надо сказать, долго ждать не пришлось.

Опускаю героическую сагу о том, как Боултер приобретал, менял, усовершенствовал и под конец собственноручно смастерил свою аппаратуру со всеми полагающимися причиндалами — это уже никому не интересно (подумать только, какой примитивной техникой мы пользовались тогда, а ведь дело было не так уж давно). Скажу только, что конечный результат по тем временам оказался просто высший класс! Потом мы изрядно поколесили на его стареньком джипе, и Алек снимал все подряд — от престижных парусных регат до дешевых распродаж залежавшихся товаров… В общем, он сорвал-таки пару премий на Эдинбургском фестивале, но слава и тому подобные вещи не слишком его волновали, так что вскоре киномания моего друга перешла в иную фазу.

В один прекрасный день, заглянув к Боултеру, я застал его посреди холмов из карт и возвышенностей из увесистых томов.

— Ага! — живо воскликнул Алек, оторвавшись от путеводителя. — Фрейское аббатство — это название тебе ничего не говорит?

— Кажется, где-то на севере?

— Верно! Примерно в ста двадцати милях от нас. Что ты о нем знаешь?

— Да почти ничего. Кажется, ходили слухи о полтергейсте в тех местах.

Алек рассмеялся.

— Слухи? Тут у меня двенадцать томов на эту тему! И судя по тому, что там написано, это примечательное аббатство — самое настоящее гнездо призраков. — Он решительно захлопнул книгу. — Поедешь со мной?

— А зачем?

— Отснимем тамошние привидения, — абсолютно серьезно заявил Боултер, и я понял, что он не шутит.

— Да? И как ты будешь за ними охотиться?

— А никак! Сами придут. Ну-ка взгляни, — и он протянул мне пачку фотографий. Я небрежно просмотрел снимки.

— Надеюсь, это не твоя работа?

— Нет, Кэвина Хукера. Помнишь того длинного парня в очках из общества фотолюбителей? Так вот, он побывал там на прошлой неделе, хотел, как он выразился, чуток поэкспериментировать.

— Если твой очкарик намерен продолжать в том же духе, посоветуй ему сменить камеру.

— С камерой у него полный порядок. Держи, это серия контрольных отпечатков с того же негатива. Видишь ли, Хукер делал один снимок в руинах, следующий в миле от аббатства, затем опять в руинах — и так далее.

Я уже внимательней просмотрел обе пачки. По правде говоря, от древней постройки почти ничего не осталось, кроме груды камней на холме посередь чистого поля.

— Аббатство разрушено еще в семнадцатом веке, — пояснил Алек. — Некий ученый пастырь, приступив к изгнанию из него духов, через неделю сам отдал Богу душу. Довольно мрачная история. Должно быть, это и переполнило чашу терпения местных жителей.

Продолжая разглядывать фотографии, я нахмурился. На каждом снимке руин неизменно наличествовали беспорядочно разбросанные темные пятна, хотя в остальном качество изображения не вызывало претензий, контрольные же отпечатки — все без исключения — оказались просто превосходными.

— Чушь какая-то… — сказал я. — Незачем мне туда ехать.

Погрузившись в джип, оборудованный под походную киностудию, мы стартовали в пятницу вечером, и всю дорогу Алек взахлеб излагал мне собственные теории.

— …В общем, аббатство принято считать источником явлений полтергейста, но с этим я никак не могу согласиться. Видишь ли, полтергейст всегда связан с людьми, а это место пустует уже три столетия. Если хочешь знать мое личное мнение, полтергейст вовсе не дух в общепринятом смысле слова, а нечто вроде энергетической проекции. Заметь, во всех тщательно задокументированных случаях непременно обнаруживается ребенок, а иногда и взрослый, вслед за которым это явление перемещается, пока постепенно не угаснет. Выходит, полтергейст не может существовать независимо от породившего его мозга — а что это означает? Да то, что мы имеем дело с обычным телекинезом под иным названием, только и всего! победоносно закончил он (Алек умеет быть чрезвычайно убедительным).

— Но что же тогда…

— В аббатстве? Точно сказать не могу, но предполагаю, что там гнездятся элементалы. Правда, никто толком не знает, что это такое! Их называют также природными духами, однако спиритуалистов они не интересуют, поскольку элементалы никогда не обитали в человеческом теле, а натуралисты воротят нос от ненаучной, по их мнению, чепухи вроде сверхстабильных сгустков энергии.

— Знаешь, Алек, — помолчав, откликнулся я, — ты меня, право слово, разочаровал… А я-то надеялся на чертовщинку! Сочинял газетные заголовки! Вот, послушай: ВЫРВАВШИСЬ НА СВОБОДУ, ДУХИ АББАТСТВА ВСЕЛИЛИСЬ В ЧЛЕНОВ ПАЛАТЫ ЛОРДОВ. Ну как?

— О Господи! — возопил Боултер. — Заткнись!

Прибыв к месту назначения, мы остановились в ближайшей деревушке, слегка перекусили в местной пивной, попутно договорившись с хозяином насчет ночлега, и пешком поднялись на холм к развалинам аббатства. Смотреть там действительно было не на что. Мы обошли кругом остатки могучего фундамента, перелезли через пару полуразрушенных стен. Боултер, жаждавший начать с утра пораньше, выбрал удобную точку съемки и прикинул, как подогнать туда джип. Потом он вынул из кармана сигареты, мы оба закурили, и я задумчиво произнес:

— Проблема в том, что «стрелять» придется с завязанными глазами.

— Ты что-то сказал? — рассеянно переспросил Алек.

— Я говорю, мы так и не узнаем, попалось ли на прицел твое чудо-юдо, покуда пленка не побывает в проявочном бачке.

— Что? А, ну да… Удивительно! Мы же должны были что-нибудь услышать?

— Не понимаю. Что ты имеешь в виду?

— Ну, не знаю… Жаворонка, например, любую другую птицу, — он указал на быстро темнеющее небо. — Здесь нет ни одной, ты заметил. Глин?

Действительно, помимо наших голосов ничто не нарушало мертвой тишины, даже ветер обдувал руины абсолютно бесшумно. Казалось, место, где мы стояли, заключено в какой-то звуконепроницаемый кокон, отрезавший нас от остального мира… Нервно оглядевшись, я увидел, как среди густеющего сумрака в деревне под холмом замерцали огоньки.

— Стой на месте. Глин, — вдруг сказал Алек. Он отошел на несколько шагов и, повернувшись ко мне лицом, спросил:

— Ты меня слышишь? Все нормально?

— Черта с два! Как сквозь подушку!

Удовлетворенно кивнув, он отошел еще на несколько метров — звук шагов исчез. На расстоянии примерно с полсотни ярдов я прекрасно видел, как Боултер кричит, широко открывая рот, но ничего не слышал. Жестом я указал в сторону дороги, мы сошлись, и Алек возбужденно проговорил:

— Жаль, нечем замерить затухание звука, но готов поклясться, это экспоненциальная кривая. Очень странно. Я не слыхал о подобном акустическом явлении.

«Хорошо бы местные странности акустикой и ограничились», — невольно подумал я.

Субботнее утро выдалось великолепным, хотя на холме дул сильный холодный ветер. Мы установили камеру на выбранной вчера полянке, откуда открывался вид на развалины. Я подключил к смонтированной в джипе аппаратуре микрофон на длинном шнуре, положил его на травку неподалеку от штатива, вернулся к пульту — и обнаружил отсутствие сигнала. Проверив разъемы (они оказались в порядке), я окликнул Боултера:

— Не работает, Алек! Не могу понять, в чем дело.

Нахмурившись, Боултер приступил к дотошной проверке. В конце концов он с облегчением покачал головой:

— Все нормально. Попробуй еще раз.

Я включил контрольный динамик, долженствующий разразиться завываниями ветра, но тот, казалось, онемел навеки. Честное слово, никогда не видел Алека настолько обескураженным, тем более перед детищем собственных рук! Помолчав, он распорядился:

— Возьми микрофон, садись в машину и отгони ее подальше. А потом спой песенку… скажем, про Мэри и овечку.

Я не стал спорить, памятуя, что Боултер ничего не делает просто так, вырулил за ворота, отъехал с полмили — и к собственному изумлению убедился, что все работает как часы. Подумав, я выставил микрофон наружу и медленно поехал обратно: за 250 ярдов до ворот шум ветра в динамике утих, еще через 50 ярдов окончательно замолк. Выслушав мой отчет об эксперименте, Алек пожал плечами.

— Мы не можем протянуть микрофонный шнур на такое расстояние… Ладно, подумаю на досуге.

— А что ты, собственно, рассчитываешь тут записать?

— Сам не знаю. Но, наверное, не зря что-то мешает нам это сделать?

До полудня Алек снимал руины общим и крупным планом, затем отправил меня побродить вдоль остатков стен и запечатлел это зрелище; передохнув, мы повторили процедуру во второй половине дня. В воскресенье днем мы уже были дома, и Боултер со всей возможной поспешностью проявил отснятый кусок.

И ничего!

Правда, в одном из эпизодов изображение ненадолго затуманилось без видимых причин, еще на нескольких кадрах вроде бы виднелись неясные пятна на размытом заднем плане, но в остальном фильм как фильм, ничего особенного.

— Ну что ж, зато мы развеяли миф… Итак, Фрейское аббатство вполне киногенично, что и требовалось доказать, — бодро заключил я.

Боултер задумчиво покачал головой.

— Ты позабыл о звукозаписи, Глин. Нет, что-то там определенно есть…

Так вышло, что почти месяц я был весь в делах, и Боултер совершил два паломничества в одиночку. Когда он наконец прорезался по телефону, то выпалил без всяческих предисловий:

— Приезжай, сногсшибательные новости!

Гостиная у Боултера давно уже стала просмотровым залом. Когда я вошел, проектор уже работал, но Алек тут же остановил демонстрацию со словами:

— Перемотаю и начнем с самого начала. Дело того стоит! А впрочем, сам увидишь.

Я заметил на столике бутылку виски и стаканы.

— Мы что-то празднуем?

— Победу, Глин, победу! Настоящий прорыв! Бери стакан.

— В чем дело, Алек?

— В фильтрах, — торжественно оповестил он. — Твое здоровье! Господи, как я только не изощрялся: снимал в инфракрасном диапазоне, а фильтры испробовал напоследок, причем исключительно для очистки совести. И что ты думаешь? Все до безобразия просто… Поляризация — и вот они, голубчики, на пленке!

— Они?..

— Ладно, неизвестные науке объекты, устраивает? Знаешь, для невидимок они совсем неплохо глядятся! — и Алек запустил проектор.

Верхний свет погас, на экране возник старомодный круглый будильник, установленный на детской грифельной доске с аккуратно выведенной мелом датой (Боултер просто до отвращения методичен). Стрелки показывали 11:15.

— Это мой второй визит, и я уже знал, с каким фильтром надо работать, пояснил Алек. — Будильник я приволок в надежде отследить цикл активности наших… гм, объектов, но фактически он не понадобился, сам увидишь почему. Камера наведена на циферблат, так что развалины немного не в фокусе, но все это неважно.

Первые две минуты на экране ровным счетом ничего не происходило. Вдруг Алек быстро схватил меня за руку:

— Смотри!

В правом углу появилось неясное пятно… Вернее, некое, не поддающееся словесному описанию, формообразование: будь оно совершенно неподвижно, я бы не усомнился, что вижу дефект пленки, но вуалеобразное затемнение, чьи туманные очертания беспрестанно пульсировали и колыхались, медленно поплыло над травой к центру экрана. Остановившись у полуразрушенной стены, оно немного потрепыхалось (тут Боултер нервно сглотнул), а потом… ПОЛЕЗЛО НА СТЕНУ.

— Черт побери! — невольно воскликнул я. — Да это же…

— Да. Да. Видишь, как оно перебирается с камня на камень? Очень хорошо. А теперь попробуй объяснить этот факт неисправностью камеры или дефектом пленки, или…

Я очумело потряс головой.

— Сдаюсь! Ты убедил меня, Алек Боултер.

Тем временем субстанция докарабкалась до верха стены, а на экран, опять справа, выкатилось чудо-юдо номер два. Это двигалось намного быстрее, вскоре догнало номер первый и как будто слилось с ним, но ненадолго. Разъединившись, оба пятна дружно сорвались со стены и поплыли в сторону камеры, принимая по пути форму не то звезды, не то осьминога с извивающимися туманными щупальцами. У меня захватило дух, но тут экран погас, и Алек расхохотался.

— Впечатляет? Это первая проба, и учти, я понятия не имел, что делается перед объективом. А через полчаса я отснял еще пять минут.

Это кусок оказался не столь эффектным. В поле зрения наличествовало единственное пятно: минуты три оно разгуливало по верху стены, а затем, выполнив резкий вертикальный взлет, пропало за кромкой экрана. За оставшееся время более ничего не произошло, и Алек выключил проектор.

— Да, похоже, в нашем аббатстве протекает интересная деятельность, резюмировал я. — Что же это за чертовщина, Алек?!

— Ну, я думаю, что пятна, которые мы видели, не являются физическими объектами. — Боултер машинально достал сигареты, закурил и перебросил мне пачку. — Запечатлен не сам объект, а грубо говоря, занимаемая им дыра в пространстве, куда камера заглянуть не может. Но не спрашивай меня, почему эти дыры воздействуют на светочувствительный слой и не влияют на сетчатку глаза! А теперь — ночь с субботы на воскресенье, автоматическая съемка с частотой один кадр в минуту, то есть 12 часов за полминуты экранного времени. Полюбуйся на их активность…

Экран словно взорвался бешеным мельтешением; через секунду картинка померкла (солнце село), и стало видно, что мелькающие пятна окружает слабое свечение. На мой взгляд, с наступлением темноты активность их ничуть не уменьшилась. Следующие два эпизода, отснятые в воскресенье (по кадру через 30 и 15 секунд), продемонстрировали суету на развалинах медленней и детальней, и я заметил:

— Эти твои штуковины, Боултер, скачут почище канареек!

Алек хихикнул.

— А что? Новая порода — Aves Boulterii! [1] Звучит неплохо, а? Ладно, продолжим…

Оказывается, ему удалось-таки произвести пробную звукозапись, экранировав портативный магнитофон обычной проволочной сеткой для курятников. Я прослушал ее: голос Боултера звучал хрипло и слабо, словно с бобины полувековой давности.

— И кажется, канарейкам мой трюк с магнитофоном не понравился… Посмотри, вот последняя съемка, сразу после записи.

У меня снова захватило дух. Целая процессия, разворачиваясь в знакомую щупальцеобразную форму, поочередно (и, на мой взгляд, совершенно целенаправленно) планировала прямо на камеру; на миг затуманив объектив, каждое пятно, по-видимому, пролетало насквозь, уступая место очередному нападающему. Экран погас, Алек включил свет и сказал:

— Это все.

Возможно, они бы и дальше продолжали в том же духе, но тут я собрал вещички и отправился домой.

Мы проговорили почти всю ночь. Алек продолжал упирать на теорию локализованных электромагнитных возмущений и бегло обрисовал несколько идей касательно того, как узнать о наших «канарейках» побольше. Я отнюдь не был уверен, что хочу все знать: теория — это одно, а мрачноватая процессия потусторонних теней — совсем другое, и не слишком ли разумны их действия? Боултер небрежным взмахом руки отмел саму мысль об опасности.

— Разума у них не больше, чем у северного сияния. Теперь мы знаем, как привлечь их внимание, так что спокойно можем продолжать.

Но к этому времени я успел основательно подковаться.

— Тот старый аббат, что начал собственное расследование… Как ты помнишь, он скончался на пятый день. Был еще монах, тот дал обет провести ночь в населенной духами келье, а когда наутро отперли дверь, его нашли мертвым. И между прочим, бедняга стер пальцы до костей, пытаясь выбраться оттуда!

— Послушай, Глин, ведь мы имеем дело не с фактами, а с их интерпретацией через призму суеверия и невежества… В принципе я не отрицаю самой возможности паранормальных явлений, но тут все значительно проще. Мы явно имеем дело с электромагнитными возмущениями, что доказал эксперимент с магнитофоном. Конечно, эти возмущения локализованы и обладают другими интересными характеристиками, например, способностью лазать по стенам… которую, кстати, можно объяснить взаимодействием со статическими зарядами. — Он рассмеялся. — Знаешь, если бы ты не имел понятия об электричестве и увидел, как воздушный шарик липнет к моей руке, то наверняка счел бы меня за колдуна!

Мы договорились отправиться в аббатство через неделю. Я всегда верил в умение Боултера контролировать любую ситуацию, и все же та процессия пятен не выходила у меня из головы. Короче, мы с Алеком и впрямь были одержимы Aves Boulterii!

На сей раз мы занялись звукозаписью, все на той же прогалине среди развалин. Упрятав магнитофон в сетчатый футляр, Боултер установил треногу и водрузил на нее параболический рефлектор, в центре которого поместил микрофон. Затем он принялся тщательно сканировать поросшую травой землю, медленно и плавно поворачивая параболоид из стороны в сторону; предварительно он уведомил меня, что благодаря градуировке совершенно точно знает, в какую точку направлен микрофон.

Первая попытка ничего не дала. Воткнув несколько градуированных реек по прямой линии от треноги до стены, Алек снова принялся за дело, пояснив, что целит теперь на четыре фута выше, поскольку именно таков средний рост «канареек». Я уже собрался осведомиться, с чего это он решил, что местные птички обязаны что-нибудь излучать, как стрелка уровня записи дрогнула и со щелчком включилась протяжка.

Я быстро ухватил его за руку: параболоид глядел в сторону той самой стены, где разворачивалось основное действие фильма. Лента остановилась. Алек чуть довернул рефлектор, снова пошла запись, я поспешно напялил наушники: ни звука. Мы принимали сигнал с полминуты, потом лента опять остановилась, я снял наушники и сказал:

— Что это было. Алек? Я абсолютно ничего не слышал.

— Ультразвук. Инфрачастоты не отследишь с таким маленьким рефлектором.

Он направил микрофон на основание стены и сразу же поймал очередной сигнал.

— Ого! Ничего себе размах амплитуды… Нет, ты только взгляни. Глин, как пляшет стрелка! Чувствуешь, как на уши давит?

В общей сложности мы работали минут десять, а затем «канарейки» как по команде утихли. Боултер с довольным видом закурил, но мне было как-то неуютно. Я оглядел освещенные солнцем руины и, разумеется, ничего не увидел.

— Как ты думаешь, Алек, они опять рассердились?

Боултер рассмеялся.

— Прекрати! Нет никаких причин для…

Тут раздался резкий металлический звук — и тренога рухнула. С криком «Ложись!» Алек в молниеносном прыжке сбил меня с ног (я даже не представлял, что он может двигаться с такой скоростью).

— Ты что, с ума…

Он крепко пихнул меня в спину, и я распластался на траве. Упав рядом, Боултер быстро осмотрелся по сторонам и сказал:

— Какой-то подонок только что стрелял в нас. Глин.

— Что?!

— Взгляни на треногу. Добро хоть не в рефлектор угодил!

Действительно, на подставке параболоида красовалась свежая вмятина, переходящая в длинную глубокую царапину на одной из деревянных ножек. Я не верил своим глазам.

— Если это пуля, Алек, то стрелять могли только сверху вниз…

Мы оба невольно посмотрели в небо (глупый, но вполне понятный жест); там, конечно, ничего не обнаружилось, но Боултер жестом приказал мне не двигаться. Мы продолжали лежать. Я чувствовал себя круглым дураком: яркий погожий день, все руины как на ладони, даже в окрестных полях ни единого человека, если не считать невидимого стрелка, витающего в небесах в ожидании удобного случая! Наконец Алек поднялся. Он отошел в сторону, с минуту обозревал горизонт и сказал не оборачиваясь:

— Вставай. Глин. Хватит валяться.

Голос его прозвучал слабо и глухо, как в наш первый вечер в аббатстве.

— А как же твой стрелок-любитель?

Он расхохотался, откидывая голову.

— В нашем веке никто не охотится на людей посреди чистого поля, Глин!

Я поднял треногу и провел пальцем по царапине; мне по-прежнему было не по себе.

— А это откуда?

Алек пожал плечами.

— Должно быть, крупная одиночная градина. Или метеорит, такое тоже бывает.

Но вид у него был задумчивый. Мы собрали вещи и спустились в деревню. После обеда Боултер неожиданно заторопился домой, а я ничуть не возражал, будучи сыт по горло Фрейским аббатством. Приехали мы поздно, так что я остался у него на ночь.

А утром мы впервые услышали пение «канареек», разумеется, в замедленном воспроизведении (Алек определил диапазон сигнала от 15 до 20 килогерц). Это были странные, неровные, вибрирующие звуки… Более всего они напоминали многоголосый хор, где каждый певец на свой манер подбирается к верхнему «до» (впрочем, каждый раз безуспешно). Не знаю почему, но этот фрейский хорал насторожил меня еще больше, чем кинопленка.

Зато Боултера просто распирало от энтузиазма, и он тут же принялся уговаривать меня съездить с ним еще разок. Я категорически отказался нервы мои были на пределе.

— Извини, Алек, но на следующей неделе я очень занят.

— Кто говорит о будущей неделе?! Сегодня же!

Я вкратце обрисовал свое отношение к его предложению, Алек попытался разубедить меня — но с таким же успехом он мог бы увещевать скалу. Я уже все понял: Боултер намеревается установить контакт с Aves Boulterii!

И это ему, конечно, удалось, только все произошло не так, как он себе представлял.

Алек позвонил в четверг; мне показалось, что голос его звучит несколько напряженно. Он ничего не стал объяснять, спросил только, могу ли я приехать, дабы увидеть нечто замечательное. «Конечно, — сказал я, — хоть сейчас». — «Так собирайся и приезжай», — сказал он. И, прежде чем повесить трубку, добавил странную фразу:

— Думаю, что риска нет.

Я положил трубку и задумчиво поглядел на телефон. Риск? Это слово мне не понравилось. Какой риск? И почему именно сегодня? Впрочем, Боултера частенько бывает трудно понять. Пожав плечами, я пошел одеваться и уже поднял руку, чтобы выключить в прихожей свет, когда из ванной комнаты раздался грохот разбитого стекла.

Дьявольщина, не иначе проделки прокравшейся в форточку кошки! Я ворвался в ванную, но никакой кошки не обнаружил и даже не сразу понял, что произошло, пока не заметил, что рама зеркала пуста, а весь пол усыпан мелкими — не крупнее горошины — кусочками стекла.

«Вдребезги! С ума сойти…» Я машинально поднял осколок и тупо уставился на него. С громким стуком распахнулся настенный шкафчик, я обернулся — и, целясь в лицо, ко мне полетели бутылочки с шампунем, кисточки, кремы для бритья, лезвия… Я вылетел из квартиры как угорелый, хлопнул дверью и опрометью помчался к автомобилю.

В столь гнусную погоду мне давно не приходилось ездить — тьма-тьмущая, собачий холод и проливной дождь. Я чуть было не проскочил нужный поворот, но вовремя развернулся и, удачно подрулив к дому Боултера, затормозил. В ту же секунду раздался резкий металлический звук «Доннн!», машина с лязгом подпрыгнула на рессорах, и я помертвел: надежды больше не было…

По пути сюда это случалось дважды, но каждый раз впереди ехал другой автомобиль, и я старательно убеждал себя, что причиной тому вылетевший из-под его колес камень. Теперь я с упавшим сердцем вспомнил поверженную треногу… Так значит, они все-таки достали меня! Чутье подсказывало мне, что и у Алека дела обстоят не лучше. Дверная ручка, дернувшись, вырвалась из пальцев, дверца автомобиля сама со скрипом распахнулась… Пулей вылетев под дождь, я по лужам помчался к дому.

Алек — бледный, небритый, с сигаретой в зубах — впустил меня сразу, словно поджидал у двери. Он не стал утруждать себя формальностями типа: привет, как дела — а тут же бросил:

— Снимай пальто и пошли, быстро! Ты должен это увидеть. Я не знаю, сколько времени у нас в запасе.

Последовав за ним через холл, я заметил, как на ковре образовалось странное вздутие и, чуть помедлив, покатилось в сторону коридора. Когда Алек открыл дверь гостиной, с телефонного столика вспорхнул увесистый справочник и угрожающе направился к нему. Небрежно поймав книгу в воздухе, Алек с силой шлепнул ее на место.

— Цирковые трюки! Не обращай внимания.

Я вошел. Боултер закрыл дверь на задвижку — и буквально через секунду та затряслась под громовыми ударами.

— Заткнись! — оглушительно рявкнул он. — Я с человеком разговариваю!

Как ни странно, но это возымело действие, и грохот прекратился. Я поспешно сел, дабы не рухнуть, где стоял.

— Что это значит, Алек? Выходит, теперь они нападают на нас?

— Всего лишь косвенным образом, уверяю тебя, — откликнулся тот, хлопоча над проектором.

— Косвенным, говоришь? Это хорошо. Значит, я уже несколько раз подвергся косвенному нападению.

— Ты?! — неподдельно изумился он.

— Нет, моя машина. Если хочешь, сходи и полюбуйся на вмятины над лобовым стеклом. И хотя ты у нас записной скептик, вынужден сообщить, что у меня в квартире орудует полтергейст, — сухо заметил я. — У тебя, как можно заметить, то же самое?

— Этого следовало ожидать, — заявил он. — Но опасности нет. В любом случае, тебе лучше находиться здесь, поскольку я застрахован.

Я молча подивился тому, что он, собственно, имеет в виду, и вдруг заметил кинокамеру и микрофон на треноге, нацеленные на высокие окна.

— Признавайся, Алек, что за игры ты здесь затеял?!

Боултер закончил возню с проектором, сел, затушил окурок и тут же закурил снова.

— Слушай и не перебивай, все вопросы потом. Постараюсь изложить обстоятельства как можно короче. Я вернулся в аббатство, как и намеревался, в воскресенье, эту пленку отснял в понедельник, а готова она была лишь сегодня, и я сам еще ее не видел. Полагаю, ты догадался, что после той нашей поездки я пересмотрел свои взгляды на разумность «канареек»… будем их так называть за неимением лучшего термина. И хотя они испускают высокочастотные сигналы, но при замедленном воспроизведении мы слышим звук, а этого на данный момент вполне достаточно. К тому же они реагируют на любое электромагнитное возмущение в ареале своего обитания… В общем, я решил немного с ними поболтать.

— Но каким образом?..

— Да самым элементарным. Установил акустический генератор, подсоединил к нему телеграфный ключ… И обстрелял их морзянкой на частоте 20 кГц!

Я уставился на Боултера, постепенно осознавая, что обитатели аббатства разъярились не без причины.

— Фокусник… Ты хоть понимаешь, что сотворил? Да ты прикончил нас обоих!

Алек нетерпеливо мотнул головой.

— Не думаю. Значит, я начал посылать им сигналы. Сначала арифметическую прогрессию — один, два, три и так далее, потом геометрические, затем квадраты и кубы от нескольких чисел…

Помимо воли я заинтересовался.

— И как ты оценивал результаты?

Вместо ответа Боултер включил проектор. Я увидел, что он опять воспользовался грифельной доской, на этот раз для записи чисел.

— Эти кадры сняты прежде, чем я послал первый сигнал. Ты видишь, что в поле зрения только одна «канарейка».

Изображение пропало, Алек остановил проектор и сказал:

— Магнитофон тебе придется взять на себя. Глин. Поставь его на стул рядом с собой.

Я сделал так, как он велел.

— Запись, как ты понимаешь, не оригинальная, я перевел ее в звуковой диапазон… Итак, прошла арифметическая прогрессия. Включай.

Запели и залепетали тоненькие дрожащие голоса. Алек запустил проектор. Замедленный звук не был, конечно, синхронизирован с изображением, но все и так было ясно: слетевшиеся в огромном количестве «канарейки» оживленно носились из стороны в сторону и бурно скакали по развалинам.

Я оставил пленку крутиться, а Боултер то включал, то выключал проектор, подстраиваясь под звук. Вскоре стало очевидно, что каждая очередная серия сигналов возбуждает «канареек» все больше и больше: они перемещались все быстрее, все хаотичнее — и вдруг выстроились уже знакомой упорядоченной процессией. Алек уменьшил скорость демонстрации, и какое-то время мы молча созерцали щупальцеобразные тени, неудержимо надвигающиеся на источник раздражения.

Неожиданно он расхохотался.

— При ближайшем рассмотрении они не очень-то милы, не правда ли? Когда я дошел до девятого теста… Погоди-ка, давай синхронизируемся. Так, хорошо! Значит, это была кубическая прогрессия от двойки, ну ты помнишь два, восемь, пятьсот двенадцать. Я остановился на второй сотне третьего числа. То есть мне пришлось это сделать, поскольку они отфутболили генератор футов на пятьдесят! И вот что я заснял сразу после этого.

…Их было тысячи! И звук… хриплый, низкий — почти рычание, от которого у меня волосы встали дыбом.

— Наши «канарейки» очень-очень сердиты, — пробормотал Боултер, но тут фильм закончился, я выключил магнитофон, и какое-то время мы оба молчали.

— Послушай, Алек, — тихо начал я. — Нет сомнений, что ты разворошил настоящее осиное гнездо. Это они тогда сбили треногу с микрофоном и то же самое проделали с генератором. Более того, — тут я возвысил голос, — они последовали за тобой до самого дома, а когда тебе вздумалось позвонить мне, то выследили и меня. Уверен, что эти твои электромагнитные духи запросто передвигаются по телефонным проводам! Теперь мы в ловушке.

Алек мрачно кивнул. Что-то противно скреблось под дверью, но у меня не было ни малейшего желания выяснять, что именно. Наконец он заговорил:

— Мне очень жаль. Глин. Я действительно должен был прислушаться к твоим словам.

Я поискал в карманах сигареты, не нашел и выудил одну из пачки Боултера: она была мне в высшей степени необходима. Хотя в комнате горела яркая люстра, по стенам сгущались странные ползучие тени. Я поглядел на вещественные доказательства победного шествия науки и техники кинокамеру, проектор, микрофон и магнитофон. То, что с нами произошло, казалось страшным сном.

— Но что же теперь делать, Алек? Зачем ты вытащил меня сюда? Ты вообще не должен был мне звонить! А еще сказал, что нет никакого риска!..

— Да, Глин, и я все еще в это верю. И ты тоже должен верить.

— Тогда что ты намерен предпринять?

Он встал, подошел к магнитофону и включил обратную перемотку.

— На звук они не реагируют, но при ускоренном воспроизведении…

— Ты что, спятил?!

— Они очень рассержены, Глин, — сказал он мягким голосом, — но есть надежда, что не из-за нас. То есть не мы их волнуем. И есть только один способ узнать, так ли это. Если они добрались сюда, разыскивая то, что им не нравится… То пускай найдут! Я ничуть не сомневаюсь, что «канарейки» способны убить нас, но, думаю, они этого не сделают. И когда они получат свое, мы сможем спать спокойно.

Лента остановилась. Я схватил его за руку, но было уже поздно: Алек успел включить перемотку вперед вместе с динамиком. Заверещав, сигнал быстро перешел в ультразвук. Я попытался нажать на «стоп», но он оттолкнул меня; я споткнулся, ухватился за Боултера, мы вместе грохнулись на пол… В этот момент все и началось!

Окна и двери заходили ходуном под градом сокрушительных ударов… Сперва не выдержала задвижка — дверь распахнулась настежь, затем страшнейшей силы взрыв разнес стекла и рамы окон на мелкие кусочки, засыпавшие всю гостиную, включая нас с Алеком. Я увидел, как взлетевший в воздух магнитофон завис в немыслимом положении, покрываясь круглыми дырами, словно пробитыми мощными невидимыми клювами. Еще я успел увидеть, как опрокинулась кинокамера и сорвавшийся с треноги параболоид полетел в мою сторону, но тут с громким треском и ослепительной вспышкой в доме перегорели пробки, и свет погас.

Жуткий разгром продолжался в полной темноте. Сжавшись в комок и прикрыв голову руками, я никак не мог отделаться от впечатления, что вокруг бушуют несколько десятков разъяренных горилл. Сам воздух, казалось, сгустился настолько, что я с трудом мог протолкнуть его в легкие, а по барабанным перепонкам беспощадно били неслышимые акустические удары. Слабый, искаженный голос Алека невнятно прокричал:

— Не двигайся! Не вставай! Не пытайся им помешать!

Его предостережения были совершенно излишни — в тот момент я не смог бы пошевелить пальцем даже ради спасения собственной жизни. Весь этот ад, должно быть, длился не более пяти минут, но мне они показались часами. Когда шум стал стихать, мои глаза уже адаптировались к темноте, и я увидел незабываемое зрелище: длинные занавеси в голых проемах окон, которые вздувались, бились и метались под напором вылетающих наружу невидимых тел… Наконец они безжизненно повисли, и наступила мертвая тишина.

Боултер встал — силуэт его обрисовался на фоне темнеющего неба — и будничным голосом произнес:

— Концерт окончен. Куда я сунул ручной фонарь?

Позже, когда мы уже очистили гостиную от груд разбитого стекла вперемешку с обломками пластмассы и металла (это было все, что осталось от кинокамеры, магнитофона и прочей техники), Алек изложил мне свою версию касательно того, почему мы до сих пор живы.

— Да, они разумны, чрезвычайно чувствительны и легко впадают в ярость… И все же ни один вид разума не может быть всеобъемлющим, разве что один Господь Бог! Подумай, они могли покончить с нами в любой момент, но не сделали этого, а почему? Да потому, что не в состоянии определить первопричину происходящего, даже если они и воспринимают излучения нашего мозга. Заметь, сперва они атакуют микрофон, затем акустический генератор, ну а здесь они вообще потрудились на славу… Жалко, конечно, отличная была аппаратура. Но это машины. Глин, всегда машины! Должно быть, за все время своего существования — определить которое я не берусь — они никогда не вступали в прямой контакт с человеческим мозгом. А если и вступали, то так давно, что позабыли об этом. Я не знаю. Глин, просто не знаю… — Он помолчал. — Что же их так разозлило — числовые прогрессии или сам ультразвук — я тоже не могу сказать. Очень жаль, что мы так мало узнали! Я, разумеется, восстановлю аппаратуру, однако вряд ли стоит продолжать… Вот тогда они наверняка нас прикончат.

Могу сказать, что в жизни не слышал другого утверждения, с которым бы столь же охотно согласился!

На том все и закончилось. Я больше никогда не видел Фрейского аббатства, и, признаться, не имею такого желания, хотя уверен, что со мной ровно ничего не случится, если я просто поглазею на развалины.

Насколько мне известно, Боултер позабыл о «канарейках» через неделю, с головой окунувшись в очередной проект. Мы по-прежнему дружны, и, по-моему, за прошедшие годы он ничуть не изменился. Алек идет в ногу с прогрессом: теперь он пылко увлечен разработкой личного лазерного оружия, по мощности не уступающего боевому космическому лазеру. Я за него абсолютно спокоен, поскольку в сравнении с обитателями аббатства пресловутые «лучи смерти» всего лишь невинная игрушка.