Меч хозяина настиг Итикуро, хотя оставил лишь небольшую рану от щеки до подбородка. Свою вину — преступную связь с любимой наложницей хозяина (соблазнила ело, впрочем, она сама) — этот свой смертный грех Итикуро осознавал. Возможно, он и старался избежать неминуемого — карающего меча своего господина, но о сопротивлении не мог и думать. Конечно, из-за такой ошибки Итикуро было жаль (распроститься с жизнью, и он как мог пытался спастись. Когда хозяин, обвинив его в распутстве, обнажил свой меч, Итикуро стал защищаться оказавшимся под рукой подсвечником. Хозяин (в свои почти пятьдесят лет он был крепкого сложения) обрушивал удар за ударом, но Итикуро — увы! — не имел права ответить тем же. Один удар отвести не удалось, и острие меча рассекло левую щеку. Как только Итикуро увидел кровь, все разом в нем перевернулось. Обычно рассудительный, тут он разъярился, как бык, в которого попала пика тореадора. «Все равно умирать», — подумал он, и для него перестала существовать разница между господами и слугами. В своем хозяине он видел сейчас покушающееся на его жизнь животное, дикого зверя. Итикуро начал решительно наступать. Издав воинственный клич, он прицелился и бросил в лицо — противника подсвечник. Хозяин (его звали Сабуробэ) нападения никак не ожидал и, когда — вдруг в него полетел подсвечник, не успел уклониться, и тот краем угодил ему в правый глаз: Сабурова растерялся, а Итикуро в этот момент, вытащив меч, стремительно набросился на него.

— А-а! Ты сопротивляться?! — рассвирепел Сабуробэ.

Итикуро, не говоря ни слова, продолжал нападать. С ожесточением скрестили они свои мечи: хозяин — почти метровый, а Итикуро — свой короткий. Но Сабуробэ приходилось нелегко: его меч часто задевал за низкий потолок, что давало преимущество противнику. Заметив это, Сабуробэ решил выбраться наружу и стал отступать на веранду. Итикуро попытался использовать этот момент. Тут хозяин, взревев, обрушил на него меч. Вероятно, он был слишком разъярен — меч на несколько сун[1] вонзился в притолоку между верандой и комнатой.

— Тьфу, дьявол! — Сабуробэ принялся вытаскивать меч, а Итикуро тем временем пронзил ему бок.

Сраженный противник свалился. И вдруг ужас охватил Итикуро. Сознание, затемненное от возбуждения, прояснилось, и он понял, что совершил тягчайшее преступление, убив своего господина. От страха, к которому примешивалось и раскаяние, у него подкосились ноги.

Был уже вечер — прошло время «первой стражи».[2] О жестоком поединке между хозяином и слугой, кроме живших в господском доме служанок, никто, вероятно, не знал — дом господина стоял далеко от жилищ старших слуг. А служанки, сбежавшиеся на шум, способны были только дрожать от страха.

Итикуро чувствовал глубокое раскаяние. Этот молодой самурай был повеса, буянил порой, но от жестоких деяний был далек. Убить господина, совершить самое тяжкое из восьми преступлений[3] — такого у него и в мыслях не было.

Итикуро снова взял в руки меч. На нем остались еще следы крови.

За связь с наложницей хозяина получить наказание должен был он, но вышло наоборот. Это убийство — как ни подходи к нему — ничего хорошего не сулит… Итикуро боялся взглянуть на еще шевелившееся тело господина. Мысль о самоубийстве становилась все настойчивей…

Внезапно из соседней комнаты донесся женский голос. Казалось, женщина разорвала сдавливавшие ее цепи:

— О, мне было так страшно! Когда господин поднял над вами меч, я подумала: не придет ли затем и мой черед? Я спряталась за ширму и затаила дыхание. Но ведь обошлось благополучно! Что ж, коли так все случилось, нельзя медлить ни секунды! Давайте возьмем все деньги, которые здесь есть, и убежим. Из старших слуг никто еще, кажется, ничего не заметил. Но если бежать, то немедленно. Кормилица и служанки, верно, трясутся от страха где-то на кухне. Пойду скажу им, чтобы они не слишком шумели… Ах, да, а вы поищите деньги! — Голос ее дрожал, но она по-женски упрямо старалась казаться спокойной.

Этот голос вдохнул жизнь в Итикуро, который совсем было потерял голову. Он начал действовать, движимый не столько своей волей, сколько подчиняясь воле женщины. Словно марионетка, поднялся на ноги и стал шарить по полкам в гостиной. Он облазил все ящики, оставляя на белой поверхности алые следы окровавленных рук.

К приходу о-Юми — это и была та самая наложница хозяина — Итикуро удалось найти лишь пять рё[4] серебром.

— Ну куда годятся эти гроши! — сказала о-Юми, увидев деньги. Она кинулась к полкам с утварью, перевернула вверх дном даже сундук с доспехами, но не нашла ни одной золотой монеты.

— Он известный скряга! Деньги, наверное, спрятал в кувшин и зарыл где-то. — Излив досаду, она отобрала кое-что из одежды, взяла шкатулку с лекарствами и завязала все в узел.

Вот так погрязшие во грехах мужчина и женщина покинули дом хатамото[5] Накагава Сабуробэ из квартала Тахара, района Асакуса. И произошло это в начале осени на третьем году правления Анъэй.[6] А единственный сын Сабуробэ — трехлетний Дзицуноскэ, не имея ни малейшего понятия об ужасной смерти отца, — мирно посапывал на груди кормилицы.

Убежав из Эдо, Итикуро и о-Юми решили отправиться в Киото, но не по тракту Токайдо, а по дороге Тосандо, чтобы избежать людских глаз. После убийства господина угрызения совести неотступно преследовали Итикуро. А эта бывшая служанка из чайного домика, эта распутница о-Юми, как увидит, что Итикуро мрачен, говорит:

— Ну, раз уж так получилось, раз уж взяли вы на душу тяжкий грех, чего вешать нос? Соберитесь с духом и живите в свое удовольствие. — С утра до вечера она внушала Итикуро черные мысли.

Когда из Синею они добрались до почтовой станции Кисо, что в княжестве Ябухава, денег осталось совсем мало. Нужда заставила их заняться низким ремеслом: о-Юми завлекала мужчин, а Итикуро вымогал у них деньги. Это был самый легкий промысел для такой пары. Так и жили они первое время, выманивая деньги у горожан и крестьян, проходивших по тракту между станциями Бисю и Синею. Итикуро сначала шел на преступления, настойчиво подстрекаемый женщиной, но в конце концов вошел во вкус. Горожане и крестьяне без сопротивления отдавали свои деньги самураю-бродяге. А Итикуро становился все более дерзок: от вымогательства денег у мужчин, приходивших к о-Юми, он перешел к угрозам, а затем сделал своей профессией вооруженное нападение с ограблением.

В один прекрасный день они решили насовсем поселиться у перевала Тории. В этом труднопроходимом месте тракт Тоосан пересекает дорога из Синано в Кисо. Днем они открывали свой дорожный чайный домик,[7] а ночью Итикуро отправлялся грабить. В естественности такого образа жизни у «его уже не было сомнений, совесть не тяготила его. Он выбирал путников, у которых имелись деньги, убивал их, деньги и одежду забирал, а труп ловко прятал. Три-четыре таких преступления — и можно жить целый год в достатке.

С тех пор как Итикуро с о-Юми убежали из Эдо, пошел уже третий год. С наступлением весны жизнь на почтовых станциях тракта Кисо забила ключом. Ко двору сегуна из северных земель направлялись феодалы со своими свитами; в храм Исэ нескончаемым потоком шли паломники из Синею, Этиго, Эттю; много путешественников направлялось из Киото в Осака.

Итикуро замыслил кого-нибудь убить и обеспечить себе год сытой жизни.

…Это произошло в ту пору, когда сакура, которая росла вдоль тракта вперемежку с криптомерией и кипарисом, роняла свои цветы. Смеркалось. К домику Итикуро подошли путники — мужчина и женщина, вероятно муж и жена. Ему лет за тридцать, ей двадцать три — двадцать четыре. Молодые супруги наслаждались путешествием одни. Скорее всего, это были богатые крестьяне из Синею.

„Не этих ли двоих выбрать в этом году?“- подумал Итикуро, присматриваясь к их одеждам.

— А что, до Ябухара не очень далеко?

Мужчина стоял перед домом и перевязывал шнурки соломенных сандалий.

Итикуро не успел и слова сказать, как из кухни пришла о-Юми:

— Нет, нет, недалеко. Вот только извольте пройти этот перевал — и половина пути позади.

Услышав эти слова, Итикуро понял, что коварный план у о-Юми уже готов и она сообщает ему об этом.

До Ябухара было больше двух ри,[8] но о-Юми неспроста сказала неправду: обычно под покровом темноты Итикуро по тайной тропе добирался до станции и там нападал.

Гость и представить себе не мог такого злодейства. В ответ на слова о-Юми он сказал:

— В таком случае хоть чаю, что ли, выпьем.

В первую западню он с молодой женой уже попал.

Женщина развязала красные тесемки шляпы и села, прильнув к мужу.

Они побыли здесь с полчаса, дав отдых уставшим ногам. Затем уплатили хозяевам и направились в сторону долины Когисо, опускаясь с перевала. Ночная синь окутывала долину…

Как только фигуры молодых растворились в вечерней дымке, о-Юми сделала Итикуро знак. Тот заткнул за пояс меч и направился за ними, как охотник, преследующий дичь. Он быстро бежал по крутой тропинке вдоль реки Кисо, справа от тракта.

Когда Итикуро добрался до аллеи, за которой была станция Ябухара, длинный весенний день сменился ночью. Белый круг луны слабо освещал вершины гор Кисо.

Вдоль тракта островками росли ивы. Итикуро спрятался под ними и стал выжидать.

В глубине души даже он, привыкший творить зло, не мог не чувствовать, насколько это жестоко — отнимать жизнь у двух ни в чем не повинных людей, да еще во время их радостного путешествия. Остановиться на полпути и так явиться пред глаза командовавшей им о-Юми? Это невозможно. И в то же время не хотелось проливать кровь этой пары. „Не надо бы им сопротивляться напрасно. Если они сами отдадут деньги и одежду, я не стану их убивать“, — думал Итикуро, все более желая такого исхода. Между тем показались быстро приближающиеся фигуры мужчины и женщины. Молодые люди не ожидали, что путь так далек, и шли торопливо, молча помогая друг другу. Видно было, что дорога утомила их.

Как только они приблизились к ивняку, Итикуро выскочил на дорогу и стал извергать привычные угрозы. Но — он так и предполагал — мужчина не испугался: заслонив собой жену, молодой человек выхватил меч и приготовился к бою. То, на что надеялся Итикуро, с самого начала расстроилось, это привело его в замешательство. Тем не менее он грозно закричал:

— Эй вы, путешественники! Будете сопротивляться — лишитесь жизни! А мне вы не нужны. Спокойно отдайте деньги, одежду и уходите.

Мужчина несколько секунд вглядывался в лицо грабителя.

— А-а! Так ты — хозяин чайного домика?! — с негодованием воскликнул он.

„Теперь им конец! — мелькнуло в голове Итикуро. — Они узнали меня, и сейчас уже нельзя оставлять их в живых, не то нам самим не спастись“.

Путешественник в негодовании набросился на Итикуро, но тот ловко увернулся и нанес ему удар в затылок. Со страшным стоном мужчина упал навзничь.

Спутница его, казалось, потеряла рассудок. Она присела на корточки у края дороги, ее трясло от страха. Итикуро не в силах был поднять на нее руку. „И все-таки, — подумал он, — не стану менять свою жизнь на жизнь этой женщины“. Возбуждение, переполнявшее его, когда он убивал ее мужа, еще не остыло. Держа над головой обагренный кровью меч, Итикуро приблизился к женщине. Она, сложив руки, молила о пощаде и так впилась в него глазами, что он не находил в себе воли опустить меч. „Но я должен ее убить!“ И тут вдруг взыграла в нем алчность. Он подумал, что, убивая, не надо портить ее наряд. Итикуро снял с пояса полотенце, подошел к женщине сзади и стал душить ее…

Убив обоих, Итикуро внезапно почувствовал чудовищный страх и понял, что ни одного мгновения не может больше здесь находиться. Поспешно сняв с убитых пояса, одежды, он со всех ног бросился бежать, все время ощущая тревожное чувство, будто кто-то бежит за ним. На его счету более десяти убитых. Но то были седые старики, купцы и прочий такой люд. А сейчас — совсем молодые муж и жена. Молодых он не трогал…

Терзаемый угрызениями совести, Итикуро вернулся домой и, не успев войти, словно что-то бесконечно омерзительное, бросил о-Юми одежду и деньги.

О-Юми — верна себе — прежде всего с привычной невозмутимостью, не торопясь, сосчитала деньги. Их было меньше, чем она ожидала, — всего лишь двадцать рё с небольшим. Затем взяла одежду убитой.

— О! Кимоно из дорогого шелка „хатидзё“! Да к нему еще нижнее кимоно из шелкового крепа! — вырвался у о-Юми возглас, на который способна только женщина при виде красивых нарядов. Но тут же добавила: — Послушайте, а где же украшения для прически? — Она повернулась к Итикуро и спросила так, словно учиняла допрос.

— Украшения? — переспросил он, с трудом сознавая, что она говорит.

— Да, да! Украшения для прически. К этому кимоно с таким нижним платьем должна быть и гребенка, и заколка. Я ведь глядела на нее во все глаза, когда она надевала свою плетеную шляпу. Не иначе, у нее были украшения из черепахи.

Итикуро не знал, что ответить. Он и не подумал об украшениях.

— Послушайте! Неужели вы забыли о них?! Украшения из черепахи — это ведь не меньше семи-восьми рё! Вы что, впервые на разбой вышли? Зачем же было убивать? Убить женщину, так разодетую, и забыть про украшения!.. Сколько времени уже занимаетесь этим промыслом!.. Да что вы за грабитель!.. Ну скажите же что-нибудь! — О-Юми, не переставая, грызла Итикуро. Голос ее звучал властно.

Сердце Итикуро и так разъедало раскаяние за то, что он убил молодую пару, а эти речи причиняли ему еще больше муки. Его нисколько не беспокоило то, что он забыл снять украшения с убитой и оказался никудышным грабителем. „Убивая этих людей, я думал только о том, какое великое зло совершаю. Мне было совсем не до этих украшений“. Итикуро и сейчас не жалел о них. Да, он опустился до грабежа и насилия, из корысти убивал людей. Но он никогда не жалел, что, подобно шакалу, не обгладывал кости своих жертв. О-Юми же, напротив, даже это ношеное нижнее белье приняла как должное и вот разглядывает его. Ненасытная жадность этой женщины требовала еще и украшений, на которые злодей Итикуро не обратил внимания…

Все это вызывало в Итикуро все большее отвращение к о-Юми. Она же, не подозревая о том, что творится в его душе, продолжала:

— Послушайте! Сбегайте-ка туда! Стоит ли стесняться брать то, что с таким трудом попало в руки? Нам и не пристало стесняться. — Ее лицо выражало самодовольство, она как будто была убеждена в своей безусловной правоте.

Но Итикуро молчал.

— Ох! Неужто вас задели мои придирки?… Ну, Итикуро! Вам не хочется идти? Хотите упустить такую добычу — почти десять рё?! — упорствовала о-Юми.

Итикуро всегда поступал так, как она хотела. Но теперь его разрывали мучительные сомнения. В мыслях он был далек от того, что она говорила, и не отвечал.

О-Юми в конце концов не выдержала:

— Как ни уговариваю-не идет! В таком случае пойду сама! Куда идти? Там, где обычно?

Ненависть к ней становилась настолько велика, что избавиться от этой женщины хотя бы на миг было счастьем. Чтобы она скорее ушла, он отрезал:

— Сама знаешь! Где всегда — в сосновой аллее перед станцией Ябухара.

— Так я пойду. Хорошо, что ночь лунная, светло на улице… Ох, сколько с вами, господин грабитель, хлопот! Разве можно быть таким 'бестолковым? — Не переставая ворчать, о-Юми подобрала подол кимоно, сунула ноги в сандалии и понеслась по дороге, освещаемой луной.

Итикуро посмотрел ей вслед. Его душу до краев заполнило отвращение. Вид этой женщины, с остервенением побежавшей обдирать побрякушки с тела убитой, вызывал непреодолимое омерзение. Это чувство усиливалось еще и потому, что когда-то он любил ее. Его собственные черные деяния — и когда он жестоко убивал людей, и когда воровал деньги — не казались ему очень постыдными, ибо он сам творил их. Но теперь, наблюдая зло со стороны, он предельно отчетливо стал осознавать весь ужас, всю гнусность содеянного. Видя, как о-Юми, доставшаяся ему ценой человеческой жизни, ради черепаховых украшений, ради каких-то пяти — десяти рё напрочь забыла о женской доброте, мягкости и, словно шакал, кинулась к трупу, — видя это, Итикуро понял, что с такой женщиной в этом дьявольском гнезде он не может более жить ни мгновения. В памяти Итикуро воскресло каждое совершенное им злодейство. Воспоминания вгрызались в сердце. Глаза задушенной женщины, стоны истекавших кровью торговцев, вопли падавших под ударами его меча седовласых старцев, соединившись воедино, обрушились на его совесть. Ужас совершенного поверг Итикуро в трепет. Убежать от прошлого как можно скорей! Убежать от самого себя! Еще пронзительнее было желание убежать от женщины, посеявшей самана всех этих злодеяний.

Он резко поднялся. Завернул в узел кое-что из одежды. Положил за пазуху пояс с деньгами-на дорожные расходы. Как был, обрызганный кровью, выскочил на улицу. Но, пробежав чуть-чуть, вспомнил, что и деньги, и одежда — все, что есть при нем-награбленное. Какая-то сила повернула его, он побежал к дому и с порога швырнул в комнату одежду и деньги.

Чтобы не встретиться с о-Юми, он бежал по берегу Кисо, не выходя на дорогу. Бежал куда глаза глядят. Ему хотелось подальше, насколько можно дальше, убежать от тех мест, где осталось оскверненное преступлениями прошлое.

Итикуро бежал, не разбирая дороги, не давая себе отдыха. Оставив позади почти двадцать ри, к вечеру следующего дня он добрался до городка Оогакидзай, княжества Мино. Ему некуда было деться, неоткуда ждать помощи. Он просто бежал, гонимый жгучим желанием оставить далеко позади свою прежнюю жизнь.

У ворот большого храма Дзёогандзя — главного храма секты Сянган в княжестве Мино — внимание Итикуро привлек звон колокола. Прислушиваясь к звону, он почувствовал вдруг, что его заблудшая душа, кажется, обретает опору. Он обратился к настоятелю этого храма с горячей мольбой указать ему путь спасения. Итикуро чистосердечно раскаялся во всем, и настоятель соизволил проявить участие к нему, настолько погрязшему во грехах.

Узнав о его намерении явиться с повинной, святой отец сказал:

— Для такого великого преступника, как ты, творившего злодеяния одно за другим, отдаться властям, чтобы голову твою вывесили на дереве и ты получил возмездие, — это действительно путь, который поможет тебе в этом мире искупить грехи. Но в будущей жизни тебе все равно не избежать терзаний, вечного горения в аду. Прями учение Будды, посвяти свою жизнь опасению человеческих душ. Замаливая чужие грехи, ты искупишь и собственные. Так увещевал настоятель Итикуро.

Слова старца вновь повергли Итикуро в огонь раскаяния. Он решил немедленно постричься в монахи и под руководством настоятеля храма встал на путь просветления. Его нарекли буддийским именем Рёкай, и он самозабвенно начал постигать святое учение. Не прошло и полугода, как дела и душа этого человека стали прозрачнее льда, белее инея. Не горячая ли вера была тому причиной? По утрам он углублялся в тайны учения секты; вечерами, не поднимаясь с колен, творил молитву за молитвой. Его страждущая душа стремилась к истине, и истина озаряла его разум.

Укрепившись в вере, поняв, что постигнуто все, с благословения святого отца он отправился странствовать. Душа его пылала желанием помогать людям.

Покинув княжество Мино, Итикуро направил стопы в Киото. Теперь он странствующий монах, он продолжает жить, а ведь сколько людей загублено им! От этой мысли сжималось сердце. Помогая людям, искупить хоть малую часть своих грехов — этого хотел он и ради людей готов был стереть себя в порошок. Ни на минуту не забывая, каким извергом он был прежде, в Кисо, Итикуро чувствовал себя виноватым перед каждым встречным. Ему казалось, что грехи его неискупимы.

Беспрестанно, всегда и везде Итикуро думал о людях. Он помогал путникам, измученным долгой дорогой, — вел их за руку или поддерживал сзади. Бывало, забывая о себе, вышагивал по нескольку ри, с больными стариками и детьми на своих плечах. Если на проселочной дороге попадался разрушенный мост, Итикуро приволакивал из леса деревья, приносил камни и приводил его в порядок. Когда видел, что где-то разбита дорога, носил землю, песок и ремонтировал ее. Каждый миг странствий по княжествам Кинай и Тюгоку был наполнен горячим стремлением содеять добро.

Но если его черные дела равнялись высокой горе, то добрые — лишь низенькому холмику. Он впадал в отчаяние, думая о злодействах, которые творил полжизни, и сознавая, что такими мелкими благодеяниями не искупить великих грехов. Утром, едва открыв глаза где-нибудь в ночлежке, Итикуро размышлял о том, что ему, у которого нет надежды искупить грехи, не стоит так цепляться за жизнь. Нередко возникало желание покончить с собой. Но всякий раз он находил в себе мужество и [молился о ниспослании ему случая сотворить великое благо во имя людей.

Случилось это осенью на девятом году правления Кёхо.[9]

Придя из Акамагасэки в Кокура — город в княжестве Будзян, Итикуро посетил храм Усахатиман. Затем, совершая паломничество в храм Кидзякусанра-кандзи, он отправился вверх по реке Ямакуни. От Ёккаити Итикуро двинулся через огромные красноземные поля на юг. Путь лежал вдоль зажатой в горах Ямакуни.

Осень с каждым днем чувствовалась все сильнее: багрянцем горели деревья хадзи, в полях наливался золотой спелостью рис, с крыш крестьянских домов свешивались алые плоды — район Цукуси[10] славился хурмой.

Было начало восьмого месяца. Итикуро шел по дороге, соединявшей Микути с Хотокэдзака, и любовался осенней прозрачностью горных вод, сверкающих под утренним солнцем.

В полдень он подошел к станции Хида. Пообедав в этом безлюдном месте, Итикуро снова двинулся в путь. Дорога из Хида проходила по каменистому берегу Ямакуни. Итикуро шел, опираясь на посох, как вдруг в стороне от дороги увидел нескольких крестьян. Они спорили о чем-то.

Когда Итикуро подошел поближе, один из крестьян обратился к нему:

— Почтенный монах! Вы очень кстати пожаловали. Тут у нас путник, трагически скончавшийся. Раз уж вы здесь, не откажите в любезности отслужить по нему поминальную.

„Не от руки ли разбойника погиб этот человек?“ — сразу подумал Итикуро, услышав про трагическую кончину. Воспоминания всколыхнулись в сердце, пробудив раскаяние. Он в оцепенении замер. Оказалось, однако, что это утопленник.

— Да, выглядит как утопленник… Но у него во многих местах раны… Как он погиб? — с тревогой спросил Итикуро.

— Господин монах, наверное, впервые странствует здесь и не знает про опасную цепную переправу — она недалеко отсюда, вверх по реке. Место это — самое страшное в нашей округе! В обе стороны проходят по переправе люди с лошадьми, и очень многие попадают там в беду. Вот и этот тоже… Он из Какидзакаго, что в верхнем течении реки. Погонщик лошадей. Сегодня утром, когда переходил переправу, конь взбесился, погонщик упал, а там высота — все пять дзё.[11] Вот такой ужасной смертью погиб несчастный, — объяснил один из крестьян.

— Цепная переправа? Мне уже приходилось слышать об этом опасном месте. А что, несчастья такие часто случаются? — спросил Итикуро, глядя на труп.

— В год по нескольку раз, человек до десяти погибает. Страшное это место, другого такого нет… Да еще ветры и дожди разрушают переправу, а отремонтировать как следует не удается.

Разговаривая с Итикуро, крестьяне прибрали труп. Итикуро прочитал над покойным молитву и, закончив, поспешил к цепной переправе.

Пройдя всего одно тё,[12] Итикуро увидел утёс. Правая сторона его, словно вырубленная стена, возвышалась над рекой больше чем на десять дзё. Светло-серая поверхность обрыва неровная, с острыми складками. Утес, казалось, всасывал в себя реку, и омывающая его подошву темно-зеленая вода пенилась в водоворотах. Прямо в утес упирается ровная дорога. К середине обрыва, огибая скалу, прилегает настил из связанных цепями бревен сосны и криптомерии. Жуткое зрелище! Значит, это и есть та самая переправа. С этого пастила посмотришь вниз — река, до которой пять дзё, взглянешь вверх — давит громадина утеса. Тут не только у слабонервной женщины или ребенка захватит дух и затрепещет сердце…

Цепляясь за скалу, стараясь унять дрожь в ногах и тверже ступать, Итикуро наконец перешел настил. Потам снова посмотрел на крутую скалу. И в этот миг его словно озарило. Он, чьи грехи так огромны, что небольшими благодеяниями их не искупить, должен отрешиться от всего, набраться мужества и отдать свою жизнь во имя великого дела. Ведь в своих молитвах Итикуро просил ниспослать ему тяжкие испытания. И когда он увидел переправу, где случилось несчастье с лежавшим перед ним человеком, где до десятка людей в год лишаются жизни, он загорелся желанием устранить эту опасность. Он поклялся, не щадя себя, осуществить дерзновенную идею — прорубить в скале ход длиной более двухсот кэн.[13] Наконец-то он нашел то, ради чего странствовал! Если за год спасется десять человек, за десять лет — сто, за сто лет, за тысячу — миллионы людей сохранят свои жизни!

С этого дня Итикуро всеми помыслами ушел в работу. Он поселился в келье монастыря Ракандзи. Сразу же отправился по раскинутым в русле Ямакуни деревням собирать пожертвования на строительство туннеля. Но никто не прислушивался к словам неизвестного бродяги-монаха.

— Этот ненормальный собирается продолбить насквозь скалу — более двухсот кэн. Ха-ха-ха!.. — смеялись над ним.

Но это было еще не самое плохое. Иные, выслушав доводы Итикуро, смешивали его с грязью:

— Какой мошенник! То, что он предлагает, так же возможно, как любоваться небом сквозь игольное ушко. Выдумал уловку, чтобы денег собрать побольше. Ишь, хитрец!

Почти месяц уговаривал Итикуро крестьян, но никого не смог убедить. Отчаявшись, он решил приняться за этот огромный труд один.

Держа в руках молот и долото, Итикуро стоял у подошвы скалистой громадины. Это было похоже на карикатуру. Человек собирался продолбить насквозь огромную, сжимающую реку своими изгибами скалу. Пусть это сравнительно податливая вулканическая порода, но ведь Итикуро намеревался выполнить такую работу один, рассчитывая только на свои силы!

Прохожие издевались над Итикуро:

— Все-таки он свихнулся!..

Но ничто не могло остановить Итикуро. Он вошел в прозрачную воду Ямакуни и дал обет богине милосердия Каннон. И сразу же, собравшись с силами, обрушил молот на скалу. В результате только два-три осколка отлетели в сторону. Он напрягся и ударил второй раз. И опять всего лишь несколько маленьких осколков отскочили от громадины. Итикуро нисколько не отчаивался. Вкладывая в удары всю силу, он бил по скале опять и опять. Почувствовав голод, просил поблизости подаяние. Насытившись, продолжал бить молотом по утесу. Когда не находил в себе сил работать, нараспев читал молитву Сингон, и стойкость духа возвращалась к нему. Не зная отдыха, работал день, два, три… Путники, проходившие мимо, смеялись над ним. Но Итикуро ни на миг не оставлял работы, а насмешки лишь заставляли его сильнее сжимать в руках молот.

Чтобы было где укрываться от дождя, монах построил около утеса хижину. С раннего утра, когда в реке еще отражались мерцающие звезды, и до позднего вечера, когда замирало все живое и слышался только плеск воды, Итикуро без устали бил молотом.

Прохожие не переставали смеяться:

— Болван! На что он рассчитывает?…

Никто не верил в осуществимость дела, за которое взялся Итикуро. А он в каждый удар вкладывал душу. В труде приходило забвение. Раскаяния за совершенные убийства больше не мучили его, он не молился и за будущее рождение в раю. Итикуро жил теперь одним возвышенным желанием: творить добро. Он чувствовал, что со времени принятия монашеского сана груз воспоминаний о черных деяниях — воспоминаний, не дававших ему спать по ночам, изнурявших душу и тело, — становился легче. Исполненный отваги, отдавая всего себя работе, Итикуро упорно долбил утес.

Наступил новый год. Пронеслась весна, лето… Год трудов не прошел даром: Итикуро выдолбил пещеру глубиной в одно дзё — совсем немного, но в этом нашла свое выражение его воля.

И все-таки местные жители не переставали глумиться:

— Поглядите! Этот сумасшедший монах целый год лез из кожи вон, а выдолбил всего ничего!..

Но Итикуро, видя плоды своего труда, радовался до слез. Пусть пещера мала, но она — реальность, в которой воплотилось его стремление к добру.

Прошел еще год. Все напряженней трудился Итикуро. Ночью он работал в кромешной тьме, в пещере было темно и днем. Рубить приходилось сидя. Он исступленно махал молотом. И в этом движении правой руки сосредоточилась вся его жизнь, пронизанная верой. Снаружи сияло солнце, светила луна, шли дожди, гремели бури. А в пещере беспрерывно раздавались удары молота…

Окрестные жители не прекратили своих насмешек и к концу второго года. Правда, они уже не смеялись открыто, а, глядя на Итикуро, исподтишка улыбались.

Но вот прошел еще год. Удары молота по-прежнему не прекращались, как и плеск вод Ямакуни. Крестьяне уже ничего не говорили, иронические улыбки на их лицах незаметно сменились выражением изумления.

Итикуро долго не стригся, и длинные волосы падали на плечи, тело было покрыто грязью. Он все больше терял человеческий облик. Подобно животному, копошился Итикуро в выдолбленной им пещере, как безумный колотил молотом.

Постепенно к изумлению окружающих стало примешиваться сочувствие. Прежде Итикуро откладывал на время работу, чтобы пойди за подаянием, а теперь у входа в пещеру он стал находить чашки с едой. Ему больше не надо было никуда ходить, и это время он мог использовать для работы.

К концу четвертого года пещера была прорыта уже на глубину пять дзё. Но это ничтожно мало — длина скалы в поперечнике была более трех те.

Упорство Итикуро удивляло крестьян. Тем не менее ни один не стал помогать ему — настолько очевидной казалась им тщетность любых усилий. Итикуро продолжал трудиться один. К работе были обращены все его помыслы, он отрешился от всего, кроме молота; подобно кроту, озабочен был лишь тем, чтобы, пока жив, пробивать ход и идти по нему дальше. Прилагая невероятные усилия, Итикуро продвигался вперед.

Весна… Осень… Сменялись времена года, природа блекла и снова оживала. Неизменным оставался только стук молота в пещере.

Видя, как медленно продвигается работа, проходившие мимо люди начинали жалеть Итикуро:

— Бедный монах! Не иначе, он безумен, раз пытается прорубить скалу. Ведь до конца жизни он не успеет проделать и десятой части работы.

А время шло… К концу девятого года пещера была длиной уже двадцать два кэна. Жители деревни Хида, казалось, поняли наконец, что дело, которое затеял Итикуро, небезнадежно. В них как будто крепла уверенность в том, что если этот изможденный нищий монах смог за десять лет один пройти так далеко в глубь скалы, то усилиями многих людей в течение нескольких лет все-таки удастся прорубить ее насквозь. Когда Итикуро девять лет назад просил содействия в строительстве туннеля, жители семи окрестных деревень единодушно отказали ему. А теперь по собственной инициативе они начали вносить деньги, наняли ему в помощь нескольких каменотесов. Итикуро уже был не один — вместе с ударами его молота из пещеры доносились сильные, размеренные удары других молотов.

В следующем году крестьяне решили посмотреть, насколько продвинулось дело. Выяснилось, что прорублено меньше четверти всего пути.

— Ну вот, людей работало много, а толку почти никакого. Обманул он нас, напрасно мы так потратились, — уныло говорили крестьяне, и опять в их речах послышалось неверие.

Вскоре они совсем охладели к работе. Стало ясно, что Итикуро вновь останется без помощников. И действительно, ушел один каменотес, за ним — другой, и в конце концов Итикуро увидел, что рядом с ним никого нет. Но он не стал просить их вернуться. Никому ничего не говоря, Итикуро продолжал долбить скалу, пробивая путь вперед.

Местные жители совсем перестали думать об Итикуро. Тем более что он забирался все глубже и никто уже не мог видеть этого человека, бесконечно поднимающего и опускающего свой молот. Лишь изредка кто-то из крестьян всматривался в глубь темной пещеры: „Как там? Работает еще наш монах?“ Вскоре не стали делать и этого, образ Итикуро постепенно исчез из памяти людей. Он дли них перестал существовать, как, впрочем, и они для него. У Итикуро в этом мире было только одно — громадный утес.

Уже более десяти лет Итикуро вгрызался в скалу. От постоянной темноты и сидения на холодном камне его лицо приобрело серый оттенок, глаза ввалились — это были живые мощи, а не человек мира сего. Никаких желании он не ведал, кроме одного, но оно горело в его мужественном сердце негасимым пламенем — идти вперед! И каждая отвоеванная пядь приносила ему безграничную радость, при каждом шаге вперед ликующий возглас вырывался из его груди.

Итикуро работал один и три следующих года. Как-то случайно люди вспомнили о нем. Чистого любопытства ради они решили измерить глубину прорытой пещеры. Шестьдесят пять кэн. Это длина обращенного к реке обрыва, треть длины всей громадной скалы. Столько выдолблено одним Итикуро, его худыми руками!

Это опять повергло крестьян в изумление, им стало совестно, и чувство глубокого уважения к этому человеку возродилось в них. Вскоре молоту Итикуро опять вторили молоты десяти каменотесов.

Прошел еще год, и снова крестьяне начали жалеть, что вложили деньги в дело, которое не сулит никакой выгоды в ближайшем будущем. Нанятые ими рабочие исчезали один за другим, и, как прежде, из глубины пещеры доносились удары только одного молота.

Были рядом люди, не было их — молот Итикуро крушил камень так же неистово. Он работал как машина: напрягшись, рывком поднимал молот и, вкладывая всю силу, которую мог выжать из себя, обрушивал его на камень. Он забыл обо всем: даже о том, что он человек и живет в этом бренном мире. В памяти стирались все впечатления прежней жизни: убийство господина, грабежи, душегубство.

Прошел еще год, за ним еще один. От изнурительной работы худые руки Итикуро стали твердыми как железо. Вот кончился восемнадцатый год работы, и обнаружилось, что пройдена половина скалы. Местные жители, потрясенные этим чудом, перестали сомневаться в успехе дела, за которое взялся Итикуро. Им стало стыдно оттого, что два раза они отказывались продолжать работу. Объединившись, семь деревень вновь начали помогать Итикуро.

В тот год совершал осмотр этих мест управляющий уездом из клана Накацу. Он изволил похвалить Итикуро и направил в помощь ему тридцать каменотесов из окрестных селений. Работа в их руках горела подобно тому, как горят сухие листья.

Изнуренному Итикуро предлагали: „Вы руководите каменотесами, самому вам уже не под силу работать молотом“. Но Итикуро был тверд и не соглашался. Казалось, он и умереть собирается с молотом в руках. Как прежде, он работал с неистовством, забыв про сон и еду, как будто не зная, что бок о бок с ним трудятся тридцать человек.

Не без оснований люди убеждали Итикуро дать себе отдых. Почти двадцать лет в сидячем положении он работал в глубине скалы. Поэтому ноги болели и не могли свободно сгибаться. Он уже и несколько шагов не мог сделать без палки. Из-за того, что долгое время он находился во мраке, да к тому же осколки породы то и дело попадали в глаза, он, словно крот, перестал различать свет, с трудом видел очертания предметов. И старческая немощь настигла в конце концов даже железного Итикуро. Жизнью он не дорожил, но было так досадно умереть, не закончив своего дела. „Протерпеть бы еще года два!“- стонало его сердце, а тело бросалось в работу, чтобы забыть о старости.

Утес, стоявший на пути Итикуро, утес, олицетворявший мощь Природы, которая не терпит посягательств на свое величие, — этот утес был пробит железным сердцем дряхлого нищего монаха! Пробитая в чреве скалы пещера, словно живое существо, рвалась к своей цели — вперед.

По мере того как работы подходили к концу, непосильный труд все более и более подрывал здоровье Итикуро. Но был у него и другой враг, гораздо более опасный, чем болезнь.

Сабуробэ, погибший от руки своего слуги Итикуро, тем самым показал себя ненадежным вассалом, и род Накагава был предан забвению. А трехлетнего сына Сабуробэ — Дзицуноскэ взяли на воспитание родственники. В тринадцать лет он впервые услышал подробности гибели отца. В юном сердце вспыхнул гнев, когда он узнал о том, что убийцей отца был не такой же по положению самурай, а кормившийся в их доме слуга. Глубоко в душу запала мысль об отмщении. Дзицуноскэ ходил в ивовую рощу и там учился владеть мечом. В девятнадцать лет он получил свидетельство о том, что овладел мастерством фехтовальщика, и, преисполненный радости, отправился выполнять свой долг мести. Если этот долг будет успешно исполнен, в один голос напутствовали родственники, они помогут ему восстановить честь дома.

По всей стране разыскивал Дзицуноскэ своего врага, и немало трудностей выпало на его долю в этом первом странствии. Он ни разу не видел Итикуро, и потому поиски были почти безнадежными — все равно что найти иголку в стоге сена. Кинай, Токай, Тосан, Санъин, Санъё, Хокурику, Нанкай…[14] Год за годом проходили в скитаниях. В безуспешных поисках Дзицуноскэ встретил свое двадцатисемилетие… Временами ему казалось, что гнев, ненависть к Итикуро покидают его в странствиях, полных лишений. Но он вспоминал бесславную гибель отца, думал о возложенной на него ответственности за возрождение рода Накагава, и жажда отмщения возвращалась.

С тех пор как Дзицуноскэ покинул Эдо, прошло девять лет. Весна застала его у крепостных стен Фукуока. На главном острове Итикуро найти не удалось. И Дзицуноскэ решил продолжать поиски на далеком острове Кюсю.

В первый день второго месяца, прибыв из Фукуока в Накацу, Дзицуноскэ пришел в храм Усахатиман на поклонение богам — просить их помощи в скорейшем осуществлении заветного желания. Во дворе храма он зашел отдохнуть в чайный домик. И вдруг услышал, как его сосед — судя по виду, крестьянин — рассказывает какому-то паломнику:

— Этот монах пришел когда-то из Эдо. Говорят, в молодости он убил кого-то, а раскаявшись, решил сделать что-то великое для спасения грешных душ. И вот этот ход сквозь гору Хида он пробил, можно сказать, один.

Рассказ заставил Дзицуноскэ испытать такое сильное волнение, какого он не переживал последние девять лет.

— Извините, хочу кое-что спросить у вас. Этому монаху сколько лет? — нетерпеливо заговорил Дзицуноскэ.

Крестьянин, польщенный тем, что его рассказ привлек внимание самурая, ответил:

— Весьма сожалею, я сам его не видел. А по слухам — около шестидесяти.

— Какой он ростом? — Дзицуноскэ задавал вопрос за вопросом.

— И этого я не знаю. Человек этот находится глубоко в пещере, поэтому не могу знать.

— А как его мирское имя? Не знаете?

— Этого тоже не знаю… Говорят, он родом из Касивадзаки, княжества Этиго, а в молодые годы перебрался в Эдо.

Услышав это, Дзицуноскэ подпрыгнул от радости. Перед тем как он выехал из Эдо, кто-то из родственников сказал, что враг родом из Этиго, из селения Касивадзаки, и что, возможно, там он и скрывается. „Хорошенько поищи его в Этиго“, — помнится, посоветовали родственники.

„Неужели он?! Не иначе, бог Усахатиман услышал мои молитвы!“

Обрадованный Дзицуноскэ разузнал имя старого монаха, дорогу к долине Ямакуни и как безумный помчался к врагу, хотя для дальней дороги время было не раннее — два часа пополудни. К девяти часам вечера он добрался до деревни Хида. Хотел было сразу же пойти к пещере, но передумал — лучше не торопиться. На постоялом дворе провел беспокойную ночь. Рано утром встал, легко оделся, чтобы в поединке было удобнее, и отправился к скале.

У входа в пещеру Дзицуноскэ обратился к каменотесу, выносившему осколки:

— Здесь должен находиться монах-отшельник по имени Рёкай. Есть такой?

— Как же ему не быть здесь? Почтенный Рёкай вроде как хозяин этой пещеры! — засмеялся в ответ каменотес.

„Вот-вот сбудутся мои надежды! — Радостно билось сердце Дзицуноскэ. — Но не надо суетиться“.

— А что, вход в пещеру один? — спросил Дзицуноскэ и подумал: „Как бы Рёкай не удрал“.

— Ну да. Именно для того, чтобы сделать второй, почтенный Рёкай так мучится, — ответил каменотес.

Дзицуноскэ был счастлив: наконец-то нашелся смертельный враг, которого он искал долгие годы. Итикуро теперь здесь, как мышь в мышеловке. „Пусть рядом с ним кто-то я есть, убить его не представит труда“, — подбадривал себя молодой самурай.

— У меня к тебе маленькая просьба. Сходи скажи господину Рёкай, что его желает видеть человек, специально прибывший издалека.

Каменотес скрылся в пещере, а Дзицуноскэ намочил штырь, которым меч крепится к рукоятке.[15] Он попытался представить себе, как выглядит его противник — ведь встретится с ним впервые. „Хотя говорят, что Рёкаю за пятьдесят, но он, наверное, крепкого сложения, раз руководит такими работами. Говорят также, что в молодости он прекрасно владел оружием, нужно быть настороже“.

Но вот Дзицуноскэ видит: из пещеры выходит монах в рубище. Точнее, не выходит, а, словно жаба, 'выползает. И на человека не похож — скелет. Дзицуноскэ посмотрел на эти кости, на ноги от колен до ступней сплошь в язвах и, не выдержав, отвернулся. Сохранившиеся лохмотья выдавали в этом старце монаха, но над морщинистым лбом свешивались длинные космы.[16] Моргая выцветшими глазами, старый монах всматривался в Дзицуноскэ.

— Мои глаза стали слабыми, и я не могу понять, кто вы, — сказал он.

В тот миг, когда перед Дзицуноскэ предстал этот старец, решимость его поколебалась. В глубине души Дзицуноскэ ожидал встретить злодея, вид которого вызвал бы в нем глубокую ненависть. Но перед ним сидел на коленях полуживой старик, уже почти не человек. Дзицуноскэ почувствовал отчаяние. Решимость его исчезала, он попытался вернуть ее.

— Это вы Рёкай? — спросил он старца.

— Да, это я. А кто вы? — Старик с недоумением смотрел на молодого самурая.

— Значит, Рёкай это вы. Даже обрядившись в одеяние священника, вряд ли вы можете забыть меня. Вас в молодости звали Итикуро. Вы убили своего господина — Накагава Сабуробэ и скрылись. Помните, наверное? Я сын Сабуробэ — Дзицуноскэ. Вам не убежать, готовьтесь к расплате! — Дзицуноскэ старался говорить бесстрастно, чтобы голос не выдал жалости: Итикуро принял эти слова спокойно:

— Значит, вы — господин Дзицуноскэ, сын Накагава? Действительно, человек, который убил вашего отца и скрылся, — это я, Рёкай. — Старый монах говорил так, как будто был рад встрече с сыном своего хозяина и не чувствовал себя преступником, которому грозит отмщение.

Дзицуноскэ же подумал, что старик хочет обвести его вокруг пальца.

— Десять трудных лет искал я тебя, убийцу моего отца, чтобы снести голову с твоих плеч! Наконец мы встретились. Теперь, как и положено, честно сразимся, — сказал Дзицуноскэ.

Итикуро ничем не проявил беспокойства. „Конечно, жаль умирать, не увидев законченным дело всей жизни, — думал он. — Ждать конца работ остается меньше года. Но час возмездия пришел…“ Итикуро готов был умереть.

— Уважаемый Дзицуноскэ! Убейте меня. Вам, вероятно, довелось слышать о том, что подлый Рёкай, дабы замолить грехи свои, стал прорубать туннель в скале. Я этому отдал девятнадцать лет жизни, осталось доделать только десятую часть работы. Пусть я умру, другие скоро завершат ее… Быть убитым вашей рукой и принесенным в жертву ради успешного завершения туннеля[17] — вот все, чего я хочу, — сказал Итикуро, мигая невидящими глазами.

Молодой самурай чувствовал, что ненависть безвозвратно покидает его. Монах же, тело и душу которого терзало раскаяние, готов был распроститься с жизнью в тот самый момент, когда Дзицуноскэ назвал себя, но самурая обуревали сомнения: месть ли это — отнять жизнь у старика, наполовину мертвого? Однако, не совершив мести, просто так закончить многолетние скитания и вернуться в Эдо — в этом нет никакого смысла. Мало того, придется оставить и мысли о восстановлении чести своего рода. Дзицуноскэ подумал о том, что жизнь этого человека все равно надо оборвать — если не из мести, то из расчета. Но убить человека из трезвого расчета, не чувствуя к нему горячей ненависти, — это отвратительно! Надо воскресить в себе злобу к этому безответному противнику и убить его…

Но тут, почуяв недоброе, из пещеры выбежали несколько каменотесов. Загородив собой старого монаха, они стали упрекать Дзицуноскэ:

— Чего вы хотите от него?

На лицах рабочих была ясно выражена решимость отстоять жизнь Итикуро.

— Есть причины, побуждающие меня отнять у него жизнь! Наконец-то я нашел его, и сегодня осуществится мое заветное желание. Лучше не мешайте мне! Я не посмотрю на то, что вы — посторонние люди, — сурово сказал Дзицуноскэ.

Подошло еще несколько рабочих, собрались прохожие. Они окружили Дзицуноскэ, не давая ему прикоснуться к Итикуро.

— Убивать или не убивать — так можно говорить о человеке этого мира. Вы сами видите — господин Рёкай облачен в монашеские одежды, он принял постриг. Мы, жители семи деревень долины Ямакуни, с почтением взираем на него как на вернувшегося в наш мир бодисатву! — горячо говорили люди. Некоторые заявляли даже, что убить старца — желание кощунственное и неосуществимое.

При виде того, как защищают монаха, ярость охватила Дзицуноскэ. Самолюбие самурая не позволяло ему уйти так просто.

— Даже принятие монашеского сана не может снять такого тяжкого преступления, как убийство господина! Я не пощажу никого, кто помешает мне отомстить за убитого отца! — С этими славами Дзицуноскэ вытащил из ножен меч.

Все вокруг тоже приготовились к бою. Но в это время послышался хриплый голос Итикуро:

— Люди! Усмирите страсти! Я хорошо знаю, что должен быть убит. И ход через скалу я рубил ради искупления своих грехов. Мое последнее желание сейчас: чтобы это полуживое тело умерло от руки того, кто чтит память отца. Вам не надо препятствовать…

Сказав это, Итикуро, выбиваясь из последних сил, пополз к Дзицуноскэ.

Крестьяне не раз убеждались в упорстве Итикуро и понимали, что бесполезно мешать этому человеку. Но в этот момент из толпы вышел старший каменотес. Он остановился перед Дзицуноскэ и сказал:

— Досточтимый самурай! Вы, вероятно, изволите знать, что почтенный Рёкай почти двадцать лет пробивал сквозь эту скалу ход и для исполнения своей великой клятвы не жалел ни живота, ни души. Как бы велик ни был его грех, но, наверное, невыразимо досадно ему не увидеть свою клятву исполненной до конца. Все собравшиеся здесь просят вас: доверьте нам жизнь почтенного Рёкая хоть ненадолго — пока не закончим рубить туннель. Как только пройдем туннель до конца, поступайте с ним по вашему усмотрению.

— Верно! Верно!..

Все единодушно поддержали старшего.

Видя, как обстоят дела, Дзицуноскэ понял, что не может отказать в этой просьбе. „Если убивать здесь, сейчас, могут помешать, и я только осрамлюсь, — подумал Дзицуноскэ. — Лучше подождать окончания работ. Итикуро и сейчас просит смерти, а потом, почувствовав себя обязанным, непременно сам подставит голову. Но дело не только в этом. Если я проявлю милость к врагу и дам ему возможность выполнить свою клятву, это будет не так уж плохо для меня“. Глядя то на Итикуро, то на толпу, Дзицуноскэ крикнул:

— Из уважения к монашескому сану Рёкая удовлетворяю вашу просьбу! Но о своем намерении я не забуду!

— Не извольте беспокоиться. Как только на противоположной стороне скалы появится хоть крошечное отверстие, тут же, на месте, можете отомстить Рёкаю. А до этого, пожалуйста, поживите здесь, — рассудительно сказал старший каменотес.

Видя, что конфликт благополучно завершен, Итикуро, как бы наверстывая бесполезно потраченное время, поспешил в глубь пещеры.

Дзицуноскэ был в ярости оттого, что в самый важный момент возникли какие-то помехи. Подавляя гнев, он пошел вслед за одним из каменотесов в жилище. А оставшись один, терзал себя за то, что не проявил упорства и не рассчитался с врагом, которого с таким трудом отыскал. Внезапно его охватило нетерпение. Ничего не осталось от снисхождения, которое он позволил себе, пообещав, что будет ждать окончания работ. „Сегодня же ночью забраться в пещеру, убить Итикуро и скрыться!“ — твердо решил самурай.

Но так же, как Дзицуноскэ подкарауливал Итикуро, каменотесы следили за Дзицуноскэ.

Первые несколько дней ему пришлось провести в бездействии. Начались шестые сутки. Около двух часов ночи каменотесы, уставшие от работы и ночных бдений, крепко уснули. „Сегодня ночью!“ — решился Дзицуноскэ. Он встал, взял из-под подушки меч и тихо вышел на улицу.

В весеннем небе царила яркая луна. Под ее голубым светом тенились в водовороте воды Ямакуни. Но Дзицуноскэ ничего не замечал. Крадучись, он приблизился к пещере. Валявшиеся у входа осколки камня больно кололи его при каждом шаге.

В пещере было темно. Лишь со стороны входа пробивался тусклый свет. Цепляясь рукой за правую стену, Дзицуноскэ стал продвигаться вперед. Пройдя два те, он услышал мерные удары. Сначала Дзицуноскэ не мог сообразить, что это. С каждым шагом звук нарастал и, многократно повторенный эхом, разбивал ночную тишину. Сомнений не оставалось: это были удары железного молота о скалу. Трагически-скорбные, внушающие ужас, они заставили сердце Дзицуноскэ неистово забиться. Он шел дальше, и эхо все сильнее разносило по пещере эти тяжелые удары, наконец они лавиной обрушились на него. Зная, что этот грохот приведет к монаху, самурай полз дальше. Подкравшись к старику, Дзицуноскэ взялся за меч. Но в промежутках между ударами он внезапно услышал шепот, стоны. Рёкай читал молитвы! Хриплый голос старца, как ледяная вода, обжег сердце Дзицуноскэ. Он явственно увидел безлюдную, безмолвную пустоту глубокой ночи и в кромешной тьме ее — одинокую фигуру этого человека, размахивающего молотом, сидя на коленях. Душа старца с молотом в руках возвышалась над человеческой: далекая от радостей, гнева, печали, веселья, это была душа святого, мужественная, отрешившаяся от зла и жаждущая добра. Рука, сжимавшая меч, дрогнула. Дзицуноскэ мысленным взором окинул свою жизнь и в ужасе содрогнулся, увидев себя крадущимся под покровом темноты — словно разбойник или дикий зверь, с мечом ненависти, направленным против человека, обладающего сердцем Будды, против святого великомученика, ради блага людей принявшего страшные муки.

Сотрясающие пещеру сильные удары молота, исполненный трагизма голос молящегося старика разрывали на части сердце Дзицуноскэ. Стойко, честно ждать завершения туннеля, сдержать свое слово — иначе поступить он не мог.

Глубоко потрясенный, Дзицуноскэ, нащупывая дорогу по лунному лучу, вышел из пещеры.

В хижине около утеса Дзицуноскэ проводил дни и ночи, терпеливо ожидая часа, когда скала будет прорублена. Он больше не думал о том, чтобы убить старого монаха и скрыться. Уверенный, что Рёкай не убежит и никуда не спрячется, самурай ждал, проявляя великодушие.

Дзицуноскэ проводил дни в 'безделье. А все каменотесы трудились, дорожа каждой минутой. Дух самопожертвования, казалось, передался к ним от Рёкая.

Рабочие были приветливы с Дзицуноскэ. Но каждый раз, когда они спрашивали: „Где достопочтенный самурай провел сегодня день?“, он осознавал, как никчемно живет. Мысль о том, что среди людей, работающих одержимо, один он проживает дни без цели, все чаще беспокоила его. После двух месяцев, потраченных впустую, его вдруг осенило: чем так ждать, может быть, тоже включиться в работу и тем самым приблизить час, когда она будет завершена? Ведь тогда и месть он сможет осуществить скорее. В тот же день он присоединился к каменотесам и тоже начал рубить скалу.

Так два врага стали трудиться плечом к плечу. Дзицуноскэ усердно работал, чтобы как можно раньше наступил день, когда исполнится его заветное желание. А Рёкай стремился поскорее осуществить свою клятву, чтобы вверить ненужную потом жизнь в руки самурая, верного сыновнему долгу. После того как в работу включился Дзицуноскэ, старый монах дробил скалу словно умалишенный, с еще большим исступлением.

Между тем за месяцем проходили месяцы. Дзицуноскэ постепенно понял, насколько значителен и необходим этот колоссальный труд. Дзицуноскэ поражала стойкость этого человека, рубившего скалу с неистовством воинственного демона Ашура.

Враги упорно трудились порой и ночами, когда все остальные каменотесы отдыхали после тяжелого трудового дня.

Двадцать первый год пошел с тех пор, как Рёкай вступил в поединок с утесом. Полтора года минуло с того времени, когда Дзицуноскэ отыскал кровного врага.

День десятый девятого месяца третьего года 'правления Энкё.[18] Как обычно, закончив рабочий день, все каменотесы вернулись в свою времянку. Только Рёкай и Дзицуноскэ, преодолевая усталость, прудились и в этот вечер. Было около девяти часов. Рёкай с силой опустил молот и почувствовал вдруг, что камень не сопротивляется удару, молот будто прошелся по гнилому дереву, а рука, в которой он держал его, врезалась в скалу. Из груди монаха вырвался крик. Даже полуслепые глаза старого Рёкая ошибиться не могли — из только что пробитого отверстия ясно была видна освещенная луной река. „О-о!“ — закричал Рёкай с силой, на которую только был способен. За этим безумным криком под сводами пещеры раздался и радостный смех, и плач.

— Смотрите, господин Дзицуноскэ! В эту ночь наконец исполнилось то, к чему я стремился двадцать один год! — взяв Дзицуноскэ за руку, Рёкай показал ему видневшуюся сквозь маленькое отверстие реку. Прямо под отверстием чернела земля. Сомнений не оставалось: это была дорога, идущая вдоль реки Ямакуни. Враги, взявшись за руки, заплакали от радости. Но через минуту Рёкай отступил в сторону:

— Ну вот, господин Дзицуноскэ, пришел этот день. Убейте меня. Если вы отнимите у меня жизнь в этот миг великой радости, мне в будущем будет обеспечено рождение в раю. Ну, убивайте! Завтра каменотесы могут помешать. Убейте же!

Эхо разносило по пещере хриплый голос старика. Но Дзицуноскэ сидел перед ним обессилевший, слезы, не переставая, текли по его щекам. Он смотрел на сморщенное лицо Рёкая, которое светилось исходившей из глубины сердца радостью, и думал о том, что невозможно убить такого человека. Его переполняло чувство восхищения перед подвигом, чудом, которое совершено руками этого изможденного старика; в его сердце не было места для ненависти, оно не требовало отмщения. Дзицуноскэ подполз к старому монаху и взял его руку в свою. Они забыли обо всем и, потрясенные, долго еще обливались слезами…

1 сун = 3,03 см.

От семи до девяти часов вечера.

По своду законов, введенных еще в VIII веке, выделялись восемь самых тяжких преступлений, среди которых наиболее страшными считались: покушение на жизнь господина, заговор против власти, нарушение общественной морали, неподчинение родительской воле.

Рё — старинная японская монета, золотая или серебряная.

Хатамото — высший самурайский ранг, непосредственный вассал правителя страны.

1715 год.

Маленькие заведения вдоль дорог, в которых путникам предлагают чай, легкую закуску и где они могут передохнуть.

1 ри = 3,927 км.

1724 год.

Цукуси — старое название северной части острова Кюсю.

1 дзё = 3,03 м.

1 тё = 109,09 м.

1 кэн = 1,81 м.

Перечислены районы острова Хонсю.

Обычно перед началом поединка деревянный штырь омачивают, чтобы он разбух и плотнее скреплял меч с рукояткой.

Монахи брили голову.

В древние времена существовал обычай: при возведении мостов и других крупных сооружений в качестве жертвы богам замуровывать тело человека в фундаменте.

1746 год.