В семнадцать лет я служил рассыльным в аптеке-закусочной «Афремоу» и считал, что мне крупно повезло, поскольку там можно было без особых хлопот стащить таблетки снотворного в достаточном количестве, чтобы покончить с собой. Собственно говоря, я не знал, сколько именно таблеток мне потребуется, поэтому наугад остановился на двадцати и старался не прикарманивать больше чем пару-тройку за один раз, чтобы не возбудить подозрений фармацевта. Я читал, что комбинация виски и снотворного считается убийственной, и намеревался смешать и то и другое, чтобы уж было наверняка.

Наступила суббота. Та самая суббота, которую я ждал. Родители собирались уехать на уик-энд, мой брат Ричард сказал, что переночует у друга. Квартира опустеет, и никто не помешает моим планам.

В шесть вечера фармацевт объявил, что пора закрываться.

Он и понятия не имел, насколько прав! Пора прикрыть все, что я считал неправильным в своей жизни. Правда, я знал, что дело не только во мне. Вся страна была больна.

Шел 1934 год, и Америка переживала опустошающий кризис. Биржевой рынок потерпел крах пять лет назад, тысячи банков обанкротились, а вместе с ними множество предприятий и фирм. Более тринадцати миллионов людей потеряли работу и находились на грани отчаяния. Размеры зарплат катастрофически уменьшились, и имеющим работу счастливчикам выплачивали не более никеля[1] за час. По стране бродили миллионы бездомных, двести тысяч из них составляли дети. Мы попали в тиски гибельной депрессии. Бывшие миллионеры кончали жизнь самоубийством, а руководящие работники и администраторы продавали яблоки на улицах. Самой популярной песней стало «Унылое воскресенье» Я до сих пор помню один куплет:

Мир был окрашен в серые тона, и это вполне соответствовало моему настроению. Я барахтался в бездне отчаяния и больше не видел смысла в своем существовании. Чувствовал себя потерянным и выбитым из колеи. Несчастным и одиноким. И всеми силами души желал того, что не мог ни определить, ни назвать.

Мы жили около озера Мичиган, всего в нескольких кварталах от берега, и как-то ночью я пошел туда, чтобы немного успокоиться. Дул сильный ветер, небо было затянуто облаками.

Я поднял голову и громко сказал:

– Если Бог есть, пусть покажется мне!

И тут же, к моему изумлению, тучи стали стягиваться, сливаться, образуя гигантское лицо. Внезапная вспышка молнии – и лицо словно глянуло на меня грозными сверкающими глазами. Я в панике бежал до самого дома.

Наша семья жила в маленькой квартирке на третьем этаже на Роджерс-Парк. Великий шоумен Майк Тодд как-то сказал, что он не раз разорялся, но никогда не чувствовал себя бедняком. В отличие от него я постоянно чувствовал себя бедняком, потому что мы жили в унизительной, жестокой бедности, когда в разгар холодной зимы и в сильные морозы приходилось отключать отопление, чтобы сэкономить деньги, и выключать свет, выходя из комнаты, а также выдавливать из бутылки кетчупа и из тюбика с пастой последние капли. Но я решил уйти от всего этого.

Когда я добрался до убогой квартирки, там никого не было. Родители уже уехали, а брат поспешил скрыться.

Я вошел в маленькую спальню, которую делил с Ричардом, и осторожно вытащил из-под комода пакет с таблетками. Потом отправился на кухню, взял с полки бутылку отцовского бурбона и отнес в спальню. Посмотрел на таблетки и виски, гадая, скоро ли они подействуют, налил немного спиртного в стакан и поднес к губам. Главное – не позволять себе задумываться над тем, что делаю!

Я глотнул виски, обжег нёбо и горло и едва не задохнулся. Немного придя в себя, я набрал в горсть таблеток и уже хотел сунуть в рот, и тут послышался голос у меня за спиной:

– Что это ты делаешь?

Я повернулся, пролив виски и рассыпав часть таблеток.

В дверях стоял отец.

– Не знал, что ты пьешь, – заметил он, шагнув ближе.

Я ошарашенно уставился на него.

– А… я думал, что вы уехали.

– Я кое-что забыл. Повторяю: что это ты делаешь? – процедил он, отбирая у меня стакан.

– Н-ничего, – пролепетал я, окончательно растерявшись.

Отец нахмурился.

– На тебя это не похоже, Сидни. Что стряслось? – повторил он и, только сейчас заметив пригоршню таблеток, окончательно вышел из себя. – Господи, что здесь происходит? Что это такое?

Мои мысли лихорадочно метались, но сколько-нибудь правдоподобное объяснение так и не подвернулось. Поэтому я вызывающе выпалил:

– Это снотворное! А что?

– Зачем оно тебе?

– Собираюсь… покончить с собой.

Последовало долгое молчание.

– Я понятия не имел, что ты так несчастлив, – наконец медленно выговорил отец.

– И ты меня не остановишь. А если и остановишь, я все равно сделаю это завтра.

Отец снова помедлил, пристально глядя на меня.

– Это твоя жизнь, и ты можешь делать с ней все, что захочешь, – вздохнул он и, поколебавшись, добавил: – Если не слишком спешишь, почему бы нам не прогуляться немного?

Я точно знал, о чем он думает. Недаром отец был продавцом. Наверняка попытается меня отговорить. Только у него не было ни малейшего шанса. Я сам решил, что мне делать!

– Ладно, – согласился я.

– Надень пальто, иначе простудишься.

Что за глупость! Мне ли, без пяти минут мертвецу, бояться простуды!

Я невольно улыбнулся.

Уже через пять минут мы с отцом шагали по насквозь продуваемым ветром улицам, с которых мороз прогнал всех пешеходов.

После очередной долгой паузы отец попросил:

– Расскажи мне все, сынок. Почему ты хочешь покончить с собой?

С чего начать? Как объяснить, насколько одиноким и обделенным я себя чувствовал?

Я отчаянно хотел чего-то… чего-то, чему не мог подобрать названия. Может, прекрасного будущего? Но прекрасного будущего у меня быть не могло. Несмотря на волшебные фантазии, к концу дня я неизменно оставался рассыльным из аптеки.

Я мечтал пойти в колледж, но на это не было денег. Мечтал стать писателем, даже написал несколько десятков рассказов и отослал в журналы «Стори», «Кольерз» и «Сэтеди ивнинг пост». И отовсюду получал стандартные бланки с отказами.

Вот я и решил, что не могу провести остаток жизни в этом беспросветном мраке.

– …и в мире есть столько чудесных мест, которых ты не видел, – продолжил за меня отец.

Я постарался не слушать его, словно выключил звук приемника. Если он уедет сегодня, я смогу завершить начатое.

– Тебе наверняка понравится Рим…

Если он попытается остановить меня сейчас, сделаю это, когда он уберется, – упорно думал я, почти не слыша, что талдычит отец.

– Сидни, ты сам говорил, что больше всего на свете хочешь стать писателем.

Я мигом насторожился.

– Это было вчера.

– А как насчет завтра?

– Что? – опешил я.

– Ты не знаешь, что может случиться завтра. Жизнь – как роман, понимаешь? Полна тайн и неопределенности. Держит в напряжении. И ты никогда не узнаешь, что будет дальше, пока не перевернешь страницу.

– Я знаю, что будет дальше. Ничего.

– А вот это еще неизвестно. Каждый день – это новая страница, которая может быть полна сюрпризов. Повторяю, ты никогда не узнаешь, что будет дальше, пока не перевернешь страницу.

Я задумался. В чем-то он был прав. Каждое завтра действительно похоже на следующую страницу романа.

Мы свернули за угол и пошли дальше.

– Если ты действительно собрался покончить с собой, Сидни, я способен буду понять. Но не хотелось бы видеть, как ты закрываешь книгу, не дочитав до конца и упустив все то важное, что может произойти с тобой на следующей странице, странице, которую предстоит написать тебе.

Не закрывай книгу слишком скоро. Неужели я действительно готов закрыть ее слишком скоро? Ведь что-то чудесное вполне может произойти завтра.

Либо отец имел дар убеждения, либо я не так уж стремился оборвать свою жизнь, но ближе к концу следующего квартала я решил отложить исполнение плана.

При этом оставил за собой право выбора.

Я родился в Чикаго, на кухонном столе, сколоченном моими собственными руками. Так по крайней мере утверждала моя мать Натали. Натали была моей Полярной звездой, моей утешительницей, моей защитницей. Я был ее первенцем, и она всегда относилась к факту моего рождения как к чуду. Она и говорить не могла обо мне без помощи тезауруса. Я был умен, талантлив, красив и остроумен – и все это еще до того, как мне исполнилось полгода.

Я никогда не называл родителей папой и мамой. Они предпочитали «Натали» и «Отто», возможно, потому что это возвращало им некую иллюзию молодости.

К 1930 году Депрессия продолжала усиливаться, вытесняя из страны всякое подобие экономики. Очереди за хлебом росли, безработица принимала вид пандемии. На улицах начались беспорядки.

Я окончил начальную школу «Маршал филд» и нашел работу в аптеке «Афремоу». Натали работала кассиром на катке, где устраивались гонки на роликовых коньках: новое всеобщее помешательство на гигантских деревянных аренах под шатрами-куполами, где отважные мужчины на роликовых коньках мчались по катку, сбивая соперников и нанося удары, ставя синяки и затевая драки, ко всеобщему одобрению аудитории.

Отто тем временем путешествовал по стране в очередной попытке заключить очередной миллионный контракт. Иногда он, полный энтузиазма, заглядывал домой.

– У меня хорошее предчувствие Я только сейчас провернул сделку, которая выведет нас на широкую дорогу.

И мы собирали вещи и переезжали в Хаммонд, Даллас или «Киркланд джанкшн», штат Аризона.

– «Киркланд джанкшн»?!

– Вам там понравится, – пообещал Отто. – Я купил серебряный рудник.

Киркланд оказался маленьким городком в ста четырех милях от Финикса, но мы направлялись не туда. «Киркланд джанкшн» – название заброшенной автозаправки, и нам пришлось жить там три отвратительных месяца, пока Отто пытался монополизировать рынок серебра. К сожалению, выяснилось, что рудник полностью истощен.

Нас спас телефонный звонок дяди Гарри.

– Как там серебряный рудник? – спросил он.

– Паршиво, – признался Отто.

– Не расстраивайся. Я в Денвере. Открываю крупную брокерскую компанию и хочу, чтобы ты ко мне присоединился.

– Уже едем! – заверил Отто и, повесив трубку, повернулся к нам: – Мы перебираемся в Денвер. У меня самые хорошие предчувствия насчет этой фирмы.

Денвер оказался сплошным восторгом: чистенький и красивый, а с увенчанных снежными вершинами гор постоянно дул прохладный ветер. Денвер мне сразу понравился.

Гарри и Полин нашли роскошный двухэтажный особняк в элегантном районе Денвера. На задах дома рос настоящий лес. Огромный зеленый участок назывался Чизмен-Парк. Мои кузены, Сеймур, Говард и Эдди, обрадовались нашему приезду, и мы, в свою очередь, были рады их видеть.

Сеймур водил ярко красный «пирс-эрроу» и встречался с девушками старше себя. Эдди на день рождения подарили верховую лошадь. Говард выигрывал теннисные матчи в лиге юниоров. Атмосфера денег и богатства в их доме ничуть не напоминала наше убогое существование в Чикаго.

– Мы будем жить с Гарри и Полин? – спросил я родителей.

– Нет, – одновременно ответили они.

Оказалось, что родители приготовили мне сюрприз.

– Мы покупаем дом.

Увидев дом, который собирались купить Отто и Натали, я не поверил глазам. Красивый, с чудесным садом, в тихом пригороде на Мэрион-стрит. Большие уютные комнаты с новой хорошей мебелью, ничуть не похожей на обшарпанную обстановку квартир, в которых я прожил всю жизнь. Это было не просто здание. Это был настоящий дом. Стоило мне переступить порог, как я почувствовал, что моя жизнь изменилась. Что у меня наконец появились корни. Что больше не будет бесконечных переездов из города в город, утомительного калейдоскопа квартир и школ.

Отто обязательно купит этот дом. Я женюсь, и мои дети будут здесь расти…

Впервые на моей памяти у нас появились деньги. Бизнес Гарри шел так хорошо, что теперь он владел тремя брокерскими фирмами.

Осенью 1930 года, в тринадцать лет, я записался в среднюю школу «Ист хай» и не прогадал. Учителя в Денвере оказались приветливыми и всегда были готовы помочь. Никто не швырялся в учеников чернильницами. У меня появились друзья, и мне нравилось возвращаться в чудесный дом, которому предстояло скоро стать нашим. Натали и Отто, похоже, решили большинство личных проблем, что делало жизнь еще приятнее.

Как-то на уроке физкультуры я поскользнулся, повредил спину и какую-то мышцу потянул. Боль была невыносимой. Я лежал на полу, не в силах шевельнуться. Меня отнесли в кабинет доктора. Когда он закончил осмотр, я спросил, останусь ли калекой на всю жизнь.

– Нет, – заверил он. – Один из позвоночных дисков сдвинулся и давит на спинной мозг. Это и вызывает боль. Лечение очень простое: пролежать в постели два-три дня с грелкой, чтобы расслабить мышцы, и диск встанет на место. Вот увидишь, все пройдет.

«Скорая» отвезла меня домой, а парамедики уложили в постель. Боль не утихала, но, как и сказал доктор, через три дня я встал как ни в чем не бывало.

Мне и в голову не пришло, что это происшествие повлияет на всю мою жизнь.

В один прекрасный день я пережил поистине неземное приключение. В Денвере устраивали окружную ярмарку, и лучшим аттракционом был полет на аэроплане.

– Хочу подняться в воздух, – заявил я Отто. Тот, поразмыслив, разрешил. Самолет оказался красавцем «линкольном-коммандер», и у меня замерло сердце, когда я представил, что могу в него попасть. Пилот посмотрел на меня и спросил:

– Первый раз?

– Первый раз.

– Пристегни ремень. Это будет нечто незабываемое.

Он не ошибся. Полет стал абсолютно сюрреалистическим переживанием. Я наблюдал, как земля разворачивается подо мной и тут же исчезает, и никогда не испытывал ничего более потрясающего.

Когда мы приземлились, я сказал Отто, что хочу попробовать еще раз.

И он согласился. Я твердо решил, что когда-нибудь обязательно стану летчиком.

Рано утром, весной 1933-го, Отто вошел в спальню. Лицо его было мрачным.

– Собирайся. Мы уезжаем.

– Куда? – ошеломленно спросил я.

– Мы возвращаемся в Чикаго.

Я не верил своим ушам.

– Мы уедем из Денвера?

– Верно.

– Но…

Однако отец уже исчез. Я оделся и пошел к Натали:

– Что случилось?

– Между твоим отцом и Гарри… произошло недоразумение.

Я осмотрел дом, в котором, как думал, проживу до конца своих дней.

– А этот дом?

– Мы отказались от покупки.

Наше возвращение в Чикаго было безрадостным. Ни Отто, ни Натали не хотели говорить о случившемся. После Денвера Чикаго казался чужим и равнодушным. Мы остановились в маленькой квартирке, а я вернулся к реальности: у нас не было денег, а приличную работу тут найти невозможно. Отто снова пустился в разъезды, Натали же устроилась продавщицей в универмаг. Я отчаянно хотел поступить в колледж, но теперь об этом не могло быть и речи. Денег на учебу не достать. Стены квартиры душили меня. Все вокруг было серым. Даже запах.

«Не могу жить так до самой смерти», – думал я. Бедность, в которой мы существовали, стала еще отвратительнее после короткого пьянящего вкуса роскоши в Денвере, и нам постоянно не хватало самого необходимого. Должность рассыльного в аптеке отнюдь не казалась мне пределом мечтаний.

Именно в этот момент я решил покончить с собой, а Отто отговорил меня, посоветовав продолжать переворачивать страницы. Но страницы все никак не переворачивались. И ждать было нечего: обещания Отто оказались пустышками.

В сентябре я записался в школу «Сенн хай». Отто в очередной раз уехал, поклявшись сорвать джекпот. Натали с утра до вечера трудилась в универмаге, но денег все равно не хватало. Значит, мне следовало найти способ помочь семье.

Я подумал о Сэме, старшем брате Натали, арендовавшем гардеробные в нескольких отелях в Петле.[7] У него работали привлекательные, фривольно одетые молодые женщины и парни-гардеробщики. Посетители давали женщинам щедрые чаевые, не зная, что деньги идут администрации.

Я сел в поезд надземки и отправился в Петлю, к дяде Сэму. Он сидел в своем офисе, в отеле «Шерман».

– Вот так сюрприз! – обрадовался он, увидев меня. – Что я могу для тебя сделать?

– Мне нужна работа.

– Вот как?

– Я надеялся, что вы, может быть, дадите мне место гардеробщика?

Сэм знал, как нелегко нам приходится. Задумчиво осмотрев меня, он кивнул:

– Почему бы нет? Ты выглядишь старше семнадцати лет. Думаю, отель «Бисмарк» вполне тебе подойдет.

Я начал работать на той же неделе.

Обязанности гардеробщика были простые. Посетители отдавали пальто и шляпы служащей в обмен на номерки. Она поручала вещи гардеробщику, который и вешал их на соответствующее место. Когда посетитель возвращался, все повторялось в обратном порядке.

Теперь у меня был новый режим дня. Я сидел на уроках до трех часов, а сразу после школы ехал поездом в Петлю, выходил у отеля «Бисмарк» и шел работать. Моя смена длилась с пяти часов до самого закрытия, то есть до полуночи, а иногда и позже, если в ресторане устраивалось какое-то мероприятие. Мне платили три доллара за вечер. Деньги я относил Натали.

Больше всего народа собиралось по уик-эндам, да и вечеринки в эти дни устраивались чаще всего, так что я работал все семь ночей в неделю. Праздники переживать было тяжелее всего. В отели на Рождество и Новый год приезжали целыми семьями, и я завидовал, наблюдая, как дети веселятся вместе с родителями. Натали целыми днями пропадала на работе, Отто уехал, и мы с Ричардом были совершенно одни. Нам не с кем было отмечать праздники. В восемь часов, пока все наслаждались торжественным ужином, я бежал в кафетерий или закусочную, что-то наспех перехватывал и возвращался к работе.

Самыми яркими пятнами в моей унылой жизни становились вечера, когда в гардеробной дежурила тетя Фрэнсис, брызжущая весельем и энергией младшая сестра Натали, маленькая, жизнерадостная брюнетка, наделенная чувством юмора и умом. Посетители ее обожали.

В гардеробной «Бисмарка» как-то появилась новая служительница, Джоан Витуччи. Всего на год старше меня, она была очень хорошенькой. Меня так и тянуло к Джоан, и постепенно я стал мечтать о встречах с ней. Можно начать с простого свидания. Пусть денег у меня нет, но должна же она увидеть мои положительные качества! Мы полюбим друг друга, поженимся и родим чудесных детей.

Как-то вечером она сказала:

– Мои тетя и дядя каждое воскресенье устраивают семейные обеды. Думаю, тебе понравятся мои родственники. Если ты свободен в это воскресенье, может, придешь?

Мечты сбывались!

То воскресенье запомнилось мне навсегда. Дружная итальянская семья собралась за большим обеденным столом, на котором красовались спагетти, лазанья, цыпленок в томатном соусе и другие блюда.

Луи Алтьери, дядя Джоан, шумный, веселый человек, оказался главой профсоюза чикагских дворников. Перед уходом я поблагодарил хозяев за гостеприимство и сказал Джоан, что прекрасно провел время. Втайне я считал, что этот день положит начало нашим близким отношениям.

Наутро Луи Алтьери был застрелен наемным убийцей, когда покидал свой дом.

Джоан навсегда исчезла из моей жизни.

Мечте пришел конец.

Мы прочли историю о героическом поступке Отто в газетах и несколько раз слышали по радио, но хотели, чтобы он сам рассказал нам обо всем. Я понятия не имел, что делает тюрьма с человеком, но почему-то представлял, что отец вернется домой другим: бледным и сломленным.

Меня ждал приятный сюрприз. Отто так и сиял.

– Я вернулся, – объявил он.

Мы бросились его обнимать и хором требовали рассказать, как все было.

– С удовольствием, – кивнул Отто и, усевшись за кухонный стол, начал рассказ: – Я работал на тюремном дворе в бригаде уборщиков. Примерно в пятидесяти футах стоял гигантский резервуар, откуда поступала вода для тюремных нужд. Резервуар окружала ограда высотой футов в десять. Я случайно поднял глаза и увидел, как из здания вышел маленький мальчик, лет трех-четырех. Бригада закончила работу, и я остался один. На что-то отвлекся, а когда снова посмотрел в ту сторону, мальчик уже взбирался по ступеням ограды и почти достиг самого верха. Я огляделся, нет ли поблизости его няньки или матери. Но во дворе никого, кроме меня и мальчика, не было. Тут он вскарабкался еще выше, поскользнулся и упал в резервуар. Охранник на смотровой вышке заметил, что происходит, но я знал: он ни за что не успеет спасти мальчика.

Я поднялся и что было сил побежал к ограде. Взлетел на верхнюю ступеньку, посмотрел вниз и увидел на дне ребенка. Тогда я нырнул и вытащил его. Несколько минут мне удалось продержаться на поверхности, пока не прибыла помощь. Нас подняли наверх. Потом меня пару дней продержали в больнице, потому что я наглотался воды и был весь в синяках.

Мы жадно впитывали каждое слово.

– К счастью, мальчик оказался сыном начальника тюрьмы. Начальник с женой пришли навестить меня в больнице и долго благодарили. – Отто вздохнул и улыбнулся. – И на этом история бы завершилась, но тут выяснилось, что я не умею плавать, и тогда дело приняло иной оборот. Я неожиданно стал героем. О моем поступке сообщили газеты и радио. Тюремному начальству посыпались звонки, письма и телеграммы с предложениями работы для меня и просьбами об амнистии. Начальник встретился с губернатором, и было решено, что, поскольку мое преступление не особенно серьезное, для улучшения их собственного имиджа будет лучше меня помиловать. – Отто протянул руки жене. – И вот я здесь.

Мы снова стали одной семьей.

Вероятно, это было простым совпадением, но вскоре «Б'най Б'рит», еврейская благотворительная организация, решила дать мне стипендию, о которой я просил год назад. Это было настоящим чудом. Я первый из семьи мог поступить в колледж. Страница перевернулась. Я решил, что, возможно, у меня все-таки есть будущее.

Но в семье по-прежнему катастрофически не хватало денег.

Сумею ли я работать в гардеробной семь ночей в неделю, в аптеке – по воскресеньям и одновременно учиться в колледже?

Посмотрим.

Теперь я работал шесть дней в неделю в универмаге, семь вечеров – в гардеробе отеля и по субботам – в аптеке «Афремоу», но денег по-прежнему не хватало. Отто трудился неполный рабочий день в конторе по продаже незарегистрированных ценных бумаг в Саут-Сайде, занимаясь тем, что в настоящее время назвали бы телемаркетингом. Его задача состояла в том, чтобы продавать людям ценные бумаги и собственность по телефону.

В огромном пустом зале перед телефонами сидели полтора десятка человек, одновременно говоривших с потенциальными покупателями и пытавшихся всучить им нефтяные скважины, акции с высокой котировкой и все, что могло посчитаться выгодным вложением. Работа была крайне напряженной. Имена и телефонные номера покупателей брались из списков, продаваемых владельцам подобных контор. Продавцы получали комиссионные с каждой успешной операции.

Отто приходил домой поздно и возбужденно рассказывал о своей работе. Поскольку контора была открыта семь дней в неделю, я решил забежать туда и посмотреть, нельзя ли заработать немного деньжат по воскресеньям. Отто договорился об испытательном сроке, и в следующее воскресенье я отправился с ним. Вскоре я уже стоял в скудно обставленном зале, прислушиваясь к надрывным голосам:

– …мистер Коллинз, вам повезло, что я сумел до вас дозвониться. Я Джейсон Ричардс, и у меня для вас великолепные новости! Вы и ваша семья только что выиграли бесплатную ВИП-поездку на Бермуды. Все, что от вас требуется, – это послать мне чек на…

– …мистер Адамс, у меня для вас прекрасные новости. Меня зовут Браун, Джим Браун. Я узнал, что вы вкладываете деньги в акции, а на днях выходит новая серия, которая обязательно поднимется в цене на сто процентов в течение следующих шести недель. Пока очень немногие об этом знают, но если действительно хотите сделать реальные деньги…

– …миссис Дойл, это Чарли Чейз. Поздравляю. Вы, ваш муж, малышка Аманда и Питер выбраны для бесплатной поездки в…

И так далее и тому подобное.

Меня поражало, сколько людей на самом деле покупали журавля в небе. По неизвестной причине наиболее доверчивыми оказывались доктора. Те хватали почти все. Большинство продаваемых товаров имели дефекты. Цена была явно завышена. Качество – отвратительным. А многие предприятия, акции которых продавались, вообще не существовали.

Меня корежило от омерзения. Хватило одного дня, чтобы больше никогда не возвращаться в контору.

К концу этой речи я пришел в себя настолько, что смог представить других участников. Шоу покатилось без сучка и задоринки. Аккордеонист сыграл разухабистую мелодию, комик держался, как закаленный профессионал. У певца оказался прекрасный голос. Все шло как по маслу, пока я не объявил последнего участника, пианистку. Услышав свое имя, она запаниковала, расплакалась и вылетела из комнаты, оставив нам три минуты свободного эфира. Я понял, что должен их заполнить. В конце концов, я здесь ведущий.

Я снова вернулся к микрофону:

– Леди и джентльмены, мы еще только начинаем. Начинаем как любители но, поверьте, очень скоро превратимся в профессионалов.

Я так увлекся, что продолжал молоть языком, пока режиссер не подал мне знак заткнуться.

Передача закончилась. Я вполне сознавал, что спас шоу и должен получить заслуженную благодарность. Наверное, мне предложат работу, и…

– Какого черта ты вытворяешь, как там тебя? – подступил ко мне режиссер. – Мы перебрали пятнадцать секунд!

Моя карьера на радио закончилась, еще не начавшись.

Пол Эш не предложил мне поездку по стране, но результатом конкурса было одно весьма интересное, хоть и непредвиденное обстоятельство: Отто, Натали, Ричард, Сеймур, Эдди, Говард и Стив сменили фамилию на Шелдон. Только дядя Гарри так и остался Шехтелем.

До поездки в Нью-Йорк в 1936 году я ни разу не бывал на автовокзале. Автовокзал междугородной компании «Грейхаунд» оживленно гудел. Отсюда шли автобусы во все города страны. И прибывших и отъезжавших было хоть отбавляй. Мой автобус казался огромным. Удобные кресла и даже туалет с умывальником!

Дорога до Нью-Йорка заняла четыре с половиной дня. Утомительное путешествие, но я был так занят мечтами о своем прекрасном будущем, что не замечал ничего вокруг.

Когда мы подъехали к нью-йоркскому автовокзалу, в моем кармане оставалось тридцать долларов – деньги, которые были совсем нелишними для Отто и Натали.

Я заранее позвонил в ИМКА[10] и зарезервировал комнату в их гостинице.

Комната оказалась маленькой и убогой, зато стоила всего четыре доллара в неделю. Но даже при такой дешевизне я знал, что не успею оглянуться, как тридцать долларов мигом улетучатся.

Я отправился к управляющему.

– Мне нужна работа, причем как можно скорее. Не знаете, кому… – начал я.

– Для наших гостей имеется служба занятости, – сообщил он.

– Здорово! А сейчас есть вакансии?

Он потянулся к листочку бумаги и, пробежав его глазами, сказал:

– Есть место билетера в кинотеатре «Джефферсон» компании «РКО»[11] на Четырнадцатой улице. Подойдет?

Подойдет?!

В этот момент моей единственной в жизни мечтой было место билетера кинотеатра «Джефферсон» на Четырнадцатой улице!

– Именно что-то в этом роде я и искал, – признался я.

Управляющий написал записку и отдал мне.

– Отнесете в кинотеатр завтра утром.

Я пробыл в Нью-Йорке меньше одного дня и уже получил работу!

Сразу позвонил Натали и Отто.

– Это хороший знак! – обрадовалась мать. – Вот увидишь, ты всего добьешься!

Остаток дня и вечер я бродил по городу. Совершенно волшебное место, по сравнению с которым Чикаго казался провинциальным и жалким. Здесь все было больше: здания, магазины, улицы, вывески, толпы. И больше возможностей сделать карьеру.

Кинотеатр «Джефферсон» компании «РКО», бывший театр варьете, оказался старым двухэтажным зданием с будкой кассира перед входом. Он входил в сеть кинотеатров компании «РКО». Здесь очень часто давали двойные сеансы: на один билет показывали две картины.

Я прошагал тридцать девять кварталов от ИМКА до кинотеатра и отдал директору записку.

Тот окинул меня взглядом и спросил:

– Вы когда-нибудь работали билетером?

– Нет, сэр.

Он пожал плечами:

– Не важно. Можете долго оставаться на ногах?

– Да, сэр.

– Знаете, как включать ручной фонарик?

– Да, сэр.

– В таком случае вы годитесь. Жалованье – четырнадцать сорок в неделю. Работа – шесть дней с четырех двадцати до полуночи.

– Подходит.

Это означало, что у меня остаются свободными утро и часть дня, которые я могу провести в Брилл-билдинг, где располагались штаб квартиры большинства музыкальных издательств.

– Идите в раздевалку. Попробуем подобрать для вас униформу.

– Да, сэр.

Я примерил униформу. Директор одобрительно кивнул:

– Неплохо. Получше следите за балконом.

– За балконом?

– Сами все поймете. Начнете завтра.

– Да, сэр.

И завтра начнется моя карьера композитора!

Я вернулся в Чикаго в марте 1937-го, потерпев полный крах. Родные очень мне сочувствовали, но от этого легче не становилось.

– Эти люди ничего не понимают и не способны распознать талантливую песню, – утверждала Натали.

Семье по-прежнему приходилось туго. Денег катастрофически не хватало. Я без особой охоты вернулся в гардероб отеля «Бисмарк», а днем парковал машины в ресторане в Норт-Сайде, в Роджерс-Парке. Непонятные переходы от депрессии к эйфории все продолжались, и я не мог с ними совладать. Без всякой причины то радовался, то грустил, когда все шло хорошо.

Как-то вечером Чарли Файн, мой наставник из «Стюарт Уорнер», и его жена Вера пришли к нам на ужин. По соображениям экономии на стол подали готовые блюда из дешевого китайского ресторанчика по соседству. Но Файны сделали вид, что ничего не замечают. За столом Вера упомянула, что на следующей неделе едет в Сакраменто, штат Калифорния.

Калифорния. Голливуд.

Передо мной словно распахнулась дверь. Я вспомнил о волшебных часах, проведенных в кинотеатре «Джефферсон», когда вместе с Уильямом Пауэллом и Мирной Лоу раскрывал преступления в «Тонком мужчине», ехал в Калифорнию в крытом фургоне вместе с Джоном Уэйном в «Орегонском тракте», беспомощно наблюдал, как Роберт Монтгомери терроризирует Розалинд Рассел в «Ночь придет», скакал по деревьям вместе с Тарзаном, обедал с Кэри Грантом, Кларком Гейблом и Джуди Гарланд.

Я выпалил:

– Если не возражаете, я вас туда отвезу!

Все удивленно уставились на меня.

– Ты очень добр, Сидни, – пробормотала Вера, – но я не хочу тебя затруд…

– Буду очень рад! – с энтузиазмом заверил я и повернулся к Натали и Отто: – Я хотел бы отвезти Веру в Калифорнию.

Воцарилось неловкое молчание.

После ухода Файнов разговор снова возобновился.

– Не можешь же ты снова уехать! – возражал Отто. – Только вернулся и вот…

– Но если я найду работу в Голливуде…

– Нет. Мы что-нибудь подберем здесь.

Я хорошо знал, что ждет меня в Чикаго: гардеробы, аптеки и автостоянки. С меня довольно! Сыт по горло!

После короткой паузы вступила Натали:

– Отто, если именно этого хочет Сидни, стоит дать ему шанс. Вот что я скажу: нужно найти компромисс. Сидни, если через три недели ты не найдешь работы, вернешься домой.

– Заметано! – обрадовался я, совершенно уверенный, что легко получу работу в Голливуде. И чем дольше я об этом думал, тем больше преисполнялся оптимизмом.

Наконец-то меня ждет успех!

Пять дней спустя я собирал вещи, готовясь отвезти Веру и ее младшую дочь Кармел в Сакраменто.

Ричард ужасно расстроился, он уговаривал меня остаться:

– Почему ты снова уезжаешь? Тебя так долго не было и вот…

Разве я мог объяснить ему, какая чудесная жизнь ждет меня там?

– Знаю, но это важно для меня. Не волнуйся. Я обязательно пришлю за тобой!

– Обещаешь? – настаивал он, готовый заплакать.

– Обещаю, – кивнул я, обнимая его. – Я буду скучать по тебе, старина.

Еще через пять дней мы добрались до Сакраменто, где я распрощался с Верой и Кармел и провел ночь в дешевом отеле. Рано утром я уехал на автобусе в Сан-Франциско, а оттуда – в Лос-Анджелес.

Я прибыл в Лос-Анджелес с одним чемоданом и пятьюдесятью долларами в кармане. Купил на автовокзале выпуск «Лос-Анджелес таймс» и стал искать объявления о сдаче комнат. Одно понравилось мне больше других – речь шла о пансионе, где сдавались комнаты за четыре пятьдесят в неделю, включая завтрак. Пансион к тому же располагался в Голливуде, в нескольких кварталах от знаменитого бульвара Сансет, и оказался очаровательным старомодным домом в прелестном жилом районе на тихой Кармен-стрит, номер 1928.

Я позвонил. Дверь открыла маленькая женщина лет сорока, с приветливым лицом.

– Здравствуйте. Что вам угодно?

– Меня зовут Сидни Шелдон. Ищу, где бы остановиться на несколько дней.

– Я Грейс Зайдел. Входите.

Я поднял чемодан и вошел в прихожую. Очевидно, дом был переделан из семейного жилища в пансион. Я увидел большую гостиную, столовую, комнату для завтраков и кухню, насчитал двенадцать в большинстве своем занятых спален и четыре большие общие ванны.

– Насколько я понял, плата – четыре пятьдесят в неделю вместе с завтраком, – продолжал я.

Грейс Зайдел окинула взглядом мой мятый костюм и потертую рубашку и сказала:

– Если будете очень настаивать, могу сбавить до четырех долларов.

Мне отчаянно хотелось заверить, что я буду платить все четыре пятьдесят, но те жалкие гроши, которые у меня еще оставались, скоро закончатся. Я проглотил свою гордость и сказал:

– Настаиваю.

– Договорились, – тепло улыбнулась она. – Я покажу вам вашу комнату.

Комната была маленькой, но чистой и неплохо обставленной. Я остался очень доволен и так и сказал Грейс.

– Вот и хорошо. Я дам вам ключ от входной двери. По нашим правилам вам не позволяется приводить сюда женщин.

– Никаких проблем, – заверил я.

– Сейчас я представлю вас другим жильцам.

Она отвела меня в гостиную, где собрались несколько человек. Я познакомился с четырьмя писателями, бутафором, тремя актерами, режиссером и певцом. Со временем я узнал, что все мечтали стать известными и знаменитыми, а пока сидели без работы, питая несбыточные надежды, которые так никогда и не осуществились.

У Грейси был двенадцатилетний сын Билли, тихий, воспитанный мальчик, мечтавший стать пожарным. Возможно, он единственный из всех обитателей пансиона имел шанс, что его мечта сбудется.

Я позвонил Натали и Отто и сообщил, что доехал благополучно.

– Помни, – предупредил Отто, – если за три недели не найдешь работу, возвращайся сюда.

– Без проблем…

Вечером жильцы Грейси сидели в большой гостиной, рассказывая свои «фронтовые» истории.

– Это жесткий бизнес, Шелдон. У каждой студии имеются ворота, а за этими воротами сидят продюсеры, которым позарез необходимы таланты. Они вопят, что отчаянно нуждаются в актерах, режиссерах и сценаристах. Но если вы подойдете к воротам, вас и не подумают впустить. Для чужаков они закрыты.

«Может быть. Но каждый день кому-то удается проскользнуть в эти ворота», – подумал я.

Я добрался до Калвер-Сити, пригорода Лос-Анджелеса, трамваем и двумя автобусами. Сидя во втором автобусе, я гордо оглядывал пассажиров. Меня так и подмывало объявить во всеуслышание, куда я еду. Я вышел из автобуса в двух кварталах от студии Селзника, большого внушительного здания в георгианском стиле на Вашингтон-стрит. Я сразу узнал его по заставке фильмов Селзника.

Поспешив войти, я подступил к женщине за столом:

– У меня встреча с секретарем мистера Селзника.

По крайней мере теперь-то я уж повидаюсь с самим мистером Селзником.

– Ваше имя?

– Сидни Шелдон.

Она полезла в стол и вытащила толстый пакет.

– Это для вас.

– Вот как? А я думал, что, может быть, мистер Селзник…

– Нет. Мистер Селзник – человек занятой.

Значит, увидимся позже.

Я схватил пакет, вышел и помчался по улице к студии «МГМ», в шести кварталах отсюда, мысленно перебирая подробности моего замечательного плана, основанного на разговоре с Сеймуром насчет Сидни Зингер, его бывшей жены. Когда я спросил, видится ли Сеймур с Сидни, он пояснил, что она уехала в Голливуд и работает секретарем у режиссера Дороти Арзнер, на «МГМ».

Я решил попросить Сидни Зингер о помощи. Весьма слабая, слабая, слабая надежда, но другой у меня не было.

Добравшись до студии, я подошел к охраннику и назвал себя:

– Я Сидни Шелдон. Мне нужно поговорить с Сидни Зингер.

– Сидни… О, секретарь Дороти Арзнер!

– Верно.

– Она вас ожидает?

– Разумеется, – заверил я.

Он поднял трубку и набрал внутренний номер.

– К вам Сидни Шелдон. Да, Сидни Шелдон. Что? Но он сказал…

Я стоял как пригвожденный к месту.

Скажи «да». Скажи «да». Скажи «да».

– Хорошо.

Охранник повесил трубку:

– Она встретится с вами. Комната 230.

Мое сердце снова забилось.

– Спасибо.

– Лифт вон там.

Я вышел из лифта и помчался по коридору второго этажа. Кабинет Сидни находился в самом конце. Когда я вошел, она сидела за письменным столом.

– Привет, Сидни.

– Привет, – сухо ответила она. Я внезапно припомнил конец разговора с Сеймуром: «Она возненавидела меня. Предупредила, чтобы я не попадался ей на глаза».

Во что это я вляпался? Да она мне даже присесть не предложит!

– Что ты здесь делаешь?

О, всего-навсего забежал попросить тебя поработать моим бесплатным секретарем.

– Это… это длинная история.

Она взглянула на часы и поднялась:

– Я иду на обед.

– Ни в коем случае!

– Это еще почему? – удивилась она.

Я глубоко вздохнул и решился:

– Сидни… я… я попал в беду.

И я выложил всю историю, начав с фиаско в Нью-Йорке, рассказав о мечте стать сценаристом, неспособности проникнуть дальше охранников и телефонном звонке со студии Селзника.

Сидни молча слушала, а когда я замолчал, поджала губы.

– Ты согласился взяться за это дело, потому что вообразил, будто мне просто нечем заняться и я стану печатать для тебя весь день напролет?

Развод был мучительным. Она возненавидела Сеймура.

– Я… я ничего не ожидал. Просто надеялся, что… – Мне стало трудно дышать. Я вел себя как дурак. – Прости, что побеспокоил тебя, Сидни. Я не имел права ничего у тебя просить.

– Не имел. Но что ты теперь будешь делать?

– Отнесу книгу на студию, а завтра уеду в Чикаго. Но все равно спасибо, что выслушала меня. До свидания.

Я в полном отчаянии побрел к двери.

– Давай развернем твой пакет и посмотрим.

До меня не сразу дошел смысл ее слов.

– Сидни…

– Заткнись и дай мне книгу.

– То есть ты хочешь…

– Ты просто сумасшедший. Это настоящее безумие. Но мне нравится твое упрямство. – И тут она впервые улыбнулась. – Я помогу тебе.

Невероятное облегчение испытал я, глупо улыбаясь и наблюдая, как она листает книгу.

– Длинная. Как же ты закончишь синопсис к шести часам?

Хороший вопрос!

Она отдала мне книгу. Я просмотрел предисловие, чтобы понять, о чем речь. Исторический роман, того рода, какие обожал ставить Селзник.

– И как теперь быть? – спросила Сидни.

– Буду перелистывать страницы и диктовать тебе сюжетную линию.

– Давай, посмотрим, что получится, – кивнула Сидни.

Я уселся и принялся просматривать книгу. Минут за пятнадцать я уловил смысл и стал пробегать глазами страницу за страницей, диктуя только то, что считал жизненно важным для сюжета. Сидни печатала под диктовку.

По сей день я не знаю, что заставило ее помочь мне. То ли она поняла, что я действительно попал в безвыходную ситуацию, то ли ее тронуло отчаяние в моем взгляде. Важно одно: она провела за машинкой весь день.

Часы словно взбесились. Стрелки так и бежали. Мы дошли только до середины романа, когда Сидни сказала:

– Уже четыре.

Я попробовал читать и говорить в два раза быстрее.

К тому времени как я закончил диктовать тридцатистраничный синопсис, двухстраничное изложение и краткую рецензию, было ровно без десяти шесть.

Взяв у Сидни последнюю страницу, я с благодарностью сказал:

– Если я могу что-то для тебя сделать…

– Ленча будет достаточно, – улыбнулась она.

Я поцеловал ее в щеку, сунул страницы в пакет вместе с книгой и умчался. Я бежал всю дорогу до студии Селзника и ворвался в двери без одной минуты шесть. За столом сидела та же женщина.

– Меня зовут Шелдон. Я к секретарю мистера Селзника.

– Она вас ждет.

Шагая по коридору, я уже был уверен, что это только начало. Я знал, что сам Селзник начинал чтецом в «МГМ», так что у нас найдется о чем потолковать.

Селзник возьмет меня в штат. У меня появится свой кабинет. Погодите, что будет, когда Натали и Отто узнают, что я на него работаю…

Когда я вошел, секретарь взглянула на часы.

– А я уже начала волноваться, – заметила она.

– О, что вы! – бесшабашно отмахнулся я, вручая пакет.

Секретарь наскоро просмотрела синопсис.

– Прекрасная работа, – похвалила она и протянула мне конверт. – Там десять долларов.

– Спасибо. Я готов написать следующий синопсис, когда только…

– Мне очень жаль, но наш штатный чтец завтра вернется. Мистер Селзник обычно не берет чтецов со стороны. Честно говоря, вам позвонили по ошибке.

– По ошибке? – растерялся я.

– Да. Вас нет в нашем списке чтецов.

Значит, меня никогда не возьмут в команду Дэвида Селзника и мы никогда не поговорим по душам о начале его карьеры. Этот безумный день был началом и концом. Но, как ни странно, я ничуть не расстроился. Наоборот, ощутил нечто вроде счастья. Почему? Я понятия не имел.

Моя работа в кинокомпании «Двадцатый век – Фокс» в корне отличалась от работы в «Юниверсал». Если обстановка на «Юниверсал» была беспечной и непринужденной, «Фокс» управлялась железной рукой в основном за счет Дэррила Ф. Занука, главы производственного отдела. Занук был настоящим практиком, блестящим шоуменом, пристально наблюдавшим за каждым этапом съемки любого фильма, выпускаемого студией. Он точно знал, чего хочет. Кроме того, он прекрасно представлял, кем является. Однажды на производственном совещании он повернулся к помощнику и приказал:

– Не отвечайте «да», пока я не закончу говорить!

Дэррил Занук питал неизменное уважение к сценаристам. Как-то раз он объявил:

– Успех фильма зависит от трех составляющих: сценария, сценария и сценария. Только не говорите этого сценаристам.

В «Фокс» работали двенадцать штатных чтецов в возрасте от тридцати двух до шестидесяти лет. Большинство были родственниками студийного начальства, поскольку должность чтеца считалась чем-то вроде синекуры.

Джулиан Джонсон, один из директоров студии «Фокс», однажды вызвал меня к себе. Высокий, грузный, он выглядел впечатляюще и импозантно. Одно время он был женат на Тексас Гинан, знаменитой королеве ночных клубов.

– Сидни, отныне вы делаете синопсисы только для мистера Занука. Когда он заинтересуется новой книгой или пьесой, принимайтесь за работу.

– Как скажете, сэр.

– И учтите: синопсисы всегда нужны мистеру Зануку срочно.

– Без проблем.

Честно говоря, я был в полном восторге. С этого момента мне поручалось читать лучшие новые романы и пьесы, приходившие на студию.

И поскольку Занук спешил обогнать конкурирующие студии по количеству и качеству нового материала, я частенько засиживался за полночь. Работа мне очень нравилась, но все же не терпелось поскорее стать сценаристом. На студии открылось отделение молодых сценаристов, и я сказал Джулиану Джонсону, что хочу перейти туда. Он сочувственно кивнул, но не поддержал меня:

– Ты работаешь на Занука. Это куда важнее.

Мой кабинет находился в старом, скрипучем деревянном здании на задах студии. Ночью на съемочных площадках никого не было, и мне становилось не по себе в тишине и темноте.

Однажды я делал срочный синопсис по книге, которая понравилась Зануку. Это был готический роман о призраках с элементами ужастика.

Я как раз печатал строку: «Он открыл дверцу шкафа, и на него стал валиться ухмыляющийся мертвец…», когда дверцы шкафа в моем кабинете распахнулись и оттуда полетели книги, а стены затряслись как в лихорадке. Я побил все рекорды скорости, удирая из комнаты.

Это было первое землетрясение на моей памяти.

До чего же хорошо вновь оказаться дома! Ричард так вырос! Окончил начальную школу и собирался переходить в среднюю. Единственное, что омрачало мою радость, – нескончаемые ссоры Отто и Натали. На этот раз между молотом и наковальней оказался Ричард.

Я поговорил с родителями, но у них накопилось слишком много обид, чтобы помнить о младшем сыне. Они просто были очень разными людьми и не подходили друг другу.

Я решил, что Ричарду пора перебираться в Голливуд. Теперь моего заработка хватит и на меня, и на брата.

– Не хочешь поехать со мной? – спросил я Ричарда. – Пойдешь в школу там.

– Это… это правда? – спросил он, заикаясь.

– Еще бы!

Немного опомнившись, брат завопил так, что у меня едва не лопнули барабанные перепонки.

Через неделю он перебрался в пансион Грейси, и я представил его остальным жильцам. Я еще никогда не видел его таким счастливым. Только сейчас я понял, как скучал по брату.

Через три месяца после нашего отъезда Отто и Натали развелись. Я не знал, радоваться или грустить, но все же решил, что так будет лучше для всех.

Ричфилд был маленьким городком с населением шестьдесят пять тысяч. Его окружали горы Монро. На главной улице располагался уютный отель. Следуя инструкциям, мы, курсанты, расселились по номерам, а потом вернулись в вестибюль. Нас было четырнадцать человек. Мы проторчали в вестибюле с полчаса, когда в дверях появился высокий угловатый человек с резкими чертами лица и, оглядев нас, спросил:

– Все устроились?

– Да, сэр, – прозвучал хор голосов.

– Прекрасно. Я капитан Андерсон, ваш шеф-инструктор. Отель находится в пятнадцати минутах езды от аэродрома. В шесть утра сюда будет подаваться автобус и отвозить вас на место. Постарайтесь хорошо выспаться. Отдых вам не помешает.

И он ушел.

Утром нас отвезли на аэродром. Он оказался куда меньше, чем я ожидал. Капитан Андерсон приказал нам следовать за ним. Он привел нас в ближайшее здание, превращенное в школу. В комнатах стояли столы, были развешаны учебные пособия.

Когда мы расселись, он сказал:

– Вам предстоит пройти шестимесячный курс обучения полетам. Но к сожалению, из-за войны курс сокращается до трех месяцев. Вы будете изучать чтение по карте, аэродинамику, метеорологию, штурманское дело, съемку местности, составление полетных планов и устройство двигателя, а также азбуку Морзе и укладку парашютов. В каждом классе свой инструктор. Вопросы есть?

– Нет, сэр.

Первым занятием была аэродинамика. Занятие длилось час. Завершая его, инструктор сказал:

– Я раздам вам учебники по аэродинамике и хочу, чтобы вы ответили на вопросы к каждой главе, с первой по двадцатую. Это ваше домашнее задание. Свободны.

Я пролистал учебник. К каждой главе прилагался список вопросов. Наверное, сегодня придется улечься попозже.

Далее шло штурманское дело. Через час, отпуская нас, инструктор сказал:

– Возьмите учебники и прочтите первые сто пятьдесят страниц. Ответьте на все вопросы.

Мы переглянулись. Похоже, ноша нам не по силам.

На третьем уроке объяснялось устройство двигателя. Я старался запомнить все технические детали и старательно записывал за инструктором. Тот потребовал прочитать текст и ответить на вопросы с первой по сто двадцатую страницу.

Я едва сдержал смех. Справиться с таким объемом работы было невозможно, а ведь день еще не закончился!

На последнем занятии мы укладывали парашюты: утомительная и тяжелая задача, особенно после сложных лекций.

Теперь мы начинали понимать, что имел в виду капитан Андерсон, сказав, что нам предстоит освоить шестимесячный курс за три месяца. Думаю, что все курсанты в эту ночь не спали до четырех-пяти утра, пытаясь выполнить домашнее задание.

В полете ничего особенного не происходило. В большом пассажирском самолете я, затянутый в летный мундир с блестящими крылышками, боролся с приступами тошноты под восхищенными взглядами пассажиров. Я до сих пор уверен, что, если бы сел за руль истребителя, война была бы намного короче. Но тогда мы бы точно проиграли.

Наконец мы прибыли в Нью-Йорк, страну Брилл-билдинг, «РКО Джефферсон», Макса Рича и воспоминаний, принадлежащих другому миру и другому времени.

Бен встретил меня в аэропорту и по пути в отель рассказывал о последних событиях.

– Сижу в Форт-Диксе, пишу учебные фильмы. Не поверишь, какую только чушь нас не заставляют снимать. В одном фильме мы целых десять минут учим новобранцев поднимать капот машины. Все равно что писать для пятилетних детей. Долго ты пробудешь в Нью-Йорке?

Я покачал головой:

– Понятия не имею. Может, час, может, неделю. Скорее всего час. Жду отзыва на курсы ВВС, а это может произойти в любую минуту.

Мы доехали до отеля, и я подошел к стойке портье.

– Я ожидаю важного междугородного звонка. Очень важного. Пожалуйста, постарайтесь сразу соединить меня, – попросил я дежурного.

Мы с Беном договорились встретиться следующим вечером.

Утром я позвонил своему калифорнийскому агенту Луису Шуру, сообщил, что я в Нью-Йорке и вполне свободен, пока не откроется высшая летная школа.

– Почему бы тебе не зайти в местный офис? – предложил он. – Поговори с моим партнером Жюлем Зиглером. Может, он подыщет для тебя что-нибудь.

Жюль Зиглер, глава нью-йоркского офиса, загорелый, энергичный мужчина лет сорока, приветливо встретил меня:

– Луис предупредил о вашем приезде. Ищете новый проект?

– Ну, я…

– У меня имеется кое-что интересное. Никогда не слышали о Яне Кипуре?

– Нет. Это какой-то праздник?

– Ян Кипура – европейская оперная знаменитость. Как и его жена Марта Эггерт. Там они снимались во многих фильмах, но теперь хотят сделать шоу на Бродвее. «Веселая вдова».

«Веселая вдова», известная оперетта Франца Легара, история князя из маленького королевства, который ухаживает за богатой вдовой, чтобы ее деньги остались в стране. Ее постоянно ставили по всему миру.

– Они думают немного осовременить либретто. Хотите с ними встретиться?

Какой смысл? Я не пробуду в Нью-Йорке достаточно долго, чтобы написать письмо, не говоря уж о бродвейском шоу.

– Вряд ли я смогу…

– По крайней мере повидайтесь с ними.

Я был занят по горло и счастлив, но продолжал ждать рокового телефонного звонка.

Следующие три недели я по утрам работал над «Веселой вдовой», а днем – над «Джекпотом». По вечерам мы трудились с Беном над обоими шоу. Я едва волочил ноги и решил, что нуждаюсь в небольшом отдыхе.

В воскресенье я отправился в «УСО» – нью-йоркский развлекательный центр для солдат в отпуске. Там было все: музыка, красивые женщины, танцы и еда. Этакий оазис в пустыне войны.

Ко мне подошла привлекательная белокурая девушка:

– Хотите потанцевать, солдат?

Еще бы!

Но не прошло и трех минут, как кто-то хлопнул меня по плечу.

– Эй, мы только что начали. И нечего отбивать… – возмутился я, но, повернувшись, обомлел: передо мной стояли два офицера военной полиции.

– Вы арестованы, солдат. Пойдемте.

Арестован?!

В чем дело?

– Выдаете себя за офицера.

– О чем вы?!

– На вас офицерский мундир. Где офицерские знаки отличия?

– У меня их нет. Я не офицер.

– Поэтому вы и арестованы. Идемте.

Они схватили меня за руки.

– Погодите, мне разрешено носить мундир!

– Кто давал разрешение? Ваша матушка?

Они потянули меня за собой. Я впал в панику:

– Вы не понимаете. Я служу в специальной службе ВВС. Никогда не слышали о таком армейском подразделении, как Военно-учебная служба?

– Нет.

Мы оказались на улице. У обочины была припаркована машина военной полиции.

– Садитесь.

Но я не сдавался.

– Никуда я не поеду. Вы обязаны позвонить моему начальству. Говорю вам, я зачислен в ВВС, в подразделение, которое называется Военно-учебной службой, и мы можем носить, черт возьми, все, что пожелаем!

Офицеры переглянулись.

– По-моему, он псих, – заметил один, – но все же дадим ему шанс. Куда звонить?

Я продиктовал номер. Он повернулся к напарнику:

– Посторожи его. Прибавим заодно еще и статью «Сопротивление аресту». Сейчас вернусь.

Минут через двадцать он действительно вернулся с озадаченной физиономией.

– Ну что? – спросил напарник.

– Я говорил с генералом, и он намылил мне шею за то, что я не знал о чертовой Военно-учебной службе.

– Хочешь сказать, все законно?

– Не знаю, законно ли, но вполне реально. Это действительно подразделение ВВС.

Второй полицейский выпустил мою руку.

– Извините. Похоже, мы ошиблись.

– Ничего, – кивнул я и снова вошел в зал. Моя девушка танцевала с другим.

Дороти Килгаллен, остроумная, брызжущая идеями женщина, работать с которой было одно удовольствие, сделала блестящую карьеру.

Известный репортер криминальной хроники, она сменила работу на карьеру влиятельного голливудского и бродвейского обозревателя, но позже вновь вернулась к журналистским расследованиям и помогла возобновить дело доктора Сэма Шепарда, преступления которого легли в основу известного телесериала «Беглец».

Пока Дороти и Бен работали над «Сном с музыкой», мы с Гаем закончили либретто «Джекпот». Винтон Фридли решил перед бродвейской премьерой отправить шоу в турне, оказавшееся прибыльным и долгим. Кроме Аллена Джонса и Нанетт Фабри, во втором составе играли Джерри Лестер и Бетти Гарнетт.

Четырнадцатого января 1944 года состоялась бродвейская премьера в театре «Олвин». Большинство критиков были к нам благосклонны.

«Гералд трибюн»: «„Джекпот“ поставлен в прекрасном танцевальном ритме. Эффектная постановка».

«Миррор»: «В „Джекпоте“ много приятных песен и звездный состав. Нанетт Фабри – просто восторг, Джерри Лестер и Бенни Бейкер – талантливые комедийные артисты».

«Нью-Йорк пост»: «Еще один хит фабрики Фридли».

На нашу с Беном долю опять выпал триумф. Мы снова отправились в «Сарди». Через месяц мне исполнялось двадцать семь лет, и настоящий успех был впереди.

С самого начала всем было очевидно, что «Сон с музыкой» пойдет на ура. В отличие от Винтона Фридли, Ричард Коллмар не жалел денег, чтобы создать одну из самых роскошных постановок, когда-либо шедших на Бродвее. Стюарт Чейни создал поразительные по сложности декорации, Майлз Уайт – изумительные костюмы той эпохи, танцы ставил Джордж Баланчин. Присутствовал даже ковер-самолет, на котором должен был появляться на сцене герой Роналда Грэма. Всю сцену окружала бегущая дорожка, а декорации включали багдадский дворец, базар и султанский зоопарк с танцующими животными.

Мы с Беном трудились в том же режиме. Я работал с Дороти днем в ее шикарном пентхаусе, а потом уезжал к себе в отель, где ко мне позже присоединялся Бен, в те вечера, когда мог улизнуть из Форт-Дикса.

Как-то вечером я уронил ручку, а когда нагнулся за ней, мой позвоночный диск снова сместился, и я упал на пол, корчась от боли. Бен вызвал «скорую». И следующие три дня я провел в больнице. Вовремя я туда попал, ничего не скажешь. И так работы по горло.

Когда я вышел из больницы, мы с удвоенной энергией принялись за либретто, и вскоре последние сцены были дописаны.

Эдди Кантор был звездой полдюжины фильмов и считался (что, на мой взгляд, было весьма спорно) одним из самых популярных комиков страны. Он появлялся и на Бродвее в постановках Флоренца Зигфелда. А «Вот это да!» и «Римские скандалы» принесли ему славу в кино. Теперь Кантор вел радиошоу, пользовавшееся огромным успехом.

Я приехал в его большой, роскошный дом на Роксбери в Беверли-Хиллз.

Эдди, смешной, энергичный коротышка, находился в постоянном движении. Даже разговаривая, он расхаживал по комнате. У меня было такое чувство, что, сидя за обедом, он в любой момент мог сорваться с места.

– Не знаю, что вам объяснили, Сидни, но ситуация такова: «РКО» отвергла три сценария, написанных моими мальчиками.

«Мальчиками» были радиосценаристы, работавшие с ним.

– Время на исходе. Мне нужен сценарий, который одобрит студия, иначе всему конец. Ну как? Сможете представить блокбастер?

– Попытаюсь.

– Рад слышать. Придется пахать днями и ночами, чтобы закончить сценарий вовремя. Но когда завершите первый вариант и студия его одобрит, можно будет не спешить. Отделывайте диалоги, обрабатывайте сцены, сжимайте или, наоборот, развивайте реплики – словом, делайте что хотите.

– Что ж, все понятно, – кивнул я.

– Но помните, мы поставлены в жесткие рамки. Придется трудиться восемь дней в неделю.

Я вспомнил о моральном давлении, которому подвергался во время работы над бродвейскими шоу.

– Ничего, я привык.

Тут зазвенел телефон, и он поднял трубку:

– Говорит Эдди Кантор.

Ни до того, ни после я не слышал, чтобы человек произносил собственное имя с такой гордостью.

«Холостяк и малолетка» впервые появился в «Рэдио-сити мюзик-холл», самом большом в мире кинотеатре на шесть тысяч мест, шел там семь недель и оказался наиболее успешным фильмом в истории этого кинотеатра. В Англии по кассовым сборам он занял второе место после «Унесенных ветром».

Рецензии тоже радовали.

«Ни в коем случае не пропустите „Холостяка и малолетку“…»

«Одна из лучших комедий года»…

«Счастливое сочетание веселья, оригинальности и душевности»…

«Первоклассная комедия. Вы будете смеяться до слез»…

«Сидни Шелдон создал изысканное киноблюдо»…

Актеров превозносили. Режиссера превозносили. Критики были единодушны. Картину наградили премией «Лучший кассовый фильм года» и номинировали на «Оскара». Я понял, что теперь меня никто не остановит. Карьеры в Голливуде были подобны лифтам, идущим вверх и вниз, и фокус заключался в том, чтобы не выпрыгнуть из лифта, когда он внизу. Но сейчас мой лифт определенно поднимался. Я был на вершине мира.

Сентябрь 1947 года стал началом самого позорного периода американской истории. Над Голливудом разразилась гроза.

Временный союз США и России закончился разрывом, и страна содрогнулась от ощущения опасности – «красной угрозы». Амбициозный сенатор Джозеф Маккарти узрел кратчайший путь к славе и известности. В один далеко не прекрасный день он объявил, что в армию пробрались коммунисты. Сотни и тысячи коммунистов.

Заявление потрясло страну, и Маккарти стал появляться на обложках журналов и первых страницах газет.

Вскоре он стал сообщать, что постоянно разоблачает коммунистов на флоте и в оборонной промышленности, и каждый раз, давая интервью прессе, говорил, что количество тайных врагов увеличилось.

Немедленно была создана комиссия по расследованию, в которую вошли Дж. Парнелл Томас и небольшая группа конгрессменов. Она была названа Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности палаты представителей конгресса США.

Первым делом комиссия избрала мишенью для удара группу голливудских сценаристов, обвинив их в принадлежности к коммунистической партии и распространении коммунистической пропаганды в своих сценариях. На слушания в Вашингтон вызывались свидетели.

По мере того как росла слава Маккарти, сам он все больше смелел. Невинные люди по ложному обвинению теряли работу, не имея возможности защитить себя. Комиссия проверяла оборонную промышленность и другие предприятия, но Голливуд был у всех на виду, и многие этим пользовались.

Сценаристам, продюсерам и режиссерам, которых вызывали на заседания комиссии, предоставлялось либо признать, что они коммунисты, и назвать сообщников, либо отрицать всякую связь с коммунистической партией, либо отказаться давать показания и идти в тюрьму. Члены комиссии были абсолютно бескомпромиссны, настаивая на том, что если человек состоит в коммунистической партии, то он должен донести на своих товарищей.

Десять сценаристов, обвиненных в пособничестве красным, отказались отвечать на вопросы и были посланы в тюрьму, триста двадцать четыре человека внесли в черный список, и сотни невинных жизней были разрушены.

Директора студий проводили тайные совещания, чтобы решить, как сделать хорошую мину при плохой игре. Они во всеуслышание объявили, что не станут брать на работу коммунистов. Черные списки велись целых десять лет.

Дор Шари, глава «РКО», поклялся, что уйдет сам, прежде чем уволит сценариста, обвиненного в симпатиях к коммунистам. Вскоре после этого комиссия назвала имя одного из сценаристов «РКО», и Шари его уволил. Члены Гильдии сценаристов возмутились.

Шари попросил разрешения объяснить свою позицию. Зал заполнили сценаристы. Он вышел на сцену.

– Я хочу напомнить всем, – начал Шари, – что я тоже сценарист. И начинал как сценарист. Понимаю, многие ожидали, что я уйду со своего поста, когда меня вынудили уволить одного из вас. Но я не сделал этого, поскольку, оставаясь главой студии, смогу лучше вас защитить.

Но он напрасно рассчитывал на понимание. В ответ на трусливую речь раздались свистки и шиканье. Собравшиеся стали покидать зал.

В разгар всей этой свистопляски Марвин Шенк, один из руководителей студии и родственник Николаса Шенка, вызвал меня к себе. Никому не было в точности известно, каковы обязанности Марвина, но ходили слухи, что ему платят три тысячи долларов в неделю за то, чтобы он сидел у окна и успел поднять тревогу, если на студию надвинется ледник.

Марвин, маленький лысеющий человечек лет пятидесяти с обаянием гробовщика, резко велел мне сесть.

– Вы голосовали за Альберта Мальца на собрании Гильдии писателей прошлой ночью? – начал он тоном обвинителя.

– Да, а что?

– Почему вы это сделали?

– Я только что прочитал его роман «Путешествие Саймона Маккивера». Прекрасная книга, и нам нужны такие писатели в совете гильдии.

– Кто велел вам голосовать за него?

Я начал сердиться:

– Никто не велел. Я уже объяснил, почему голосовал за него.

– Но кто-то же должен был вам приказывать.

– Марвин! – повысил голос я. – Говорю вам, я голосовал за него, потому что он чертовски хороший писатель.

Шенк внимательно изучил какой-то документ, прежде чем поднять глаза.

– Это правда, что последние несколько недель вы ходите по студии, собирая деньги для Голливудской десятки?[17]

И тут я окончательно вышел из себя. Шенк говорил правду: я начал сбор денег для детей, чьи родители сидели в тюрьме.

Я редко теряю самообладание, но, если кому-то удается привести меня в ярость, я взрываюсь, как бомба.

– Да, виновен! Виновен! Мне не следовало этого делать! Нужно было позволить чертовым детишкам голодать! Если их отцы в тюрьме, им не полагается есть! Пусть подыхают! – заорал я.

– Успокойтесь, – уговаривал Марвин, – успокойтесь. Идите домой и попытайтесь вспомнить, кто велел вам голосовать за Мальца. Увидимся утром.

Я вылетел из офиса, чувствуя себя униженным. Меня тошнило от унижения.

Ночью я не сомкнул глаз. Ворочался, метался и наконец принял решение. Ровно в десять я снова пришел в офис Шенка.

– Я увольняюсь. Можете разорвать мой контракт. Не желаю больше работать на этой студии. – Я повернулся и пошел к двери.

– Погодите. Не стоит спешить. Сегодня утром я говорил с Нью-Йорком. Мне сказали, если вы подпишете заявление о том, что не входите и никогда не входили в коммунистическую партию, все будет забыто. – Он протянул мне листок бумаги. – Вы подпишете?

Я просмотрел листок и немного успокоился.

– Подпишу. Потому что я не коммунист и никогда им не был.

Конечно, поведение Шенка было омерзительно, но разве можно сравнить этот случай с тем, что приходилось выносить многим невинным людям?

Я никогда не забуду своих талантливых друзей, которые так больше и не получили работы в Голливуде.

Премию Академии всегда окружали мифы и слухи. Стоит однажды получить «Оскара», и во второй раз не захочется. Стоит завоевать его, и ты теряешь вкус к работе.

Через неделю после церемонии награждения ко мне пришел Сэм Вайсборд:

– Еще раз поздравляю. Где собираешься его хранить?

– Пожалуй, постараюсь действовать как можно скромнее. Как насчет крыши моего дома? А если еще подсветить его кинопрожекторами? Представляешь, какой эффект!

– Незабываемое будет зрелище, – рассмеялся он.

– Но должен сказать, награждение стало для меня абсолютной неожиданностью.

– Знаю, – сухо заметил Вайсборд. – Слышал твою речь. Он сел и небрежно добавил: – Кстати я только что от Бенни Тау.

Тау был юристом «МГМ».

– У тебя контракт на семь лет. Нам дали все, о чем мы просили.

Я не верил своим ушам.

– Не может быть!

Вот она, власть «Оскара»!

– Они даже согласились на ежегодный трехмесячный отпуск, когда ты этого захочешь.

– Класс!

Я хотел иметь немного свободного времени, чтобы заняться кое-чем другим.

Я был очень рад снова встретиться с Берлином. Он не потерял ни капельки своей энергии. Впорхнул в мой кабинет, широко улыбнулся и объявил:

– Это будет лучше, чем сама пьеса. Пойдем потолкуем с Артуром.

Артур Фрид молча кивнул нам.

– Это будет сенсацией, – изрек он. – Студия в этом уверена.

– Вы уже определили актерский состав, Артур? – осведомился я.

– Джуди Гарланд будет играть Энни, а талантливый молодой актер и певец Говард Кил – Фрэнка. Луис Колхерн – Буффало Билл. Режиссер – Джордж Сидни.

Я снова буду работать с Джуди и проводить время с Луисом!

– Вылетайте в Нью-Йорк и Чикаго посмотреть пьесу, – распорядился Фрид.

В Нью-Йорке Энни играла Этель Мерман, а в Чикаго – Мэри Мартин.

– Когда я лечу?

– Завтра в девять утра.

«Энни, возьми ружье» оказалась чудесной пьесой. Книга Герберта и Дороти Филдз была динамичной и остроумной. Игра Этель Мерман показалась мне энергичной, яркой и броской. Следующим утром я вылетел в Чикаго, чтобы посмотреть Мэри Мартин.

У нее была совершенно другая трактовка роли. В ее исполнении Энни была застенчивой и очень милой. Я решил, что необходимо соединить в образе лучшие находки обеих актрис.

Работа над таким хитом имела свои недостатки. Я не мог отходить слишком далеко от оригинального сюжета, и все же необходимо было приспособить материал для экрана. Многие эпизоды, выглядевшие выигрышно на сцене, неизбежно кажутся бледными в кино. Нужно было написать новые.

Самой большой проблемой оказался провал между первым и вторым актами. На сцене первый акт кончался отъездом Энни в Европу. Второй начинался с ее возвращения. Необходимо было перекинуть мостик между этими событиями.

Я мог сделать монтаж короткого появления Энни в разных странах или сосредоточиться на одной. Этот интервал должен стать длинным или коротким? От меня решение не зависело, поскольку съемки таких эпизодов потребуют больших денег. Пусть выбор сделает продюсер.

Я позвонил секретарю Фрида и попросил записать меня на прием. Но через час она позвонила и отменила встречу. Я позвонил на следующий день. Повторилось то же самое, как, впрочем, и в третий раз.

В тот же день ко мне заявился Сэмми Вайсборд:

– Я только что от Фрида. Он крайне в тебе разочарован.

Меня охватила паника.

– Почему?

– Артур сказал, что тебе лень перевернуть страницу.

– Но я хотел всего лишь обсудить с ним… – Я осекся, внезапно сообразив, что случилось. Артуру не интересно говорить о сценарии. Его волнуют музыкальные аспекты картины: песни, танцы, девушки. Скорее всего, он вообще не видит, как будут выглядеть сцены на экране!

Я вспомнил, как он отреагировал на сценарий «Пасхального парада». Молчал, пока не узнал, что думают о нем актеры. Дар Фрида заключался в умении выбрать выигрышный материал и лучших людей для обработки и съемок этого материала. Я тяжело вздохнул и, не дождавшись совета и помощи, принялся за сценарий. Работа шла быстро и, как я надеялся, гладко.

Закончив сценарий, я отдал его Фриду и стал ждать. Интересно, кто откликнется первым?

На следующий день ко мне пришел будущий режиссер – Джордж Сидни:

– Хотите, чтобы я вам польстил, или желаете знать правду?

Во рту у меня внезапно пересохло.

– Правду.

Сидни ухмыльнулся и объявил:

– Здорово! Чертовски хороший сценарий – Его глаза сверкали. – Потрясающая будет картина.

После того как остальные актеры тоже высказались по поводу сценария, Артур Фрид заметил:

– Вы идеально уловили общий тон, Сидни.

Кеннет Маккенна поручил мне написать «Богатый, молодой, красивый», музыкальную комедию, в которой главные роли должны были играть Джейн Пауэлл, Даниель Даррье, Уэнделл Кори и молодой певец Вик Дамоне. Блестящий состав.

В пьесе шла речь о матери и дочери, неосторожно влюбившихся в одного и того же мужчину. Здесь требовались динамичное развитие сюжета и легкость изложения.

Однажды утром мне позвонил Жюль Штайн:

– Мы с Дорис должны сегодня ужинать у тебя. Не возражаешь, если я приведу кое-кого?

– Конечно, нет!

Поскольку мест все равно не хватало, я согласился с легкостью.

Вечером Жюль и Дорис представили мне красивого молодого человека.

– Знакомьтесь: Фернандо Ламас. Он будет сниматься в вашем кино.

Фернандо говорил с южноамериканским акцентом, а при ближайшем знакомстве оказался не только обаятельным человеком, но и большим интеллектуалом. Как-то его пригласили на «Шоу Джонни Карсона».[19] Карсон начал подшучивать над акцентом Ламаса, но Фернандо сумел достойно ответить:

– Если человек говорит с акцентом, это еще не значит, что он знает язык хуже вас.

Публика в студии зааплодировала.

Теперь, когда я стал продюсером, в мой офис поступали горы литературного материала: пьесы, сценарии, новеллы и даже синопсисы романов. Но мне все не нравилось. Я твердо решил, что моя первая картина станет чем-то выдающимся.

Через три недели после моего назначения мне позвонила секретарь Шари и сказала, что босс хочет меня видеть.

– Скажите, я сейчас приду.

Через десять минут я уже был в кабинете Шари.

Тот, немного поколебавшись, сообщил:

– Мне звонил Гарри Кон.

– И что?

– Он просил разрешения заключить с вами контракт. Хочет, чтобы вы стали директором производственного отдела «Коламбиа пикчерз».

– Но я понятия не имел, что он… – потрясенно произнес я.

– Я говорил с мистером Мейером, и мы решили отказать Кону по двум причинам. Во-первых, мы очень довольны вашей работой. И во-вторых, мы считаем, что Гарри Кон вас сломает. С ним чрезвычайно сложно работать. Я перезвонил Кону и сказал о нашем решении. – Он выжидающе взглянул на меня: – Последнее слово за вами.

Как-то на торжественном ужине меня посадили рядом с Граучо Марксом.

– Я Сидни Шелдон, – кивнув, представился я.

Он ответил негодующим взглядом, буркнул «нет» и принялся за креветочный коктейль.

– Что значит «нет»? – удивился я.

– Вы самозванец. Я знаю Сидни Шелдона. Он выше, красивее вас и к тому же классный жонглер. А вы можете жонглировать?

– Нет.

– Вот видите.

– Мистер Маркс…

– И не называйте меня «мистер Маркс»!

– А как вы хотите, чтобы вас называли?

– Салли. Я читал кое-что из ваших вещей.

– Вот как?

– Да. Постыдились бы! – Он снова окинул меня взглядом. – Вы слишком тощий. Кем бы ни были, вы с женой просто обязаны прийти ко мне на ужин завтра. Восемь часов. И не опаздывайте!

Я познакомил Джоджи с Граучо, и они сразу понравились друг другу. Таким было начало нашей дружбы.

На приемах, устраиваемых Марксом, гости неизменно цитировали остроты хозяина:

«Я нахожу, что телевидение способствует образованию. Каждый раз, когда кто-то включает телевизор, я иду в другую комнату и начинаю читать книгу».

«Брак – прекрасный институт, но кто захочет жить в институте?»

Как-то он пришел к доктору. Красивая молодая медсестра сказала ему:

– Доктор примет вас сейчас. Следуйте за мной.

Граучо посмотрел на ее покачивающиеся бедра и ответил:

– Если я последую за вами, наверняка не попаду к доктору.

Мы часто виделись, и, когда узнали Граучо получше, я осознал, что многие совсем его не понимали. Когда он оскорблял людей, они считали это смешным и гордились, что стали объектами его шуток. Однако им было невдомек, что Граучо вовсе не шутил и действительно говорил, что думает.

У него было тяжелое детство. В семь лет его забрали из школы и с братьями послали на съемочную площадку. Братья Маркс вместе снялись в четырнадцати картинах, а Граучо, кроме того, еще в пяти.

Однажды мы шли по Родео-драйв, и к Граучо подбежал какой-то человек:

– Граучо, вы меня помните?

Маркс с обычным пренебрежительным видом хмыкнул:

– А что вы такого сделали, что я должен вас помнить?

Он вел очень популярное телешоу, продержавшееся на телевидении невероятно долго – одиннадцать лет – и названное «Ставка – жизнь». Каждый выпуск неизменно принимался на ура, причем никто не знал, что скажет ведущий в следующий момент.

Однажды гость программы сказал Граучо, что у него десять детей.

– Почему так много? – спросил тот.

– Я люблю свою жену.

– А я люблю свою сигару, но все же время от времени вынимаю ее изо рта, – нашелся Граучо.

На следующее утро мы отплыли в Лондон и пересекли океан без особых трудностей, не пережив ни одной бури. Казалось, это плавание было отражением моей теперешней жизни. Я женат на обожаемой женщине, работаю по контракту с лучшей студией Голливуда, занимаюсь любимым делом.

Когда корабль пришвартовался в порту, мы добрались до Лондона на лодке, провели там несколько дней, а потом отправились в Париж, где остановились в прекрасном отеле «Ланкастер» на рю де Берри. При отеле был живописный сад – туда подавали обеды и напитки.

Первым делом я позвонил в парижский офис «Юнайтед артистс» и поговорил с директором, мистером Бернсом.

– Мистер Шпигель предупредил, что вы позвоните, мистер Шелдон. Когда хотите посмотреть фильм?

– Не важно. В любое время.

– Как насчет завтрашнего утра? Скажем, в десять часов?

– Договорились.

Мы с Джоджи весь день бродили по городу, а вечером пошли ужинать в «Максим».

Утром, пока я одевался, Джоджи продолжала лежать в постели.

– В десять мы должны смотреть фильм, дорогая. Пора вставать.

Но она покачала головой:

– Я немного устала. Иди один. Я останусь в постели и отдохну. Не забывай, сегодня нам еще предстоит ужин и театр.

– Ладно, лежи. Я недолго.

Из «Юнайтед артистс» за мной прислали лимузин. В офисе меня приветствовал мистер Бернс, высокий мужчина с приятным лицом и густыми серебряными волосами.

– Рад познакомиться. Почему бы нам не пойти прямо в кинотеатр?

Мы вошли в большой зал, где, кроме нас, был только один человек, тощий, невзрачный коротышка. Единственной выдающейся чертой его внешности были глаза – блестящие, словно пронизывавшие собеседника. Нас познакомили, но я не расслышал его имени.

Картина началась. Это оказался французский вестерн, к тому же отвратительно поставленный. Я был уверен, что Сэм Шпигель вряд ли им заинтересуется.

Устав смотреть на экран, я отвернулся. Мистер Берн и мой новый знакомый, сидевшие через проход, были погружены в беседу.

– …и я сказал Зануку: ничего из этого не выйдет, Дэррил… Гарри Уорнер пытался подписать со мной контракт, но он такой ублюдок… а за ужином Дэррил сказал мне… – трещал незнакомец.

Кто он такой, черт возьми?

Я подошел к ним.

– Простите, я не расслышал, как вас зовут.

Он посмотрел на меня и кивнул:

– Харрис. Джед Харрис.

Должно быть, моя улыбка была на удивление широкой.

– Я знаю кое-кого, кто умирает от желания познакомиться с вами.

– Правда?

– Чем вы сейчас заняты?

– Ничем особенным, – пожал он плечами.

– Не согласитесь ли поехать со мной в отель? Я хотел бы познакомить вас с женой.

– Конечно!

Уже через четверть часа мы были в саду «Ланкастера». Я позвонил Джоджи снизу:

– Привет!

– Привет! Вернулся? Как картина?

– Менее чем. Спускайся в сад. Пообедаем.

– Я не одета, дорогой. Может, закажем обед в номер?

– Нет-нет, ты должна спуститься. Я хочу познакомить тебя с одним человеком.

– Но…

– Никаких «но».

Джоджи наконец согласилась, и я торжественно представил ее Джеду:

– Это моя жена Джоджи. – И, взглянув на нее, медленно произнес: – Джоджи, это Джед Харрис.

Она просияла.

Мы уселись. Джоджи была счастлива познакомиться с самим Харрисом, и они битый час болтали о театре, прежде чем заказать ленч. Джед был само очарование. Безупречно вежлив, обаятелен и остроумен! Я чувствовал, что обрел нового друга.

Во время обеда он вдруг сказал:

– Ваша работа мне очень нравится. Как смотрите на то, чтобы написать для меня пьесу?

Писать пьесу, которую позже поставит Джед Харрис, означало, что мне предстояло работать с мастером.

– С удовольствием! – воскликнул я и, поколебавшись добавил: – Только, боюсь, сейчас у меня нет никаких идей.

– Зато есть у меня, – улыбнулся он и принялся рассказывать мне разные сюжеты. Я слушал, но неизменно говорил после каждого:

– Это меня не волнует.

Или:

– Не думаю, что это меня заинтересует.

Или:

– Это уже где-то было.

Наконец после полудюжины вариантов он изложил еще один, который мне понравился. Речь шла о женщине – эксперте по производительности труда, которая едва не разогнала всех служащих фирмы, куда была послана на проверку, но влюбилась и стала человечнее.

– Да, эту тему можно развить, – сказал я Джеду. – Но к сожалению, мы с Джоджи завтра уезжаем. Хотим попутешествовать по Европе.

– Без проблем. Я поеду с вами, и мы сможем работать над пьесой.

Я немного удивился, но все же согласился:

– Прекрасно.

– Куда вы направляетесь?

– В Мюнхен, повидаться с друзьями. Он венгерский драматург по имени…

– Ненавижу венгров. В их пьесах никогда не бывает второго акта, как, впрочем, и в их жизни.

Мы с Джоджи переглянулись.

– В таком случае, Джед, может, лучше…

Он поднял руки:

– Нет-нет, все в порядке. Я хочу сразу же начать работу над пьесой.

Джоджи взглянула на меня и кивнула.

Вот так все уладилось.

Я снял офис на Беверли-драйв. Узнав об этом, Граучо сострил:

– Ты, никак, собрался стать дантистом?

Я позвонил агенту, сказал, что готов рассмотреть предложения. И стал ждать звонков.

Как выяснилось, ждал я напрасно. В театре о драматурге судят по лучшей пьесе, независимо от того, сколько неудач у него было потом. А вот в Голливуде сценариста оценивают по последнему фильму, и не важно, сколько хитов он написал до этого. Мне вынесли вердикт по «Жене его мечты». К тому же я уволился в самое неподходящее время, когда кинобизнес переживал упадок. Запрет на контракты с «нагрузкой»[21] сильно повредил студиям.

Контракты с «нагрузкой» – практика, которую применяли студии, навязывая картины кинотеатрам. Если студия снимала фильм со звездой, владельцы кинотеатров, чтобы заполучить ленту, были вынуждены приобретать еще четыре фильма, похуже, то есть весь блок состоял обычно из пяти картин. Когда владельцы наконец подали в суд, правительство стало на их сторону.

Существовали и другие проблемы. Люди, истосковавшиеся в трудное военное время по развлечениям, сначала валом валили в кинотеатры. Теперь же, когда война закончилась, все стали более разборчивы. Да и кино постепенно вытеснялось телевидением, популярность которого стоила кинотеатрам огромных денег. Кроме того, если раньше большую часть доходов киношный бизнес получал за счет проката за рубежом, сейчас Англия, Италия и Франция уже снимали собственное кино, что тоже не способствовало улучшению обстановки.

Я впал в глубочайшую депрессию. Джоджи время от времени снималась в телефильмах, но ее гонораров было недостаточно, чтобы покрыть наши расходы. Слишком долго меня не волновали деньги, но теперь я стал семейным человеком, и ситуация в корне изменилась. Чем дольше я был не у дел, тем больше впадал во все более глубокое отчаяние. Шли недели, но мне никто не предлагал работу. Как сказала бы Натали: «Голливуд не способен распознать талант даже у себя под носом».

А вот Уильям Голдмен сказал иначе: «В Голливуде никто ничего не знает».

Кларк Гейбл был отвергнут «МГМ», «Фокс» и «Уорнер бразерс».

Дэррил Занук тогда заявил: «У него слишком большие уши. Похож на дикаря».

Кэри Грант тоже был отвергнут несколькими студиями: «У него чересчур толстая шея».

Директор по кастингу сказал о Фреде Астере: «Он не умеет играть, не умеет петь, умеет разве что немного танцевать».

Дина Дурбин была уволена «МГМ» и перешла на «Юниверсал» в тот же день, когда Джуди Гарланд, выброшенная «Юниверсал», перешла на «МГМ». Каждая актриса принесла своим новым студиям целое состояние.

Когда один из руководителей сети увидел «Звездный путь», единственным замечанием было: «Избавьтесь от этого идиота с острыми ушами».

Руководитель студии пытался продать «Высокую луну», посчитав ее провальной картиной. Никто не хотел ее покупать. Позже фильм стал самым успешным в истории «Юнайтед артистс».

Фрэнк Фримен, глава «Парамаунт», считал, что «Шейн» с Аленом Лэддом – провальная картина, и попытался продать фильм другим студиям. Все единодушно отказались покупать.

Фильм стал классикой кино.

Как-то утром позвонил мой помощник:

– К вам мистер Роберт Смит.

Я никогда не слышал ни о каком Смите.

– Что ему нужно?

– Он писатель. Хочет с вами поговорить.

– Хорошо. Пусть войдет.

Роберт Смит, довольно молодой коротышка, казался нервным и напряженным.

– Чем могу помочь, мистер Смит?

– У меня идея, – объявил он.

В Голливуде у всех имеются идеи, причем большинство из них – настоящий кошмар. Я принял заинтересованный вид:

– Да?

– Почему бы нам не снять фильм о Бастере Китоне?

Я встрепенулся.

Бастер Китон, получивший прозвище Каменное Лицо, был одной из ярчайших звезд немого кино. Его фирменной маркой служили мягкая шляпа с низкой тульей и загнутыми кверху полями, огромные туфли и физиономия истукана. Этот стройный, небольшого роста актер с грустным лицом в свое время был невероятно популярен, его не раз сравнивали с Чаплином.

Бастер Китон пользовался огромным успехом, но когда в кино пришел звук, фортуна ему изменила. Он снялся в нескольких неудачных фильмах, и находить работу ему становилось все труднее. Он принял участие в нескольких ничем не примечательных короткометражках и кончил тем, что стал выполнять трюки за других актеров. Я посчитал, что было бы занимательно показать его историю на экране.

– Мы с вами можем продюсировать фильм, написать сценарий, а вы бы его поставили.

Я отправился к Хартману.

– Что случилось?

– Ко мне пришел некий Боб Смит, называющий себя писателем, и изложил идею, которая мне понравилась. Он предложил нам сделать «Историю Бастера Китона».

– Гениально! – без колебаний воскликнул Хартман. – Почему мы раньше об этом не подумали?

– Мы с Бобом будем продюсерами, и я сам поставлю фильм.

Дон кивнул:

– Я позвоню юристам насчет прав. Кто, по-вашему, должен играть Бастера?

– У меня еще не было времени об этом подумать.

– Ну так я вам скажу. Доналд О'Коннор.

– И в самом деле! – воскликнул я. – Мы вместе работали на «Все пройдет». Большой талант!

Дон поколебался.

– Но тут есть проблема. В начале года О'Коннор должен сниматься в другом фильме. Если мы договоримся с ним, то приступим к работе в течение следующих двух месяцев.

Да, проблема так проблема! А ведь у нас пока не было даже сюжетной линии! Но мне был нужен О'Коннор!

– Как по-вашему, сумеете закончить сценарий вовремя? – спросил Дон.

– Конечно, – заверил я, хотя в душе оставались сомнения. Спешить со сценарием, чтобы не упустить актера, – не самая лучшая тактика. Это всегда сказывается на качестве картины. Публике абсолютно все равно, сколько именно времени уходит на сценарий. Главное – то, что они видят на экране. Я ограничил себя и Боба слишком тесными рамками.

Выяснилось, что получить права на съемки биографии Китона легче легкого.

Мы с Бобом сразу приступили к работе. Материала оказалось очень много, потому что жизнь Бастера была полна бед и неудач. Он рос в неблагополучной семье и прошел через разводы и борьбу с алкоголизмом. Я видел ранние, ставшие классикой фильмы актера – «Генерал» и «Мореплаватель», где было множество опасных трюков, которые он выполнял сам.

Я снова позвонил Хартману:

– Мы с Бобом хотели бы встретиться с Бастером. Вы это устроите?

– Конечно.

Я с нетерпением ждал встречи.

Бастер Китон появился в моем офисе с таким видом, словно только что сошел с экрана. Он совсем не изменился: все тот же маленький грустный человечек, покоривший мир, изображая этакого простачка.

– Мы хотим, чтобы вы были техническим консультантом картины, Бастер, – начал я после того, как мы обменялись рукопожатием. – Что вы на это скажете?

Он едва не нарушил традицию, широко улыбнувшись:

– Думаю, с этим я справлюсь.

– Вот и прекрасно. В фильме будет много ваших трюков. Я поставлю на площадке трейлер для вас и хочу, чтобы вы постоянно присутствовали на съемках.

Мне показалось, он едва сдерживает слезы, но, возможно, это было только игрой моего воображения.

– Согласен. Спасибо вам.

– Мы с Бобом работаем над сценарием и стремимся, чтобы он был как можно более точным. Не помните ли каких-нибудь анекдотов, которые неплохо бы использовать в картине?

– Не-а.

– Может, какие-то случаи из жизни, которыми, по-вашему, должна заинтересоваться публика?

– Не-а.

– Что-то связанное с вашими браками или романами?

– Не-а.

Встреча продолжалась в таком же духе.

После ухода Китона я сказал Бобу:

– Забыл кое о чем упомянуть. Если хотим заполучить О'Коннора, съемки нужно начинать в течение двух месяцев.

Он ошеломленно уставился на меня:

– Шутите?!

– Никогда не был более серьезным.

Боб вздохнул:

– Посмотрим, насколько быстро сумеем написать сценарий.

Для возвращения домой мне не нужна была машина. Я буквально летел. Джоджи ждала у двери и, взглянув на мое лицо, спросила:

– Хорошие новости?

– Потрясающие! Дези Арназ собирается ставить «Приключения модели».

Жена обняла меня:

– Я так рада!

– Понимаешь, что это такое – сделать успешное шоу на телевидении? Оно может идти годами!

– Когда ты будешь знать наверняка?

– Через день-другой.

И Дези действительно позвонил.

– Удалось! – сообщил он. – Си-би-эс отдала время нам.

– Сегодня у нас праздник, – объявил я Джоджи.

Лора сияла от радости.

– Идите повеселитесь, – кивнула она, вручив мне очередную двадцатку.

– Но я не могу. Вы и так…

– Можете.

Я обнял ее:

– Спасибо.

– Я знала, что вы добьетесь многого, если захотите.

Мы с Джоджи отправились в итальянский ресторан и чудесно поужинали.

– Поверить не могу! – восклицал я. – Мы на Си-би-эс! И я буду писать сценарии шоу!

По пути домой Джоджи шепнула:

– Я так горжусь тобой, милый! Знаю, тебе пришлось пережить немало и было тяжело, но теперь все позади.

Наутро мне позвонил Дези:

– Не сможете приехать ко мне в офис?

– Разумеется, – ухмыльнулся я и через полчаса уже был у него.

– Садитесь, – пригласил он.

Я уселся.

– Когда мы начинаем?

Он пристально посмотрел на меня:

– Сидни, Си-би-эс отдала нам единственный временной промежуток, который у них был. Они сняли «Шоу Дика Ван Дайка» и поставили нас в репертуарную таблицу. Но Дэнни Томас, который владеет «Шоу Дика Ван Дайка» и еще несколькими шоу на Си-би-эс, надавил на руководство и настоял, чтобы ему дали еще год. Руководство наконец согласилось и поставило шоу на прежнее время. Мы вылетели.

Я продолжал сидеть, не в силах пошевелиться, сказать хоть что-то.

– Мне очень жаль, – добавил Дези. – Может, в следующем сезоне.

Однажды в каньоне, на краю которого стоял наш дом, начался пожар. Если бы огонь вышел за пределы каньона, десятки домов были бы уничтожены. К нам постучал пожарный:

– Огонь распространяется слишком быстро. Собирайте все, что можете, и уходите.

Джоджи поспешно сунула в сумку кое-какие вещи. Я схватил за руку пятилетнюю Мэри и потащил к машине. Следовало в считанные минуты решить, что взять с собой. Усадив Мэри, я помчался в кабинет, где стояли мои награды и целая полка была уставлена первыми изданиями, где находились все документы, спортивные костюмы и мои любимые клюшки для гольфа. Но было кое-что поважнее – я сунул в карман горсть ручек и с полдюжины блокнотов, которые мог бы купить в любой мелочной лавчонке. И все потому, что в глубине души сознавал: если придется провести в отеле несколько недель, нельзя прерывать работу. Нужно писать дальше.

Это все, что я захватил из дома.

– Я готов.

К счастью, пожарные смогли совладать с огнем и наш дом остался невредим.

Сэмми Кана, знаменитого поэта-песенника, однажды спросили:

– Что важнее: музыка или стихи?

– Ни то ни другое, – ответил он. – На первом месте – телефонный звонок.

Телефонный звонок на этот раз был от Джо Пастернака:

– Сидни, «МГМ» только что купила для меня «Джамбо». Мы хотим, чтобы вы написали сценарий. Вы сейчас свободны?

Я был свободен.

«Джамбо» Билли Роуза впервые прошел на Бродвее в 1935-м. Билли Роуз, один из влиятельных бродвейских продюсеров, был из тех людей, которые все делают с большим размахом. Он купил гигантский театр «Ипподром» на Сорок третьей улице и перестроил его в виде циркового шатра, так что публика смотрела на «арену». В спектакле участвовали Джимми Дюран и Пол Уитмен. Сценарий написали Бен Хект и Чарли Макартур, музыку – Роджерс и Харт, а режиссером был Джордж Эббот. Можно сказать, цвет театрального общества. Элита.

Рецензии на спектакль были восторженными, но беда в том, что постановка оказалась слишком дорогой и устроители даже не смогли оправдать расходы, не говоря уж о каких-то прибылях. Шоу закрылось через шесть месяцев.

Когда Джон Росс сумел раздобыть Пэтти главную роль в телесериале, себе он выговорил роль помощника продюсера. Обязанности его при этом были весьма неопределенными.

Продюсеры пояснили мне, что его работа – ни во что не вмешиваться и делать все для счастья Пэтти.

Однажды Росс ворвался ко мне едва не в слезах.

– Что случилось? – встревожился я. – В чем дело?

– Сегодня на репетицию приедет журналистка из «Лайф».

– Так ведь это хорошо, правда?

– Нет, – выдавил он. – Теперь в «Лайф» узнают, что у меня нет секретарши!

Мы завершили кастинг на «Джинни» Хейденом Рорком, игравшим психиатра, и Бартоном Маклейном в роли генерала Питерсона.

Я решил, что первая серия начнется с мини-мультфильма о космонавте, нашедшем женщину-джинна. Одним из лучших голливудских аниматоров был Фриц Фриленг, но он работал в основном в кино и почти не занимался телефильмами. Я послал ему пилотный сценарий и спросил, не сможет ли он нарисовать вступительные кадры. Он согласился, и в результате получилось на редкость яркое и красочное вступление.

Я нанял Дика Весса, талантливого композитора, написать музыку для первого сезона, но, прослушав ее, понял, что она совершенно не соответствует духу сюжета. Пришлось использовать для главной темы «Джинни» веселую, жизнерадостную мелодию, написанную Хьюго Монтенегро.

Для дома Джинни была выбрана бутылка из-под виски «Джим Бим», нарисованная яркими красками.

Первый день репетиций прошел гладко. Мы прочитали актерам пилотный сценарий, и наш режиссер Джин Нелсон спросил, устраивает ли их текст и не нужно ли внести какие-то изменения. Я хотел убедиться, что все актеры довольны, поскольку не желал, чтобы на съемочной площадке несли отсебятину. Но никаких жалоб не было.

«Я мечтаю о Джинни» было готово подарить зрителям свою магию.

В начале второго сезона «Джинни» вышла в цвете. Я стал приглашать других сценаристов, чтобы снять с себя часть нагрузки, но многие тексты меня не устраивали. Большинство сценаристов считали, что самый оригинальный художественный прием для такого рода фильмов – нагромождать одно фантастическое происшествие на другое. У них Джинни встречалась с марсианами или другими мифическими персонажами на фоне несуществующих пейзажей. Я же полагал, что успех шоу зависит от необходимости ставить Джинни в обычные, повседневные ситуации.

В качестве примера я написал сценарий, где Энтони уезжает на работу, а в его дом приходит человек из налогового управления. Чтобы произвести впечатление на посетителя, Джинни, моргнув глазом (так она колдовала), в долю секунды успевает увешать стены подлинниками Рембрандта, Пикассо, Моне и Ренуара.

– Видите, – говорит она потрясенному налоговику, – мой хозяин о-очень богат!

Энтони приходится каким-то образом выпутываться из положения.

В другой серии Энтони приглашает на ужин доктора Беллоуза. Джинни, посчитав, что дом чересчур мал, наколдовала огромную спальню, роскошную столовую, гигантский сад и большой бассейн. Энтони вынужден каким-то образом объяснить метаморфозу доктору Беллоузу.

С февраля 1966-го по апрель следующего года я поставил свое имя под сценариями тридцати восьми серий. В Голливуде критерий, по которому оценивается любой сценарист, – это фильмография, список снятых по его сценариям фильмов. Все стараются добавить в список новый фильм, потому что это возможность получить очередное задание. Но у меня была проблема. Мое имя фигурировало слишком часто: «Сидни Шелдон продакшн»… «Создано Сидни Шелдоном»… «Сценарий Сидни Шелдона»… «Права Сидни Шелдона»…

Все это казалось мне торжеством эгоизма. Поэтому я позвонил в Гильдию писателей и сказал, что собираюсь писать под тремя псевдонимами: Кристофер Голато, Аллан Девон и Марк Ровэй. Отныне мои двойники писали большинство сценариев, а мой список не пополнялся.

После первого года существования «Джинни» Нелсон получил другие предложения и решил покинуть шоу. Я знал, что мне будет его недоставать. С тех пор у шоу не было постоянного режиссера. Чаще всего серии снимали Клаудио Гусман и Хэл Купер.

И шоу продолжало жить.

Через несколько лет я решил, что хочу сделать совершенно другое шоу со зрелыми элегантными героями, обладающими жизненным опытом.

Поэтому я создал сериал «Супруги Харт» («От сердца к сердцу»), который вышел в 1979 году. Продюсерами были Арон Спеллинг и Леонард Голдберг. Нам повезло заполучить на шоу таких звезд, как Роберт Вагнер и Стефани Пауэрс. Шоу сразу стало хитом и продержалось на экране пять лет.

Надо сказать, я постоянно вспоминал о своей идее о психиатре. Этот персонаж словно настойчиво требовал дать ему жизнь. Я вовсе не был уверен в своей способности написать роман, но, для того чтобы избавиться от мысли о психиатре, решил, что стоит попробовать. По утрам я диктовал главы романа секретарше. Днем надевал шляпу продюсера и работал над другими проектами.

Роман был наконец закончен, но я понятия не имел, что с ним делать, поскольку не знал ни одного литературного агента.

В итоге я позвонил своему другу, талантливому романисту Ирвину Уоллесу:

– Ирвин, у меня тут рукопись романа. Кому ее послать?

– Хочешь, я сначала прочитаю, – предложил он.

Я послал ему рукопись и ждал, что он позвонит и посоветует никому ее не посылать.

Но Ирвин связался со мной и сказал:

– По-моему, великолепно. Давай отошлем ее в Нью-Йорк моему агенту. Я его предупрежу.

Роман назывался «Сорвать маску», и его успели отвергнуть пять книгоиздателей, прежде чем он попал к Хиллелу Блэку, редактору издательства «Уильям Морроу». Агент Уоллеса сразу же позвонил мне:

– В «Уильям Морроу» хотят издать вашу книгу. Дают аванс тысячу долларов.

Меня вдруг охватило волнение. Подумать только – мою книгу опубликуют! Да я бы с радостью сам заплатил издательству эту тысячу!

– Согласен, – сказал я.

Хиллел попросил меня внести кое-какие изменения, и я быстро выполнил его требования.

Роман был опубликован в 1970 году. В день выхода «Сорвать маску» я запаниковал, в полной уверенности, что книга «побьет» все рекорды продаж – никто не купит ни одного экземпляра! Я даже сам помчался в книжный магазин и купил книгу. Это стало традицией, и я не изменяю ей и по сей день.

Обычно после выхода книги автор ездит по всей стране, рекламируя свое произведение, знакомя с ним читателей. Писатели появляются на телешоу, посещают читательские конференции и литературные ленчи, только чтобы протолкнуть свою книгу. Я позвонил Хиллелу Блэку:

– Хочу, чтобы вы знали: я готов поехать в книжное турне и появляться на всех телешоу, куда вы меня пристроите…

– Сидни, нам нет смысла посылать вас ни в какое турне.

– То есть как?

– За пределами Голливуда никто вас не знает. И ни на одно шоу вас не позовут. Забудьте об этом.

Но я не забыл. Позвонил в отдел по связям с общественностью и объяснил ситуацию заведующему.

– Не волнуйтесь, – заверил тот, – я все сделаю.

Он устроил меня на «Вечернее шоу» с Джонни Карсоном, «Шоу Гриффина», «Шоу Дэвида Фроста» и с полдюжины других.

Кроме того, он договорился о моем присутствии на литературном ленче в отеле «Хантингтон» в Пасадене, штат Калифорния. Там авторы коротко рассказывали о своих книгах, обедали, а тем временем зрители покупали книги, сложенные в глубине зала, и подходили к возвышению, чтобы получить автограф.

В тот день рядом со мной на возвышении сидели Уилли и Эриел Дюраны, популяризаторы мировой истории, которые посвятили жизнь написанию «Истории цивилизации», Фрэнсис Гэри Пауэрс, пилот сбитого русскими самолета «У-2», написавший книгу о своих приключениях в России, известная писательница Гвен Дэвис, и Джек Смит, который вел популярную рубрику в «Лос-Анджелес таймс».

Во время ленча нас представили читателям, и мы рассказали о книгах.

Когда ленч был закончен, зрители, купившие книги, выстроились в очередь за автографами. Очередь перед Дюранами тянулась до самого выхода. Очередь к Джеку Смиту была почти такой же длинной. У Гэри Пауэрса и Гвен Дэвис тоже нашлось немало почитателей.

Только ко мне никто не подходил. Красный как рак, я вынул блокнот, притворяясь, будто деловито пишу что-то. К сожалению, я никак не мог выбраться отсюда незамеченным. Очереди к другим авторам росли. А я сидел, чертя в блокноте каракули.

Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем я услышал чей-то голос:

– Мистер Шелдон?

Я поднял голову.

Маленькая старушка вопросительно смотрела на меня.

– Как называется ваша книга?

– «Сорвать маску», – ответил я.

Старушка улыбнулась:

– Хорошо. Я куплю.

Это был акт чистейшего милосердия. И единственная книга, которую я продал в тот день.

Но несколько недель спустя я вылетел в Нью-Йорк и встретился с Ларри Хьюгом, президентом «Уильям Морроу».

– У меня хорошие новости, – сообщил он. – Мы продали семнадцать тысяч экземпляров и уже печатаем второй тираж вашей книги.

Я долго смотрел на него, потом ответил:

– Мистер Хьюг, мое телешоу каждую неделю смотрят двадцать миллионов зрителей, так что меня вовсе не греет мысль о продаже целых семнадцати тысяч экземпляров.

Я много создал за свою жизнь: сценарии, театральные пьесы, телешоу, романы. Но если честно, я предпочитаю писать романы. Романы – это совершенно другой мир, мир сердца, души и ума. В романе можно создавать персонажи и давать им жизнь. Переход из одного качества в другое прошел для меня на удивление легко. Куда легче, чем я ожидал. А преимуществ не счесть!

Писатель в отличие от драматурга и сценариста путешествует по всему миру: собирает материал, встречается с интересными людьми, бывает в экзотических местах. Если на людей воздействует написанное вами, они обязательно делятся своими мыслями. Иногда я получаю очень эмоциональные письма.

Я получил письмо от женщины, перенесшей инфаркт. Она лежала в больнице, не принимая ни родителей, ни любимого. Она написала, что хотела умереть. Ей был всего двадцать один год. Но кто-то оставил у ее постели «Обратную сторону полуночи». Женщина начала листать книгу, заинтересовалась, вернулась к началу и прочитала до конца. Она была так захвачена сюжетом и проблемами персонажей, что забыла о своих собственных, и к ней снова вернулась жажда жизни.

Другая женщина написала, что ее дочь, умирая, попросила, чтобы на кровати разложили все мои книги. Она умерла счастливой.

В «Гневе ангелов» я позволил маленькому мальчику умереть, и тут же началась волна протестов. Одна женщина с восточного побережья прислала мне письмо с просьбой, дала свой телефон и попросила: «Позвоните мне. Я не могу спать. Почему вы позволили ему умереть?»

Я получил так много подобных писем, что, когда работал над сценарием сериала, оставил сына героини в живых.

Женщины писали, что решили стать адвокатами из-за Дженнифер Паркер, героини «Гнева ангелов».

Мои романы продаются в ста восьми странах и переведены на пятьдесят один язык. В 1997 году я попал в Книгу рекордов Гиннесса как «наиболее часто переводимый автор в мире». Я продал свыше трехсот миллионов экземпляров книг. Главной причиной успеха своих романов я считаю ту, что мои персонажи – реальные люди для меня и, следовательно, становятся живыми людьми для читателей. Зарубежные читатели любят мои книги еще и потому, что любовь, ненависть и ревность – эмоции всеобщие, универсальные, понятные каждому.

Когда я стал писать романы, меня поразило уважение, с которым относятся к писателям, оно несравнимо с отношением к голливудским сценаристам.

– Что такое сценарист, как не зануда с пишущей машинкой? – говаривал Джек Уорнер.

И это мнение разделяют большинство руководителей студий.

Однажды, когда писал «Пасхальный парад», я зашел в офис Артура Фрида, где уже сидел его страховой агент. Во время разговора вошла секретарша и сообщила, что можно посмотреть отснятый материал.

Фрид повернулся к агенту и пригласил:

– Пойдем посмотрим вместе!

Оба поднялись и вышли, оставив меня в одиночестве, пока они смотрят фильм по моему сценарию.

Не слишком почтительное отношение, верно?

Я люблю ездить по всем миру, собирать материал для романов и с увлечением это делаю. В Афинах, где я собирал материал для «Обратной стороны полуночи», со мной была Джоджи. Мы проходили мимо полицейского участка, и я сказал:

– Давай зайдем.

Мы вошли. За столом сидел полицейский.

– Чем могу помочь? – спросил он.

– Не согласитесь объяснить мне, как взорвать машину? – поинтересовался я.

Ровно через полминуты мы уже сидели в камере. Джоджи была в панике.

– Скажи им, кто ты, – просила она.

– Не волнуйся. Времени еще много.

Дверь открылась, и в камеру ворвались четверо полицейских с пистолетами.

– Ответьте, почему вам вздумалось взрывать машины?

– Я Сидни Шелдон и собираю материал для книги, – пробормотал я.

К счастью, кому-то из них было известно мое имя, и мне подробно объяснили, как взрывать машины.

Монета в пять центов (жарг.). – Здесь и далее примеч. пер.

В оригинале – Slavitka. Название явно искажено.

Советник (ит.). Второй человек в мафиозной семье.

Братья Фрэнк и Джо Харди – персонажи серии приключенческих книг для юношества.

Герой серии романов для детей.

Клавишный инструмент, предшественник пианино.

Так называют деловой центр Чикаго.

Упомянуты известные американские актеры того времени.

Автор многих популярных песен: «Боже, благослови Америку», «Белое Рождество» и др.

Ассоциация молодых христиан.

Одна из крупных голливудских кинокомпаний в тридцатых – сороковых годах. На её счету такие фильмы, как «Кинг-Конг», «Гражданин Кейн», мюзиклы с Фредом Астером и Джинджер Роджерс.

Добровольное общество содействия ВВС. Образовано в 1941 г. в целях гражданской обороны, а в 1943 г. передано в ведение военного ведомства.

То есть отсутствие выбора. Выражение связано с именем Томаса Хобсона, жившего в Кембридже в XVII веке. Он владел конюшней и давал лошадей напрокат. У него было железное правило: клиент обязан взять ту лошадь, которая находилась ближе к выходу.

Длинный прыжок в балете.

Английский драматург, режиссер, композитор и актер.

Композитор, автор популярных песен и мюзиклов, среди которых знаменитый «Шоу-пароход».

Группа прогрессивных деятелей американского кино, подвергшихся преследованиям во время разгула маккартизма в 1947 г.

Один из наиболее уважаемых судей верховного суда США в 20-е гг. XX в.

Шоу известного актера-комика. Передача обычно начиналась длинной шутливой речью по поводу текущих событий, особенно политических.

Самый известный из семьи знаменитых комиков Маркс. Много лет вел на телевидении шоу «Ставка – жизнь».

Заключение контрактов на прокат нескольких фильмов, по списку, навязанному прокатчиком.

Картины, в которых главный персонаж или персонажи путешествуют по всей стране.

По аналогии с врагом народа номер один обозначение, часто употребляемое ФБР в тридцатых годах для человека, которого следует обезвредить в любом месте и в любое время.

Pardners – компаньоны, дружки (англ., сленг.).

Драматург, автор комедий и киносценариев. Лауреат премии «Тони» и Пулитцеровской премии.

Так цыгане называют всех нецыган.

Десять центов.

Комиксы с продолжением, юмористическая полоса, помещаемая в газетах и журналах.

Актер театра и кино. Среди его фильмов значатся «Анатомия убийства», «Доктор Стрейнджлав», «Воспламеняющая взглядом», «Кино, кино» и др.