Используя одно из определений культуры, можно сказать, что цивилизация есть «присущий виду homo внебиологический способ решения общебиологических проблем»⁸. В силу каких-то причин, сущность которых мы пока обсуждать не будем, вид homo sapiens обрел сознание и тем самым — способность к созданию искусственной, технической и социальной, среды, которая, в свою очередь, начала опосредовать его связи с природным миром.

Так возникла цивилизация.

Ее можно определить как стратегию выживания человечества. Локальные цивилизации — это локальные стратегии, «ограниченные во времени и пространстве»⁸. Глобальная цивилизация — это, соответственно, стратегия планетарных масштабов, охватывающая собой все человечество.

Причем развертывание подобной стратегии должно, разумеется, подчиняться теореме К. Геделя «о неполноте знания», сформулированной еще в 1931 г. Теорема Геделя, если излагать ее в самых общих чертах, гласит, что любая достаточно сложная математико-логическая система (а такой сложной системой можно считать и цивилизацию) содержит в себе по крайней мере одно утверждение, которое не может быть ни доказано, ни опровергнуто средствами самой системы. Для решения этой проблемы необходимо введение новой аксиоматики, создание метасистемы, в рамках которой данное положение может быть доказано/опровергнуто. Но тогда неизбежно возникнет еще одно утверждение, требующее для своего доказательства системы более высокого уровня.

Фактически, теорема Геделя выражает бесконечность процесса познания, который не может быть остановлен созданием никакой самой общей теории. Применительно же к нашей теме это означает, что перед глобальной цивилизацией, на каком бы уровне развития она ни была, обязательно возникнет проблема, которую существующими средствами решить невозможно. Для преодоления трудности потребуется введение новых технологий, новых социальных идей, то есть переход цивилизации на более высокий системный уровень. Если проблема сугубо внешняя, мы получаем «проекцию Тойнби»: реакцию цивилизации по типу «Вызов — Ответ». Если проблема сугубо внутренняя — «марксистскую проекцию» (противоречие между производительными силами и производственными отношениями). В «эволюционной проекции», выросшей из дарвинизма, мы имеем сочетание обоих факторов: внешнее противоречие создает среда обитания, внутреннее — социальный мутагенез, накопление случайных, ненаправленных социогенетических изменений.

В любом случае, инновационный процесс является обязательным условием выживания цивилизации. Разные исторические периоды, разные целостности отличаются друг от друга именно инноватикой. Принципиальная новизна — это критерий, позволяющий выделять главное, оперировать сущностями истории, выстраивая универсальную механику бытия.

Кратко охарактеризуем с этой точки зрения известные нам цивилизационные статусы.[2]

В архаической фазе основными формами экономической жизни являются собирательство и охота, то есть, стратегический пищевой ресурс добывается обычными для животного мира методами и средствами. Вместе с тем, человек разумный занимает здесь уникальную экологическую нишу «дневного хищника». Это означает, что в связи с некоторыми его физиологическими особенностями, он имеет возможность охотится в светлое время суток. Тем самым он имеет преимущество перед другими крупными хищниками, ведущими в основном ночной образ жизни.

Однако механизм распределения пищи носит в архаической фазе носит уже не животный, а социальный характер. Не случайно некоторые ученые определяют человека разумного именно как единственный биологический вид, представители которого способны делиться добычей. Охотники, образовавшие к этому времени особую профессиональную группу, кормят все племя, по-видимому, без заметных привилегий для «кровных родственников». Это дает возможность не только поддерживать простое существование социума (то есть, «оплачивать» его атрибутивные функции — познание, обучение, управление), но и совершенствовать имеющиеся хозяйственные механизмы. Постепенно охота — сугубо животный способ обеспечения жизни — становится лишь вершиной общественного экономического айсберга. В распоряжение первобытных людей поступают все более и более совершенные орудия труда — с этой точки зрения «кровью» архаической присваивающей экономики являются обработанные кремни. Усложняются способы охоты и способы управления ею, деятельность охотников получает особую «магическую» поддержку. А это, в свою очередь, приводит к первичному зарождению религии и искусства.

Меняется место человека и в трофической пирамиде. Как субъект охоты он еще остается животным, подверженным всем рискам такого образа жизни, но он уже перестает быть пассивным объектом ее и это принципиально меняет его отношение к миру. Социальная система, даже в самом начальном виде «первобытного стада», реагирует на любую агрессию практически как единое целое, а такое «целое» оказывается хищникам не по зубам. В результате в архаической фазе человек выпадает почти из всех пищевых цепей: он перестает рассматриваться как значимый пищевой ресурс даже наиболее крупными хищниками. Более того, со временем эти хищники сами оказываются объектом охоты первобытных людей.

Иными словами, в этот период человек совершает восхождение на вершину трофической пирамиды. Он превращает все компоненты текущей экосистемы в свой пищевой ресурс и из «дневного хищника» превращается в «хищника абсолютного». Такие «хищники», например зоопланктон, стрекозы, плотоядные динозавры, способны «проедать» экосистему насквозь, разрушая ее или, по крайней мере, выводя из состояния равновесия⁹.

Демографическая статистика архаической фазы в небольших временных интервалах имеет колебательную природу, характерную в основном для видов — компонентов стабильных экосистем. Если же усреднить динамику по временам порядка нескольких тысячелетий, то обнаруживается чрезвычайно медленный, но стабильный линейный рост: в природе такие решения демографических уравнений встречаются, однако как очень редкое исключение.

Характерные скорости перемещений (людей, материальных объектов, информации) соответствуют в архаическую эпоху скорости идущего человека. То есть, они составляют около 30 км в сутки. Характерные энергии производства определяются теплотой сгорания дерева.

Архаическая трансценденция была представлена анимизмом, верой в потусторонний мир, населенный духами, управляющими всеми явлениями материального мира. Повлиять на духов можно было с помощью магии, поэтому вся реальность архаической фазы была магической: для каждого явления существовала своя причина, которая никак не соотносилась с другими. Безраздельно господствовало коллективное сознание: человек не осознавал своего индивидуального бытия; изгнание из социальной общности было хуже, чем смерть, которая воспринималась лишь как естественный переход в «мир предков». Соответственно господствовала коллективная собственность и коллективный способ распределения общественного продукта: каждый член племени имел право на свою долю уже в силу самой принадлежности к данной организованности. Выражением той же коллективной формы сознания являлся промискуитет и относительная племенная общность потомства.

Фактически, в течение всей архаической фазы человек лишь выделяется из природного мира, порождая в результате этого выделения искусственную среду, которая позже предстанет в качестве цивилизации.

В аграрной фазе развития, переход к которой можно датировать примерно 9–7 тысячелетиями до нашей эры, основные системы хозяйствования претерпевают принципиальные изменения. Здесь наряду с охотой и собирательством уже развиваются земледелие и скотоводство, то есть экономика из присваивающей становится производящей. Это переводит социум на более безопасный уровень существования и создает условия для выживания даже больных и слабых членов социального коллектива. Последнее имеет колоссальное значение для цивилизации, так как именно физически не слишком совершенные индивидуумы, видимо в порядке компенсации за это несовершенство, обеспечивают, как правило, интеллектуальный прогресс. Именно здесь зарождается вектор интеллектуализации мира, который уже в наше время приобретает глобальный, планетарный характер. Человек в аграрной фазе окончательно выпадает из трофической пирамиды: он перестает быть как пищей, так в значительной степени и охотником. И если придерживаться прежней «зоологической» терминологии, то из «абсолютного хищника» он превращается в «хищника тотального», использующего для развития и жизнеобеспечения практически всю живую и неживую природу.

Соответственно, и демографическая динамика выходит здесь на экспоненциальный участок. Очень быстро — а в рамках исторического хронометража вообще мгновенно — вид homo sapiens распространяется по всем земным территориям, по всем географическим зонам, по всем континентам — за исключением лишь Антарктиды и некоторых пустынь.

Существенно увеличиваются и характерные скорости передвижения. В аграрной фазе они определяются возможностью лошади или суточным пробегом парусного корабля и достигают примерно 150 километров в сутки. Энергетика, правда, в основном остается на «дровяном» уровне, однако в металлургии (плавка металлов уже известна) достаточно широко применяется и каменный уголь.

«Кровью» мировой экономики становится зерно, которое одновременно представляет собой и основной предмет мировой торговли.

Социальные системы, находящиеся в этой фазе, становятся «теоретически и практически самодовлеющими», они вытесняют или преобразовывают классические природные экосистемы, формируя в них новый управляющий уровень. Особенно хорошо это демонстрируют древнейшие цивилизации Шумера, Аккада, Египта, Месопотамии, фактически, представляющие собой «замкнутые вселенные». Социализация коллективного сознания достигает здесь крайних пределов. Государство, являющееся ее технологическим выражением, проникает во все сферы жизни. Не остается ничего частного, ничего личного. Все, что человек имеет, все, чем он живет, впрочем, как и он сам, принадлежит высшей власти.

С другой стороны, уникальная ситуация сложилась в зоне Средиземноморья, образованной пересечением трех континентальных пространств: Европейского, Азиатского и Африканского. «Огромная территория, идеально приспособленная для возникновения земледелия, городов, государств… протянулась на тысячи километров от Гибралтара до Южного Китая… Здесь ландшафтно-климатическое разнообразие, наличие относительно изолированных больших пространств и потенциальных каналов коммуникаций между этими локальными зонами создавало возможности для формирования отдельных цивилизаций — то есть задавало требуемый для развития уровень разнообразия цивилизационных стратегий. Причем, уровень изолированности этих цивилизаций был оптимальным. Они достаточно выделялись в силу действия географических и ландшафтно-климатических факторов, для того чтобы спокойно формироваться и развиваться, но не были изолированы полностью, что блокирует поступательное развитие»¹⁰.

Центром избыточного многообразия стала Древняя Греция, где наложение различных социокультурных конфигураций, конкурирующих между собой, не позволяло утвердиться ни одной из них окончательно, а потому за исторически короткий период были опробованы различные стратегии социального бытия — и в политическом плане: власть одного (монархия, тирания) — власть избранного меньшинства (аристократия, олигархия) — власть большинства (демократия) со всеми возможными их вариантами, так и в плане всех социальных статусов: раб — метек (иностранец, вольноотпущенник) — подданный — гражданин. Это, в свою очередь, привело к осознанию человека как самостоятельной личности и закреплению за ним личных прав: политических, социальных, экономических. То есть произошло разделение Востока и Запада, что мировоззренчески было закреплено христианством.

В общем, если подвести некоторые итоги, то можно сказать, что в течение аграрной фазы человек стал «менее биологичен»: вокруг него образовались оболочки цивилизации, техносфера и социосфера, искусственная среда, «вторая реальность», в которой он с этого времени и начал существовать, а кроме того среди мировых религий выделилась европейская трансценденция, сформировавшая цивилизацию нового типа, цивилизацию, устремленную не в прошлое, а в будущее, и потому начавшую быстрее других двигаться по ступеням прогресса.

Средневековая фаза развития, которая обычно укладывается историками в период от V века нашей эры (крушение Римского мира) до конца XVI — середины XVII вв., достаточно хорошо изучена и потому мы не будем останавливаться на ней подробно. Заметим только, что в экономических координатах она, фактически, представляет собой второе издание аграрной фазы: колонат, характерный для экономики поздней античности, мало чем отличается от феода, основной хозяйственной единицы Средневековой Европы. «Кровью» экономики по-прежнему остается зерно, а технологические параметры — скорость коммуникаций, промышленные температуры — держатся на прежнем уровне.

То есть, техносфера, как впрочем и социосфера, цивилизации меняется мало. В качестве инновации здесь можно рассматривать лишь появление средневекового города, специфической техносоциальной среды, которая в дальнейшем приобретет доминирующий характер.

Главное отличие средневековой фазы от предшествующей аграрной заключено в господствующей трансценденции. Христианство в эту эпоху, пройдя ряд метафизических осцилляций, когда различные его конфигурации, позже названные ересями (монофизиты, монофелиты, ариане, несториане), сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, утвердилось в ортодоксальном формате и стало единой религией европейского Средневековья. Образовался колоссальный по своим размерам Католический мир, который в соответствие с экстравертной природой христианской цивилизации начал немедленную экспансию в окружающее пространство. Крестовые походы XI–XIII веков охватили громадные территории тогдашнего мира. Фактически, это была первая попытка унифицировать Ойкумену по единому (христианскому) образцу и хотя политически она закончилась сокрушительной неудачей: в 1244 г. пал Иерусалим, а в 1453 г. — Константинополь, цивилизационное значение крестовых походов было огромно: они транслировали в европейское сознание мировоззренческую гетерогенность иного исторического бытия, которая позже проявила себя и в экономике, и в социальных отношений, и в религии.

Другим принципиальным отличием Средневековья стало появление европейской науки, то есть системы целенаправленного накопления знаний. Причем, помимо принципа конвергенции (сопряжения инноваций), породившего европейский прогресс, был осознан и принцип верификации — проверки знаний опытным, экспериментальным путем. Знание таким образом разделялось на «истинное» и «ложное», «научное», соответствующие «объективной действительности» и «ненаучное», мистическое, религиозное, художественное, имеющее субъективный характер. Наука стала не просто структурной (производительной) силой, непосредственно воздействующей на реальность, она переняла у религии одно из ее главных качеств — универсализм, функцию объяснения мира как целого. Мир переставал быть сакральным, он становился материалом для оперативного конструирования. Светское мировоззрение вытесняло религию из всех сфер бытия.

В общем, сформировалось то, что позже будет названо европейской или западной цивилизацией.

И, наконец, на последнем отрезке «шкалы времен», если, конечно, воспринимать ее в полном масштабе — от палеолита до наступившего третьего тысячелетия, почти у белого края, который обозначает собой неведомое грядущее, располагается современная нам индустриальная фаза.

Данный цивилизационный период следует рассмотреть отдельно.

Сначала обратимся к метафорам.

Будущее довольно часто сравнивают с тем местом реки, которое неумолимо приближается к водопаду. Затем колоссальная масса воды рушится вниз и после пены и бурных водоворотов, образующих современность, переходит в спокойное течение прошлого. При этом подчеркивается принципиальная разница между прошлым и будущим: прошлое мы знаем, но изменить не можем; будущее, напротив, скорее всего поддается воздействию, но зато ничего определенного о нем сказать нельзя³. Будущее также иногда сравнивают с пушкой, которая, оглушительно выстрелив в нас событием, сама — силой отдачи — откатывается назад и поэтому вечно недостижима⁴. Здесь следует обратить внимание именно на недостижимость будущего. Оно всегда ускользает от нас, пребывая где-то за линией горизонта. Можно также вспомнить классическую китайскую стратагему «Извлечь нечто из ничего», на наш взгляд, вполне приложимую и к нарицанию будущего.

Метафоры, как всегда, говорят одновременно и слишком много, и слишком мало. Они хорошо отражают суть будущего — его вещественную неуловимость, но они не в состоянии объяснить нам механизм этой неуловимости. Попытка же перейти от знания художественного, опирающегося на образ и эмоции, к знанию рациональному, основанному на логике и рассуждениях, приводит к общеизвестному парадоксу: будущее — это то, чего нет и чего даже в принципе быть не может. Пока будущее не наступило, оно просто не существует, представляя собой условность, не обладающую никакими реальными характеристиками. Когда же будущее наступает, что, кстати, удается зафиксировать далеко не всегда, оно мгновенно превращается в настоящее и тем самым выходит за рамки собственного определения.

Если требуется еще одно образное сравнение, то будущее — это мираж, который рассеивается, как только к нему приближаешься.

Правда, в той же логической парадигме не существует и настоящее. Оно, подобно будущему, умирает практически в самый момент своего рождения. И потому настоящее представляет собою не длительность, имеющую самостоятельное физическое значение, а лишь тот «срез» временного потока, где будущее превращается в прошлое. Настоящее одномоментно. Линейной размерности по оси времени у него нет.

То есть, мы не способны определить данные категории «в чистом виде». Это связано, вероятно, с тем, что собственно время как характеристика бытия не определимо в координатах современной науки. Оно является одной из главных онтологических аксиом, связующих мироздание, и поэтому не поддается аналитической формалистике. Мы вынуждены определять категории времени исключительно через косвенные параметры — там, где время выражено, например, в последовательных формах развития.

Здесь, правда, следует уточнить, что мы будем понимать под развитием. Под развитием мы, в полном соответствии с классическими представлениями, сложившимися к настоящему времени, будем понимать необратимое, направленное и, в целом, закономерное изменение сложной системы, выводящее ее в итоге к некоему новому состоянию. Причем, неважно, что в данном случае является источником изменений: движение материи в бесконечность, порожденное Большим взрывом, который, в свою очередь, привел к образованию нашей Вселенной, или деятельность самого человека, как это имеет место в развитии культуры и техносферы. Важно лишь то, что подобные изменения вообще происходят.

Очевидно, что для характеристики такого процесса необходимы все три указанных фактора. Обратимость изменений предполагает не развитие, а только функционирование: система, претерпев ряд трансформаций, возвращается к исходному состоянию. Без направленности изменений они не могут накапливаться, а это значит, что процесс лишается необходимой «сюжетности». Отсутствие же закономерности изменений свидетельствует об их хаотическом, случайном характере.

Очевидно также, что время — это «среда» развития, вне времени, вне регистрации изменений, осуществляемых человеком, развитие не существует, и, пытаясь выразить категории времени через формы развития, мы тем самым определяем «время через время».

Этот порочный круг может быть разорван лишь тем способом, который уже не раз использовался в гносеологии: введением первичных понятий, введением аксиом — того, что воспринимается просто как данность и не подлежит дальнейшему уточнению.

Именно такой шаг мы и делаем.

Мы определим будущее как такое структурное состояние развивающейся системы, которое принципиально, до полной несовместимости отличается от предшествующего.

Если говорить о развитии глобальной человеческой цивилизации, например, то ее индустриальная фаза, где в экономике господствует машинное производство, наглядно отличается как от сельскохозяйственной фазы, так и от фазы средневековой, производственная деятельность которых основана почти исключительно на ручном труде. Они соотносятся между собой как абсолютное будущее и абсолютное прошлое; структурные (социально-экономические) параметры их несовместимы. Квантовая физика, построившая в XX веке принципиально иную картину мира, основанную не на «конечных», а на вероятностных локализациях (и состояниях) микрочастиц, является, в свою очередь, будущим по отношению к классической физике, основанной на законах Ньютона. Это пример будущего в науке. А, скажем, абстрактная живопись, отказавшаяся от конкретных зрительных форм, представляет собой будущее по сравнению с живописью предметной.

Причем, мы вовсе не даем какую-либо оценку этих явлений. Мы не пытаемся выяснить, что лучше — «золотая античность» или «железный» XIX век. Что нам ближе — пленэры импрессионизма или хаотичные, бессмысленные, на первый взгляд, мазки и пятна В. В. Кандинского. Мы просто говорим, о том, что эти системные состояния — в истории или в живописи — принципиально отличаются друг от друга.

Тогда настоящее, в свою очередь, мы можем определить как такое состояние развивающейся системы, при котором принципиальных структурных изменений не происходит. Настоящее в этом случае будет представлять собой интервал, куда входят и близкое будущее, и недавнее прошлое. Все это в совокупности можно рассматривать в качестве продолженного настоящего, и теперь оно обретает физическую размерность на оси времени.

И вот здесь сразу же проступает одна из главных футурологических характеристик, о которой мы уже говорили. Переход от настоящего к будущему всегда является глубоким структурным преобразованием. Он всегда представляет собой системную катастрофу, и масштаб такой катастрофы зависит только от масштаба самой системы.

Мы говорим о наступлении личного будущего, если принципиальные изменения ограничены жизнью отдельного человека. Смерть человека, несомненно, является катастрофой для него самого, но на жизнь государства и общества влияния, как правило, не оказывает.

Мы говорим об историческом будущем, если структурные изменения, даже очень существенные, все-таки ограничены отдельным социумом или государством. Октябрьская революция 1917 г., например, несомненно была абсолютным будущим для России, но она не привела к каким-либо трансформациям тогдашнего цивилизационного статуса.

И, наконец, глобальным будущим, которое интересует нас в первую очередь, мы называем будущее, принципиально меняющее основы всего существования человечества. Таким будущим, например, стала производящая экономика (земледелие и скотоводство) аграрной фазы развития по сравнению с присваивающей экономикой (собирательство и охота) более ранней архаической фазы.

Подчеркнем еще раз: глубокие структурные преобразования при наступлении будущего — это, вероятно, универсальный закон любого развития. Он проявляет себя на всех онтологических уровнях мироздания и выражает, по-видимому, фундаментальную общность нашего бытия. Об этом мы тоже уже говорили в предыдущей главе. Законы, истинные для Вселенной, должны быть истинными и для человека. Тем более они должны быть истинными для динамики социально-экономических фаз, последовательность которых образует историю.

Подчеркнем также, что, конечно, не каждая историческая катастрофа обязательно является сменой цивилизационных фаз. Она может быть вызвана и другими причинами. Однако каждая смена фаз, то есть наступление глобального будущего, непременно является катастрофой. Во всяком случае, именно так происходило на протяжении тысячелетий. Тоффлер насчитывает в истории человечества три таких катастрофы, другие исследователи, в частности Назаретян, — несколько больше⁵, но неизбежность, повторяемость катастроф признается практически всеми.

Иными словами, будущее вырастает из хаоса.

Собственно, осознано это было очень давно. Уже древние космогонии рассматривали становление Мира как преодоление Хаоса. «Орфей говорит, что сначала был вечный, беспредельный, нерожденный Хаос, из которого возникло все. Этот Хаос, по его словам, не тьма и не свет, не влажное и не сухое, не теплое и не холодное, но все вместе смешанное; он был вечно, единый и бесформенный»⁶. То есть, «Хаос — то первичное состояние мира, которое предшествовало упорядочению, созданию Космоса. Хаос темен и ужасен, он всегда враждебен богам и людям… Подвиг героя, создателя Космоса, — в победе над Хаосом. Так, в древнейшей космогонии месопотамского мира «Энума Элиш» («Когда наверху») порядок представляет верховный вавилонский бог Мардук, побеждающий чудовище праокеана Тиамат и создающий мир из смешения его останков. В древнееврейском мифе бог Яхве создал Вселенную победив первое чудовище Рахав. В древнем Египте фараон приравнивался к богу Ра — победителю мифического дракона Апопа, в то время как его враги идентифицировались с тем драконом… Однако ужасающий Хаос не исчезает совершенно в этой борьбе. Он остается в виде хтонического мрака, царства смерти и выступает, в частности, в античной мифологии в образах Тартара, Аида, Стикса, Леты. Подземный мир заселен существами, не выходившими из «утробного» мира, которые не смогли преодолеть своей хтонической эмбриональности, хотя и развились в некие «протоформы», которые окостенели в промежуточном состоянии… И поскольку всякая мироструктура когда-то возникла (была сотворена), она уже поэтому содержит в себе элемент нестабильности (Хаоса), т. е. имеет тенденцию к распаду и поэтому должна поддерживаться и, когда это необходимо пересотворяться, по выражению Мирча Элиаде. Таким образом, победа над Хаосом — процесс не окончательный, но на время «отложенный»… Путь такого «пересотворения» — возвращение к первоначальному состоянию хаоса через ритуал, который строго контролирует и регламентирует соприкосновение с деструктивными элементами мироздания. Такое возвращение осуществляется, в частности, через ритуальную оргию как процесс временной (но не произвольной!) дезинтеграции социальных структур во имя возобновления мирового цикла, циркулирования священной космической энергии. Празднование Нового года у всех народов мира и регулярные карнавалы есть ежегодное повторение космогоний»⁷.

То есть, древним сознанием Хаос воспринимался как, возможно, зловещая, но необходимая часть мироздания, которая присутствует в нем изначально и не может быть полностью устранена. Несколько позже, уже в период античности, возникает представление о двойственной (диалектической) природе Хаоса: Хаос не только все нивелирует, поглощает, являясь хранилищем смерти (небытия), но одновременно все раскрывает, освобождает, и предстает как источник жизнетворения. Более того, периодическое погружение в Хаос имеет и позитивную сторону. Оно способствует обновлению (пересотворению) мира, пробуждению в нем творческих, созидательных сил⁷. Мир возникает как результат борьбы Хаоса и Порядка.

Европейское Просвещение нарушило этот экзистенциальный баланс. «Детский период» научного творчества, базирующийся в основном на механике Ньютона, привел к тому, что мир стал рассматриваться как очень сложный, но все-таки конечный в своей сложности механизм, нечто вроде механизма часов, который вполне доступен настройке и регулированию. В подходе к закономерностям бытия возобладал линейный детерминизм, построенный в логике «если… то…». Если мы совершаем такие-то действия, то неизбежно получаем такой-то результат. Это породило иллюзию тотальной проектности, иллюзию управляемости развитием, которое может быть осуществлено в рамках простого арифметического конструирования. Считалось, что просчитать (предусмотреть) можно все, отклонения, аномалии, сбои объяснялись лишь недостаточной глубиной расчета. В таком мире, разумеется, не было места хаосу. Он был объявлен патологией социального бытия и вытеснялся из жизни всеми возможными методами.

«Кризис аналитичности» разразился в ХХ веке. Сначала квантовая революция присоединила к удобному и простому миру ньютоновских законов онтологическую неопределенность мира микрочастиц, и оказалось, что многие «аномалии», считавшиеся явлением временным, вырастают оттуда, то есть они принципиально не устранимы, затем Вторая мировая война продемонстрировала преимущества «логики хаоса», логики «опрокинутых ситуаций» над позиционной, медленной логикой строго аналитического планирования⁸, и, наконец, крушение гигантского социалистического проекта, пытавшегося выстроить полностью регламентированную реальность, то есть уничтожить хаос как факт, убедительно доказало, что подобная реальность нежизнеспособна.

Права хаоса начала восстанавливать синергетика⁹. Опираясь на теорию неравновесных систем, разработанную нобелевским лауреатом Ильей Пригожиным, синергетика утверждает, что хаос — это не патология, а норма развития, он присутствует в любой развивающейся системе и как раз накопление хаоса (неопределенности) переводит ее в неравновесное состояние. Далее следует структурная трансформация и переход системы на новый онтологический уровень. То есть то, о чем мы говорили в предыдущей главе. В этих координатах история представляет собой чередование порядка и хаоса, периодов целостности и периодов цивилизационной деструкции. Погружение в хаос есть закономерный этап развития.

Более того, синергетика утверждает, что трансформация предыдущей целостности в последующую не есть процесс произвольный. Поскольку исходная целостность обладает определенной структурой, то и преобразовываться она способна лишь в определенный набор состояний. Такие состояния синергетика называет аттракторами. Одни аттракторы имеют большую вероятность реализации, другие — меньшую, но в совокупности они составляют будущее системы. Будущее таким образом оказывается множественным. А если еще учесть, что траектория перехода к тому или иному аттрактору, согласно синергетическим представлениям, зависит от случайных причин, то будущее расплывается в неопределенности, где невозможно установить никакие координаты.

Вывод напрашивается неутешительный. Если мы действительно находимся в периоде завершения индустриальной фазы, а целый ряд типологических признаков свидетельствуют, что это именно так, если начинается новый фазовый переход, который затронет, по-видимому, всю существующую цивилизацию, то погружение в хаос, в данном случае исторически неизбежное, может приобрести глобальный характер.

Мы подошли к самому краю времени, которое называется «настоящее». Дальше распахивается неизвестность, носящее имя «будущее». Оно накатывается на нас, как цунами, вырастая от мелкой, почти незаметной волны до гигантского гребня, скрывающего половину неба.

Можно ли заглянуть в сердце бури? Можно ли различить хоть что-нибудь за надвигающейся пеленой неизвестности? Можно ли, наконец, хоть что-нибудь предпринять, чтобы последствия апокалипсического урагана были менее сокрушительными?

От ответа на эти вопросы зависит сейчас очень многое.

Глобализация, если говорить коротко, это тотальная унификация мира, введение единых форматов экономического и социального бытия. И прежде всего, это образование единой мировой экономики, функционирующей, соответственно, по единым для всего мира правилам.

Собственно, возник этот вектор очень давно. Уже древние деспотии Шумера, Египта, Китая, Ассирии, Вавилона, а также государства инков, ацтеков были по-своему глобализованными. Это выражалось в регламентации всей их социальной и экономической жизни, подчиненной единым законам, обязательным для исполнения. И беднейший крестьянин, возделывающий клочок земли, и чиновник высокого ранга, управляющий целой провинцией, были включены в одну и ту же механику бытия и неукоснительно соблюдали все ее ритуалы. Правда, глобализация здесь была «местной»: она заканчивалась на границах данной цивилизации.

Далее наблюдаются попытки «имперского глобализма», провоцируемые большей частью прогрессом в военном деле. Мир пытались унифицировать в македонской версии (имеется в виду империя Александра), в версии Римской империи, вобравшей в себя почти все европейские земли, в версии Средневековой Европы (периода крестовых походов), в монгольской версии, в версии Тамерлана, в версии Наполеона. Затем последовали — нацистская версия, советская версия. Все эти глобалистские устремления оказались бесплодными. Мощности тогдашних коммуникаций не доставало для связывания больших мировых пространств. Управляющие сигналы опаздывали, деформировались, ослабевали, империя разваливалась, как только достигала предела коммуникативной целостности.

Особую роль в процессе глобализации сыграли колониальные империи Нового времени. Метрополия не только подстраивала местную экономику под свою, но и непрерывно транслировала в колонии европейские эталоны существования.

Обе мировые войны, разразившиеся в ХХ веке, это тоже — попытки глобализовать европейский рынок. Борьба здесь шла лишь за руководство данным процессом: англо французская версия боролась против австро-германской. В итоге победила версия Соединенных Штатов.

Однако по-настоящему глобализация начала обнаруживаться только с повышением коммуникативной связности мира. Когда, с одной стороны, появилось надежное транспортное, морское и железнодорожное, сообщение, а с другой — средства связи стали обеспечивать все более и более быстрый информационный контакт. Сюжет глобализации пошел в нарастающим ускорением. Основные его этапы можно представить так.

1650 г. Начало массовой работорговли, организованной европейцами. В мировой обиход входит понятие «экспорта дешевой рабочей силы».

1776 и 1789 гг. Революции в Америке и во Франции. Сокрушены традиционные институты власти. Появляется понятие «общечеловеческих ценностей».

1840 г. Изобретен телеграф. Через 20 лет проложен первый трансатлантический кабель. Это приводит к образованию фондовых рынков.

1850 гг. Возникают крупнейшие агентства, работающие с информацией: Havas, Wolff, Reuters. Образование самостоятельного информационного рынка.

1860–1870 гг. Созданы первые международные организации, устанавливающие единые правила для всех государств-участников: Международный Телеграфный Союз, Всемирный Почтовый Союз. В декларации последнего сказано, что весь мир рассматривается как «общая почтовая территория».

1876 г. Изобретен телефон.

1895 г. Изобретено радио.

1923 г. Изобретено телевидение. Средства массовой информации порождают массовую культуру.

1929 г. «Великая Депрессия» в США, первая «кризисная» демонстрация единства мировой экономики.

1944 г. На конференции в Бреттон Вудсе возникает прообраз единой валюты — американский доллар. Созданы первые транснациональные финансовые структуры: Всемирный Банк и Международный Валютный Фонд. Начало современного этапа глобализации.

1945 г. Создана Организация Объединенных Наций.

1947 г. Подписано Генеральное соглашение о тарифах и торговле. Позже на его основе будет создана Всемирная Торговая Организация.

1952 г. Бельгия, Франция, ФРГ, Италия, Нидерланды и Люксембург создают Европейский союз угля и стали.

1957 г. Запуск Советским Союзом первого искусственного спутника Земли. Начало глобальных спутниковых коммуникаций.

1958 г. Создано Европейское Экономическое Сообщество.

1963 г. Создана Организация Африканского Единства.

1969 г. Министерство обороны США создает первую компьютерную сеть ARPANET.

1970 г. Компания Intel создает первый компьютерный чип.

1977 г. Компания Apple начинает массовое производство персональных компьютеров.

1973 г. Мировой энергетический кризис. Осознание зависимости мировой экономики от энергоносителей.

1979 г. Избран Европейский Парламент. Изобретен сотовый телефон.

1970-е гг. В широкое обращение входит термин «глобализация».

1982 г. Рождение Интернета.

1985 г. Объем мирового экспорта достиг 1,9 трлн. долларов.

1989 г. Подписано соглашение о создании общеевропейской денежной единицы.

1991 г. Начало (телекомпанией CNN) прямых трансляций из кризисных точек.

1991 г. Интернет действует более чем в 30 странах мира, доступ к сети имеют около 4 млн. пользователей.

1993 г. Создан общеевропейский рынок. Начинает действовать Глобальная Система Позиционирования.

1995 г. Создана Всемирная Торговая Организация. Объем прямых международных инвестиций достиг 331 млрд. долларов.

1998 г. Первые массовые выступления антиглобалистов.

1998 г. Создана общедоступная система спутниковой телефонии.

2000 г. Объем прямых международных инвестиций достиг 1,3 трлн. долларов. В мире действует 63 тыс. транснациональных компаний.

2002 г. Число пользователей Интернета приближается к 80 млн.

2002 г. Введена в обращение общеевропейская денежная единица «евро».

2002 г. Интернет связывает 689 млн. людей.

2003 г. В мире насчитывается более 3 млрд. Интернет-сайтов.

2003 г. В состав ВТО входят 146 государств³.

Сейчас глобализация, по-видимому, выходит на максимум. Поскольку трансляция координирующего сигнала стала занимать уже не месяцы, недели и дни, как в предшествующие эпохи, а часы и минуты, что обеспечивает Интернет, производство товаров начало постепенно утрачивать чисто национальную, государственную локализацию и распределяться по тем экономическим зонам, где какая-либо промежуточная операция оказывается дешевле. Теперь управляющая фирма может находиться в одном месте, проектирующая организация — совсем в другом, производство исходных деталей — в третьем, четвертом, пятом, сборка и отладка изделия — в шестом и седьмом, дизайн — разрабатывается в восьмом месте, а продажа готовой продукции осуществляется — в десятом, четырнадцатом, двадцать первом… Западные технологии, западные способы производства начинают стремительно распространяться по миру.

С другой стороны, демографический спад в странах Запада и все возрастающая их потребность в низко квалифицированной рабочей силе вынуждает и Европу, и США к импорту трудовых ресурсов с «краев гауссианы». То есть из беднейших, но богатых людскими резервами стран Третьего мира. За период с 1950 по 1998 годы Западная Европа приняла более 20 млн. иммигрантов, а США, Канада и государства Латинской Америки около 34 млн³.

По «дороге глобализации» таким образом идут два встречных потока: вестернизация — внедрение западных паттернов (эталонов жизни и деятельности) на Юг и Восток, и ориентализация — внедрение в Западную цивилизацию паттернов Востока и Юга.

Символом глобализации стала сеть ресторанов Макдоналдс. Ныне она имеет 30 тысяч своих представительств более чем в 120 странах мира. Правда, точно таким же символом глобальных процессов стали сети китайских, корейских, японских ресторанов, распространившихся по всему Западу.

В результате происходит непрерывное перемешивание «национальных реальностей». Мир вместо привычных этнокультурных разграничений приобретает черты фрактальности: между любыми двумя его точками, относящимися к одному множеству (одной экономике, одной культуре), всегда можно поместить третью, относящуюся к другому множеству (другой экономике, другой культуре). Метафорически это может быть выражено цитатой, которую, иллюстрируя процессы глобализации, любят приводить журналисты: «Во Франции английская принцесса с арабским бой-френдом на немецком автомобиле, управляемым испанским шофером, напившимся шотландского виски, разбилась в окружении итальянских папарацци, о чем тут же сообщили российские средства массовой информации».[3]

Таковы основные черты процесса глобализации.

То есть, глобализация — это не своеволие Запада, стремящегося переустроить мир по своему образцу, не прихоть «новых магнатов», мечтающих о власти над человечеством. Глобализация — это закономерный «сквозной» вектор истории, и его не удастся ни «погасить», ни, вероятно, даже сколько-нибудь существенно трансформировать.

Глобализация все равно будет идти.

Другое дело, что, как и всякий исторический вектор, данный процесс является сильно поляризованным. Он по-разному проявляет себя в истоках — там, где подлинная унификация мира только еще зарождается — и в своем высшем развитии, где она уже сейчас переходит в принципиально новую сущность.

Механика здесь, в общем, проста. Вполне понятно, что техносфера как совокупность всех материальных признаков цивилизации обладает собственным потенциалом развития. Это значит, что любая техническая инновация, от мельничного колеса до компьютера, от спичек до космических кораблей, конечно, осуществляется человеком, однако не произвольно, а строго в логике существующего технологического горизонта. Нельзя построить двигатель внутреннего сгорания раньше, чем будет открыта плавка металлов, возгонка нефти с выделением из нее фракций бензина или керосина, пока не будет изобретена система механических передач, пока не станут известны принципы промышленного конструирования. Инновационный процесс вырастает на этой почве и в момент своего проявления определяется только ей. Автор изобретения не может выйти за обозначенные пределы. А потому почти каждая крупная техническая инновация первоначально неудобна для человека. Она более сформатирована «для себя», нежели для него. Более подчинена необходимости, чем комфорту. Вспомним первые велосипеды, автомобили, паровозы, телевизоры, самолеты — крайне громоздкие и ненадежные в эксплуатации. Каждый экземпляр имел свой «характер». Управление ими было сродни искусству.

Далее происходит процесс приспособления техники к человеку, процесс делания ее удобной и предсказуемой. Инновация при этом утрачивает уникальность и превращается в серию. Управление ею сводится от искусства к рутинному комплексу навыков. Вся эта последовательность называется гуманизацией техносферы, и идет она непрерывно, уже тысячи лет — с тех пор, как появились на Земле первые каменные орудия.

Разумеется, одновременно идет и встречный процесс — технологизация человека, сцепленного с материальной средой: непрерывное приспособление человеческого существа к различным техническим новшествам. Этот процесс осуществляется как за счет общего образования («умения нажимать кнопки»), так и за счет специальных тренингов, то есть профессионального обучения.

Итак, с одной стороны — гуманизация техносферы, с другой — технологизация человека. Смыкаясь в точке баланса, они обеспечивают устойчивость «машинной цивилизации».

Причем оба процесса имеют существенные ограничения. Технику нельзя сделать абсолютно «биологичной». Ее нельзя упрощать без предела: рамки гуманизации, приспособления, управляемости ставит сама конструкция. С другой стороны, технологизация человека тоже не бесконечна: она не может выйти за грани его физиологических характеристик.

Вот, в чем тут дело. Статистика катастроф, как лавина, нарастающая в последние десятилетия, дает все основания полагать, что сейчас этот второй ресурс, ресурс адаптации человека, уже исчерпан. Техносфера, опирающаяся ныне на сетевые методы управления, достигла, по-видимому, такого уровня сложности и быстродействия, который требует реакций, лежащих за пределами биологии. Они превышают физиологические возможности человека, и никакие профессиональные тренинги, никакие дополнительные регуляторы, никакие меры по безопасности не в силах компенсировать это трагическое отставание.

Изменилось само качество катастроф: ранее они были связаны с несовершенством техники, теперь ведущим является человеческий фактор.

Почему столкнулись самолеты над Боденским озером? Был отключен радар автоматического оповещения, отсутствовал на рабочем месте напарник авиадиспетчера, были отданы неправильные команды. Почему произошла трагедия в Цемесской бухте? Капитан сухогруза решил «на глазок», что успеет проскочить раньше встречного парохода. Взрыв артиллерийского склада на Украине случился, потому что курили в неположенном месте. Взрыв артиллерийского склада под Биробиджаном — потому что в неположенном месте сливали бензин. В Киншасе (1996 г.) самолет рухнул на рынок, потому что перегрузился и в результате не хватило тяги на взлете. В Мозамбике (1986 г.) самолет врезался в вершину горы, потому что экипаж не обращал внимания на настойчивые, продолжительностью более 30 секунд, сигналы предупреждающей системы «Вектор». Впрочем, о чем можно еще говорить, если выясняется, что вертолет МИ-4 одного из гражданских авиаотрядов на Камчатке упал сразу же после взлета, потому что баки его, оказывается, заправили не бензином, а водопроводной водой⁴. Причем, это не диверсия, это — халатность.

По оценкам экспертов, человеческие ошибки обуславливают сейчас 45 % экстремальных ситуаций на атомных станциях, 80 % авиакатастроф и более 80 % катастроф на море. Еще выше этот показатель для автодорожных аварий, в том числе при перевозке опасных грузов⁵.

Считается, что для новой техники, то есть техники, условно исправной на 100 %, среднее время между двумя поломками в 4 раза больше, чем среднее время между двумя ошибками человека. Иными словами, техника виновата в 4 раза реже, чем человек⁶.

Это — глобальный процесс. Согласно данным Брюссельского исследовательского центра по эпидемиологическим катастрофам, если в 1960-х годах от бедствий природного и техногенного характера в среднем за год пострадал 1 человек из 62 проживающих на Земле, то в 1990-х — уже 1 из 29⁵. Повышение, как мы видим, более чем в два раза.

В России же данная ситуация обостряется предельной изношенностью оборудования, которое во многих случаях не обновлялось уже несколько десятилетий. Здесь риск оказаться среди пострадавших намного выше, чем в развитых странах мира. В России число погибших от катаклизмов разного рода ежегодно повышается в среднем на 4 %, материальный ущерб возрастает в среднем на 10 %. Причем, если количество стихийных бедствий остается примерно на том же уровне, то количество аварий и катастроф только в период с 1991–1996 гг. возросло более чем в пять раз⁷. Еще немного и они сольются в один технологический катаклизм, непрерывный Армагеддон, затрагивающий всех и каждого. Жить придется в условиях ни на секунду не прекращающейся катастрофы.

Это не просто слова. В России сейчас, вероятно, несколько десятков тысяч «объектов риска». «И это не только ядерные реакторы… но и кондитерские фабрики, и пивзаводы, и хладокомбинаты. На любой овощебазе может быть запас в 150 тонн аммиака, а на станции водоподготовки от 100 до 400 тонн хлора. Стоит ли напоминать, что в Первой мировой войне хлор использовался… как химическое оружие?… Трансформаторы могут служить 25 лет, а уже до четверти из них свой ресурс выработали. Более 32 % котлов изношены полностью, заменять их нечем… Износ фондов в нефтегазовой промышленности около 65 %, а основные газопроводы страны эксплуатируются уже свыше 30 лет… Между тем подсчитано: взрыв километра газопровода по ударным последствиям аналогичен взрыву атомной бомбы»⁸.

Впрочем, достаточно будет сказать, что, согласно данным Всемирной организации здравоохранения, Россия занимает первое место в мире по числу жертв дорожно-транспортных происшествий. Ежегодно в них гибнет более 30 тысяч человек⁹. Хорошо бы помнить об этом, выходя из дома на улицу или садясь за руль. Быть может, до «мира иного» остались считанные мгновения.

Разумеется, одновременно с возрастанием плотности техносферы совершенствовались и методы ее регулирования. Теперь возможные техногенные сбои просчитываются заранее, разрабатываются специальные программы, позволяющие их избегать.

Однако здесь обозначился принципиальный тупик.

В сверхсложных процессах, каковыми стали сейчас процессы индустриального взаимодействия, при той плотности технологических «пересечений», которая уже существует, нельзя предусмотреть каждый шаг. Всегда остается некая «зона неопределенности», некий зазор, который и порождает наибольшее количество рисков.

Говоря иными словами, если вероятность несчастного случая меньше одной миллионной, никому и в голову не придет проводить дорогостоящие превентивные мероприятия. Вместе с тем, если на Земле находится миллион атомных станций и для каждой из них вероятность аварии тоже одна миллионная, то существует очень значительный шанс (практически — единица), что в ближайшие 10–15 лет хотя бы одна из них даст катастрофический выброс.

Конечно, миллиона атомных станций у нас пока нет. Однако и имеющихся достаточно, чтобы жить в напряженном состоянии стресса.

Чернобыль мы уже наблюдали.

Где громыхнет в следующий раз?

Показательна в этом смысле крупнейшая в истории авиации катастрофа в аэропорту Санта-Крус. К ней привел длинный сюжет, изобилующий самыми невероятными «пересечениями». В аэропорту Лас-Пальмас была взорвана бомба, власти его закрыли, и множеству рейсов пришлось использовать маленький аэродром острова Тенерифе. Свою роль сыграли туман, стоявший именно в этот день, плохая связь, отсутствие на полосах светофоров, регулирующих движение, желание экипажей улететь как можно скорее, профсоюзные нормы, ужесточившиеся как раз в это время. Короче — сочетание обстоятельств, каждое из которых имело очень малую вероятность. А в результате столкнулись два самолета, ведомые опытными пилотами, погибли 582 человека.

Это и есть тупик. Мир стал настолько сложен, что катастрофы, им порождаемые, невозможно предотвратить именно по причине их абсолютной невероятности.

Их невозможно даже предположить.

Если военная авиация регулярно проводит тренировочные учения, значит когда-нибудь истребитель столкнется с фуникулером, как это несколько лет назад произошло в Италии. Если в океанах плавают подводные лодки, значит рано или поздно одна их них протаранит рыболовное судно (случай 2001 года с японским траулером и американской субмариной «Гринвиль»). Обратим внимание на взрыв газопровода в Башкирии: пассажирские поезда, которые «влетели» в скопление газа, что и вызвало взрыв, не только не должны были пересечься между собой, но и вообще находиться здесь в это время. Один задержался в пути из-за технических неполадок, второй — из-за того, что пришлось высаживать беременную пассажирку. Сочетание двух-трех не слишком вероятных событий, результат — гибель более пятисот людей.

Видимо, следует признать очевидный факт. Техносфера, достигнув определенных структурных пределов, выходит из-под контроля. Дальнейшее рассогласование ее с человеком чревато катастрофами планетарных масштабов.

Причем, ничего хорошего нас не ждет. Сложность индустриальных взаимодействий будет увеличиваться с каждым годом, будут постоянно нарастать их множественность и быстрота. Адаптивные реакции и защита будут все больше опаздывать. Недалек, вероятно, тот час, когда они отстанут настолько, что уже не удастся вывернуться из-под шипов накатывающейся Колесницы.

Недостатки, как известно, это продолжение наших достоинств.

Техногенные достоинства нашей цивилизации ныне непомерно тягостны для нее самой.

Топография нового мира выражена глобализацией. Несколько ранее мы определили этот процесс как тотальную унификацию мира — приведение разных национальных реальностей к общему знаменателю. Смысл его — в снижении трансакционных издержек: единые правила действий, единый цивилизационный контекст делают мировую экономику более эффективной. Точно также они оптимизируют и глобальную онтологию: общие паттерны (образцы поведения), общий социальный язык уменьшают когнитивные издержки существования.

Напомним, что в качестве «подтекста истории» глобализация обнаруживает себя очень давно, фактически — с появления в популяции homo sapiens первых социальных балансов. В известном смысле любой социум является глобализованным, поскольку обобществляет «местную» онтологию в рамках своих границ. Другое дело, что до недавнего времени глобализация оставалась именно «местной», ее универсалистский потенциал был ограничен коммуникативным пределом. Дифференциация локальностей происходила быстрее, чем их интегративное объединение, и при масштабировании реальности социально-экономическое пространство теряло связность.

Ситуация изменилась лишь в конце ХХ века. Это было связано, во-первых, с победой либерализма, обеспечившего в международных координатах легальную прозрачность границ, то есть свободу перемещения через них людей, информации и товаров, а во-вторых, с принципиальным коммуникативным прорывом: образованием той самой «среды мгновенных контактов», которая базируется на технологиях Интернета.

Это сделало мировые ресурсы мобильными. Прежде всего — транспортабельными и доступными для любого экономического игрока. Сформировалась, правда еще не в полной мере, система глобальных потоков: сырьевых, товарных, финансовых, интеллектуальных и человеческих. Свободно перетекая из одного региона планеты в другой, завися уже не столько от местных законов, сколько от разницы экономических потенциалов, складывающихся по большей части стихийно, такие потоки рисуют изменчивую картину глобального мирового хозяйствования.

Вполне понятно, что ни одно государство охватить подобную динамику не способно, и потому регулирование потоков, контроль за ними начали осуществлять новые «центры силы»: крупные банки, имеющие, как правило, международный характер, неправительственные организации типа МВФ, МБРР, ВТО,[5] транснациональные корпорации, которые по экономической мощи превосходят сейчас многие государства.

Считается, что в настоящее время транснациональные корпорации (ТНК) контролируют примерно 75 % мировой торговли и производства, а транснациональные банки (ТНБ) — примерно 80 % мирового финансового оборота.

Причем, абсолютный контроль здесь, разумеется, недостижим. Мощность глобальных потоков, массы экономических перемещений ныне столь велики, что ни серьезно ослабить их, ни тем более переназначить новые «центры силы» не в состоянии. Они лишь формально играют роль органов управления, а в действительности представляют собой компенсаторные шлюзы, едва выдерживающие напор мировых дисбалансов.

Система потоков, в свою очередь, потребовала глобальной унификации: единых и совместимых стандартов экономического бытия. В результате сейчас унифицируется практически все: унифицируется сырье и способы его доставки, унифицируется производство и характеристики конечной продукции, унифицируются финансовые расчеты и способы платежей, унифицируются профессии и связанные с ними социально-экономические отношения. Уже неважно, где именно, в Азии или в Европе, произведен товар, важно, чтобы он соответствовал определенным параметрам, неважно, откуда, из Африки или из Малайзии, прибыл продукт, важно, чтобы он имел определенные технические характеристики, неважно, где, в Токио или в Москве, произведена оплата, важно, чтобы она была осуществлена по определенным правилам, неважно, кто работник по национальности — турок, русский, китаец — важно, чтобы он обладал заранее обусловленными профессиональными навыками.

Единство мира символизирует уже не голубой флаг ООН, развевающийся над штаб-квартирой в Нью-Йорке, а торговая маркировка, полоски «штрих-кода», в обязательном порядке наносимые на упаковку товара. Именно они стали визой, пропуском в глобальный мир.

В собственно экономической сфере этот процесс, как указывалось, представлен модернизацией: приведением национального производства в соответствие с главенствующими мировыми стандартами; в сфере социальных отношений — вестернизацией: внедрением западных эталонов социального поведения. Обычно он идет в два этапа. На первом этапе страна вскрывается как консервная банка — эту операцию осуществляет либерализм, поддержанный военной и экономической мощью Западной цивилизации, а на втором — местная экономика, соответствующим образом трансформированная, подключается к одному или нескольким глобальным потокам.

Все это привело к кризису национального государства. Начался стремительный демонтаж так называемой «вестфальской системы» мироустройства, которая возникла как результат соответствующих соглашений по итогам Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. Провозглашая принцип «каждой земле — своя вера», то есть отдавая приоритет независимости сложившихся к тому времени национальных культур, данная система предполагала, что отныне базисным элементом геополитики становится именно государство: оно обладает абсолютным, неотчуждаемым суверенитетом над своей территорией. Таким образом преодолевалась структурная неопределенность Средневековья, когда границы земель менялись в зависимости от воли монарха, реальность Нового времени фиксировалась устойчивыми социально-экономическими образованиями. Позже эта идеология была закреплена Священным Союзом, стремившимся утвердить незыблемость тогдашних европейских границ, Ялтинскими и Потсдамскими соглашениями о послевоенном устройстве мира, уставом ООН, провозгласившим представительство в этой организации не наций или народов, а именно государств, Хельсинкскими соглашениями 1975 г. о нерушимости государственных границ в Европе.

Теперь эта логичная геополитическая система, просуществовавшая почти четыреста лет, начала деградировать. Власть из рук национальных правительств стала все больше переходить к безличным транснациональным образованиям, диктующим остальному миру формы экономического, социального и политического бытия. Вот эти новые «глобальные операторы», эти «империи третьего тысячелетия», безмолвно возвышающиеся надо всем, и являются ныне унифицирующей силой реальности. Любая страна, стремящаяся быть включенной в мировые экономические процессы (а без такого включения выжить уже практически невозможно), вынуждена принимать те правила общей игры, которые они устанавливают: перелицовывать местную экономику, что влечет за собой, как правило, и социальное переустройство, открывать государственные границы, предоставляя свободный доступ к своим ресурсам, согласовывать тарифы и цены с установившимися на глобальном рынке, проводить строго определенную налоговую политику. Одно лишь квотирование «по указаниям сверху» экспорта сырья и товаров свидетельствует об очевидном ослаблении государства.

Причем никакие попытки национальных правительств ограничить этот процесс успеха, как правило, не имеют. Слишком несоизмеримы возможности противостоящих сторон. Попытки эти, выраженные обычно через таможенную автаркию, порождают, по выражению П. Щедровицкого, лишь «бунт капиталов»⁸ — бегство финансовых средств из страны по тем же практически бесконтрольным сетевым электронным путям. Такая явочная десуверенизация государства, его принудительный демонтаж, анестезируемый рассуждениями о приоритете гражданских прав и свобод, превращает почти любое правительство, даже самое демократическое, из полновластного хозяина своей экономики в рядового менеджера, в исполнителя, в технического назначенца, главной задачей которого является грамотная утилизация местных ресурсов. В результате в странах, захваченных этим процессом, образуются как бы две самостоятельных экономики: одна «инновационная», ориентированная на глобальный мир, приносящая включенному в нее меньшинству высокие дивиденды, и другая «традиционная», ориентированная на национальный ландшафт, обеспечивающая связанному с ней большинству лишь элементарный прожиточный минимум. В задачу менеджера (государства) как раз и входит поддержание этой разницы потенциалов, поскольку именно из нее глобальная экономика извлекает основные доходы. Кстати, менеджера? что существенно, можно и заменить, если, по мнению подлинных хозяев реальности, он плохо справляется со своими обязанностями. Это продемонстрировали войны в Югославии, Афганистане, Ираке, кризисы вокруг Ливии, Северной Кореи, Ирана, а также недавние «демократические революции» в постсоветском пространстве.

То есть, потоковая экономика приобретает ярко выраженный колониальный характер. Она, в лице своих представителей, прежде всего транснациональных банков и корпораций, становится метрополией для порабощаемой Ойкумены. Правда, это колониализм особого рода. Осуществляясь на современном этапе в «атлантической версии», будучи территориально привязанной к развитым странам Запада, экономика глобальных потоков демонстрирует, тем не менее, явный космополитический эгоизм. Если колониализм предшествующего периода, колониализм Британской империи или первоначальный колониализм США, базировался на сотрудничестве с доминионом, хотя бы и резко неравноправном: метрополия была заинтересована в стабильности колониального мира как источника своего собственного процветания, то в нынешнем «глобальном колониализме» преобладают разрушительные тенденции. Из осваиваемой территории быстро извлекаются финансовые, сырьевые или человеческие ресурсы, извлекается вся та прибыль, которую они могут дать, а затем фокус интересов смещается, оставляя «колонию» в состоянии экономической деградации⁹. Причем, степень деградации в отдельных случаях может быть столь велика, что происходит полное хозяйственное разрушение территории — ее демодернизация, архаизация, образование «областей хаоса», где начинают преобладать теневые структуры. Таким образом возникают совершенно особые цивилизационные зоны: «Глубокий Юг», «Глубокий Восток», специализирующиеся на экономике криминала¹⁰.

Показателен пример Афганистана, где после разгрома англо-американскими войсками движения «Талибан» производство наркотиков, в частности героина, резко выросло. В американском внешнеполитическом ведомстве были вынуждены признать, что в настоящий момент площадь плантаций опиумного мака в Афганистане превышает 60 тыс. га. Три четверти всего изготовляемого в мире опиума приходится именно на эту страну¹¹.

Вместе с тем трансформируется и собственно западная реальность. Производственный, индустриально-товарный сектор, тут стремительно замещается сервисно-информационным. Доля услуг, в том числе в банковской сфере, достигает уже 80 % валового внутреннего продукта, и потому в темпах экономического развития, которыми Запад гордится, присутствует немалая доля фиктивного, а не реального капитала. Более того, капиталы вообще начинают уходить с Запада, на что журнал деловых кругов «Форчун» указывал еще в 1992 году¹². Пользуясь глобальной свободой перемещения, которую дает наше время, деньги теперь концентрируются в тех экономических зонах, где темпы роста и норма прибыли значительно выше, чем в евро-атлантическом ареале. Деньги уходят в страны Азиатско-Тихоокеанского региона, уходят в Китай, в некоторые страны Африки и Латинской Америки. Одновременно идет и расслоение постиндустриального общества. Тень глобализующейся экономики на Западе не менее густа, чем на Востоке или на Юге. По мнению американского экономиста Джереми Рифкина, лишь незначительное меньшинство, примерно 20 % населения развитых стран, может в той или иной мере выиграть от нынешней технологической революции, подавляющее же большинство рискует оказаться за пределами процветания. В общем, богатые будут богатеть еще больше, а бедные еще больше нищать. Наблюдается и размывание знаменитого американского «среднего класса», часть которого медленно, но неуклонно сдвигается к социальным низам. По данным еженедельника «Экзекьютив Интеллидженс Ревью», «средние» американцы из-за сокращения в последние годы своих доходов уже не могут обойтись без потребительского кредита, который достигает ныне астрономических величин. Непрерывно увеличиваются как средняя задолженность на одного потребителя, так и число банкротств среди дебиторов. Эти данные воспринимаются экономистами США как «штормовое предупреждение»¹².

Фактически, это не Запад колонизирует сейчас Третий мир. И не Третий мир за счет колоссальной стихийной миграции оккупирует Запад. Фактически, это будущее колонизирует сейчас настоящее. Оно агрессивно вторгается в существующую реальность и преобразует ее, превращая в нечто совершенно иное. Оно стремительно перестраивает ее для себя, не делая особых различий между Западом и Востоком, Югом и Севером.

Заметим в этой связи, что универсализм, структурным выражением которого является глобализация, представляет собой давнюю мечту человечества: мечту о единстве мира, мечту о единстве людей, не разделенных ни расовыми, ни национальными, ни государственными, ни религиозными предрассудками. Ранее эту идею пытались осуществить мировые религии, провозглашавшие, что нет для них «ни еллина, ни иудея», позже она вырастала из великих социальных доктрин — коммунистической и либеральной. В наше время эта идея овеществляется через глобальную экономику.

Впрочем, заметим также, что боги наказывают человека, исполняя его желания.

Экспансия человечества в виртуал, вторжение его в искусственную вселенную, созданную исключительно воображением, помимо технологического, компьютерного обеспечения было подготовлено двумя фундаментальными мировоззренческими прорывами, совершенными в середине ХХ века.

Во-первых, в этот период была осознана разница между существованием и реальностью, между собственно бытием и нашим представлением о нем, выраженным различными формами знания. Конечно, эта идея присутствовала еще у Платона, сравнивавшего видимый человеку мир с танцем теней на стенах пещеры, однако лишь недавно стало понятным, что помимо научного знания, претендующего на «объективность» и главенствовавшего в европейском сознании, начиная с периода Просвещения, почти четыреста лет, существует знание художественное и трансцендентное, отражающее те стороны бытия, которые аналитике недоступны. Все эти формы познания пересекаются, но, разумеется, не сводимы друг к другу. Ни одной из них недостаточно для адекватного отображения мира. Лишь в своей совокупности, в своем интегративном единстве они создают картину, более-менее отвечающую требованиям полноты бытия. Необходимо было понятие, схватывающее данную совокупность, «переакцентирующее мышление с научного познания и социального опыта на… формы символической жизни… Таким понятием и является понятие реальности»³.

Более того, поскольку описание реальности в любой из гносеологических форм дается через язык и поскольку его производит исследователь, опирающийся еще и на личный опыт, то любая реальность, как бы объективизирована она ни была, представляет собой «авторский текст», могущий не совпадать с «текстами» других «авторов». Причем под «автором» мы, естественно, понимаем не только отдельную личность, способную к интеграции бытия, но и социальный (исторический) коллектив, продуцирующий собственное «бытийное изображение». Так возникают реальности разных цивилизационных типов: «западная реальность», «восточная реальность», реальности — «исламская», «буддийская», «христианская». Или же на более частных онтологических уровнях — реальности социальных групп, корпораций, гражданских объединений, доменов, семей. Наконец, точно так же, путем «авторского» прочтения бытия, возникает элементарная единица социального космоса — личная реальность, присущая каждому человеку.

В этом смысле само начальное бытие, «физика мира», порождающая когнитивные отражения, обретает статус одного из видов реальности.

То есть, реальность как онтологический синтез науки, культуры, религии, как объединение личного и коллективного опыта в единой картине является относительной: может существовать множество подобных картинок, нет критериев для выделения одной из них в качестве «истинной».

Апогеем данной мировоззренческой трансформации стала философия постмодерна, провозгласившая равнозначность всех познавательных форм. Опыт личности в этих координатах стал сопоставим с опытом коллектива, он приобрел ту же бытийную ценность, те же онтологические права. Глобальная онтология европейской цивилизации была таким образом размонтирована. Она превратилась в набор личных реальностей, в кластер, скрепляемый лишь формальными поведенческими нормативами. Причем переход из одной личной реальности в принципиально иную мог совершаться в этих условиях практически без усилий. Человек из убежденного коммуниста мог за короткое время стать пламенным либералом, из католика превратиться в буддиста или приверженца какой-нибудь экзотической секты, из традиционалиста — в новатора или наоборот. Опиравшаяся на ясные мировоззренческие постулаты картина новой европейской реальности стала зыбкой и неопределенной.

А во-вторых, что тесно связано с представлением о реальности, к середине ХХ века была осознана вероятностность мира вообще. Собственно, уже аналитическая механика начала XIX столетия, порожденная в свою очередь механикой Ньютона, рассматривавшей вселенную как сложный, но познаваемый механизм — этакие часы, где каждая деталь находится на своем месте, — начала говорить о «виртуальных перемещениях» — траекториях тел «возможных», но не реализуемых, что однако не мешало рассчитывать их, например в баллистике, так же, как и «настоящие» перемещения⁴. Следующим этапом было появление нелинейных геометрий: Лобачевского, Римана и некоторых других, геометрий, первоначально выглядевших сугубо умозрительными математическими построениями, однако с появлением теории относительности Эйнштейна обретших несомненное физическое содержание. Геометрия самого мира внезапно оказалась множественной. Вселенная, как выяснилось, могла быть выражена разными пространственными моделями. Отсюда был всего шаг до множественности измерений: мир представлялся развернутым по пяти, семи, одиннадцати координатным осям, впрочем как, равно, и по бесчисленному их количеству, а знакомая нам из классической физике «трехмерная геометрия» являла собой лишь антропологическую редукцию, вынужденное упрощение: количество координат, максимально воспринимаемых человеком.

Главный рубеж, однако, был преодолен квантовой физикой. Двойная, корпускулярная и волновая, природа элементарных частиц, принцип неопределенности Гейзенберга, согласно которому невозможно «классическое» одновременное определение у таких частиц скорости и локализации, и прежде всего наличие в микромире особых виртуальных частиц, существующих «не вещественно», а только во взаимодействии, привело к выделению новых онтологических статусов. Стало возможным говорить о «недовоплощенной реальности», о «недореализованном существовании», которое обналичивается исключительно наблюдателем, о том, что допустима некая особая «реальность без сущности»⁵. Под таковой, помимо собственно виртуальных частиц, понималась еще и энергия, проявляющаяся лишь «в действии», а не «сама по себе»⁵. В 1957 г. вышла знаменитая статья Х. Эверетта, утверждавшая, что мир (вселенная) расщепляется при каждом квантовом переходе. Тем самым допускалась уже не умозрительная, а физическая множественность миров, где реализуются все теоретически возможные состояния. И хотя несколько позже эта глобальная множественность вселенных была сведена научным сознанием до множественности «малых миров», до множественности микроскопических ситуаций⁶, «траектории» которых по мере приближения к «максимальным мирам», то есть к нашему миру, испытывают тенденции к слиянию и упорядоченности⁷, взгляд на бытийную аксиоматику полностью изменился. Стало ясно, что мир вырастает из принципиальной неопределенности, что его онтологическая фактура в значительной степени вероятностна и что существующая конфигурация осознанного бытия — «реальность» — лишь одна из возможностей, реализованных человеком.

Более того, физическая неопределенность (вероятностность) микромира непрерывно транслируется им на более высокие уровни бытия, в свою очередь, порождая когнитивную неопределенность (вероятностность) макромира, делая вообще невозможной его единственную «истинную» интерпретацию.

Интересно, что данная особенность мира проступила и в других гносеологических координатах. В 1965 г. английский писатель Джон Фаулз заканчивает роман «Волхв» (замысел которого, впрочем, относится еще к началу 1950-х гг.⁸), где герой, запутавшись в инсценировках, не может отличить искусственную реальность от подлинной. И в том же 1965 г. завершает работу Второй Ватиканский собор (идеологически, впрочем, также подготавливавшийся заранее), где впервые в истории христианства было официально провозглашено, что спасение души обретут не только католики, приверженцы Римско-Католической церкви, но и все верующие в единого бога. То есть — православные, протестанты, мусульмане, иудаисты. Тем самым подразумевалась множественность путей спасения.

Это был колоссальный мировоззренческий поворот. Представлявшаяся до сего момента незыблемой простая, «механическая» реальность традиционной культуры, пропитываясь неопределенностью, стала растворяться будто сахар в воде. Внятный монолог, сформированный еще эпохой Модерна, начал превращаться в какофонию разнообразных «версий».

Прежде всего была осознана вероятность истории. Собственно, на это указал еще О. Шпенглер в «Закате Европы», утверждая существование множества равнозначных «цивилизационных миров». А уже в наше время «европейская версия» всемирной истории, концентрировавшая все основные события вокруг ограниченной группы западных стран, размывается как «восточными версиями» — индийской, китайской, японской, так и «южными», мусульманскими, в координатах которых история меняет свой облик. Прошлое стало непредсказуемым. Причем не только в России, где буквально на глазах одного поколения оно из сугубо «советского», окрашенного в коммунистические тона, превратилось в сугубо «демократическое», то есть оценивающее те же самые факты совершенно иначе, но и в Европе, и в США, где монохромная оптика «бремени белого человека» сменилась фасеточной пестротой той же доктрины мультикультурализма.

Теряют «твердость» даже очевидные факты. Подвергается сомнению, например, смерть императора Александра I в Таганроге, гибель Жанны д’Арк на костре в Руане заслоняется легендой о ее чудесном спасении, а миллионы поклонников популярного сейчас детектива «Код да Винчи» искренне верят, что Иисус Христос был женат на Марии Магдалине — потомки их, образовавшие династию Меровингов, якобы здравствуют до сих пор.

Выражением вероятностного потенциала прошлого, его «скрытых» возможностей, не осуществленных в силу достаточно случайных причин, стали не только фантастические романы, написанные в жанре «альтернативной истории», такие как «Павана» Кита Робертса, где «Непобедимая армада» выигрывает морское сражение у англичан, в результате чего возникает громадный Католический мир⁹, или «Иное небо» Андрея Лазарчука: немцы побеждают во Второй мировой войне и образуют «демократический» Третий Рейх в составе Германии и России¹⁰, но и серьезные исторические исследования, посвященные «другому» ходу событий: вторжению Гитлера в Англию¹¹, переходу Ближневосточного противостояния в «горячую фазу», советско-китайской войне, победе СССР в Афганистане¹².

История начала терять четкий рельеф. Не случайно многие американские школьники и студенты считают, что противниками США во Второй мировой войне были не только Германия и Япония, но и Советский Союз.

Одновременно с вероятностностью прошлого была осознана вероятностность будущего. Оно уже не представлялось однозначно определенным, в виде «продолженного настоящего» — экстраполяции имеющихся тенденций на несколько лет/десятилетий вперед. Будущее рассматривалось теперь как набор весьма неопределенных возможностей, из которых будет осуществлена только одна. Говоря языком синергетики, основывающейся, в свою очередь, на теории неравновесных систем, реальность при переходе от настоящего к будущему находится в настолько неустойчивом состоянии, что вывести ее к тому или иному аттрактору (конечной структуре) может любое случайное отклонение. А поскольку подобных случайностей необозримое множество — они непрерывно транслируются из микромира людей в макромир социума (истории), — то и «вычислить» конкретное будущее нельзя, оно все равно окажется не таким, как предполагалось. Это повлекло за собой целую методологическую революцию: методы «нормативного прогнозирования», методы классического планирования, предполагающие строгую логику и точный расчет, сменяются сейчас методами сценирования и стратегирования, методами «сюжетного построения», определяющими не столько итог, сколько следование в заданном направлении. Такое неожиданное воплощение максимы Эдуарда Бернштейна о том, что «движение — все, конечная цель — ничто».

И, наконец, на рубеже истекшего тысячелетия была осознана вероятностность настоящего. Собственно, иначе и быть не могло: являясь по своей сути пересечением прошлого с будущим, тем срезом временного потока, где происходит «очеловечивание» бытия, настоящее обязано было воспринять их фундаментальные качества.

Причем вероятностность настоящего заключается не только в одномоментном существовании разных реальностей — научной и религиозной, «китайской» и «американской», по-разному, через разную оптику считывающих текущую онтологию, — но и в наличии внутри каждой из них реальностей «теневых», потенциальных возможностей, «алчных демонов небытия», жаждущих воплощения.

Здесь уместна аналогия с шахматами. В любой позиции, за исключением очень уж специфических, существует обычно целый набор вариантов для продолжения. Многие из них равнозначны: выбор объясняется лишь психологическими особенностями игрока. Однако воплощен из всех вариантов будет только один. Остальные так и останутся непроявленными, нереализованными, впрочем обретающими краткое (виртуальное) бытие при последующем анализе партии.

Наличие «теневых реальностей» в настоящем разрыхляет его, делает смесью возможностей. Ни одна из них в текущий момент не является окончательной, а все вместе они создают единство неопределенности.

В общем, настоящее стало таким же условным, как прошлое или будущее. Оно — и, видимо, навсегда — утратило статус фиксирующей онтологии. Изменения в микроструктурах нашего бытия стали необратимыми. Как память детства и юности растворяется почти без следа во взрослом сознании, так привычный нам мир, прежде «незыблемая» реальность, начинает сейчас растворяться во всепроникающем виртуале.

Положение изменилась лишь в конце ХХ века. На границе тысячелетий проявились два новых фактора, которых ранее в человеческой истории не было.

Прежде всего, конечно, это победа либерализма, переплавленного за предшествовавшие столетия в законы и бытовые стереотипы и образующего сейчас основную фактуру западной цивилизации.

Здесь, вероятно, уместно вспомнить, что либерализм — это не только рыночная экономика, основанная на частной собственности и конкуренции, как иногда слишком упрощенно считают, либерализм — это в первую очередь социальная философия, предполагающая, что у каждого человека есть данные богом или врожденные, то есть «естественные», права, что эти права не могут быть никоим образом отчуждены и что социум, а тем более государство обязаны обеспечивать неукоснительную реализацию этих прав.

Любопытно, что ни в каких международно признанных документах не дано определение того, что есть «человек». Видимо, до сих пор потребности в данном определении не возникало. Правда, чисто интуитивно, руководствуясь здравым смыслом, можно предполагать, что, с юридической точки зрения, человеком признается любое антропоморфное существо, живущее на Земле и обладающее человеческим разумом. Кстати, понятие «разум», как мы только что говорили, также должного определения не имеет. Существующие тесты «на интеллект» все чаще проходят компьютеры, подлинным интеллектом не обладающие. Однако именно этот критерий является для закона решающим: в современном демократическом обществе какое-либо ограничение прав человека возможно только при дефиците разума. Ни физические, ни физиологические отклонения, если только они не сказываются на способности «здраво» судить об окружающем мире, юридического значения не имеют. Инвалиды с врожденными или приобретенными анатомическими дефектами обладают тем же гражданским статусом, что и «здоровые» граждане.

Это, конечно, одно из главных гуманистических завоеваний цивилизации. Английский физик Стивен Хокинг, еще будучи аспирантом Кембриджского университета, тяжело заболел. У него была выявлена редкая нейропатологическая аномалия, вскоре приведшая к полному параличу. Уже много лет ученый прикован к инвалидной коляске и общается с внешним миром исключительно через компьютер, оснащенный синтезатором речи. Это, однако, не помешало Хокингу стать одним из ведущих астрофизиков современности, написать «Краткую историю времени», переведенную на множество языков.

Для людей «с ограниченными физически возможностями» ныне строятся особые спуски в метро, оборудуются специальные входы в магазины и офисы, проводятся спортивные соревнования, шоу, литературные конкурсы.

Так вот, либерализм, утверждая в свободном обществе «равенство через разум», параллельно осуществил одно интересное действие. Признавая критерием человека только сознание, он социализировал маргинальные гендеры. Как известно, помимо традиционных гендеров, мужского и женского, которые необходимы для продолжения вида homo sapiens, природа непрерывно создает их маргинальные составляющие: условно говоря, «голубой», маскулинный гендер, чисто мужской, и, условно говоря, «розовый» гендер, феминный, чисто женский. Биологически виду homo sapiens такие гендеры вовсе не требуются и, тем не менее, они с неизбежностью возникают уже в течение многих тысячелетий. Отношение к ним со стороны натуральных гендеров всегда было негативным: от мягкого, чисто формального отрицания в эпоху античности до государственного, узаконенного преследования в Европе, фашистской Германии и Советском Союзе. Так, видимо, выражалась биологическая ксенофобия «человека разумного» к самому процессу видообразования.

Либерализм дал «цветным» гендерам одинаковые права с натуралами. Принадлежность к маргинальному биологическому состоянию ныне не является препятствием к социальной карьере. Более того, это даже может способствовать успешному продвижению в ней, поскольку маргинальные гендеры, как и любые другие меньшинства, выделенные из «нормы», — этнические, политические, культурные — проявляют корпоративную солидарность. Это основа их социального выживания. Конкретные цифры здесь привести трудно, гендерные сообщества по-прежнему остаются закрытыми для социологического анализа, однако, по осторожным высказываниям некоторых американских исследователей, такие меньшинства контролируют сейчас в США весьма значительный объем средств массовой информации. Это свидетельствует и об их финансовом потенциале, и о том влиянии, которое они постепенно приобретают. А вот что, дополняя картину, пишет один из российских исследователей: «… на всех каналах телевидения, независимо от того, какой из банков их спонсирует, трудно стало найти хоть одного ведущего и обозревателя — по крайней мере, бисексуальной ориентации (о гетеро говорить уж не приходится). Этот стремительный ренессанс насчитывает всего лишь семь лет»⁶.

Не стоит, впрочем, акцентировать только один аспект гендерных преобразований. Трансформации подвергается вся среда постиндустриального общества. Это можно диагностировать хотя бы по такому социально значимому институту как семья, которая начала утрачивать прежнюю определенность. Уже индустриальная страта редуцировала патриархальную форму семьи, состоящую, как правило, из нескольких поколений, до современной формы, включающей в себя только родителей и детей. Причем дети в современной семье довольно рано покидают родительский дом и переходят к самостоятельному социальному бытию. Теперь этот процесс стремится к логическому продолжению. Офисный характер труда, рожденный компьютерными технологиями, возрастание в экономике доли сервисной, рекламной и коммуникативной деятельности привело к очевидной феминизации мира. Происходит перераспределение социальной активности: женщины начинают играть все более важные роли в политике, экономике, общественной жизни. Когнитивная революция — это прежде всего революция женщин. Возможно, данное смещение в сторону матриархата связано с большей востребованностью женской психики в эпоху постсовременности. Избирательность (селективность) женского восприятия мира значительно ниже мужского. Мужчина, если уж он разговаривает по телефону, то именно разговаривает по телефону, и ничего более, а женщина, прижимая трубку плечом, способна одновременно мыть посуду, смотреть по телевизору сериал, приглядывать за ребенком. Видимо, более высокая адаптивность дает преимущества в ситуации хаоса и неопределенности.

Так или иначе, но экономическая независимость женщины, достигнутая ею в постиндустриальную эру, переход ее к более активному социальному репертуару, выразился не только в агрессивных тактиках харрасмента или нивелирующих тенденциях унисекса, но и в широкой вариативности семейного (брачного) статуса. Конечно, классический семейный союз по-прежнему преобладает, однако получают распространение и его альтернативные формы: семьи матриархата, где не скрыто, как ранее, а вполне легально доминирует женщина, муж при этом выполняет обязанности по хозяйству, открытые семьи, где каждый из партнеров по договоренности имеет связи на стороне, свингерские семьи, осуществляющие временные обмены партнерами, групповые семьи, где все дети считаются общими, полигиния (многоженство), полиандрия (многомужество) и т. д. и т. п.

Сильнейший удар по семье нанесло внедрение контрацептивов: доступных противозачаточных средств, блокирующих в сексе репродуктивный момент. Секс таким образом в значительной мере отделился от репродукции и стал самостоятельной ценностью, обладающей собственными социальными характеристиками. Фактически он превратился в товар и продается теперь согласно законам свободного рынка. А поскольку товарная конкуренция требует непрерывного обновления ассортимента, то и разнообразие легализующихся ныне сексуальных сценариев тоже непрерывно увеличивается. Фактически, в этой области утвердились только два принципиальных ограничения: возрастное, запрещающие эротические контакты с партнерами, не достигшими определенного возраста, и запрет на насильственный секс, в какой бы форме принуждение ни проявлялось. Все остальное разрешено. В демократическом обществе «потребление эротики становится делом индивидуального усмотрения, а свобода получения и распространения сексуальной информации — одним из неотчуждаемых прав взрослого человека»⁷.

Либерализм открыл маргинальным гендерам дорогу к легализации. На фоне эротической вакханалии современного общества гомосексуальные проявления уже не кажутся аномалиями. Они постепенно включаются в репертуар обыденных практик, становятся личным, независимым выбором человека. Однако, есть еще один существенный фактор, который в истории человечества также появился впервые. Речь идет о новейших биологических технологиях, в частности о клонировании.

Вокруг клонирования слишком много непрофессионального шума, а потому, вероятно, следует подчеркнуть, что клон вовсе не является абсолютной копией человека, как это зачастую преподносится в прессе. Клон копирует биологию человека, но не его личность, которая в значительной мере зависит от среды воспитания. Иными словами, клон Эйнштейна, наверное, будет способным физиком, могущим проводить исследования и даже получать интересные результаты, но вот физиком выдающимся, физиком гениальным он, скорее всего, не станет. Чтобы превратиться в Эйнштейна и создать теорию относительности, нужно все-таки родиться в определенной семье, у определенных родителей, жить в начале века, в провинциальном Берне, служить в патентном бюро, ездить по улицам на велосипеде, иметь определенных друзей, читать определенные книги; нужно вовремя испытать любовное увлечение, которое, в свою очередь, порождает обостренное восприятие мира.[6] Все это воспроизвести невозможно.

Однако применительно к нашей теме клонирование имеет чрезвычайно важный аспект. До сих пор маргинальные гендеры не имели реальной биологической самостоятельности. Они могли возникать, лишь отщепляясь от магистрали натурального гендера. Их генетическая зависимость была очевидной. Клонирование же впервые обеспечивает им биологическую автономность, а в перспективе, которая уже ощутима, и полную репродуктивную изоляцию. Традиционный способ продолжения вида, половым размножением, становится уже не единственным и не осуществляет более «гендерного отбора». Чистые линии, «розовые» и «голубые», могут поддерживаться неопределенно долго именно за счет клонирования.

Строго говоря, образуется новый вид человека. Границы вида, помимо анатомического родства, определяются еще и пределами скрещивания. Если особи какой-либо популяции скрещиваются между собой, давая жизненное потомство, в свою очередь способное к размножению, значит они представляют единый биологический вид. Как только подвиды таковую характеристику утрачивают, они признаются в систематике разными видами.

Обращение к «внешней», «технологической репродукции» выглядит тем более неизбежным, что за структурные инновации, приведшие к появлению разума, вид homo sapiens расплачивается большими физиологическими издержками: роды у людей чрезвычайно затруднены и, несмотря на все достижения медицины, сопряжены со значительным риском, ребенок рождается недоношенным, поскольку нормальные сроки беременности здесь должны составлять не тридцать шесть, а минимум пятьдесят недель, это, естественно, влечет за собой чрезмерно растянутые периоды младенчества и детства. Если с помощью биологического хайтека этот «эволюционный налог» с человека удастся снять, значит, в конце концов, так и будет, что как следствие приведет к выделению маргинальных гендеров в самостоятельные репродуктивные ветви.

Что же касается моральных аспектов клонирования? то можно вспомнить, что первым известным в истории достижением этого рода было создание Евы из ребра Адама. То есть, высокие биологические технологии вполне совместимы с традиционным представлениями. Бог сам указал дорогу, по которой может двигаться человек.

Конечно, подобные выводы могут показаться слишком поспешными. Клонирование по крайней мере в настоящее время — технология исключительно дорогая, трудоемкая, ненадежная. Обеспечить непрерывность «цветных» гендеров она пока что не в состоянии. Однако здесь опять-таки можно обратиться к истории компьютерной революции. «ЭНИАК», первая электронно-вычислительная машина, построенная в 1946 году по заказу военного ведомства США, занимала более сотни квадратных метров площади, весила около 30 тонн, была маломощной, капризной, (работала на 18 000 тысячах электронных ламп) и требовала для обслуживания громадного квалифицированного персонала. А уже в середине 1980-х годах, компактные персональные компьютеры с соответствующим программным обеспечением начали в массовом порядке появляться в офисах и домах граждан высоко развитых стран.

Удешевление технологий, их упрощение, повышение их надежности — дело времени, был бы социальный заказ. А социальный, точнее цивилизационный, заказ на технологии клонирования уже имеется.

Попробуем оценить количественный потенциал такого заказа. Считается, что склонностью к нетрадиционной гендерной ориентации обладает примерно 10 % всех живущих сейчас людей. Во всяком случае, наличие такого рода влечения по разным данным признают от 6 % до 15 % мужчин и женщин⁸. В действительности четко выраженных маргиналов, конечно, значительно меньше, поскольку во многих случаях нетрадиционная ориентация имеет необязательный (факультативный) характер: в координатах традиционной морали она достаточно легко подавляется.

Цифры, тем не менее, впечатляют. Можно полагать, что около 600 миллионов людей, по крайней мере в принципе, склонны существовать в «голубом» или «розовом» ареале. Для такой страны как, например, США это будет составлять 27–28 миллионов граждан. Причем, помимо корпоративной «биологической» солидарности «новый гендер» обладает еще и повышенной пассионарностью. Он уже сейчас играет весьма заметную роль в политической и общественной жизни многих западных стран, а в дальнейшем степень его влияния будет только усиливаться. Это видно хотя бы по тому факту, что Хиллари Клинтон, первая из супруг президентов Соединенных Штатов, приняла участие в параде геев в Нью-Йорке. А когда самая известная лесбийская пара Америки разорвала отношения, уже собственно президент США позвонил им обеим и выразил свое сочувствие⁹. Политики западных стран, как впрочем и некоторые политические деятели в России, уже начинают осознавать, кто составляет значительную часть активного электората.

Причем, дело, вероятно, не ограничится только влиянием. Культура «цветных гендеров», основанная на однополой любви и «технологическом» продолжении рода, будет достаточно сильно отличаться от «натуральной», традиционной культуры. Это будет способствовать постепенному их разделению и созданию социальных институтов и механизмов, поддерживающих иной биологический статус. Процесс может зайти весьма далеко. Фактически, речь идет о возникновении новых цивилизаций — о выделении в современном сознании принципиально иной ментальности, о построении обществ, реализующих иной тип биологических отношений.

Формальная схема здесь давно отработана. Сначала представители новых «цветных культур» обретут наравне с общественным и полное юридическое признание. Собственно, эти процессы уже идут: практически во всех западных странах гомосексуальные отношения, «розовые» или «голубые», больше не считаются преступлением. Более того, там официально разрешены гомосексуальные браки. Первый шаг в этом направлении в 1989 г. сделала Дания. Ее примеру последовали Норвегия (1993), Швеция (1994), Исландия (1996), Нидерланды (1998), Финляндия (2001). Сходный закон в 2001 г. приняла Германия, а во Франции и Бельгии пришли к компромиссному «гражданскому пакту» — договору особого рода, который могут заключить между собой двое взрослых людей для регулирования их совместной жизни⁸. Таким образом «человек гендерный» получает защиту закона. Далее, скорее всего, возникнут «цветные коммуны», то есть дома, кварталы, районы, возможно, целые города, населенные полностью или в подавляющем большинстве представителями «новых цивилизаций». Эта тенденция также уже хорошо прослеживается. В мегаполисах США и Европы такие коммуны существуют вполне открыто. Следующий шаг — культурная автономия, затем — автономия политическая, и как конечный этап — реальная государственная независимость. «Цветные гендеры» оторвутся от породившей их «натуральной культуры» и пойдут собственным цивилизационным путем.

Не следует думать, что это слишком экзотический сценарий развития. Конечно, маргинальные гендеры составляют сейчас по отношению к натуралам явное меньшинство. Трудно поверить, что они могут бросить вызов всему человечеству. Однако стоит напомнить об одном странном свойстве истории: она имеет обыкновение осуществляться именно через маргиналов. Первые млекопитающие, появившиеся на Земле, несомненно были уродами среди динозавров. Вряд ли какой-либо здравомыслящий наблюдатель, если бы он в то время существовал, мог бы предвидеть за ними сколько-нибудь перспективное будущее. И где теперь динозавры? А невзрачные поначалу млекопитающие являются ныне, благодаря человеку, господствующим на Земле видом. Маргиналами были первые либералы в Соединенных Штатах, полагавшие, вопреки общему мнению, что права человека выше прав государства. Из этой «бредовой» идеи выросла могущественнейшая империя нашего времени. Очевидными маргиналами были христиане в Римской империи, большевики в России, демократы в СССР в период «развитого социализма». Фашисты, чуть было не создавшие мир расового неравенства, начинали свое движение всего с кучкой сторонников. Это даже нельзя отнести к неким парадоксам истории. Просто новое в миг своего зарождения всегда выглядит смешным и нелепым. Более того, в этом есть какая-то железная логика: если что-то в данный момент кажется вздорным и абсолютно неосуществимым, значит можно не сомневаться — оно будет жить дальше. Можно не сомневаться: за этим явлением — будущее, за ним — сила, остановить которую будет не так-то просто.

Сейчас маргинальные гендеры растворены в традиционной культуре. Они почти незаметны, присутствие их в социальном пространстве практически не ощутимо.

Однако времена изменились.

Уже ничто не препятствует «тайным народам» подняться из катакомб на поверхность.

И все-таки возникает вопрос — возможно ли согласование различных миров? Возможна ли новая универсальная матрица, которая охватывала бы собой не только «вырожденную реальность» Запада, но и пассионарную, пробуждающуюся реальность Востока и Юга? Возможна ли метафизическая трансляция между индустриальным и когнитивным статусами глобальной цивилизации, с тем чтобы фазовый переход между ними осуществился не через системную катастрофу, которая при нынешнем развитии техносферы может оказаться необратимой, а в виде последовательного алгоритмического процесса, издержки которого компенсировались бы его управляемостью?

Такая постановка вопроса вовсе не носит чисто умозрительного характера. История довольно отчетливо демонстрирует нам, что до сих пор каждый новый период универсализации человечества, который, в свою очередь, был обозначен прежде всего появлением новых коммуникаций, неизменно обеспечивался и соответствующей онтологической матрицей.

В крайне упрощенном виде это выглядит так.

О возникновении первичной коммуникационной связности Ойкумены можно говорить, вероятно, лишь с середины первого тысячелетия до нашей эры, когда образовались более-менее устойчивые пути торговли, охватывавшие чуть ли не всю Евразию, утвердились постоянные дипломатические обмены между племенами и государствами, началось картирование местности и разведка, которые создавали географическое единство мира. Это было сопряжено с появлением сразу нескольких универсальных матриц. Почти одновременно, будто именно тогда и осуществилось Пришествие, возникли конфуцианство и даосизм в Китае, буддизм и джайнизм в Индии, несколько позже — зороастризм в Средней Азии, а инсталляция этих трансценденций в реальность породила и соответствующие цивилизации. Добавим, что греческая концепция Совершенного Космоса, сформулированная примерно тогда же и по природе своей также являвшаяся универсалистской, хотя и не была напрямую социализирована, как собственно религиозные матрицы, но, насколько можно судить, попытка Александра Македонского создать единую государственную вселенную, была социальным эхом именно этого универсализма.

Далее последовало возникновение Римского коммуниката. Римскими дорогами, которым уже более двух тысяч лет, как известно, кое-где пользуются до сих пор, а протянулись они впервые в истории человечества от Британии до Африки и от Испании до нынешних границ Польши. Европейская Ойкумена таким образом приобрела тотальную связность, и это было сопряжено с появлением христианской матрицы, предложившей также впервые в истории абсолютную идентичность: нет ни эллина, ни иудея, ни государя, ни подданного, ни свободного гражданина, ни должника, ни раба — есть только христиане, верящие в единого бога; матричный универсализм в чистом виде. А формирование нового европейского коммуниката, образованного эпохой крестовых походов и великими географическими открытиями XV–XVI веков, привело к перезагрузке этой универсальной матрицы. Католический «софт», ставший к тому моменту структурно противоречивым, был сброшен, базисный «текст», то есть Новый завет, получил протестантское мировоззренческое обеспечение. «Эпоха пророков» повторилась в Европе: Лютер, Кальвин и Цвингли действовали практически в одном историческом времени. Гуго Гроций заложил основы международного права, а громадные колониальные империи, складывавшиеся как раз в данный период, начали преобразовывать периферический мир по европейскому образцу.

Следующий коммуникативный прорыв произошел в XIX веке. Он был связан с возникновением такого феномена как массовая печать: газеты и книги, резко увеличившие тиражи, стали доступны теперь не только в столице, но и в провинциях. К этому добавилось появление телеграфа, рейсовых, то есть регулярных, железнодорожных и морских сообщений, массовой и дешевой почты (гарантированной доставки корреспонденции). Универсализации Европы способствовали также наполеоновские походы (являвшиеся, фактически, прообразом мировых войн XX века), поскольку Кодекс Наполеона — совокупность светских законов, внедрявшихся на завоеванных территориях, — сглаживал местную архаическую специфику, образовывая единое правовое пространство. Это позволило Гегелю высказать мысль, что мировая история уже завершилась; все, что осталось в дальнейшем — это «расчистка завалов». А французы, которые хоть и потерпели поражение в тогдашней экспансии, до сих пор полагают, что современная демократическая Европа создана именно ими. Почти одновременно возникли и три новых матрицы: либеральная, социалистическая и несколько позже — фашистская, каждая из которых претендовала на предельную универсальность. Инсталляция их в реальность произошла уже в следующем столетии, но доктринальные и технологические основы всех трех универсумов были заложены, разумеется, веком раньше. Кстати, Ленин, Сталин, Гитлер и Рузвельт появились на свет в пределах одного двадцатилетия. В масштабах всемирной истории — срок ничтожный.

Сейчас мы наблюдаем очередное коммуникативное продвижение. Оно базируется на сетевых «мгновенных» контактах, которые обеспечиваются компьютерными технологиями. Сотовая связь, телевидение и Интернет создают глобальную общность, каковой ранее у человечества не было. Это и в самом деле принципиально новый коммуникат, и, если следовать логике вектора, который был здесь очерчен, то он должен повлечь за собой образование новой универсальной матрицы.

Возможно, даже и не одной.

Фактически, он должен повлечь за собой новую «эпоху пророков», поскольку универсальная матрица, как правило, персонифицирована.

Причем следует обратить внимание на одно обстоятельство. Первые универсальные матрицы (иудаизм, буддизм, христианство, ислам), породившие соответствующие цивилизации, возникли в виде глобальных религий, а последующие (либеральная, коммунистическая и фашистская) — в виде социальных доктрин.

Это обстоятельство уже отмечено философией: великие мистические прозрения рождаются на Востоке, а великие социальные идеи — на Западе.

В действительности, как нам кажется, дело не в этом. Просто Запад, будучи цивилизацией прогрессистского типа, «цивилизацией цели», цивилизацией, стремящейся к определенному рациональному паттерну (образцу), социализировал свою трансценденцию (христианство), гораздо быстрее, чем шла социализация восточных религий.

С другой стороны, можно также предположить, что восточные матрицы (конфуцианство, буддизм, даосизм) вообще никакой социализации не поддаются или подвержены ей в значительно меньшей степени, чем христианство, поскольку представляют собой интровертную, сугубо «внутреннюю» трансценденцию и потому не могут быть полностью инсталлированы в бытие. В них всегда остается то скрытое, мистическое содержание, которое невозможно «распаковать».

Соответственно, существуют и два механизма образования универсальной матрицы.

Религиозная матрица образуется путем откровения — путем трансляции «божественного», по сути, нечеловеческого знания в человеческую реальность. Поэтому откровение всегда требует авторизации. Оно требует перевода «вечности» на язык конкретного времени. Даже христианские богословы, разумеется, не слишком охотно, но признают, что Новый Завет — это авторизованное откровение. На его изложение повлияли личные особенности евангелистов: их политические пристрастия, социальное положение, уровень образования, особенности их психики… Правда, исламские теософы отрицают какую-либо авторизацию Корана. По их мнению, Коран — это не регистрация откровения, сделанная человеком, пусть даже таким великим, как пророк Мухаммед, Коран — это само откровение во всей его полноте, и потому он не подлежит осмыслению, то есть каким-либо интерпретациям. Однако понятно, что авторизация Корана все-таки происходит, что отчетливо видно хотя бы из исторически разных его преобразований, которые выражены в шиизме, суннизме, суфизме и других несовпадающих между собой конформатах исламской религиозной мысли.

Ислам — это закономерное продолжение христианства, и его эволюция, скорее всего, пойдет по тому же историческому сюжету.

В противоположность этому социальная матрица, какими бы мистическими легендами она окутана ни была, возникает не «сверху вниз», вытесняя «земное» в пользу «небесного», а «снизу вверх» — путем потенцирования реальности. Сначала производится аналитика текущей реальности, а затем на основе ее делается масштабное прогностическое обобщение. То есть, социальная матрица с самого начала сильно авторизована и утрачивает черты авторства лишь в процессе интеллектуальной возгонки.

В сущности, все зависит от координат: атеист может считать откровение Лютера, начавшее Реформацию, просто интеграцией смыслов, рожденных в когнитивных доменах Средневековья — на богословских факультетах университетов, в еретических сектах, на диспутах различных религиозных школ, а верующий коммунист, каковые тоже встречаются, напротив, может рассматривать коммунистическую доктрину в качестве настоящего откровения — данного Марксу свыше и закрепленного в священном труде «Капитал».

Особого противоречия здесь нет.

Тут важно другое.

До сих пор преодоление фазового барьера, переход в новую историческую реальность сопровождался сменой господствующей трансценденции, которая распаковывалась в соответствующий тип социума. Так для первобытной реальности характерен этнический политеизм (многобожие в пределах одного племени), для античной реальности — государственный политеизм (совокупность многих богов в пределах данного государства/империи), для Средневековья — христианский монотеизм (единый бог в границах европейской цивилизации), для индустриальной эпохи — персонализированный монотеизм (единый бог при множественности христианских конфессий).

Причем, заметим, что новая трансценденция вовсе не обеспечивала плавный метаморфоз предыдущего цивилизационного статуса в последующий. Напротив, новая реальность прорастала в старой спонтанно — в виде локусов, инновационных образований, из которых формировались тренды (цивилизационные направления), разваливающие старую матрицу.

Протестантский тренд, например, первоначально возник как борьба за инвеституру (право императора назначать епископов в своих владениях), продолжился альбигойскими войнами, которые пошатнули буквально весь Католический мир, вылился в открытое столкновение между духовной и светской властью Европы, приведшим к «авиньонскому пленению пап» и «великому расколу», породил великое множество еретических сект и течений, и, наконец, после выступления Лютера против индульгенций вылился в Реформацию, повлекшую за собой образование нового, Протестантского мира.

Это вполне понятно. Матрица любого исторического периода чрезвычайно консервативна. Она направлена прежде всего на сохранение текущей реальности. И потому переход между матрицами представляет собой цивилизационную катастрофу. Тоффлер указывает на три таких катастрофы¹⁴, другие исследователи насчитывают их несколько больше¹⁵. Однако здесь важна суть: фазовый переход обозначает функциональный разрыв реальности. Он проявляет себя как социальный Армагеддон: будущее уничтожает настоящее и утверждается на его обломках.

Вместе с тем, перспектива не выглядит безнадежной. Тот принципиальный факт, что человечество, несмотря на периодические возникающие глобальные кризисы, все еще существует, позволяет предположить, что в самом процессе развития действительно заложена и некая «механика сохранения». Собственно, мы на нее уже указывали. Новая трансценденция, новая гуманитарная технология, возникающая по отношению к демонтажу с некоторым опережением, как бы «подхватывает» динамику исторических инноваций и формирует из нее новую целостность. Магнитное поле преобразованной трансценденции — вот, что связывает настоящее с будущим, не позволяет реальности распасться до полного уничтожения.

Так было до настоящего времени. Однако нельзя гарантировать, что так будет и в этот раз.

В принципе, когнитивный барьер, то есть разность энергий между индустриальной и когнитивной стратами глобальной цивилизации, имеет ту же природу, что и предыдущие фазовые переходы. Наблюдается пересечение цивилизацией «предела сложности», когда ее избыточная структурность грозит перерасти в катастрофический техносоциальный обвал, наблюдается также формирование громадных цивилизационных трендов, прорастающих сквозь старую матрицу.

Однако наличествует в этом процессе и нечто новое. Следующей трансценденции, компенсирующей матричной технологии, которая подхватывала бы возникающую реальность, пока не видно. «Когнитивная целостность» вовсе не прорастает из индустриальной, и ничто не указывает на то, что подобное метафизическое измерение вообще может возникнуть.

Вероятно, мы вступаем в эпоху, когда устойчивую трансценденцию просто нельзя будет сформировать.

Некоторые основания для такого вывода есть. Если окинуть взглядом глобальную цивилизация с момента ее возникновения до наших дней, то нетрудно заметить, что периоды «парадигмальной устойчивости», периоды жизни матриц, структурирующих реальность, имеют тенденцию к сокращению. «…мы располагаем следующей временной последовательностью: 2,5 млн. лет назад — первые каменные орудия в Восточной Африке; 12 тыс. лет назад — первые неолитические культуры в «Плодородном полумесяце»; 300 лет назад — индустриальная революция в Европе; наши дни — информационная революция. Если отложить эти значения по абсциссе, и принять — на чисто интуитивном уровне — что каждая из этих революций меняла «качество жизни» (ординату) сопоставимым образом, то мы получаем простую логарифмическую зависимость с корреляцией 0,98… Так когда ж нам ожидать следующую, «Четвертую технологическую», революцию? Вы будете смеяться, но — исходя из нашего графика — через семь-восемь лет! Это, разумеется, глубоко в пределах ошибки, так что… может, она уже идет? А ряд-то логарифмический, так что пятая, шестая и так далее (революции — АС) будут следовать одна за другой, сливаясь в сплошной каскад…»¹⁶.

И, видимо, главной чертой когнитивной эпохи является именно то, что она формирует среду, принципиально не обладающую устойчивостью. В каждую единицу времени в такой среде совершается хотя бы один фазовый переход: реальность терпит разрыв (теряет непрерывность, дифференцируемость), и никакая целостность, никакая новая матрица оказываются неосуществимыми. Любая матрица распадается уже в момент своего появления. То есть, ризома, вырожденная метафизическая среда, онтологически не способна ни к потенцированию (интеллектуальной возгонке) реальности, ни к восприятию откровения. Всякий концепт, зародившийся в ней, будет иметь исключительно временный, «модельный», конвенциональный характер. Нет критериев, чтобы подтвердить его «истинность». Ризома продуцирует лишь фантомы: колеблющееся, иллюзорное бытие.

Это в свою очередь, означает уничтожение настоящего. Интервал его, то есть устойчивая реальность, стремится к нулю, превращаясь в неощутимую величину. Будущее, определяемое как принципиальная новизна, становится преобладающей средой экзистенции. Оно напрямую соприкасается с прошлым, передавая ему свою онтологическую изменчивость. Фактически, разница между этими временными модусами исчезает: бытие и время сливаются в единую сущность. Это можно охарактеризовать как тотальную виртуализацию: мир становится предельно изменчивым, предельно условным во всех своих экзистенциональных аспектах. Все границы, все различия, все бинарные оппозиции, свойственные европейской цивилизации, растворяются в равноправных непрерывно осциллирующих конфигурациях. Безматричная среда делает онтологический статус человека номинативным. Он достигается не познанием мира, а простым изъявлением воли, имеющим ситуативный характер: в данный момент я — русский, в данный момент я — верующий, в данный момент я — православный (католик, протестант, кришнаит)…

Трудно вообразить себе существование в подобной среде. С точки зрения привычной «стационарной реальности», она кажется парадоксальной и неестественной. Впрочем, повторим еще раз, не более неестественной, чем индустриальная среда представляется из координат среды сельскохозяйственной (традиционной), или сельскохозяйственная среда — из координат среды первобытно-общинной.

Во всяком случае, вектор трансмутации очевиден. Сугубо физическая реальность, где преобладала устойчивость, формировавшая «спокойное бытие», превратилась в реальность социума, где устойчивость и изменчивость были относительно сбалансированы, а та, в свою очередь, — в виртуализированную реальность, где изменчивость (инновационное бытие) получила абсолютное преобладание.

Нарастание бытийной изменчивости — фактор исторически объективный. Ускорение процесса развития вызвано усиливающейся неравновесностью искусственных цивилизационных структур. Чтобы «не упасть», мы вынуждены «бежать» все быстрее.

Другого способа нет.

Мы уже никогда, как бы нам этого ни хотелось, не будем существовать в прежней — незыблемой, предсказуемой и простой «стационарной реальности».

1. Сведения об экологических и техногенных катастрофах взяты из книги: Ионина Н., Кубеев М. 100 великих катастроф. М.: Вече, 1999.

2. Сведения о катастрофах взяты из различных средств массовой информации.

3. Медведев Г. Чернобыльская тетрадь. // Новый мир № 6, 1989.

4. Тарасов А. Катастрофы нынешние и грядущие. // Литературная газета № 5, 1998.

5. Управление риском. Риск, устойчивое развитие, синергетика. М.: Наука, 2000.

6. Пестун И. Призрак МПС. // Литературная газета № 12–13, 2004.

7. Технологическая безопасность. Современная Россия. Информационно-аналитический портал. http://nasledie.ru/fin/6_8/13.html

8. Калюжный Д. Успеем ли спастись? // Литературная газета № 14, 2004.

9. Иванова Л. Автошоу для новичка. // Литературная газета № 42, 2004.

10. Сведения об инструкциях взяты из образцов, имеющихся у автора, из закона Санкт-Петербурга от 26 июля 2002 г. № 367 — 38 «Об административной ответственности за нарушение… правил пользования Петербургским метрополитеном», а также из сообщений средств массовой информации, в частности, из статей: «Мир держится… на штрафах» («Санкт-Петербургские ведомости» 21 февраля 2001 г.), «Меню на французском понятнее» («Санкт-Петербургские ведомости» 8 сентября 2001 г.), «Ешьте ртом, держите руками!» («Санкт-Петербургские ведомости» 10 октября 2004 г.) и некоторых других.

11. Переслегин С. Б. Око тайфуна. СПб.: Terra Fantastica, 1994. С. 198.

12. Капхен Ч. Закат Америки. М.: АСТ, 2004. С. 551.

13. Блинков А. В., Киселев А. Н. Анатомия катаклизма. http://www.skbkontur.ru/personal/blink/cata.htm

14. Капхен Ч. Закат Америки. М.: АСТ, 2004. С. 189–192.

15. The Guardian. Великобритания, 23. 09. 2005.

16. Хозиков В. Стокгольм на «осадном положении». // Санкт-Петербургские ведомости № 46, 2001.

17. Новиков В. Америка во тьме. // Санкт-Петербургские ведомости 16. 08. 2003.

18. Мороз О. Погасшая Америка. // Литературная газета № 34, 2003.

19. Санкт-Петербургские ведомости 30. 08. 2003.

20. Банкоматы вышли из строя. // Санкт-Петербургские ведомости № 162, 2001.

21. Французы остались без билетов. // Санкт-Петербургские ведомости 17. 07. 2004.

22. Вакка Р. Ближайшее средневековое будущее. Цит. по: Умберто Эко Средние века уже начались. // Иностранная литература № 4, 1994. С. 258.

23. Бек У. Общество риска: На пути к иному модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2000.

24. Леонтьев К. Византизм и Славянство. // В сб. Восток, Россия и Славянство. М. 1996. С. 94 — 155.

25. Седов Е. А. Информационно-энтропийные свойства социальных систем. // Общественные науки и современность, № 5, 1993. С. 92 — 101.