Я родился 31 марта 1923 года в Крыму. Мать была сельским врачом, а отец — художником-декоратором. У меня была сестра и два брата. Причем все трое братьев стали летчиками. Старший брат Борис в 40-м уже летал над Кавказом, средний брат Володя окончил Качинское краснознаменное летное училище, летал над Сахалином, а я учился в десятом классе. Мама мне сказала: «Двоих сыновей уже забрали в армию, они служат Отечеству. А ты останешься со мной, будешь поступать в медицинское училище». К этому времени я уже дежурил у нее в родильном доме и меня знали в медицинском училище. Но в декабре 1939 года приходит к нам в 10-й класс Зуйской средней школы инструктор Качинского училища, молодой, симпатичный, в парадной форме. И рассказывает о положении в мире, напоминает решение партии и правительства: «Комсомолец, на самолет!» И вот мы четыре человека: я, Морозов Коля, увлекавшийся драматическим искусством и руководивший в нашей школе драматическим кружком, Шура Никифоренко, мечтавший стать архитектором, и Семен Зиновьевич Букчин, у которого старший брат был секретарем райкома, а средний брат директором школы, поехали в Симферопольский аэроклуб. Переночевали у моих друзей, а утром прошли медкомиссию и нас зачислили. Построили всю братию, человек 60 или даже больше, в шеренгу по три человека и повели строем на аэродром: «Шаго-о-ом! Марш! Запе-е-евай!» — и я, семнадцатилетний пацан, запел авиационный марш: «Все выше, и выше, и выше…» Пришли на аэродром, командир говорит: «Будешь старшиной». Через некоторое время нас отпустили домой. Я приехал и не знаю, как матери сказать, что ослушался ее наказа. Я крутился-крутился — отец заметил, что я чего-то недоговариваю: «В чем дело?» Говорю: «Мамуля, я нарушил твою заповедь и поступил в Симферопольский аэроклуб». Мама заплакала и говорит: «Сын, иначе я не ожидала». Я закончил Симферопольский аэроклуб, а потом поступил в Качинское летное училище. А школу я не окончил — мы с 10-го класса ушли в аэроклуб, а потом война. Аттестат за 10 классов я получил уже после этой войны, в которой потерял почти всю семью. Средний брат погиб 19 августа 1941 года. На Сахалине он переучился на СБ. Служил в 55-м полку скоростных бомбардировщиков. В июне их перебросили на Западный фронт, и вот 19 августа под Полтавой был сбит. Старший остался жив, закончил службу заместителем командира полка. Когда немцы оккупировали Крым, кто-то донес, что мама член партии, и ее забрали в гестапо. Перед войной в поселок ездил киномеханик, кино же не было в каждом селе, а этот киномеханик был по национальности немец, так он пошел в гестапо просить за нее, и немцы ее освободили. Так на нее второй раз донесли! И в 1942 году ее расстреляли. Отец хотел отомстить за нее — его повесили. Вот нас со школы ушло в авиацию 4 человека, и все четверо вернулись, а те, кто остался, — все погибли. Они начали партизанить, помогали, руководили, были связными. Всего осталось 2 девочки и один парень, и все.

За год в аэроклубе полностью прошли программу на У-2, и на «Качу» мы приехали в феврале 41-го. В училище дисциплина идеальная была: построения, до секунды рассчитанный распорядок… Приходим с аэродрома в комбинезонах промасленных. Умываемся-переодеваемся и только потом в столовую, а там на 4 человека столик, чистота, белые скатерти, вилка, ложка, салфетка. Зарядка была, общефизическая подготовка, теоретическая подготовка. Исключительный порядок и ни секунды свободного времени, только для того, чтобы письма написать.

Я был в пятой эскадрилье, командовал которой Воротников, а потом Победоносцев. А в первой, под командованием Мирошниченко, учились Василий Сталин, братья Микоян и Тимур Фрунзе, который был старшиной их летной группы. Я помню, Тимур их заставлял тряпками после полетов мыть самолеты. Они были на общих основаниях, в кирзовых сапогах, в гимнастерках. Надо сказать, что, по моему мнению, Василий был прекрасный парень, дисциплинированный, но потом «друзья» его избаловали.

1 апреля я принял присягу, и сразу начали летать на УТ-2. Инструктором моей летной группы, в которой я был старшиной, был Филатов. Перед войной мы полностью успели закончить программу УТ-2. До войны несколько раз были учебные тревоги, но ими не злоупотребляли, потому что это расслабляет. 22 июня утром я вскочил по сигналу тревоги. Одеваюсь и вижу, что у заместителя командира моей эскадрильи по строевой части, педанта до мозга костей, звездочка на пилотке сзади. Никогда такого не было! Думаю: «Что-то случилось». «Командир, что случилось?» — «Война». Построились: «Караул, на Мекензевы горы!» (там у нас было бензохранилище). Приехали мы туда где-то в пять часов утра — еще темно, рассвет только забрезжил, прожектора шарят, и мы видели, как немецкие бомбардировщики бомбили Севастополь. Тогда же я увидел, как девяточка СБ учебным строем летела на бомбежку, а оттуда вернулось два-три избитых, исполосованных самолета. Вернулись в училище. В столовую пришли — нет белых скатертей, курсанты шаркают по полу грязными сапогами. Потом мы уже ходили и в караулы и на рытье окопов. Я лично киркой и лопатой вырыл 32 окопа.

В августе 41-го наше училище из Качи эвакуировали в Красный Кут, под Саратов. В это же время из инструкторов был организован полк, который улетел на фронт, а командовать нашей эскадрильей назначили Победоносцева. Сменился и командир училища, им стал дважды Герой Денисов. Семь учебных эскадрилий разбросали по степи. Каждое звено отрыло себе землянку — большую яму, перекрытую бревнами и присыпанную сверху землей. Вместо кроватей земляной выступ. Началась зима, а у нас на 120 человек 4 пары сапог. Дров нет, угля нет. Так отряжали курсантов, которые на самодельных санях с полозьями из лыж за 15 километров от расположения части ездили за сухой травой. На этой траве и пищу готовили, ей же и согревались. Для поддержания физической формы перед входом в столовую поставили коня: не перепрыгнешь — в столовую не попадаешь, а есть-то хочется. Немцы уже подходили к Москве, Ленинград был в кольце блокады, и вдруг, в ночь на 6 декабря, боевая тревога. Мы поднимаемся, и командир эскадрильи Победоносцев говорит: «Под Москвой произошел прорыв! Столько-то танков сожжено, столько-то солдат взято в плен!» Гарнизон просто воскрес. Мы воспряли духом, стали совсем другие люди. Зимой мы не летали — не было топлива, но к нам в землянку приходили преподаватели, проводили занятия. Ранней весной начали летать на И-16. На самолет дают мизер бензина, полетов мало, поэтому со звена готовили одного-двух человек, самых одаренных. По окончании программы их одевали как следует и отправляли на фронт. Когда под Сталинградом было тяжко, то бросили клич: «Кто пойдет в пехоту?!» — и многие пошли, насильно никого не заставляли. Некоторые потом вернулись доучиваться, некоторые остались. Я окончил училище только в июне 1943 года на самолете Як-1 первых модификаций, еще с гаргротом. Кстати, мы были из первого офицерского выпуска, ведь до этого училища выпускали сержантов. А что такое младший лейтенант — одежда та же сержантская, штаны потерты, только погоны с просветами.

Мы вдвоем с Юрой Губченко (он 7-ю эскадрилью закончил, я — 5-ю) попали в 16-й запасной авиационный полк под Саратовом. Когда мы туда приехали, нас, младших лейтенантов, было 3 человека: я с Губченко и с другого училища парень. Нам дали отдельную палатку. И вот в первую ночь зашел в эту палатку один летун и говорит: «Ребята, здесь много летчиков, которые уже были сбиты, пришли с госпиталей. Они удрученные, горелые. Они боятся летать. Я вас прошу: сделайте все, чтобы здесь не задерживаться. Пройдете курс, и поскорее на фронт, там совсем другая жизнь, другая атмосфера». Так мы и поступили — в запе пробыли всего 27 дней, пройдя так называемое «боевое применение»: воздушный бой, стрельбы по наземным и воздушным целям, полеты по маршруту. Но это разве подготовка?! У нас общий налет был всего 15 часов! Тем не менее 27 августа 26 летчиков — человек 8 младших лейтенантов, а остальные сержанты — прибыли в 6-ю гвардейскую дивизию под командованием генерала Сиднева. Нас распределили по полкам. Нас четверо попало в 31-й гвардейский полк, которым командовал тогда Борис Николаевич Еремин [Еремин Борис Николаевич, подполковник. Воевал в составе 296-го иап, затем командовал 31-м гиап (273-м иап) и 6 гиад. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 342 боевых вылета, в воздушных боях сбил 8 самолетов лично и 15 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (6 раз), Красной Звезды (трижды), медалями.], историческая личность. Он один из первых провел бой не оборонительный, а наступательный, в марте 1942 года. Ведь когда война началась, учили только отбивать атаки. Я хорошо запомнил, как в «Правде» и «Красной Звезде» появились большие статьи «Воздушный бой капитана Еремина семеркой после 25 немецких асов». Сейчас это не понять, но тогда это послужило переломом в сознании многих летчиков-истребителей. Это был первый широкоизвестный наступательный воздушный бой наших истребителей.

Так вот, прибыли мы в полк. К Еремину прихожу, представился, а Еремин для меня такая фигура! Я в запасном полку отпустил усы для солидности. Он мне говорит: «Это что за усы?» — «Для солидности». — «Какой солидности? Ты в бою солидность покажи». Я пошел за палатку, вынул лезвие, которым чинил карандаши, и усы сбрил. Меня распределили в первую эскадрилью Алексея Решетова [Решетов Алексей Михайлович, майор. Воевал в составе 6-го иап и 31-го гиап (273-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 821 боевой вылет, в воздушных боях сбил 35 самолетов лично и 8 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды (трижды), медалями]. Я подошел к палатке, в которой находились летчики, — один выходит — в орденах, второй выходит — Герой. Думаю: «Е-мое! Куда попал!» Но тут меня один парень — как потом выяснилось, Выдриган Коля [Выдриган Николай Захарович, старший лейтенант. Воевал в составе 31-го гиап (273-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 629 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 16 самолетов лично и 3 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Отечественной войны 1-й ст., медалями.] — затолкнул в эту палатку, я представился, все нормально. А тот бородатый, который к нам в палатку в запе зашел, сказал: «Приедешь в полк — покажи, что ты летчик. Дадут тебе пилотаж, так ты отпилотируй так, чтобы струи шли с плоскостей». Когда мы в полк прилетели на новеньких «яках», которые получили в Саратове, у нас, пацанов, их отобрали, передали опытным. Мне сказали вылететь на проверку пилотажа. Прихожу, механик докладывает, что самолет готов. Держа в памяти наставление, я пилотировал с большой перегрузкой, так, чтобы шли струи. Отпилотировал, иду на посадку. Сел. Командир подходит: «Ну, ты дал им, молодец». Оказывается, когда я, дурак, пилотировал, два «мессершмитта» меня пытались атаковать, а я крутился, их не видел, но с такой перегрузкой пилотировал, что они не могли меня поймать в прицел. Подумали, наверное, дурак какой-то болтается, и улетели. «Да я их и не видел даже». — «Вот за это тебя уважаю: другой бы себе присвоил, а ты честно ответил».

Подходит ко мне механик: «Молодец, облетал самолет!» Я говорю: «Как же так?! Что же ты мне ничего не сказал?» — «Все нормально, подписывай формуляр». Я не знал, что самолет был собранный: шасси от одного, фюзеляж от другого, да еще и не облетанный после ремонта! Сам механик грязный, самолет грязный. Я тогда только на фронт пришел, а они ночами работают, двигатели перебирают — куда им там до шелковых платков. Я вспомнил Туржанского, который коврики в столовой стелил, и на следующий день подшил белый подворотничок. Механику говорю: «Вон банка бензина, возьми, постирай, чтоб ты орел был!» Сажусь в самолет, а механик мне: «Командир, ты у меня седьмой». — «И последний. Будешь плохо мне самолет готовить — расстреляю прямо здесь: Идет?» — «По рукам». Прилетаю, зарулил, выходит механик, комбинезон постиран, и папироску мне. Я говорю: «Иван, извини». Порядок есть порядок.

Прежде чем вылетать на боевое задание, нас готовили. Парторг полка Козлов вводил в курс дела всех прибывающих летчиков. Это был не экзамен, не лекция — беседа. Говорил о том, как выходить на цель, как вести разведку, вводил нас в историю полка, как и какие летчики воевали, изучали район действия, материальную часть. Вновь прибывшие обязательно сдавали зачет по материальной части и штурманской подготовке. От нас требовалось изучить район полета. Сначала давали карту, а потом требовали по памяти ее рисовать. Мы сидим рисуем, нас человек шесть, наверное, а тут прилетел командующий армией Хрюкин. Подошел к нам, ходит сзади, смотрит. В какой-то момент он, показывая на меня, говорит командиру полка: «Вот его сделай разведчиком». Рисовал я неплохо, да и отец у меня был художник. Так что из 227 боевых вылетов, которые я совершил, 128 — на разведку.

А что такое разведка? В фюзеляже истребителя устанавливался фотоаппарат АФА-И (авиационный фотоаппарат истребителя), который управлялся из кабины. Прежде чем вылетать, я раскладывал карту, смотрел задание. Например, нужно снять дорогу в таком-то масштабе, чтоб автомобиль или танк был размером с булавочную головку или с копеечку. В зависимости от этого мне нужно подобрать высоту, рассчитать скорость полета в момент включения фотоаппарата. Если я скорость превышу, то снимки будут разорваны, а если уменьшу — будут накладываться. Кроме того, я должен четко выдержать курс. Если я от курса отклонюсь, то фотопланшета не получится. Сделал все эти расчеты, потом на карте наметил ориентиры, откуда я должен начать съемку и где закончить. Потом должен выйти на цель, найти намеченный ориентир, посмотреть, где эти машины или танки, или что я там еще должен фотографировать, убедиться, что я на него точно вышел. Вышел, выдерживаю высоту, потому что если поднимусь или опущусь, то требуемого масштаба не получится — на одном кадре будет один масштаб, а на другом — другой. И вот я захожу, и уж тут по мне садят из всего, чего можно. Отклониться я не имею права — не выполню задания. И я уже плевать хотел на все эти разрывы справа и слева. Конечно, я выполняю съемку на максимально возможной скорости. Почему? Потому, что зенитчики видят самолет «як» и ставят прицел на 520 километров в час, а я не 520 иду, а 600 — все разрывы сзади. Прилетаю. Фотолаборант несет пленку в фотолабораторию, печатают ее на фотобумагу, все это дело монтируют в планшет, и получается съемка нужного объекта. Я на планшете расписываюсь, там же расписываются мой командир полка и начальник штаба, и этот планшет везут тому, в интересах кого я выполнял это задание. Мало того, что я должен был разведать, где у них там какой аэродром, пушки, артиллерия, сосредоточение, я должен был дать предположение, а что это значит, что перевозят по дорогам, а почему по этой дороге, а не по другой, какие самолеты на аэродромах, и какие задания они смогут выполнять. Поэтому требовалась мозговая работа и хорошая тактическая подготовка. И я успешно совершал эти вылеты.

А сбитых у меня 4 самолета — мало, но зато на разведку много вылетов. В дивизии 3 полка. 31-й, не знаю почему, больше всего делал разведывательных вылетов, за 3,5 года полк сделал 16776 боевых вылетов, из них на разведку 11150, а остальные — прикрытие поля боя, сопровождение. 85-й гвардейский полк — все в орденах, и командир полка в орденах. А я получил свой первый орден, когда у меня уже было 85 боевых вылетов! Уже потом выяснилось, что командир полка Еремин — хороший командир, но он никому не давал орденов, пока ему самому не дадут. Поэтому у нас с наградами было туго, но я своего командира не обвиняю.

Как своего первого сбил? Где-то 27 апреля 1944 года в Сарабузе готовился к разведывательному вылету Вася Балашов. Его Пе-2 должна была сопровождать шестерка Решетова. Подъезжает Хрюкин, командующий 8-й ВА: «Доложить задание!» Решетов докладывает. Хрюкин говорит: «Если на самолете Балашова будет хоть одна царапина, то тебя под трибунал, а если его собьют — расстреляю». Мы вылетели. Балашов 3 захода делал. На нас навалились «мессера». Атаковали сверху и снизу. Мы сбили, по-моему, 2 самолета, причем один меня чуть-чуть не сбил. Балашов последний заход сделал и уходит, а я смотрю — «мессер» валится. Ведомым у меня был Стадниченко. Он отбивает атаку на Пе-2 Балашова, и «мессер» выходит мне в хвост. Я закручиваю вираж с набором высоты — «мессер» со мной. Набор — это интересный момент. Нигде, ни в каком наставлении не написано, как нужно сделать вираж, чтобы выйти выше противника, чтобы сделать минимально возможный радиус. Я набирал высоту, пока его не увидел, пока не встали друг напротив друга. Начали с 4000, а залезли почти на 7000! Без кислорода! Вижу, сидит рыжий немец, в наушниках, в белоснежной сорочке с галстуком. У меня коленки сразу заходили, думаю: «Он же опытный, а я пацан». Мандраж такой, а потом думаю: «Нет, не получится у тебя». Я умудрился не то чтобы выйти в хвост, а послать очередь выше его в том направлении, куда его самолет движется, и он сам залез в нее. Взрыв! Последний рассудок, последние силы на это пустил. Это была моя первая победа.

А вскоре меня сбили. Летали мы тогда на Як-1. Это было под Херсонесом. Немцы со всего Крыма сползлись к Херсонесу и оттуда на всех возможных средствах: на баржах, лодках, бревнах каких-то — удирали из Крыма. На мысе Херсонес был у них аэродром. Днем бомбардировщики его разбомбят, а они за ночь его восстановят и опять летают. Я полетел утром рано на разведку. Смотрю — действует. Пришел, доложил. И вот нарядили восьмерку штурмовиков, которые повел Григоренко, молодец парень, а мы их сопровождали шестеркой во главе с Героем Советского Союза капитаном (тогда он был капитаном) Решетовым Алексеем Михайловичем. Штурмовики обычно делали 1—2, 3 захода максимум. Один раз бомбы сбросят, второй раз реактивными снарядами, потом пушечным огнем. А эти попались, они 8 заходов сделали, 40 минут! Снизу «фоккера», а сверху «мессершмитты». Мы были в мыле, устали от воздушного боя, ведь 40 минут дрались! Освободились мы от истребителей противника. «Горбатые» собрались, через горы перевалили на свою территорию. Мы пристроились к ним и идем парадным строем. В том бою ведомым у меня был Володя Михалевич, здоровый белорус, ужасный флегматик. Подлетаем уже к Бахчисараю, а базировались тогда в Сарабузе. В это время «мессершмитты» сверху сваливаются на нас, и меня по правой плоскости. Это страшное дело — чувствовать взрывы снарядов на самолете, приближающиеся к кабине. Я только левую ногу дал, и последний снаряд разорвался, попав в бронестекло кабины. Оно разлетелось вдребезги, и я почувствовал, что мне обожгло затылок и спину. Я посмотрел на Михалевича, думаю: убили его, что ли, почему он не предупредил? Гляжу, он идет — прозевал. За мной шлейф, горит правый бензобак. Надо садиться. Куда садиться — все дороги забиты техникой, которая гонит немцев на запад. Я самолет «листом» почти под 90 градусов положил, скольжением пламя сорвал, перед самой землей передо мной примерно 100-метровое поле виноградника, но оно перепахано. Я шасси не выпускаю — произвожу посадку на фюзеляж. Щитки выпустил, чтобы сократить путь планирования. И перед самой посадкой у меня мысль: «Надо самолет спасать» — и щитки убрал. Приземлился, ну, конечно, проехался мордой по прицелу. Вылез; Решетов меня сопровождал — я ему помахал, что все нормально. Когда пыль осела, смотрю — передо мной, метрах в пяти, скала. Думаю, если б пропланировал еще метров 10, то все, крышка мне бы была — лобовой удар и готов. За мной приехали, самолет полуразобрали, отвезли, и на следующее утро в 12 часов я на нем вылетел на задание.

Вот ты спрашиваешь, как повлияло на меня то, что меня сбили. Положительно повлияло. Летчиком-истребителем становится пилот, которого один раз уже сбили. Во-первых, я перестал надеяться на авось — понял, что в любую секунду надо быть настороже; во-вторых, когда я произвел посадку, подумал: «Соображаю кое-что». Я не разочаровался в себе, наоборот, чувства обострились, и начал воевать по-другому. И еще я злой стал. Сначала ведь думал, что в самолете противника сидит человек, а тут понял: «Не ты, так тебя убьют». Без ненависти воевать нельзя. Сейчас я думаю, что отступление лета 1941 года было во многом по причине отсутствия ненависти к врагу. Не может мирный человек в одну секунду перестроиться и начать убивать! Для этого время нужно. Когда я только прибыл на фронт, Решетов сказал: «Пойдем, погуляем». И мы пошли «гулять» звеном — он ознакомил меня с линией фронта, поговорил со мной о том, как держать ориентировку. Летим, видим немецкий штабной самолет — он командиру второй пары говорит: «Ну-ка, шарахни ему!» Тот с большой дистанции стрельнул — не попал, а я думаю: «Ну как же так?! Это же штабной самолет, не боевой». Решетов говорит: «Ах ты, слабак!» — и как вдарит по тому самолету — тот вдребезги разлетелся. Но даже этот, во многом переломный, момент не заставил меня почувствовать ненависть, а вот когда сбили — тогда да. И я начал по-другому воевать. Помню, когда перешли границу с Польшей, поступил приказ: «возвращаться с пустыми патронными ящиками». Возвращаясь с разведки, я заметил железнодорожный состав с цистернами. Снизился до бреющего и иду под углом к составу, но так, чтобы телеграфные провода, которые идут вдоль полотна, не зацепить, а то у нас один летун привез почти 300 метров провода — еле раскрутили. Метров со ста открыл огонь. Я видел, как моя трасса впивается в цистерну, которая через мгновение раскрывается, как разбитое яйцо, и оттуда вырывается пламя, а за ним черная копоть. По-человечески — это ужасно, но для бойца — это неописуемая сказка. Сжег я две цистерны и был очень доволен.

Один раз в Польше или Румынии сопровождал «бостоны». Противника нет. Сверху земля совсем по-другому смотрится. Она красивая, чистая. Я вижу узловую железнодорожную станцию, хорошие кирпичные постройки, высокую красную водонапорную башню. Смотрю — бомбы пошли. Я отошел в сторону. На земле все покрылось пылью, и эта башня медленно оседает. Тогда я только порадовался — хорошо попали, а сейчас думаю, что война — это варварство!

Второй раз меня сбили в Западной Украине. Уже шел с боевого задания, подходил к линии фронта и думал: «Надо ее пересечь на минимальной возможной высоте, чтобы угловое перемещение было выше, а значит, меньше возможность попасть по самолету». Только пересек линию фронта, тут у меня мотор «тыр-тыр-тыр» и заглох. В тот раз я летел на самолете Як-7Б. Он был специальный, пятибачный. То есть два бака в левой плоскости, два в правой и один в фюзеляже, и тройник — вниз, откуда топливо шло в карбюратор. Так вот, пуля попала в этот тройник. Бензин еще есть, расчет верный, а подачи нет и высоты нет, чтоб выпрыгнуть или выбрать место для посадки. Я в левую сторону смотрю, а справа у меня сосна, и я об эту сосну плоскостью… Меня пошло крутить, самолет перевернулся и вверх ногами упал. Парашют отстегнул, лямку привязную к сиденью отстегнул и выбрался. Что было дальше, если кому рассказать — не поверят. Выскочил я, смотрю — стоят два мужика: «Летчик! Иди сюда, тут бандеровцев полно. Беги к нам». Я подбежал, у них телега, в телеге сено. «Залазь сюда, мы тебя вывезем, спрячем, а то тут бандеровцев полно». Я поверил, залез туда в сено. Они поехали, а я думаю: «Надо было бы хоть сообщить, самолет уже совсем разрушенный». И вдруг нашу телегу останавливают. Я сено разгреб, вижу двух красноармейцев: один рядовой, другой капитан. Они спрашивают: «Вы не видели, здесь летчик упал?» — «Нет, не видели». Думаю: «Куда ж они меня везут?!» — выскочил, пока кавалеристы за автоматы, эти мужики уехали. Если бы не попались эти красноармейцы, или бы я не прислушался, о чем там речь, или не сообразил, то не было бы меня уже.

— Часто ли летали на сопровождение?

— Часто.

— Кого тяжелее сопровождать: штурмовиков или бомбардировщиков?

— Я тебе вот что скажу. Всех сложно, но тех, кто поумнее, тех проще, а самое большое наказание — сопровождать безграмотных летчиков. У меня командиры были толковые. Они говорили: «Надо не смотреть, а видеть. Смотрят все. Не думать, а соображать надо. Думают все». Когда подходишь к группе, сразу чувствуется, кто там ведущий. Вот назначили время встречи над точкой. Я иду, и группа идет. Нормально. Или я подхожу, а группы нет. Я должен делать вираж, терять время, терять горючее, ждать его величество, которое еще и не на той высоте подойдет. Или я только иду, по времени точно, а он уже орет: «Маленькие, маленькие, где вы болтаетесь?» Я говорю: «Вовремя мы идем». А они пришли раньше времени. То же и при сопровождении. Когда Григоренко сопровождал, он разумно вел свою восьмерку, так чтобы каждый самолет мог прикрыть впередиидущий. А некоторые растянутся — получается не восьмерка, а самостоятельных восемь самолетов. Они по уставу выполняют круг, а без толку — нет огневого взаимодействия. Так же и «бостоны» или «пешки» должны лететь так, чтобы сектора обстрела стрелков перекрывались.

Когда я пришел в полк, парторг — не летчик, но честный и добросовестный мужик — мне обмолвился, что, когда в 1942 году вышел приказ «Ни шагу назад», Валентина Шапиро [Шапиро Валентин Ефимович, старший лейтенант. Воевал в составе 11-го иап и 31-го гиап (273-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 592 боевых вылета, в воздушных боях лично сбил 12 самолетов противника. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (четырежды), Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды (дважды), медалями], прекрасного летчика, будущего ГСС, водили на расстрел за то, что он якобы потерял «илов», которых сопровождал. Понятно, что задавать вопросы самому Шапиро я не стал, да и воевал он в третьей эскадрилье, а я в первой. Но в один прекрасный день я слетал на разведку, доложил, а Валька за мной зашел к начальнику штаба и слышал мой доклад. Когда мы вышли, он говорит: «Знаешь, ты дал маху. Надо было им рассказать замысел противника. Смотри, что получается: отсюда идут танки, тут сосредоточена артиллерия. Обстановка такая, что в этом районе немцы готовят контрудар». Я говорю: «Чего же ты не доложил?» Мы по возрасту были одинаковые, но он больше воевал. «Чего же ты не доложил?» — «Во-первых, умных не любят. А во-вторых, я еврей». И вот тут, в разговоре, он мне рассказал, за что его водили на расстрел. Дело было под Сталинградом. Штурмовики и истребители базировались на одном аэродроме. С четверкой штурмовиков послали пару. Ведомым шел Лешка Бритиков [Бритиков Алексей Петрович, капитан. Воевал в составе 11-го иап и 31-го гиап (273-го иап) и 85-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 515 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 18 самолетов лично и 5 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды, медалями], а ведущим Шапиро. Штурмовики проштурмовали, ребята провели воздушный бой с восьмеркой истребителей противника. Сбили два самолета. Парой! Стали выходить на свою территорию. Штурмовики пролетели мимо аэродрома. Видать, перепугался их ведущий. Бритиков выходит вперед, показывает, что аэродром слева, — они не реагируют. У наших кончается горючее. Решили: «Хрен с ними — задание выполнили, сопроводили, вывели из боя». Пошли на посадку, а штурмовики полетели дальше. Только они сели, подъезжает на «Виллисе» полковник, командир штурмового полка: «Мудаки, вашу мать, я вам доверил лучших летчиков, а вы, засранцы, молокососы, сержанты, отдали их на растерзание! Старшина, снять с них пистолеты. Веди в капонир, лично расстреляю». Старшина подходит: «Сержант, старший сержант, снимайте пистолеты». — Отдают, бросают в «Виллис». «Сейчас расстреляю!» В это время подъезжает майор, командир истребительного полка: «Что тут происходит?» — «А ты молчи, засранец. Воспитал своих молокососов, а они отдали на растерзание моих лучших летчиков, я их сейчас расстреляю. А если ты будешь пищать, и тебя на хрен расстреляю!» Лакеев, командир этого полка, майор, согнулся. Их старшина ведет в капонир. А в это время механик Шапиро, старше лет на 15, стоит в отчаянии. И он увидел, что штурмовики идут уже с северо-востока на аэродром. Он вскакивает на холмик, шапку стягивает и только и смог, что крикнуть: «Командир!» — и рукой показывает — летят. Полковник хотя бы извинился — «Старшина, отдай им пистолеты». Сел в «Виллис» и уехал. Командир истребительного полка подошел, обнял. Прижал их к груди. Поблагодарил за хорошее выполнение задания.

Что касается самой техники прикрытия. На девятку «бостонов» выделялось 6, максимум 8 истребителей. Если летел Полбин, то тут истребителей побольше. А как же? Генерал! Обычно мы шли на 300—400 метров выше бомберов. Справа пара. Слева пара. Сзади пара — это непосредственное прикрытие. Обязательно выделялась ударная группа, которая шла с превышением 500 метров.

Штурмовиков прикрывали на их скорости, редко когда делали «качели». Обычно «Фокке-Вульфы-190» снизу лезли, а «мессершмитты» сверху валились, но тоже не всегда. Все зависит от обстановки. Я не видел, чтобы у немцев была какая-то определенная тактика атаки именно штурмовиков. Правда, они никогда не нападали, если были в меньшинстве. Иногда видишь, что мимо пролетела пара. Ну, я тогда думал, что они на разведку пошли, потому и в бой не вступают. Нам-то, когда мы вылетали на разведку, категорически запрещалось вступать в бой. Главное — привезти разведданные; даже если они атакуют, то ведешь только оборонительный бой. У меня 31 воздушный бой, а сбил только четыре. Так вот сейчас мне кажется, что ни на какую разведку немцы не ходили — просто не решались ввязываться.

Второго я сбил при следующих обстоятельствах. Это под Сальноком было, в Венгрии. Вылетели тремя парами. У каждой было свое задание: пара Решетова шла на разведку аэродрома, моя — на шоссейную дорогу, а Костылина Ивана — на сосредоточение танков. Договорились, что до линии фронта идем шестеркой. Доходим до линии фронта, а в это время наземный представитель (тогда был Еремин) говорит: «Решетов, Кривошеев, ко мне, в такой-то квадрат на 1200, а Костылину — продолжать выполнять задание». Штурмовики пришли, а на них «мессера» навалились. Погода была отвратительная, облачность слоистая, рваная. Вроде и не сложно — и не просто. Земли не видно. Начал пробивать облака вниз, и мой ведомый меня потерял: Когда я подошел к заданному району, смотрю — ведомого нет, вижу, «як» (я еще не знал, что это Решетов) подлетел, — увидел, что это Решетов, тоже без ведомого. Я встал ведомым. Смотрим, над полем боя 20 штурмовиков и 18 «мессершмиттов». Решетов с первой атаки сбивает одного, я — другого. Я чувствую: меня бьют — маневрирую. Решетов, изумруд-истребитель, как и положено ведущему, меня выводит из-под атаки. Я железно встал и за ним кручусь. Вот так 40 минут ковырялись. 3 самолета сбили: он — 2, я — 1, но главное, мы не дали растерзать штурмовиков. Прилетели — ведомые наши уже сидят. Поняли, что потерялись, и пошли на аэродром.

Мой ведомый, Коптилов, хороший парень. Он начал воевать на У-2, сделал на нем 850 боевых вылетов, ему Героя не дали, и он во время войны написал рапорт, переучился на истребитель и пришел к нам в полк. Но что такое У-2 — телега, а здесь техника пилотирования нужна. Он был король посадок, а вот вираж сделать не мог, и он меня терял, и не только меня. Прилетаем, все в мыле, а он сидит! По морде надавали ему, но культурно: дали, потом: «На платок, вытри… » Под суд не отдали. Мы понимали, что это летчик, что сделал он 850 боевых вылетов. У Решетова ведомый — прекрасный летун, но его накануне сбили, и он проявлял не трусость, а скорее неуверенность.

У меня не хватило горючего до стоянки. Подошла машина, подтащили самолет. 36 дырок в моем самолете; одна из дырок была снизу — снаряд прошел, пробил парашют и задницу мне поцарапал. А у Решетова одна, потому что я его прикрывал! Вот что значит дисциплина: мог бы и уйти, мог бы и уклониться, но командир для меня закон везде, во всех полетах! Дисциплина очень важна. И я так думаю, что по недисциплинированности тоже были потери. Вот Колю Зонова на моих глазах сбили. Нам дали участок фронта, на котором мы должны прикрывать войска, сосредоточившиеся для переправы, от авиации противника. Назначили истребители, составили график дежурства: один командир приводит восьмерку, потом другой его сменяет. Если бомбардировщики придут и разобьют переправу, ответственного найдут. Вот от этой границы до этой — умри, но не пропусти бомбардировщиков, а за границей — пусть бомбят, ты за нее не отвечаешь. И вот такой наряд, восьмерка Решетова. Первое ударное звено возглавляет Решетов. Я в его звене. Второе звено прикрытия — ведет заместитель, и там был Коля Зонов, в каждом звене 3 старых летчика, один молодой.

Для встречи противника нужно иметь скорость. Начинаешь крутое планирование с 2000, допустим, снижаешься с увеличением скорости, потом поднимаешься, постепенно теряя скорость. Разворот и опять снижение. Такие «качели». В случае появления самолета противника — с большой скоростью заходи и сбивай. Мы пикируем, сбиваем, а звено прикрытия нас прикрывает. Расстояние между группами было 500—800 метров, потому что дальше зрительная связь теряется.

Идут бомберы, а немецкая группа прикрытия на солнце. Наша группа пошла в атаку, и Коля Зонов потянулся за нами — хотел сбить, проявил инициативу. Ему командир группы говорит: «Встань на место!» — а он потянулся… Его сверху истребители сопровождения… Он выпрыгнул с парашютом. Я свои уставные обязанности выполняю, а сам смотрю, как он там. Немец зашел и парашют его расстрелял. И ведь не по-дурному погиб, а из-за отсутствия дисциплины.

Один летун любил, когда выполнит задание, приходить и с малой высоты делать бочку. Ему все командиры говорили, что не надо. И однажды он чиркнул крылом по земле и разбился. Засчитали как боевую потерю, потому что не успел сесть после выполнения боевого задания. Такие случаи бывали.

Четвертого я интересно сбил. Это было, наверное, под Будапештом. Задание я не помню, но я был в ударной группе. Не видел я ничего — видел ведущего. Развернулись, смотрю — перед моим носом вылезает «мессершмитт», целится сбить Решетова. Меня он не видел, так как выходил из-под меня, и я его не видел. Я на все гашетки, что были, нажал, и он передо мной разлетелся. Решетов: «Молодец!» А я и не верил, что я его сбил, думал, что не попал.

А третий… аэродром Хатван, возле Будапешта. Уже приближался конец войны. Там летали неоднократно на разведку аэродромов, и вот в какой-то момент я самолет на взлете сбил. «Мессершмитт-109».

— Отдавались ли личные победы на счета других летчиков?

— Было дело. Комэском третьей эскадрильи был ГСС Фотий Яковлевич Морозов [Морозов Фотий Яковлевич, рядовой. Майор, командир эскадрильи, осужден военным трибуналом за уголовное преступление, разжалован в рядовые в ноябре 1944 г. В послевоенные годы судимось была снята, так как в отставку вышел полковником. Воевал в составе 6-го иап и 31-го гиап (273-го иап) и 85-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 857 боевых вылетов (наивысший показатель среди результативных летчиков-истребителей СССР), в воздушных боях сбил 16 самолетов лично и 5 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина (дважды), Красного Знамени (дважды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды, медалями]. Он сделал 857 боевых вылетов, и послали представление на вторую Звезду. Это был исключительно опытный летчик. Мы его называли «Мустафой» — был такой персонаж в фильме «Путевка в жизнь». В это время на месячную практику прислали инструкторов. В нашей эскадрилье был Абрамов с Качинского училища. Этот инструктор все время рвался в бой, но ведь сравнивать инструктора с боевым летчиком нельзя, и, когда обстановка позволяла, командир брал его с собой в полет. За месяц он сделал 30 боевых вылетов. Мало того, в одном из полетов кто-то, но не он сбил самолет. Он был в этой группе. И ему приписали. И после практики написали: «Прошел практику. В течение месяца выполнил 30 боевых вылетов, сбил самолет. Представляем к ордену Красного Знамени». Короче говоря, он приехал в училище с орденом. А в третью эскадрилью попал какой-то капитан. Стал выкаблучиваться: «Это не так, это неправильно, в Уставе так-то написано». Вылетов 10 сделал и вообще воспрял. На какой-то пьянке, причем проходившей без Фотия, капитана, обозлившись, избили, после чего он умер. Фотий, как комэск, взял вину на себя и получил 10 лет, но потом приговор смягчили, разжаловали в рядовые и оставили в полку, в нашей эскадрилье. Командующий армией Вершинин принял такое решение: «Раз тебе дали 10 лет, собьешь 10 самолетов — снимем судимость». А дело уже под конец войны было. Так вот все, с кем он летал, свои сбитые писали на него. Ведь для нас он был бог, даже рядовым. Мы же понимали, кто он и кто мы. Я с ним вылетов 10—15 сделал, сбивал. Так что к концу войны десять самолетов набрали, и его восстановили комэском, вернули звание майора.

Вообще взаимоотношения в эскадрилье были, как бы сказать, правильные, но и сложные, конечно. Бывали случаи трусости. От таких избавлялись. Один летун — три вылета сделал и три раза бросил в бою ведущего! Приходит в полк запрос. Надо послать на курсы усовершенствования одного летчика, имеющего не менее 30 боевых вылетов. Приписывают ему ноль и отправляют. Командир, может, и сохранил кого-то из летчиков, но, во-первых, он этому приписал ни за что, во-вторых, освободил его, дал возможность считать себя участником войны, а ведь на самом деле он трус.

У нас редко под трибунал отдавали. Только один раз я был свидетелем расстрела. При штабе дивизии служил повар. Я его немного знал, поскольку иногда там столовался. Однажды прилетаю с задания, к капониру подруливаю, смотрю — в капонире сидит этот повар, а рядом с ним часовой, поздоровались, он закурить попросил, я ему дал: «Что такое? Чего здесь делаешь?» — «Расстреливать привели». Я это воспринял как шутку, пошел докладывать, доложил результаты вылета. Иду, смотрю — самолеты садятся, целое представительство, на опушке леса красный стол накрыт, яма вырыта, и приводят этого парня. Военный трибунал, 3 человека. Я недалеко стоял. Выносят приговор: «За убийство венгерской гражданки суд приговаривает к расстрелу». Подвели к яме, выходит старшина, достает наган, стреляет — осечка. Сам майор достал и выстрелил. Потом я уже спрашивал ребят. Оказывается, он ночью деваху затащил на чердак, а когда начал ей в любви объясняться, то какой-то тяжелый предмет на голову ей упал и убил, — так рассказывали, а как на самом деле было — не знаю. Мы вообще мирных граждан не трогали. Мадьяры, румыны наши аэродромы чистили, их никто не обижал. Они к нам тоже хорошо относились. Я никогда не слышал слова «оккупанты», всегда вежливые были. Чехи вообще перед нами стелились, такие вечера нам устраивали. Нас распределили вчетвером к одному лавочнику, там у него на первом этаже магазин, а мы вчетвером жили на втором этаже в комнате, столовая была напротив. А после ужина приходили — он нас всех угощал. Когда закончилась война, он нашей эскадрилье дал 12 посылок — кто сестре послал, кто матери. Я вот сестре каракуль послал.

— Были ли в полку приписки к боевым счетам?

— Со стопроцентной уверенностью могу сказать, что нет. Ни в полку, ни в эскадрилье. Командир полка Еремин был жутким педантом, за что его многие не любили.

— Как насчитывался сбитый самолет?

— Когда я пришел, то, для того чтобы засчитали, нужно было 2 подтверждения: наземных войск и тех, кто с тобой летал. С появлением фотокинопулеметов (в конце 43-го они были у командира эскадрильи, а в 44-м они стояли почти у всех) стало несколько проще. Я не помню такого случая, чтобы просто на слово верили, в нашем полку такого железно не было. Это уже после войны некоторые стали себе приписывать.

— Какова роль ведомого в полетах на разведку?

— В одиночку летали только в сложных условиях, при ограниченной видимости, когда приходилось идти на малой высоте. В этом случае ведомому очень тяжело. Тут уже сам себе и бог и воинский начальник. Здесь нужно очень тщательно спланировать маршрут, чтобы обойти зенитные установки, близко не подходить к аэродрому противника, осмотрительность нужна. Но это бывало редко. В основном летали парой.

Задача ведомого — меня прикрыть. Летчик, который фотографирует и ведет разведку, он смотрит на землю, 90% внимания отдает земле, а ведь «шмитты» гуляют… Его безопасность нужно обеспечить. Поэтому, если летчик не уверен в своем ведомом, он начинает отвлекаться и некачественно выполнит разведку. Это очень ответственно, поэтому ведущий смотрит, «лазит по помойкам», как у меня один говорил, выискивает. А ведомый его прикрывает.

Я сначала был ведомым у Решетова. Он вскоре сказал: «Все, пора тебе ведущим ходить», а я говорю: «Командир, давай еще полетаем, я в себе уверен, но я не уверен, что у меня напарник будет такой, как ты». Я не подхалимничал, я просто чувствовал в нем силу. А ведомым я был неплохим. Меня всегда ведомым у начальства ставили. Командир полка верил, что я не подведу, и я за все время ни одного ведущего или ведомого не потерял.

Потом я летал с Жорой Смирновым [Смирнов Георгий Кузьмич, младший лейтенант. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 4 самолета. Сбит зенитной артиллерией противника в апреле 1944 г.]. Он уже был опытный летчик, и Решетов дал мне его, сказав: «Один раз ты ведущий, а он ведомый, другой раз наоборот». Правда, летали мы с ним недолго. Его сбила зенитка, когда они летели четверкой: замкомандира дивизии с ведомым Выдриганом и Решетов с Жорой. Он в плен попал, после войны вернулся, но его из авиации уволили. Потом Решетов дал мне Стадниченко, из Донбасса, но он был щупленький, и я чувствовал — он не то чтобы как летчик слаб, но не может сделать того, что могу сделать я. Чуть прибавлю — он отстает, чуть резкий маневр — он оторвался. Не обижая его, мне дали белоруса Михалевича, мы с ним так и летали до конца войны.

— На каких типах самолетов вы летали?

— Як-1, Як-7, Як-3, Як-7Б, Як-9, заканчивал войну на Як-9У. В каждой из этих машин есть плюсы и минусы. Як-3 легче всех и маневреннее, но запас горючего у него меньше. Для нас, разведчиков, он не подходил. Як-9 был хороший. Живучесть у всех была примерно одинаковая. Моторы водяного охлаждения были вполне надежными, и управление им и винтом не мешало пилотированию. Так что на этих машинах вполне можно было драться с «мессершмиттами». Может, те слегка и превосходили наши самолеты по тяговооруженности, но ведь важно, кто в кабине сидит, а по владению самолетом немецкие летчики нам уступали. Если сравнивать немецкие «Фокке-Вульф-190» и «Мессершмитт-109», то, по-моему, они оба хороши на всех высотах, и завалить что одного, что другого крайне сложно.

— Рациями пользовались охотно?

— Были моменты, когда деды не хотели ими пользоваться, даже бронеспинку снимали, потому что тяжелая. Ведь радиостанция РСИ-М поначалу была ненадежная. Ее надо было настроить, а потом волну зафиксировать барашком, а когда самолет летит, он же дрожит, и постепенно волна уходит. В ушах треск и шипение. Потом уже появились рации с фиксированными волнами, требовалось только каналы переключать. Да и то на всех самолетах стояли только приемники, а передатчики только на машинах ведущих группы.

— Огневая мощь «яков» была достаточной?

— Да, вполне. Если ты умеешь прицеливаться и не открываешь огонь с 800 метров, как многие новички делали, то сбить самолет противника можно.

— На каких высотах чаще всего шли бои и какую высоту чаще всего выбирали для встреч с противником?

— Я разведчик, поэтому мне трудно говорить о воздушных боях. Я получал задание принести планшет определенного масштаба, и я сам, ну, конечно, с помощью штурмана эскадрильи, полка, делал расчеты. Так вот, когда я делал расчет, я думал не только про планшет, но и как его сделать так, чтобы не сбили. Взлетаю, ухожу на восток, набираю высоту 3000, потом разворот, и к линии фронта подхожу на 6000, чтобы меня МЗА не достала. С этой высоты я делал первую съемку. Дальше, если нужно сделать съемку более крупного масштаба, я снижаюсь и на максимальной скорости, набранной на пикировании, прохожу над целью. Если же говорить о боях, то, как правило, их вели на 2000—3000 метров, максимум на 5000. На 5000 уже нужно было кислородом пользоваться. Кислородное оборудование было, маски были, но их снимали, оставляя только мундштуки, поскольку маска затрудняла осмотр, — головой-то крутить много приходится. Было такое правило — осмотр восьмеркой: вперед, назад, под собой. Некоторые ребята с синей шеей прилетали. Были шелковые платки, но подавляющее большинство их выбрасывало. Я осматривался в зависимости от обстановки: если у меня скорость 650, то я знаю, что меня никто не догонит. Если ведомый сзади, то тоже не очень верчусь — надеюсь, что он меня прикроет. Поэтому смотрю, ищу, что мне нужно. Найти цель — это сложно. Вот задан район, а танков нету, и все! Поле и копны, а к копнам следы танковые. Когда у Решетова ведомым был, наши блокировали Никопольскую группировку. Задача — не дать ей перейти Днепр. Переправ нет, а по рации передают, что уходят! Как уходят?! Мы полетели, смотрим-смотрим — нет переправ, и тут я вижу: здесь следы до речки доходят, и там, за речкой, следы начинаются. Докладываю, так и так, он: «Пойдем, пролетим еще раз», прилетаем — оказывается, они понтоны поставили, потом их утопили, флажками обозначили и идут по ним, а сверху их и не видно. А самолеты камуфлировали так, будто нет аэродрома. Посадочные «Т» убирали, самолеты все закрывали (это и мы тоже делали) ветками. Очень трудно определить было. Или нужно было провокацию устроить, или быть очень внимательным. Так вот, когда я ищу и ведомый меня прикрывает, я все внимание на поиск обращаю, назад не смотрю. Но если я ведомый, то это моя обязанность — прикрывать, он там ищет, я на него только изредка посматриваю, чтобы не оторваться, а так назад смотрю.

— В чем вы летали?

— Я летал в гимнастерке. Нам зимой выдали меховые унты, меховые куртки. Но истребитель первым делом должен видеть, что у него сзади творится, а с этим меховым воротником ничего не видно. И я, никому ничего не говоря, подходил к самолету, отдавал куртку технику и летел в гимнастерке. В кабине тепло, ведь мы фонарь всегда закрывали, а собьют где-нибудь — замерзну, конечно, ну и черт с ним. Может быть, я поэтому и жив остался, что голова вертелась.

— Сто граммов после вылетов полагалось?

— Конечно, но пьяными мы не летали. У нас был заведен порядок. В столовой стояли 3 стола — на каждую эскадрилью. На столах белоснежные скатерти, у каждого места прибор — вилка, ложка, стакан. Отдельно стоял стол командования, за ним сидели командир, замполит, начальник штаба и инженер. Если за столом хотя бы одного летчика нет, никто не имеет права начинать есть. Пришли на ужин, командир эскадрильи докладывает, что все в сборе, только после этого разрешают начинать. Старшина идет с красивым графином. Если эскадрилья сделала 15 вылетов, то в этом графине плещется полтора литра водки. Вот этот графин он ставит перед командиром эскадрильи. Комэск начинает разливать по стаканам. Если полные сто граммов — значит, заслужил, если чуть больше — значит, отлично справился с заданием, а недолил — значит, плохо летал. Все это молча — все знали, что это оценка его действий за прошедший день.

— Сколько вылетов делали в день?

— Бывало один, бывало и пять, но таких дней, когда по пять вылетов делали, у меня за всю войну два или три. В основном делали до трех вылетов. В оперативную паузу практически не летали. Что считалось боевым вылетом? Если самолет пересек линию фронта, то это боевой вылет.

— На «свободную охоту» выпускали?

— У меня было или 1, или 2 раза всего, и то так, случайно. Там другие эту задачу выполняли.

— Вы говорили, что вашего друга расстреляли в воздухе, — это практиковалось? И нами и немцами?

— Немцы иногда это себе позволяли. С нашей стороны я таких случаев не видел. Русский характер такой. Вот когда сбивали и он садился, то это всегда добивали. А вот так, чтобы на парашюте, не помню.

— На разведку погоды приходилось летать?

— Я не летал. На разведку погоды летали только опытнейшие разведчики, даже не каждого командира эскадрильи посылали. Как правило, летал или сам командир полка, или его заместитель, или один из опытнейших летчиков. Был у нас и метеоролог. Метеослужба — это великое дело. На своей территории специально ездили, находили местного жителя, который мог определять, какая будет погода. Ему бутылку поставишь, и он тебе все правильно расскажет.

— Чувство страха возникало?

— Перед полетом у меня чувства страха не возникало. Почему? Ну, во-первых, мы пацаны были. Чего нам бояться? А во-вторых, я же первое время летал с Решетовым. Мне с ним было не страшно. Самолет противника заметить очень сложно. Его хорошо видно только на контрастном фоне — например, белых облаков, а когда погода непонятная, то очень трудно заметить. Вот у Решетова зрение было удивительное. Летим мы с ним, он говорит: «Мессера» справа впереди 15 градусов чуть выше нас». Я не вижу! Проходит какое-то мгновение, и появляются точки. Или он выходит из атаки и орет мне: «Гриша, смотри слева», и точно — слева на меня заходит немецкий истребитель, которого я там не ожидал! Так что в первых боях у меня появилась абсолютная, 100-процентная уверенность, что я с ним буду жить. Ну, а когда меня сбили и я посадил самолет, то понял, что смогу выкрутиться из любого положения. Так что страха не было, а вот настороженность была, особенно пока не увидел противника. Ну, а как только увидел, сразу другим человеком становишься, волнение уходит, остается только готовность к бою.

В архивных документах частей и соединений, в которых воевал Г.В. Кривошеев, отмечена только одна его воздушная победа: 21.02.45 в р-не Юж. Шютте в воздушном бою на самолете Як-1 лично сбил один Ме-109.

Источник:

ЦАМО РФ, ф. 31 гиап, оп. 273345, д. 1 «Сведения и отчетность о боевой работе полка» (за 1945 г.).

Сидят (слева направо): Коля Зонов - погиб в октябре 1943 г., Григорий Кривошеев, Вениамин Верютин - погиб в конце 1944 г., Гриша Куценко - погиб 8 мая 45-го, Семен Базнов - погиб в мае 44-го, Саша Ожерельев - погиб, ГСС Николай Выдриган - погиб в 1946 г., Иван Пономарев - умер в 1967 г., двое летчиков, не помню фамилии: были с нами мало - погибли, Иван Боровой - умер в 1956 г. Стоят (слева направо): ГСС Иван Пишкан - умер в 1972 г., ГСС Алексей Решетов - умер в 2001 г., Анатолий Рогов, Сергей Евтихов - умер в 1983 г., Николай Никулин, Борис Еремин, Николай Самуйлик - погиб в 1943 г., Сергей Филин, ГССФотий Морозов - умер в 1985 г., Виктор Ворсонохов, П. Газзаев, ГСС Игорь Нестеров-умер 21 мая 1991 г., Леонид Бойко-погиб в 1944 г., Иван Демкин, ГСС Валентин Шапиро.

Григорий Кривошеев (сидит слева)

Курсанты Качинской летной школы, бывшие одноклассники Семен Букчин и Григорий Кривошеев.

Я родился в мае 1922 года в Молдавии. В 1930 году наша семья переехала в Крым, в Зуйский район. Отец был простым рабочим, человеком религиозным.

Мой старший брат Александр родился в 1912 году. Был секретарем райкома и погиб в партизанском отряде в Крымских горах в 1942 году. Средний брат Михаил был директором школы в райцентре, а в войну — моряком Волжской флотилии.

Рос я, как и большинство моих сверстников, идейным комсомольцем, и, когда в 10-м классе к нам в школу приехал инструктор Качинского летного училища — набирать курсантов, я сразу стал проситься «в летчики». Отобрали четверых, и, не закончив десятилетку, мы уехали в Симферополь, где следующие пять месяцев занимались в аэроклубе. Здесь я совершил свои первые полеты на самолете У-2. После окончания мне дали отпуск домой. Я приехал, а отец ушел молиться. Захожу в синагогу и заявляю отцу и его товарищам: «Нет вашего бога! Сколько раз летал, а его не видел!..» Отец очень страдал от этих слов.

В конце апреля 1941 года нас, в числе 250 человек, в основном крымчан, зачислили курсантами в училище.

Про «Качу», я думаю, тебе рассказывать не надо — училище с дореволюционными традициями. В нем на старших курсах учились Василий Сталин, сыновья Микояна, Тимур Фрунзе, сын Ярославского. Кроме того, первые дважды Герои Советского Союза Смушкевич и Кравченко учились именно в Качинской летной школе.

Мы были страшно горды тем, что являемся курсантами, — в те годы стать пилотом было высшей честью, и все трудности учебы казались мелочами.

Дисциплина в училище была железная. Национальный состав был более или менее однородный, в основном славяне, помню только еще еврея, по фамилии Миронов, и несколько крымских татар. Часто над ними неудачно подшучивали. Ребята придут в столовую, а кто-то из курсантов кричит: «На обед свинина!» Так они отказывались кушать, но в основном отношения между курсантами были дружескими. Да и времени свободного у нас — минут двадцать в день!

Начало войны я помню плохо. Собрали курсантов, объявили о немецком нападении и сразу перевели училище на военное положение. Уже в августе 1941 года нас эвакуировали в Саратовскую область, на территорию бывшей Республики немцев Поволжья, в город Красный Кут. Как мы там жили и голодали, почитайте в воспоминаниях моего одноклассника Григория Кривошеева. Без обмундирования, на скуднейшей тыловой норме питания, замерзая в землянках. Без малейшего представления о нашей дальнейшей судьбе, а тем более об участи наших родных в оккупированном немцами Крыму. Когда вышел приказ № 227, известный как «Ни шагу назад!», мы обнимались и плакали. Вот, думали, наконец-то перестанем отступать, освободим родных и уничтожим проклятых немцев! Там же, в училище, летом 1942 года я вступил в партию.

Что сказать о подготовке?.. Курсантов несколько раз провезли на УТ-2, УТИ-4, и тех, кто неплохо держался в воздухе, выделили в отдельную группу, для ускоренной подготовки на фронт. Нас, таких счастливчиков, было всего пара десятков со всего курса. А остальные… Кто подал рапорт и ушел в пехоту, кому-то удалось уйти на переподготовку на Ил-2, но основная масса закончила учебу уже к концу войны. Почти все рвались на фронт, были искренними патриотами, но судьба распорядилась по-своему.

Бензина на полеты выделяли мизер, самолетов поначалу, кроме У-2, не было. Позже пригнали И-16 и несколько «харрикейнов». За все время обучения не было ни одной учебной стрельбы, даже по конусу. Групповой пилотаж не отрабатывался. Если говорить честно, то готовили просто кандидатов в покойники, по принципу «взлет-посадка». Ко времени выпуска у меня набралось чуть больше 20 часов налета, из них, может быть, 1 час (4 полета) самостоятельно! Как истребитель я к настоящим боям готов не был. Кроме того, ни разу в училище мы не совершили прыжка с парашютом! Многим эта потом аукнулось… Осенью 1942 года нас, 10 человек, выпустили из училища в звании сержантов. Нам выдали черные матросские шинели, на которые мы нашили летные петлицы, и в таком виде поехали навстречу войне.

Я попал в 22-й зап — запасной авиационный полк — в город Иваново. Там к этому времени были собраны несколько сотен летчиков, как желторотых новичков, так и пилотов, уже понюхавших пороху, в основном вернувшихся в строй из госпиталей. Самолетов не было. Дошло до того, что нас, «безлошадных» летчиков, использовали на хозработах. С фронта на переформировку приходили остатки полков, которые набирали пилотов из запа. По мере поступления техники формировали эскадрильи, они проводили 10—20 учебных полетов, и снова отправлялись на фронт. Но из запасного полка отбирали обычно тех, кто побывал в боях, а мы, молодежь, с отчаянием ждали, когда же придет наш счастливый день? За все 7 месяцев, проведенных в запасном полку, мне из-за отсутствия горючего удалось совершить всего несколько полетов на самолете «киттихаук». Рядом тренировалась эскадрилья «Нормандия—Неман», но не к французам же идти просить о зачислении!

В Иванове был расположен один из трех центров подготовки летчиков для полетов на американской и английской технике, поступавшей по ленд-лизу. Уже с весны 1943 года стали приходить «аэрокобры» — самолеты «Белл Р-39», которые здесь же и собирали. Летом на аэродром прибыл на переформировку 27-го иап под командованием подполковника Боброва [Бобров Владимир Иванович, подполковник. Участник Гражданской войны в Испании. Воевал в составе 237-го иап и 521-го иап. С апреля 1943 г. по март 1944 г. — командир 129-го гиап (27-го иап). Далее воевал в составе 104-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 451 боевой вылет, в воздушных боях сбил 23 самолета лично и 11 в группе. Герой Советского Союза (посмертно, награжден в 1990 г.), награжден орденами Ленина (дважды), Красного Знамени (четырежды), Суворова 3-й ст., Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды (дважды), медалями]. В 1941 году этот полк участвовал в боях под Москвой, хлебнул лиха под Сталинградом, но особенно прославился в боях под Курском. Полк летал на МиГ-3, Як-1, а с осени 1943 года сражался на «аэрокобрах». Из летчиков 1941 года к тому времени никого уже в живых не осталось, но в составе полка летал старший лейтенант Гулаев [Гулаев Николай Дмитриевич, майор. Воевал в составе 423-го иап, 487-го иап и 129-го гиап (27-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 250 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 57 самолетов лично и 5 в группе. Дважды Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина (дважды), Красного Знамени (четырежды), Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды (дважды), медалями], сбивший к тому времени 16 немецких самолетов, из них два — таранными ударами, за что был представлен к званию Героя. Когда кадровик дал мне направление в эту часть, не было счастливей меня человека на земле.

Встретили меня в полку весьма скверно. Гулаев, когда узнал, что меня назначили его ведомым, разорялся: «Зачем мне жида дали!!!» Да и комполка Бобров мог себе позволить называть меня «Абрам» вместо звания и фамилии. Но оставим антисемитизм на его совести — может, его Смушкевич в Испании к Герою не представил? А с Гулаевым мы стали настоящими друзьями и не раз спасали друг другу жизнь. Кстати, он лично в моем присутствии ни разу не позволил сказать вслух какую-нибудь антисемитскую чушь. Если воюешь как надо, то всем плевать — еврей ты или русский. Но вначале… Ко мне подходили мои друзья и говорили: «Семен, зачем тебе надо это жлобство терпеть? Перейди в другой полк. Всего и делов-то». Но перейти в другой полк означало еще месяцы ожидания отправки на фронт. Короче, я остался, а потом уже злобы ни на кого не держал. Позже к нам в полк попал еще один летчик, еврей, по фамилии Фрид [Фрид Идель Нотович, младший лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 5 самолетов противника], воевал он неплохо, и вскоре даже анекдотов на «нашу» тему не стало слышно. Это уже при Брежневе перестали принимать евреев в летные училища., а в войну в истребительной авиации было немало летчиков-асов евреев: Ривкин, Горхивер, Рейдель, Верников, Хасин, Левитан, Пейсахович, Нихомин…

Полк формировался из 15 летчиков старого состава и 20 новичков. Начали отрабатывать групповой пилотаж, имитацию воздушного боя, воздушную стрельбу, слетанность в паре, ориентацию в воздухе. Сделали по 10—15 тренировочных полетов, и осенью 1943 года полк убыл на 2-й Украинский фронт, в район Кировограда. Тогда же нашему полку было присвоено звание гвардейского, и он стал именоваться 129-м гиап.

Первые вылеты не принесли побед — напротив, 2 раза я садился на вынужденную посадку на изрешеченном пулями самолете. Хорошо хоть на своей территории. Гулаев, мой ведущий, пускал меня в бой вперед и на земле терпеливо объяснял мои ошибки. Вообще к молодым летчикам в полку относились бережно. Гулаев был прекрасный ас, только летчики поймут то, что я сейчас скажу.

Он с расстояния в километр одним залпом сбил на моих глазах немецкий бомбардировщик. А сбивать в одном бою по несколько немцев! Гулаев делал это неоднократно. А четыре тарана за войну! Николай был смелый, бескомпромиссный воздушный боец, и если бы не его школа, вряд ли я бы выжил…

— Расскажите, как вы спасли жизнь Гулаеву?

— Начнем с того, что для меня страшней смерти была мысль, что если Гулаева собьют, то я не смогу оправдаться ни перед собой, ни перед товарищами, что не уберег великого аса. Поэтому в бою моя задача была «прикрывать спину» Гулаева и не мешать его «сольному исполнению».

Тогда, когда это произошло, мы вели бой против 12 немецких бомбардировщиков Ю-87, сопровождаемых шестеркой Ме-109, или, как мы их называли, «худых». Коля завалил двоих, но пара «мессеров» пристроилась ему в хвост и стала расстреливать почти в упор. Я кинулся под пули и прикрыл самолет ведущего, ну а Николай получил несколько драгоценных секунд и, набрав высоту, ушел от преследователей. На мое счастье, я сумел дотянуть на подбитом самолете до аэродрома. С тех пор наша дружба с Гулаевым стала крепкой на долгие годы.

Свой первый самолет я сбил только в декабре 1943 года. Это был самолет-разведчик ФВ-189, ненавистная всем фронтовикам «рама». «Фоккер» летел под прикрытием четверки «мессеров», мы тоже шли звеном. Гулаев врезал по «раме», и немец, резко снижаясь, с дымком, начал уходить к себе в тыл, в это время истребители сопровождения завязали с нами бой. И тут Гулаев по рации командует мне: «Семен, добей эту б…». Короче, «срубил» я его, и это была моя первая групповая победа. Через 2 дня мне вновь улыбнулась удача: сбил в одном бою 2 «Гансов» — Ю-87 и Ме-109. «Худого» сбил в лобовой атаке — он в последнюю секунду отвернул, нервы сдали. Одним словом, повезло. Большинство немцев имели нервы как стальные канаты. Вот так началась моя настоящая война.

— Расскажите о жизни пилотов на войне, с кем вы дружили?

— Дружил с Гуровым [Гуров Иван Иванович, младший лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 5 самолетов лично и 1 в группе], Гулаевым, Кошельковым [Кошельков Николай Филиппович, младший лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 50 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 15 самолетов лично и 3 в группе. Награжден орденом Красной Звезды. Погиб в воздушном бою 18 апреля 1944 г.], с Жорой Ремезом [Ремез Георгий, младший лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 2 самолета противника. Сбит в воздушном бою 17 декабря 1943 г., попал в плен, вернулся в полк в феврале 1944 г.]. Да мы все были как одна семья. Даже не знаю, могу ли я выделить кого-нибудь особо.

О быте и бытии летчиков на фронтовых аэродромах уже столько написано, что стоит ли повторять? Даже суеверия во многих полках были идентичны: не бриться и не фотографироваться в день полетов, не брать вещи погибших летчиков. Я, например, летал с маленькой куколкой в кабине. Моя будущая жена была радисткой в штабе дивизии и подарила мне эту куколку как талисман.

— Были ли случаи приписки сбитых самолетов? Были ли трусы в полку? Случаи уклонения от боя?

— Я могу тебе поведать историю, как летчик, Герой Союза, избил тылового генерала, или кто и когда летал в бой пьяным. Или рассказать о такой «легендарной» личности, как Бобров. Только зачем тебе это нужно? Чтобы кто-нибудь, прочтя этот текст, ехидно похихикал? Вот, мол, «герои»! Воевали люди, а не ангелы. Нас сейчас на земле осталось два человека из летного состава полка. Так что? Ты хочешь, чтобы я травил байки о людях, уже покинувших этот мир? Если кому-то интересна тема о войне в воздухе, так надо о героизме летчиков говорить, о том, как люди, не щадя себя, каждый день на смерть шли. Давайте оставим в стороне разговоры о морали и нравственности летчиков. Никто в нашем полку не стрелял по немцам, выбросившимся на парашютах после сбития. У нас в полку садистов не было. Принято было, если подбитый немец сел на вынужденную на своей территории, добить его самолет, но в пилота никто не стрелял. А вот немцы, особенно в начале войны, наших пилотов расстреливали часто.

По поводу трусов. В полку был летчик, этакий рубаха-парень. Так у него на каждом втором вылете то мотор барахлит, то пулемет заклинит, то живот заболит. Когда эскадрильей взлетали, он мог еще в воздух подняться, но в паре или в четверке сразу — «смертельно болен». Мало того — он своими бреднями про отказ мотора техников под «штрафную» подводил. Комполка его особистам на съедение не отдавал, все надеялся перевоспитать. В конце концов перевели этого летчика в тыловую часть, и там, по слухам, он погиб в какой-то бытовой ситуации. Кроме этого единственного случая, я не припомню подобных инцидентов. Про штрафные эскадрильи тоже ничего не помню. Но, например, пришел к нам из соседней дивизии летчик, разжалованный в сержанты за происшествие, не связанное с полетами, так он за год стал Героем Советского Союза и дошел до звания капитана.

По поводу учета сбитых самолетов противника. Хоть и стояли на «аэрокобрах» фотопулеметы, их заряжали только когда летали на разведку. Поэтому было 2 критерия — подтверждение с земли плюс подтверждение участников воздушной схватки. Если не было доказано, что немец врезался в землю или сгорел в воздухе, — победа не засчитывалась. Вел учет сбитых адъютант эскадрильи, он же передавал данные в штаб полка. Но, например, у Архипенко в 1943 году 10 личных побед вписали в групповые. У меня лично незасчитанных побед нет. А вот у того же Гулаева наберется неучтенных 8—10 самолетов за войну. Победы он другим летчикам не дарил — в нашем полку «химию» не разрешали. Хотя две свои победы, записанные как личные, я бы отнес к групповым, сбитым вместе с Гулаевым. В покрышкинской дивизии это явление было — кого до звания Героя подтянуть, кого до второй Звезды… Но чтобы записывать победы в обмен на унты или новенький реглан — это брехня, как и россказни, как по указке политотдела все сбитые записывали на одного пилота, чтоб был свой Герой в полку.

Могли ли корректировать количество побед в высших штабах? В сторону уменьшения заслуг вряд ли. Особенно в авиации. Мой 129-й гиап во время ВОВ уничтожил 546 немецких самолетов, и я думаю, что эта цифра достоверная. Наш полк по результативности вошел — как сейчас говорят, «по рейтингу» — в первую семерку истребительных полков Красной Армии. Комиссары, особисты, финчасть, прочие штабные соглядатаи у нас строго следили за количеством сбитых немецких самолетов, и приписки были невозможны. При чем здесь финчасть? Так нам платили за сбитые. Если не ошибаюсь, за истребитель давали 1000 рублей, за бомбардировщик 1500 рублей. Эти премии мы переводили в Фонд обороны.

— Правда ли, что летом 1944 года был подписан указ о присвоении Гулаеву звания трижды Героя Советского Союза, аннулированный через два дня после издания якобы за пьяный дебош в московском ресторане?

— Указа такого не было. Я знаю другую версию происшедшего в Москве. Группа летчиков получила в Кремле Звезды дважды Героев СССР. После вручения был банкет, по завершении которого наши асы вернулись в гостиницу. Хоть и крепко поддавшие, но на своих ногах!..

Заходят в свой номер, а там — турки сидят… в фесках… кофе пьют… Наши герои от такой наглости одурели, выкинули турецких товарищей в коридор — и только потом поняли, что нужные номера находятся этажом ниже.

Турки оказались из состава дипломатической миссии, и инцидент замять не удалось. Последовала жалоба в Наркомат иностранных дел, Молотов доложил Сталину, ну, и вождь приказал примерно наказать «отличившихся». Всех участников банкета вызвали к маршалу авиации Новикову, построили по ранжиру, и Новиков начал громогласно обещать сослать всех и в штрафбаты, и в Сибирь… Подходит к Гулаеву: «Сколько сбитых на счету?» — «57 сбитых, товарищ маршал!» Новиков в ответ: «Пока я жив, третью Звезду Героя не получишь!» — ну, что-то в этом духе… Все обошлось, никаких репрессивных мер к ним принято не было, Гулаев вообще в Москве остался — в академии учиться. А других вариантов этой истории я не слышал.

— Какую роль играл особый отдел в вашей части, какое было отношение к особистам?

— Боялись их… Это точно… Если ты сбит над вражеской территорией и вышел к своим, не попав в плен, то трясли в особом отделе недолго, даже обходилось без отправки в фильтрационный лагерь. Если кто попадал в плен, а потом сбегал — тем занимались вплотную. И неважно — успел ты попартизанить или нет. Например, наш летчик Ремез бежал из плена и буквально через месяц был возвращен в строй. Другой летчик, Лебедев, после побега от немцев еще несколько месяцев ждал разрешения на полеты. В конце войны проверки стали более жесткие, если не сказать жестокие.

Летчиков, освобожденных из концлагерей, вообще в армию не возвращали.

Мне рассказывали, что только в дальней авиации по просьбе генерала Голованова Сталин разрешил сбитым над немецкой территорией летчикам и вышедшим к своим — возвращаться в строй без особых проверок. Хотя хватает и примеров, когда летчики, бежавшие из плена, такие, как Лавриненков, Драченко, получили звание Героя.

А так особист гулял по аэродрому, летчиков не «профилактировал», но если кто лишнее болтал, то сразу становился его «клиентом». Перелетов к врагу на моей памяти не было. Но командира нашей дивизии Немцевича, по прозвищу «Батя», сняли после одной истории. Его жена служила начальником связи в нашей дивизии, в звании майора, и на самолете У-2 по ошибке села у немцев. На допросе она выдала все, что знала. Жора Ремез сидел у немцев в соседней камере и был в курсе происходящего. Через несколько недель Жора сбежал, перешел линию фронта и на «фильтре» в особом отделе поделился с чекистами информацией. После этого Немцевича перевели служить в тыловой округ, а что стало с его женой, я достоверно не знаю.

— Приходилось ли вам встречать на земле сбитых вами немецких пилотов?

— Нет, не доводилось. На моем боевом счету есть две победы над румынскими летчиками, но их после пленения к нам на «знакомство» не привезли. Кстати, румыны летали очень прилично и в бою не пасовали, что бы там сейчас о них в мемуарах ни писали. Это я только в кинохронике видел, как летчик Гольдберг сбивает германского аса над аэродромом дивизии Покрышкина и немец просит показать победителя.

Был у нас вот какой случай. Аэродром нашего полка прикрывала зенитная батарея. Все зенитчики были в возрасте примерно 35—40 лет, и мы называли их «деды». Так они умудрились сбить американский бомбардировщик, кажется Б-17, который после бомбардировки румынского порта Констанца шел на посадку на советский аэродром! Союзник шел с подбитым мотором, на малой высоте, ну и наши «деды» по нему успешно «поупражнялись». Потом оправдывались, мол, силуэт незнакомый и так далее… Хорошо, что американский экипаж успел выброситься с парашютами и все благополучно приземлились. Вот этих «товарищей по оружию» привезли к нам на аэродром. Английского в полку никто не знал, но с американским штурманом я немного поговорил на идише. Напоили и накормили союзников, как в «лучших домах», а наутро их увезли. И что примечательно, наших зенитчиков за «теплую встречу» не наказали.

— В вашем полку было принято украшать самолеты лозунгами? Помните ли вы свои позывные, номера самолетов, на которых летали?

— Позывные уже не припомню, обычно называли в воздухе друг друга по номерам самолетов, а в бою — по имени. А вот прозвища некоторые в памяти сохранились: Голованов — «Юрик», Лусто — «Пупок», Бургонов — «Цыган», Никифоров — «Перепуг».

[Голованов Борис, младший лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 3 самолета противника.

Лусто Михаил Васильевич, старший лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап (27-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 170 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 18 самолетов лично и 1 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды), Красной Звезды (дважды), Славы 3-й ст., медалями.

Бургонов Николай Федорович, лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 99 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 8 самолетов противника. Сбит в воздушном бою 31 мая 1944 г., попал в плен, вернулся после войны.

Никифоров Петр Павлович, капитан. Воевал в составе 929-го иап, 487-го иап и 129-го гиап (27-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 300 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 19 самолетов лично и 4 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина (дважды), Красного Знамени (четырежды), Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды (дважды), медалями.]

Летал я первое время на «кобре» № 14, потом на № 13 и № 22. Номера наносились серебряной краской, согласно нумерации по эскадрильям. Самолетов с лозунгами было в полку несколько — дарственные от рабочих и колхозников. У Гулаева такой был точно, а что там написано было — уже не помню. Но драконов на бортах или пятнистый камуфляж не рисовали — замполит не разрешал.

Количество сбитых отмечали на фюзеляже звездочками, с левой от пилота стороны рисовали их по трафарету. Сбитые в групповом бою тоже. Одно время была мода красить коки самолетов в красный цвет. Командиры эскадрилий свои самолеты не выделяли нарисованными полосами или эмблемами.

— Расскажите о сильных и слабых сторонах «аэрокобры».

— Об этом уже столько написано! В штопор самолет переходил легко, чуть ручку перетянешь и — «привет». Центровка была нарушена. Многие поначалу боялись использовать в полете фигуры высшего пилотажа из-за опасности свалиться в штопор. Хотя в бою выжимали из машины максимум. Еще одна неприятная вещь — «стрельба» шатунами. Что добавить к уже известным фактам? Покидать самолет с парашютом было непросто. На «кобре» нажатием рычага левая дверь кабины сбрасывалась, и при прыжке летчик часто погибал от удара о стабилизатор. В нашем полку так погиб на моих глазах Сергей Акиншин.

Часто рули заклинивало. Во всех полках было принято переводить оружие на одну гашетку. У нас крыльевые пулеметы не снимали. Боекомплект к пушке М-4 был 30 снарядов, к синхронным пулеметам — по 200 патронов, а к крыльевым — по 1000. Одного точного залпа хватало, чтобы сбить самолет врага. Стреляли, как правило, наверняка, иначе боекомплекта и на 3 минуты боя не хватит.

А вообще самолет очень комфортабельный! Представь, даже писсуар был!

По боевым характеристикам «кобра» ничем не уступала отечественным истребителям. Но это мое личное мнение.

— Расскажите о воздушном бое 30 мая 1944 года под Яссами.

— Вылетели шесть летчиков из нашей 2-й эскадрильи во главе с Гулаевым.

Над линией фронта встретили 30 самолетов Ю-87 под прикрытием восьмерки «мессеров». Завязался бой, потом еще 16 немецких Ме-109 подошло. Гулаев сбил четырех немцев, я — двоих, остальные ребята — еще пять «юнкерсов»; но и нас всех посбивали. Гулаев, раненый, дотянул до аэродрома, Громов¹ и Акиншин² погибли. Алексей Козинов³, Леонтий Задирако⁴ и я на парашютах выбросились над своей территорией.

[Громов Николай Иванович, младший лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 1 боевой вылет, в воздушном бою лично сбил 1 самолет противника. Погиб в воздушном бою 30 мая 1944 г.

Акиншин Сергей Васильевич, младший лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 70 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 7 самолетов противника. Погиб в воздушном бою 30 мая 1944 г.

Козинов Алексей Сергеевич, младший лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушном бою лично сбил 1 самолет противника. Попал в плен 6 августа 1944 г., впоследствии вернулся в полк.

Задирако Леонтий Васильевич, лейтенант. Воевал в составе 129-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 138 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 8 самолетов лично и 1 в группе. Награжден орденами Красного Знамени (четырежды), Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды (дважды), медалями.]

Все трое с ранениями. Я покидал самолет на высоте 3 тысячи метров. Моя «кобра» горела, да еще мне кисть правой руки перебило, кровь хлещет. Выпал из самолета, рванул левой рукой кольцо, а парашют не раскрывается. Лечу к земле камнем, а в голове одна мысль — о том, что родители плакать будут, узнав о моей гибели. Меня в воздухе крутануло пару раз, и где-то на высоте 700 метров парашют раскрылся. Как потом выяснилось, семь строп были перебиты пулями. Свои меня подобрали, отправили в госпиталь, а через неделю, с загипсованной рукой, я сбежал обратно в полк. Прилетел По-2, привез раненого летчика из соседнего полка — ну, я и уговорил пилота, выкрал свое обмундирование в кладовой госпиталя и вернулся в 129-й гиап. Больше меня не сбивали, бог хранил…

— Потери в вашем полку были большие?

— На последнем этапе войны, в 1945 году, истребители гибли сравнительно редко. Это у штурмовиков до самого конца войны каждый вылет был как последний. Последняя потеря у нас была 8 мая, за день до Победы. Немецкий реактивный Ме-262 сбил летчика Степанова. А вот, например, в боях на Курской дуге каждый летчик нашего полка делал в среднем по 5—7 вылетов. На каждого сбитого немца тогда приходился один наш сбитый летчик. В середине 1944 года полк терял один самолет на каждые пять немецких, нами сбитых. При этом в 129-м гиап почти не было полетов на «свободную охоту». Было много вылетов на сопровождение штурмовиков, на разведку. Помню, как сами сделали 5 вылетов на штурмовку, прикрывая танковую армию Ротмистрова.

— Сколько вы сбили немецких самолетов за войну, сколько провели воздушных боев и какие награды заслужили?

— На декабрь 1944 года было у меня 144 боевых вылета, проведено 44 воздушных боя, сбито лично 12 самолетов и в группе — 4 самолета. Общий налет — 352 часа. Обеспечил, как ведомый, сбитие 41 самолета противника. Это я вам зачитываю текст из боевой характеристики. За войну имею 2 ордена Боевого Красного Знамени, орден Отечественной войны первой степени и орден Красной Звезды. Войну закончил лейтенантом, командиром звена. Уже после войны я получил ордена Красной Звезды и третий орден Боевого Красного Знамени. Но высшая для меня награда — участие в Параде Победы в 1945 году. Из нашего полка отобрали на парад 3 летчиков: Колю Глотова, Михаила Лусто и меня, простив на отборе мой невысокий рост. Уже в Москве встретились с Гулаевым, который учился в академии. Минуты, когда наш сводный батальон печатал шаг по брусчатке Красной площади, — одни из самых дорогих мгновений в моей жизни.

Список документально подтвержденных побед С.З. Букчина в составе 129-го гиап, на самолете «аэрокобра»:

15.12.43 ФВ-189 Сев. Калиновка в группе

17.12.43 Ю-87 Покровская Рыбчина

17.12.43 Ме-109 Покровская Рыбчина

08.01.44 Ю-87 Сев. Марьевка

01.02.44 ФВ-189 Михайлово в паре

09.02.44 Ю-52 юго-зап. Корсунь-Шевченский в паре

21.03.44 Хе-111 Раковец

12.04.44 ПЗЛ-24 юго-зап. Синешты

18.04.44 Ю-87 юж. Балабанешти

18.04.44 Ме-109 Анени Ноуэ в паре

25.04.44 ФВ-190 Будеш

29.04.44 Ме-109 Вултуру

03.05.44 Ме-109 Костешти

30.05.44 ИАР-80 Вултуру

30.05.44 Ю-87 Скулени

Всего сбитых самолетов — 12 + 4;

боевых вылетов — 144;

воздушных боев — 44.

Источники:

1) ЦАМО РФ, ф. 22 гиад, оп. 1, д. 5 «Оперативные сводки штаба дивизии»;

2) ЦАМО РФ, ф. 22 гиад, оп. 1, д. 12 «Оперативные сводки штаба дивизии»;

3) ЦАМО РФ, ф. 22 гиад, оп. 1, д. 18 «Оперативные сводки штаба дивизии».

Семен Букчин рядом со своей «кингкоброй». Фотография сделана в 1947-1948 гг.

Семен Букчин с фронтовыми друзьями. Сидят(слена направо): Валентин Карлов, Семен Букчин, Николай Гулаев, Петр Никифоров; стоят: инженер Лапкин, Иван Гуров, Леонтий Задирака.

Я родился в Москве. Пацаном жил с родителями в Теплом переулке, рядом с улицей Льва Толстого. В 1937 году наше полуподвальное помещение затопило после сильного ливня, причем так, что люльки с детьми подняло к потолку. Все малыши спаслись. Утонули только один-два человека, хотя в этих подвалах людей было как тараканов. Все было забито. Мы жили в 10-метровых комнатах по 5—6 человек в каждой. После потопа все семьи развезли по «красным уголкам», которые раньше были в каждом доме. Наша и еще одна семья оказались в «красном уголке» кооперативного пятиэтажного дома в Курсовом переулке. «Красный уголок» представлял собой большую комнату, площадью порядка ста метров, со сценой. Из этой комнаты в октябре 1940 года я ушел в армию, в летное училище.

Я очень хотел попасть в авиацию. Тогда это было модным, престижным. Один мой товарищ с соседнего двора, постарше меня года на два, как-то спросил: «Летчиком стать хочешь?» — «А как же?!» — «В аэроклубе сейчас идет набор желающих». Я пошел в аэроклуб, в который поступил, пройдя медицинскую и мандатную комиссии. Вот так я с 9-го класса ушел учиться в аэроклуб. Школу пришлось бросить. Зато там кормили, а в то время это — о! Тем более ты понял, как я жил…

Летали мы под Москвой. Домой после полетов возвращались на электричке — от нас бензином воняет, шапки-ушанки с дырками для переговорного шланга. Шантрапа!

Я летал хорошо и самостоятельно вылетел одним из первых в своей группе. После окончания аэроклуба тех, кто получше летал, отправили в истребительные школы. Я попал в Армавирскую. После провозных полетов на УТИ-4 пересели на «ишак», как мы называли И-16. «Ишак» — это жеребец будь здоров! Самый сложный из истребителей! Я на всех отечественных истребителях летал: «яках», «мигах», «лавочкиных»… Но И-16 — самый коварный самолет.

22 июня был выходной день. Всей ротой мы пошли на речку купаться. Это нам позволяли редко, хотя жара стояла страшная. После купания мы, как всегда, под руководством специальных инструкторов-пехотинцев занимались шагистикой. Ох, гоняли нас, сволочи! Гимнастерка была насквозь мокрая от пота, в соляных разводах. Зачем авиаторам это надо? Да и пехоте в принципе тоже незачем. Ладно на параде пройти красиво, а без парадов… Они же учили нас стрелять из различного оружия. И вот во время занятий прибегает посыльный: «Тревога! Война!» Наш командир роты приказывает: «В ружье!» Мы побежали в общежитие. Хватаем каждый свой винторез, противогазы, скатку. В полной выкладке пришли на аэродром, все потные, мокрые, но бодрые. Каждый думал: «Да мы их сейчас расшибем за месяц!»

На войну нас, правда, не отправили, и наша курсантская жизнь продолжилась. Училище было обнесено забором, на железных воротах стоял часовой. Никуда не уйдешь: если поймают, то пришьют дезертирство и отправят в пехоту. Правда, таких случаев у нас не было.

Тяжелое было время… А с другой стороны, дома я жил впроголодь, а в училище приехал — там в столовой курсанты за отдельными столами по четыре человека, такая кормежка, у-у-у! (Это уже в Средней Азии, когда мы эвакуировались, были длинные столы на 20 человек, лавки, и все. Принесут тебе две параши… Эх…) До войны курсантская норма была чуть ли не лучше летной. На тарелке лежало по кусочку масла для каждого! В Москве мне такое и не снилось! Правда, когда война началась, с питанием стало плохо. Нам гороховый суп варили, который мы называли «малофейка», поскольку это была просто забеленная вода, в которой и гороха-то не было. Разумеется, на такой еде нельзя было летать. Но летали… А что сделаешь? Помню еще, мы ежемесячно получали какие-то деньги. На территории училища стояла палатка, в которой в день получки торговали пивом. И в этот день к ней выстраивались в очередь. Зарплаты хватало на два-три котелка.

Когда в 1942 году Армавирская школа перебазировалась в Среднюю Азию, кормежка стала совсем хреновой — в пути давали только сухари и селедку. Запомнился приятный эпизод. Мы добирались до Баку, а оттуда должны были морем плыть в Красноводск на самоходной барже. Баржа была загружена мандаринами. Каждый мандаринчик обернут тонкой гладкой папиросной бумажкой. И вот эту баржу нам надо было разгрузить, а потом уже на ней плыть. Курсантов было много, все голодные. Нам хозяин груза говорит: «Братцы, ешьте сколько хотите, но только не вытаскивайте по одному мандарину из каждого ящика. Взяли целый ящик — съели, ставьте другой ящик — съели, третий ставьте…»

Пунктом назначения была Фергана. Там мы прошли летную подготовку на Як-7В, и весной 1943 года я закончил училище. Надо сказать, что техника пилотирования у меня была хорошая. После окончания училища мой инструктор мне сказал: «Командир звена и я решили оставить тебя инструктором в школе». Я ему возражаю, мол, на фронт пойду, и никуда больше. Он мне: «Собьют тебя на второй-третий день, и все. Что ты умеешь делать? Держаться за ручку, взлетать и садиться. Без тебя хватит летчиков». Но я настоял на отправке на фронт, а остался бы — может быть, судьба и по-другому сложилась… Кстати, наш выпуск был первым, кому присвоили звания младших лейтенантов. Надо сказать, что воспринималось введение новой формы неоднозначно. Многие считали, что введение погон — это возврат к белогвардейщине.

И вот, после школы попал я в 8-й запасной авиаполк под Саратовом. Месяца через два приехали «покупатели». Война-то знаешь какая была? Сбивали очень много. С полка, из 30 летчиков, 10 останется, а 20 — тю-тю, вот командиры и едут в запы отбирать пополнение.

Нас в запе две группы было: одна наша, а другая из Люберец, из Высшей школы воздушного боя. Разницы, я тебе скажу, между нами не было. Мы, закончившие Армавирскую школу, летали нисколько не хуже. Зона у меня была хорошая, но мы учились делать всякие петли, полупетли — кому она нужна, эта полупетля?! Гораздо сложнее сделать глубокий вираж — разворот с креном больше 45 градусов. Ты попробуй его сделать на одной высоте, с одинаковой скоростью вращения и по минимальному радиусу. Вот это фигура! Кажется просто, а попробуй сделай! А петлю сделать — это что там — ерунда.

Так вот, «покупатели» из 86-го гвардейского истребительного полка 240-й дивизии. Отобрали по списку, даже не проверив технику пилотирования, 8—10 человек… А что ты думаешь? Выбрать бабу красивую — это одно дело, а летчиков? Все молодые, а по внешнему виду не узнаешь же, кто действительно будет хорошим летчиком, а кто неважным. Как в каждой профессии, так и в летном деле есть хваткие, а другие вроде и летчики, вроде и летают, а вот не умеют пилотировать красиво. А сколько народу на взлете и посадке побилось?! Вот я ни одного самолета не сломал, а были такие, которые по 2—3 самолета ломали. В принципе, это немудрено. Мы же на поршневых самолетах летали, да еще и с хвостовым колесом. Вот на реактивном ты газ дал и разгоняешься по прямой: никуда его не крутит, не вертит. А у поршневого самолета есть реакция винта, разворачивающая самолет в сторону его вращения. Сложнее всего удержать самолет, пока он скорость не наберет. В это время силы воздушного потока не хватает, чтобы использовать руль поворота для парирования разворота машины. Опытный летчик — он газ даст плавно, а молодой газанет, и самолет, например, влево мотанет. Чем удержать? Тормозом, по идее, но самолет-то с хвостовым колесом — тормознул, машина вперед клюнула и винтом об землю. Все — отлетался.

Привезли нас под Подольск Московской области. Помню, ко мне на аэродром приехали отец и брат — я с ними не виделся с тех пор, как в армию ушел.

В полку мы потренировались и в конце лета 1943 года полетели на фронт. Там один вылет совершили на облет линии фронта, а после этого сразу же было несколько вылетов на сопровождение штурмовиков. Ужас! Ни туда, ни сюда не рыпнешься! Если ты бросишь штурмовиков, могли отдать под трибунал.

— Какой была техника сопровождения штурмовиков?

— Просто было. Обычно сопровождали штурмовиков не один и не два истребителя. Слева, справа пары, пара чуть выше сзади. Скажем, тебе сказали, что ты пойдешь и будешь прикрывать правый фланг. Вот ты идешь справа девятки и следишь, чтобы с этой стороны их никто не мог сбить. Обычно немцы атаковали сзади. Ты чуть повыше летишь, чтобы было преимущество. На снижении скорость наберешь и отразишь нападение. Немцы же тоже соображали — на штурмовики, если истребители выше их, не полезут. Тут еще такой момент. Сопровождая штурмовиков, мы ходили «ножницами» над ними. Таким образом удавалось держать скорость выше, чем у штурмовика, а иначе собьют.

— Когда в атаке штурмовики становились в круг, где находились в это время вы?

— С ними вместе на кругу, но чуть выше. Тут главное — их не потерять на фоне земли.

«Пешки», к примеру, сопровождать было куда легче. У них скорость больше, высота тоже больше. Когда идешь в сопровождении, то идешь группой. Когда они начинают бомбить, с ними тоже проще, чем со штурмовиками.

А вообще, разные моменты были. Помню, вылетели на штурмовку. Перелетели мы через линию фронта. И вот идут шесть штук Ю-87. Эти машины могли пикировать под 60—80 градусов! Они уже выстроились, чтобы что-то штурмовать на нашем переднем крае. Я за одним пристроился и подловил его на выходе из пике. Здорово получилось. Я летел на Як-9Т, и вот я, наверное, три 37-миллиметровых снаряда в него всадил! В воздухе немец, конечно, не рассыпался, но я видел, как он свалился на крыло и рухнул на землю. Самое интересное, что, когда сбиваешь, страха нет, один азарт. Не думаешь, что тебя тоже могут убить запросто. Азарта много и на «свободной охоте». Такая прелесть! Правда, на «свободной охоте» меня и сбили.

— Как это произошло?

— На девятом вылете, 7 сентября меня сбили. Как получилось? Я к тому времени уже летал прилично. И вот наш командир эскадрильи Зайцев (если мне не изменяет память, такая была у него фамилия) читает задание. Смотрю — а у него руки трясутся. Что это за командир эскадрильи, у которого мандраж? Но тут, видимо, дело было в том, что он недавно был сбит. Правда, над своей территорией — в плен не попал, но вот так это на нем отразилось.

Дали нам задание лететь на «свободную охоту». Я до этого все время летал ведомым, а тут командир эскадрильи мне говорит: «Товарищ Канищев, вы пойдете ведущим». Ладно, ведущим так ведущим. Летали мы на Як-9Т с мощной 37-мм пушкой. В то время приемник и передатчик стояли только на самолетах ведущих, а у ведомых были только приемники. Поэтому мне пришлось пересесть с моего самолета на самолет командира эскадрильи под номером 72.

Отправили нас в район Духовщины — «Смертовщины», как мы ее называли. Фашисты там долго стояли и сумели хорошо укрепиться. Много там было и зенитных батарей. Мы пересекли линию фронта, все нормально. Смотрю, идет поезд от Смоленска на Ярцево, к фронту, — вагоны, платформы с зенитными орудиями. Я говорю ведомому, мол, будем штурмовать этот поезд. Сделали мы два захода. Чую, шмаляют они по нам — в кабине запах гари от разрывов снарядов. На третьем заходе вдруг удар. Снаряд попал в мотор. И все — мотор сдох. Но пропеллер крутится, его не заклинило. Я ведомому кричу: «Иди на базу, я подбит». А он крутится вокруг. Я ему снова: «Уходи!»

Думаю — что делать, куда садиться? Я знал, что ближе всего линия фронта на севере. Решил: буду идти перпендикулярно линии фронта, чтобы мне перетянуть ее и сесть на своей территории. Вообще, был бы я поумнее, тактически пограмотнее и если б знал, что не перетяну, нужно было вдоль леса лететь и сесть на брюхо. Самолет поджечь и убежать к партизанам. Но получилось по-другому. Смотрю — впереди зенитная батарея, и оттуда по мне лупят. Летят эти красные болванки, и кажется, что точно в меня. Думаю — убьют, я же прямо на них иду. Я ручку отдал и по ним последние снаряды выложил. А этой 37-миллиметровой пушкой мы пользовались при посадке как тормозом: в случае отказа тормозов начнешь стрелять — и самолет останавливается. Так что я как выстрелил, так скорость и потерял. А мне-то всего один-два километра оставалось до своей территории. Может, дотянул бы, а может, эти зенитки меня бы и убили… В общем, плюхнулся я на капонир зенитного орудия, и машина скапотировала. А что было потом, я не знаю.

Очухался я на русской печке — все тело болит, шевелиться не могу. Вспоминаю, как было дело, думаю, что такое — я летал в 10—11 утра, а уже темно, ночь. Рядом со мной лежал еще один летчик, который оказался из 900-го полка нашей, 240-й дивизии. Я у него спрашиваю: «Мы где?» Он отвечает: «Тише. У немцев. Вон охранник сидит».

Утром на машине нас увезли. И привезли в Смоленск, в госпиталь для русских военнопленных. Обслуга и врачи в госпитале были наши, русские. Но и отношение немцев к пленным было вполне лояльное. При мне никаких зверств или издевательств не было. Дня через два я начал потихоньку ходить. Врачи мне пришили «бороду» — при падении оторвался и висел кусок кожи с подбородка. В палате нас лежало человек 12. Чистая палата, чистые простыни. Потом оказалось, что на одном этаже со мной было еще трое из моего 86-го полка: Василий Елеферевский, Алейников [Алейников Тимофей Яковлевич, лейтенант. Воевал в составе 86-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 2 самолета противника] и Фисенко.

20 сентября 1943 года, за сутки до освобождения Смоленска, нас выстроили во дворе госпиталя — всех, кто мог ходить. Выстроили, чтобы отправить в лагерь в Оршу. Из нас четверых могли ходить только мы с Елеферевским. Вообще мне еще повезло, что меня сбила зенитка. Этих троих моих однополчан — истребители. Они выпрыгивали из горящих самолетов и все были обгоревшие. Лежали они на кроватях, накрытых марлевыми пологами, чтобы мухи не садились. Их кормили через трубочки, вливая жидкую пищу. Так вот Алейников и Фисенко были неходячие, и их оставили в госпитале. Как потом они рассказывали, им удалось залезть в какую-то канализационную трубу и отсидеться в ней до прихода наших войск. После этого их отправили в госпиталь под Москву, а оттуда после лечения — обратно в полк, воевать.

У меня получилось сложнее. В Оршу мы прибыли 21 сентября. Как был устроен концлагерь? Немцы есть немцы. У них все было разложено по полочкам. Офицеров и летчиков-сержантов, тоже как офицеров, держали в отдельном от солдат бараке и на работу не посылали: «Офицер у нас не работает. Нике арбайтен». Но офицеры были люди преданные Родине. В уме у нас постоянно крутилось: «Как же так я в плену?! Как бы сбежать?» А как сбежишь?! Там четыре ряда проволоки, часовые. Рядовой состав немцы гоняли на работы. Пленные разгружали сахар, хлеб, рыли окопы. С работы убежать, конечно, было проще. Надо устроиться на работу. И мы с Елеферевским, с которым так и держались вместе (потом, уже в бараке с рядовыми, к нам примкнул пехотинец Макаркин Сашка, он был тоже офицер, младший лейтенант; по-немецки разговаривал немножко лучше, чем мы), решили для начала сбежать из офицерского барака в общий.

По вечерам в лагере работал рынок. Меняли все. У меня сахар — у тебя хлеб. У кого что есть. В обращении были и русские деньги, и марки. А я перед вылетом получку получил. Все крупные деньги у меня выгребли, оставили только десятки и рубли. На эти деньги мы что-то купили из еды (кормили нас скудно, какой-то баландой). Вот в этой толпе «торговцев» мы и затерялись. Конечно, мы боялись, что поймают, — поставили бы к стенке без разговоров. Им-то что: подумаешь, расстрелять два человека.

Вечером, после поверки, выяснилось, что в офицерском бараке не хватает двоих. Фашисты выстроили весь лагерь, всех рядовых. Видать, понимали, что за пределы лагеря убежать мы не могли. Построили пленных в 6—8 рядов… Мы с Елеферевским встали порознь. Может быть, одного узнают, второго не узнают. Представляешь, стоит такая длиннющая колонна, и вдоль нее идут, вглядываясь в лица, четыре немца, а с ними врач из смоленского госпиталя и две собаки. Первый ряд фашисты осмотрели, второй начинают высматривать. Я как раз в нем стоял. У меня затряслись поджилки. Думаю: узнают. Я же в смоленском госпитале лежал с 7-го по 20-е и к этому врачу на перевязку ходил! И точно, смотрю — он узнал меня! Но… отвернулся, не выдал. Ни фига нас фашисты не нашли!

— А как форму офицерскую на солдатскую поменяли, перебежав в солдатский барак?

— Какая там форма? Обычная гимнастерка на нас была. Перед отправкой в Оршу выдали шинели. Моя мне оказалась велика. Я начал выступать, а рядом стоявший солдат сказал: «Замолчи, дурак, тебе повезло: на ней будешь спать и ей же укрываться».

Через три-четыре дня устроились мы на работу. Нас загрузили в пять машин и отправили рыть окопы. Как сбежать?! После работы привезли нас на ночлег в большие сараи, в которых хранилось сено — прелесть как хорошо. У немцев и там был порядок. Захотел в туалет: «Шайзе, шайзе хочу в туалет». Для туалета заключенные вырыли яму, забили два кола, на них положили бревно, то есть чтобы ты сидел на этом бревне, как в туалете. Не то что у нас — пошел в кусты, и все. Из сарая сбежать не удалось.

Решили втроем — я, Елеферевский и Сашка-пехотинец, — что завтра на построении мы постараемся встать последними, так чтобы оказаться в самом конце траншеи. Так и получилось. Только с нами еще один мужик был, длинный такой, метра два.

Задание на день — выкопать метра три траншеи почти в рост. Начали, покопали с часик. Потом говорим Сашке-пехотинцу: «Иди к немцам, скажи, что охота жрать, чтобы разрешили набрать картошечки». Это же октябрь был. Картошку-то убрали, но какая-то часть осталась на полях. Сашка пошел. Сидим на бруствере траншеи. Ждем его минут пять — нет, прошло минут десять — нет. Васька Елеферевский мне говорит: «Вась, дело-то херовое — или Санька скурвился на х… или что случилось. Надо когти рвать!» Мы раз в эту траншею. Я бегу, а у меня только фалды шинели в разные стороны летают — траншея-то зигзагами. Как хвостом, мету полами шинели по земле. И вдруг этот длинный, что с нами был, как крикнет: «Пригнись!» Кстати, сам он прибежал через неделю. Оказался поваром, так и был потом у нас поваром в партизанском отряде. Он нам говорил: «Ой, чего было-то после того, как вы сбежали. Лютовали немцы жуть как!»

А мы тогда вдвоем выскочили из траншеи, как только она кончилась. Будь немцы чуть посообразительней, посадили бы автоматчика в ее конце, и все… Выскочили из траншеи, а кругом голое поле, никуда не спрячешься — копали-то на возвышенности. Но мы как дунули в лес. Добежали, немцы не заметили нашего исчезновения, да к тому же, к нашему счастью, у них не было собак. С собаками они нас быстро бы нашли. Видим, какая-то девушка. Подходить не стали: «Нет, — думаем, — продаст». Слышали, что на оккупированной территории беглецов продают за пуд соли. И вот мы бежим, бежим. Елеферевский говорит: «Вась, слушай, у тебя ноги ничего? А то я натер. Давай попробуем, вдруг мои сапоги тебе налезут. У нас нога-то одинаковая». Соглашаюсь: «Давай поменяемся сапогами». И я с радостью надел его хромовые довоенные сапоги на подкладке из лайковой кожи. Я в этих сапогах 9 месяцев пропартизанил. А это было какое время: конец октября, ноябрь, декабрь и до апреля — воды много было. Где я только в них не лазил, а у меня портянки были только чуть-чуть влажными. Сапоги не пропускали воду! Но это уже потом. А тогда мы отбежали, наверное, километров на 7—8. Увидели длинный узкий перелесок. Мы по этому лесу шуруем. Потом видим взгорочек, а на нем сидит Сашка-пехотинец и жрет хлеб. У него аж половина буханки круглого хлеба! Мы на него: «Гад ты!» Он: «Ребята, поймите меня, начал собирать картошку, вижу, что ухожу. А вы-то — хрен его знает, может, струсите, может, не побежите. Я и решил драпануть».

Мы на радостях все ему простили. Говорим: «Давай, делись хлебом». Было это как раз 9 октября. И в этот же день мы нашли партизанский отряд. Встретили одного парнишку лет тринадцати. Спрашиваем: «Не знаешь, партизаны есть? Мы свои, русские». Отвечает: «Не знаю. Я видел — вроде люди живут в лесу, а кто они такие, не знаю». Хитрый. Мы ему: «Отведи нас к ним». Он нас привел. Оказывается, там партизанский отряд только-только собирался. В нем было, наверное, немногим больше 30 человек. Мы — сразу к командиру партизанского отряда. Он говорит: «О, мне такие нужны. Будете командирами взводов». Мы ему: «Какие из нас командиры взвода, мы же летчики?» Возражает: «Вы же офицеры, у меня пацаны деревенские, они в армии не были. Никаких разговоров, будете командирами взводов».

А был приказ Сталина о том, что летчиков вывозить из партизанских отрядов. Мы знали, что за Днепром есть крупные партизанские отряды, к которым с посадкой летают самолеты. Мы с Васькой пошли к командиру. Он нам говорит: «Двоих я вас не отпущу. Решайте как хотите, кто из вас пойдет за Днепр, но один все равно останется. К нам тоже должны садиться самолеты, а как организовывать посадку, только вы, летчики, знаете. Поэтому я вас двоих не отпущу». Васька такой был казак… Я говорю: «Ладно, хер с тобой, давай, иди. Не знаю, кому повезет больше». Как только он туда попал, его вывезли, и вскоре он уже воевал в нашем 86-м гиапе.

Что представлял из себя партизанский отряд? Вооружены были кто чем. В основном винтовками, но были и СВТ. Автоматов было мало — наши ППШ и немецкие, трофейные. У меня самого был «ТТ». Вообще оружия полно было, а вот патронов было мало. Помогали местные, которые знали, где в 1941-м отступающие войска топили цинковые коробки с патронами. Несколько раз прилетали У-2, которые сбрасывали ППШ и патроны.

Чем мы занимались? Делали засады на дорогах. Растяжки ставили, минировали мосты и дороги. Крупных операций мы не проводили — вооружены были бедновато.

Бывало, напарывались на немецкие засады. Как-то раз послали на пост двоих. Один другого ножом пырнул и ушел. Куда ушел? К немцам, ясное дело. В деревне бы его нашли. У нас и местные жители были, которые с нами сотрудничали, да и старосты находились такие, которые нам помогали. А были и старосты, которые помогали немцам. По-всякому, в общем, случалось.

Скажем, был у нас в отряде Куринкин. Его родная деревня находилась километрах в 10—12 от нашей базы. В ней был староста. Куринкин за него поручился, мол, этот мужик наш. Мы уже без страха могли ходить к нему в деревню. Если немцы входили в деревню, то на шесте вешали тряпку или бидон — значит, нам заходить нельзя.

К весне 1944 года наш отряд вырос почти до двух тысяч человек. Да и соседний отряд был не меньше. И что получилось? Мы уже такую силу набрали, что немцы, когда стали отступать, решили с нами разобраться, чтобы потом от нас больших неприятностей не иметь. А лес-то, где мы размещались, всего был четыре километра на шесть. Теперь представь, в этом лесу два партизанских отряда. Конечно, у нас были землянки в три наката. Нас разбомбить было не так просто. Пятидесятикилограммовой бомбочкой такую землянку не возьмешь. Сотку надо как минимум. Поэтому немцы перед тем, как отступать, решили прочесать наш лес фронтовыми частями. И вот нам сообщают, что немцы лес окружают, везут много техники, орудий, какие-то бронетранспортеры пришли и т. п. У нас были бинокли. Смотрим, метрах в пятистах от леса фашисты роют окопы, устанавливают пушки. Сколько их было? Может быть, дивизия…

Что делать? Нас народу много, причем не только партизаны, но и гражданские. Потихоньку не выйдешь. А немцы интенсивно ведут подготовку, и видно, что скоро попрут. Командир отряда Шаров собрал совещание, пригласив всех командиров, вплоть до командиров взводов. Понимаем: фашисты нас тут перемелют. Вначале они накроют артиллерией нашу оборону, потом войдут в лес. Это каратели немецкие леса боятся, а тут против нас были брошены фронтовики, уже обстрелянные люди, причем хорошо вооруженные, не то что мы.

Посовещавшись, решили ночью прорвать кольцо. Разведчики доложили, что немцы окопались на двух холмах, а ложбинка между ними осталась незанятой. Решили прорываться в этом месте. После прорыва все должны были разбиться на группы по 10—15 человек и действовать самостоятельно.

И вот мы ночью, часов около 11—12, пошли в атаку. Обоз поставили в центр колонны, в голове и по бокам сильное охранение. Гражданским сказали: «Прорвемся — разбегайтесь по деревням». Кто их там искать будет… Прорвались мы довольно легко, потеряв всего несколько человек. После этого еще неделю я со своей группой партизанил. Мы сделали несколько засад на дорогах. Но засады эти были так себе. Стрельнешь, а дальше? Вдесятером можно было только мотоциклистов снимать.

— Как кормились в партизанском отряде?

— С едой было плохо. Чтобы хоть что-то найти, мы ездили по ночам по деревням, по округам, собирали хлеб: у одних просили, у некоторых отнимали. Среди нас местных много было. Они знали, кто сволочь, кто нормальный человек. А нормальный человек, он и так тебе отдаст. Со сволочами обращались по-другому. Работа эта, надо сказать, была фиговая. Ты же не знаешь, приезжая в деревню, есть там немцы или нет. Я сам как-то раз в засаду попал. Ехали на трех подводах уже с поклажей, с хлебом, картошкой. Возвращались из деревни по той же дороге, что и в нее приехали. Естественно, засады не ожидали, но, видно, нас выследили. Убило тогда две лошади, и погибли два партизана. Я опять жив остался…

Кроме того, мы ели конину. Я помню, пришлось мне убить лошадь — жрать-то надо. Привели ее к столовой, чтобы тащить далеко не пришлось. Отошел от нее метра на 3—4. Целюсь из пистолета. Я еще выстрела не слышу, а она уже лежит на земле. В человека, например, ты стрельнул — куда бы ни попал, он еще какое-то время дрыгается. А вот лошадь, корова, эти сразу — раз, и все.

— Брали ли вы пленных?

— Пленных мы сразу расстреливали. Самим жрать нечего было, как я только что сказал. Помню, двоих в плен взяли. Самые настоящие фрицы: «Хайль Гитлер!» — такие. Говорят, к 43-му таких не осталось? Хрен там! У них тоже были упертые. И, кстати, храбрых русских они любили. А эти узбеки, азербайджанцы, туркмены взводами сдавались в плен. Подняли руки и пошли. Я в плену-то насмотрелся… Бывало, Сашка-пехотинец кричит: «А, суки, прижились тут. Сидоры понабили (на работу ездят, что-то тырят). Вас отсюда не выгонишь! Бараны… » Они ему кричат: «Вот мы немцам скажем, кто ты есть!» Я ему всегда говорил: «Набрехал. Зачем тебе это надо? Пойдут и укажут на тебя. Отправят в офицерский барак, оттуда хер ты убежишь».

И немцы их тоже за людей не считали. Знали, что это за дерьмо. Но были там и такие, кому бы я Героя, не задумываясь, дал. Настоящие люди!

— Вы получили медаль «Партизану Отечественной войны»?

— А как же. Обязательно. Я отпартизанил, и, когда весной 1944-го мы соединились с войсками, я получил справку с печатью, что партизан такого-то отряда, воевал в должности командира взвода. Правда, медаль я только в 1975 году получил, потому что когда награждали и когда был парад в Минске, я в Смерше сидел.

— Долго вас проверяли?

— Долго. Мы с Сашкой-пехотинцем очутились под Минском в 63-м ОПРОСе (отдельном полку резерва офицерского состава). Смершевцы все подозревали, что Санька был подсадной уткой. Не могли понять, как это у нас так просто и кругло получилось, что трое сбежали, и немцы не рюхнулись. Я с ними ругался, говорил следователю: «Тебе бы туда, я б посмотрел, что бы ты делал. Ты за столом очень храбрый, грамотный, все у тебя кругло получается». Они на меня давили, но я им сказал: «Ничего писать против Сашки не буду и ничего подписывать не буду. Это преданнейший человек, командир взвода, отчаянный парень. 9 месяцев партизанили вместе». Вроде отстали. Я к командиру полка пошел: «Что вы меня тут держите? Отпустите меня. Я же летчик». — «Откуда мы знаем, что вы летчик? Мы запросы делали, никаких ответов не получили. Подтверждений на вас никаких нет». — «Как нет?! Я Армавирскую школу закончил в Фергане. Она и сейчас там. Напишите туда. Не может быть, что не было подтверждения» — «Ничего. Мы вам присвоим младшего лейтенанта». — «Чего вы мне присвоите?! У меня это звание уже есть с 1943 года».

Я уже после войны узнал, что был приказ Сталина: кто был в партизанах больше 6 месяцев, тех в штрафные батальоны не посылать, считать, что они искупили свою вину. Но летный состав полк не пополнял, пополнял пехоту. У них был свой план. Где-то за 4 месяца до Кенигсбергской операции вижу, что дела хреновые, и я пишу письмо в полк. А писать неохота. Думаю, а нужен ли я там? Как там посмотрят, что был в плену? Я же не знал, что трое из тех, с кем я был, уже в полку! Елеферевский им говорит: «Васька жив. Мы в партизанах вместе были». Все в полку знали, что я жив. Командир звена потом рассказывал: «Я ждал, что где-то вынырнешь». Вынырнешь тут, когда так топят! Идет подготовка к отправке на фронт. Проходим рекогносцировку местности, учимся воевать по-пехотному. И тут прибегает посыльный. Срочно вызывает командир полка. Приказ, надо выполнять. Захожу. В прихожей сидит какой-то парень. Я к секретарше, говорю: «Меня вызывали?» Я захожу и охерел. Я таких звезд, какие были на погонах людей в этой комнате, в жизни не видел. У одного три, у другого две. Еще два старших офицера и полковник, командир полка. Я говорю: «Товарищ генерал армии, разрешите обратиться к полковнику! Товарищ полковник, младший лейтенант Канищев прибыл по вашему приказанию».

Генерал армии мне: «Вы летчик?» — «Так точно». — «На каких летали?». — «На многих истребителях летал. Як-1, Як-7, на Як-9 сбили». — «Какой налет?» — «Точно не знаю. В школе часов 40. Да и потом… часов 100 с небольшим». Тогда генерал армии говорит командиру полка: «Чего вы его тут держите? Нам во как летчики нужны! Немедленно отправьте». — «Слушаюсь». Я вышел. Полковник говорит секретарше: «Срочно напечатайте на него личное дело». Этот молодой, который в коридоре сидел, встает: «Ты Канищев? Меня отослали за тобой». Вот так… Если бы не этот случай, быть бы Васькой-взводным. Под Кенигсбергом и накрылся бы. А так в Кенигсбергской операции я уже летал.

Как в полк вернулся, я командиру полка говорю: «Дайте мне пару провозных, я нормально летаю». Он мне говорит: «Давай отъедайся. Ты на себя посмотри — кожа да кости. Месячишко посидишь». Потом мне дали несколько провозных, провели тренировочные бои, и все — начал летать. У меня такая эйфория была! А потом, под конец войны нас уже так не сбивали, как в 1943 году. В 1944 году и в 1945 году, может быть, только пара человек погибли.

— Это в тот период вы сбили «фокке-вульф»?

— Именно. И получилось не так сложно. Они шли в паре. Сбивать ведущего, конечно, было себе дороже, потому что ведомый-то сзади. Когда ты атакуешь ведущего, то тебя тут ведомый как раз и рубанет. Немцы же были ушлые. Алейников, мой ведущий, был хитрожопый, грубо говоря. Я держался хорошо, реакция нормальная была, но он как даст газ почти до конца и шурует. Он повернул влево, я за ним, но мне, чтобы его догнать, надо бы газу добавить, а у меня газ полностью дан, и догнать я его могу, только если он опять влево пойдет, и я его подрежу. Мне держаться за ним очень тяжело было. И тут он, как обычно по своей походке, крутанул влево, я тоже за ним влево и смотрю внизу: два «фоккера». Я Алейникову говорю: «Справа внизу два «фоккера». Атакую!» Ведомый «фоккер» повернул влево. Я еще подумал, что он «ножницы» делает вокруг своего ведущего. Я его проскочил и нацелился на ведущего. Я до этого стрелял, но все с больших дистанций, метров с 600—800, и, конечно, мазал. А тут выждал, пока до него метров сто не осталось, и как нажал. У него в воздухе что-то оторвалось, и «фоккер» пошел вниз. Его ведомого я потерял. Тут же начал крутиться, смотреть, где второй «фоккер». Ни хрена его нет. Но ничего, прилетели, сели, у меня такое возбужденное состояние. Тут как раз и командир дивизии на аэродроме. Я вылезаю из самолета. Докладываю командиру полка: «Товарищ командир полка, задание выполнено. Сбил «Фокке-Вульф-190». «Это мы уже знаем, — отвечает. — Уже пришло подтверждение от пехоты. Чего у тебя глаз-то дергается?» — «Задергается. Ведомого-то этого немца я потерял. Думаю, срубит на хрен… » Ты пойми, у меня нет-нет да и возникала такая мысль. Вдруг опять не повезет — хренак, и собьют, и опять в плену окажешься. Как тогда? Скажут, что ж ты, твою мать, только и делаешь, что перелетаешь туда-сюда. А ведь такое могло быть вполне.

Свой третий самолет я сбил под Берлином. Это был «мессер». Наши нещадно бомбили Берлин. В воздухе стояла гарь, копоть. Берлин горел.

На патрулирование и сопровождение летали полками, самолетов по 20. Вот как-то нас подняли. Взлетел я. Осматриваюсь: вроде интересно, все кругом горит. И вдруг раз — «мессер». Смотрю, он как будто специально под меня разворачивается. Я пристроился. Нажал. Смотрю, немец пошел вниз. Быстро все получилось. Высота две тысячи. Я за ним еще метров 500 прошел, смотрю — он вниз пошел. Ко второй половине войны уже не засчитывали сбитый самолет, пока не подтвердит пехота, а в городе как подтвердишь? Так что мне его не засчитали, а биться я не стал. Четыре дня до конца войны оставалось уже, буду я там выяснять… Дрались же не за ордена. Хотя вот этот Алейников мог сказать: «Я не согласен на отечку». Чтобы «боевик» получить, нужно не меньше 30 вылетов и обязательно должен быть сбитый самолет. Тогда только дадут орден Боевого Красного Знамени. У него было три ордена Боевого Красного Знамени. Он ни хера никакой не Герой. А три Славы приравнивались к Герою. Так вот у нас был один младший лейтенант с тремя орденами Славы. Первую Славу получил за вылеты — может быть, за 20 вылетов. Проштрафился — его послали, как называли у нас, «задом наперед» — стрелком на Ил-2. Это как штрафной батальон в пехоте, а в авиации — задом наперед. И он сбил самолет. Ему второй орден Славы дали. И третий, уже не помню за что. Вот так с тремя Славами, Герой Советского Союза. Чего твои три «боевика»!

— Были ли приписки?

— Были. Были честные летчики, как, например, мой командир эскадрильи Кокошкин [Кокошкин Валентин Иванович, старший лейтенант. Воевал в составе 86-го гиап (744-го иап). Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 3 самолета противника]. Он сделал более 300 вылетов, а сбил, по-моему, 7 самолетов. Орденов много, но Героя не дали. У него точно приписок не было. А взять того же ГСС Дергача [Дергач Алексей Николаевич, майор. Воевал в составе 161-го иап, 101-го гиап и 86-го гиап (744-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 300 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 15 самолетов лично и 16 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды (четырежды), медалями] — у него наверняка были приписки. Почему говорю? У него был ведомым Миша Минаков [Минаков Михаил Андреевич, старший лейтенант. Воевал в составе 86-го гиап (744-го иап). Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 4 самолета противника], тот рассказывал.

— Каким был ваш быт в годы войны? Как кормили?

— На фронте кормили хорошо. При боевом полке был батальон аэродромного обслуживания. Мы их называли чмо — чудят, мудят, объебывают. Они обеспечивали боевой полк. Соответственно командиром чмо было лучше быть, чем командиром полка.

Ведь что такое командир чмо? Ему на дом даже кушать приносили — это царь, у него все ресурсы. А командиры полка что? Зарплата и летчики, которые бьют самолеты. Наш командир полка однажды полк построил и говорит: «Ребята, ну что мне сделать? Давайте я в кальсонах по гарнизону пройду, но только не бейте самолеты».

— Женщины в полку были?

— А как же без них? Они были оружейницы в основном. Случались и романы. Но у меня возлюбленной в полку не было. Роман у меня был в партизанском отряде.

Девчата в полку хорошие были. Встанешь утром — никто их не просил, а они постирали портянки, белье. Конечно, у нас уважительное было отношение к женщинам. И между собой отношения отличные. По крайней мере я был без хитрости и со всеми общался хорошо. С техниками нашими мы тоже очень ладили. Ведь кто мне должен самолет готовить? Отношения у нас были товарищеские, дружеские, равные. Были и такие, конечно, нос задирали: я — летчик, а ты кто?!

— А какими были отношения между родами войск?

— Дрались иногда. Помню даже, в Германии стояли — кто-то из летчиков с артиллеристом дрался, что ли. Я не принимал в этом участия. На танцах баб не поделили. В основном из-за этого. А не из-за того, что я — летчик, а ты — танкист! Ну и что?! Еще надо посмотреть, кто из нас важней — танкист или летчик.

— После войны вы летали на «лавочкине» — как он вам после «яка»?

— Машина посложнее. «Як» на взлете и посадке более устойчивый. По пилотажу они приблизительно одинаковые. Чуть-чуть лучше «лавочкин». А «яки» все одинаковые. Только кабины отличаются, ну и по массе, конечно, Як-9Т более тяжелый, чем Як-7, а тем более Як-1. В принципе Як-3 — это самый лучший из «яков».

— Вы на фронте летали с закрытым фонарем?

— Да, всегда с закрытым фонарем.

— Как встретили Победу?

— В 18 километрах от Берлина мы тогда стояли. Узнали, что конец войне, стали в воздух стрелять от радости. Поехали в Берлин на полуторке. Чего нам надо? Водки. У них там погреба были — набирай сколько хочешь. Привезли мы оттуда две бочки спирта и немного вина. Бочки большие, приблизительно столитровые. Мы привезли, а замполит из пистолета их расстрелял: «Вы что, отравиться хотите?» Тогда много случаев отравления было.

— Сколько вылетов вы сделали за войну?

— 39 вылетов. На 9-м сбили, и 30 вылетов я сделал после этого.

Список документально зафиксированных воздушных побед ВА Канищева в составе 86-го гиап, на самолетах Як-9 и Як-3

04.09.43 Ю-87 Юж. Духовщина

13.04.45 ФВ-190 Мошайтен

Всего сбитых самолетов — 2 лично;

боевых вылетов — 39;

воздушных боев — ?

Источники:

1) ЦАМО РФ, ф. 86 гиап, оп. 216374, д. 3 «Журнал боевых действий полка» (за 1943 г.);

2) ЦАМО РФ, ф. 240 гиад, оп. 1, д. 18 «Оперативные сводки штаба дивизии» (за 1945 г.).

Летчики 86-го ГИАП у обломков штурмовика Хш-129

Николай Шилин, кр. звена Боровченко и Василий Канищев

Верхний ряд: Николай Шилин, Тимофей Алейников (вторая фотография, справа), Василий Канищев.

Нижний ряд: Николай Шилин и Василий Канищев, Валентин Кокошкин, Тимофей Алейников (справа).

Родился я 15 июня 1922 года в Кривом Роге, в семье шахтера. Через несколько лет после моего рождения мать умерла в родах, рожая моего младшего брата. Оставшись с двумя малолетними детьми, отец в шахте работать уже не мог, и мы вынужденно переехали в хутор Михайловский, к родне (это там же, на Украине). К этому времени его здоровье, подорванное тяжелой работой в шахтах, стало совсем неважным, и он сдал нас с братом в детский дом, а вскоре после этого умер. Было тогда мне года четыре. Когда мне исполнилось лет девять или десять, я и еще несколько ребят из детдома убежали. С год бродяжил, попрошайничал, подворовывал, «резвился» как мог, пока меня милиция не поймала окончательно (меня милиция ловила дважды, но в первый раз я и оттуда убежал) и снова отправила в детский дом. Потом я остыл — понял, что ничем хорошим для меня такая «вольная» жизнь не закончится. Надо сказать, что в детдоме была хорошая школа, с талантливыми учителями и мне учиться понравилось. Я стал хорошо учиться, только на «отлично». В детдоме я пробыл до семнадцати лет, после чего меня направили работать в район, в хутор Михайловский. Так сказать, для дальнейшего трудового воспитания и получения специальности. Там, в сельской школе, я закончил «семилетку», после чего поступил в техникум оборонной промышленности в городе Шостка. Техникум был с усиленным изучением химии вообще и динамитов с порохами в частности. Производственную практику мы проходили на двух шосткинских предприятиях — пороховом заводе и фабрике по производству кинопленки (позже — знаменитая «Свема»).

В этом техникуме я познакомился с человеком, который во многом, хоть и случайно, и определил мою судьбу. Звали его Иван Кожедуб [Кожедуб Иван Никитович, майор. Воевал в составе 240-го иап и 176-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 330 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 62 самолета противника. Трижды Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина (дважды), Красного Знамени (7 раз), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды (дважды), медалями. Наиболее результативный летчик-истребитель ВВС КА и всей антигитлеровской коалиции]. К моменту нашего знакомства я учился на втором, а он на выпускном курсе техникума. Наши фотографии оказались рядом на «доске почета» наиболее успевающих студентов — Кожедуб и Кожемяко. Его это так развеселило, что он и пришел к нам в комнату общежития, познакомиться — что это за Кожемяко такой? Подружились.

Как-то раз поднялись мы с Иваном на четвертый этаж нашего общежития (оно стояло на окраине Шостки, окна как раз выходили на поле аэроклубовского аэродрома). Смотрим — самолетики взлетают, садятся — красота! Тут меня Иван (а он к этому времени уже аэроклуб закончил) и начал подбивать: «Смотри — летит! А ты не хочешь попробовать полетать?! А чего?! Ты даже не представляешь, до чего это интересно! Давай немедленно поступай!» Так меня он яростно убеждал, что я решил: надо попробовать. Прошел медкомиссию и стал заниматься в аэроклубе. Случилось это весной 1939 года. Первую половину дня учусь в техникуме, вторую — в аэроклубе. В техникуме я такой был не один, поэтому для нас — курсантов аэроклуба — даже специальную машину выделяли, чтобы возить нас на занятия и обратно. Кроме того, на фабрике-кухне при пороховом заводе нас, «летчиков», кормили отдельно, выделяли специальный стол.

В этом Шосткинском аэроклубе Осоавиахима мы летали на самолете У-2. К концу обучения налет у меня был около восьми часов. Самостоятельных полетов десять по кругу, два полета в пилотажную зону, два или три полета в паре. Учили нас очень быстро. Война уже была на носу, это чувствовали, поэтому торопились. Весной 1939 года начали заниматься, а осенью (в октябре или ноябре, уже не помню точно) нас выпустили со свидетельствами летчиков. Штурманской подготовки практически не было. Дали основы ориентирования. Также был небольшой курс аэродинамики и курс по изучению двигателя М-11. По пилотажу на выпускном экзамене надо было выполнить «в обе стороны» — разворот, боевой разворот, вираж (крен 15°), глубокий вираж (крен 45°), полупереворот, бочку и плюс ко всему мертвую петлю и штопор. Надо сказать, что штопор, боевой разворот, полупереворот и бочка были необязательными элементами на экзаменационном полете, их выполнение оставлялось на усмотрение курсанта. Если ты чувствовал, что можешь их выполнить, то выполняешь, а если нет, то нет. Я выполнил.

Почти сразу после окончания аэроклуба к нам приехали «купцы» — летчики-инструкторы из Чугуевского авиационного военного училища, слетали с нами, проверили технику пилотирования. Похоже, техника моего пилотирования этих летчиков вполне удовлетворила, поскольку после этого полета мне сказали, что я слетал успешно и зачислен в Чугуевское авиационное училище летчиков-истребителей, куда должен немедленно отправиться для дальнейшего прохождения военной службы. На мою просьбу дать мне полгода, чтобы закончить техникум и получить диплом, мне ответили: «Стране нужны летчики!» Ну, нужны так нужны. Получил я в военкомате путевку, быстро собрался и поехал.

Приехал я в Чугуевское училище. За первые 1,5—2 недели прошли «курс молодого бойца», приняли присягу, после чего выехали на полевые аэродромы.

В училище готовили летчиков на Два типа истребителей — И-15 и И-16. Я попал во 2-ю эскадрилью, мы изучали истребитель И-16. В училище я надеялся встретить Ивана Кожедуба, но после техникума я с Иваном так и не встретился.

Ладно, поселили нас в палатках, рядом с полевым аэродромом, неподалеку от хутора Благодатного. Стали летать, вначале на У-2, потом на УТ-2. Осень сырая, холодная, дождливая. Но ничего, мы ребята молодые, кровь горячая. Прожили в палатках до зимы. К зиме 1939/40 года подошло время начинать учиться летать на истребителе, и только тогда нашу эскадрилью из палаток переселили в нормальные казармы. Для полетов на УТИ-4 нас перевели на центральный аэродром города Чугуева, где была бетонная полоса, там же недалеко были и казармы. Летали много: три летных дня в неделю выходило.

Истребитель И-16 начали изучать сразу. Особенно много времени отдали изучению двигателя М-25, особенностям его эксплуатации. Изучали и двигатели М-62 и М-63. Они не сильно отличались от М-25, в основном только устройством нагнетателя.

Так же серьезно стали изучать штурманское дело.

— Тактику в училище изучали?

— Слабо — можно сказать, обзорно, да и тактика была устаревшей — звенья по три самолета. До сих пор помню: правый ведомый смотрит влево, левый — вправо, а ведущий — вперед. Только к самому концу обучения, уже во время войны, стали изучать бой парами и четверками" но тоже обзорно.

Весной 1941 года мы уже летали на И-16 самостоятельно, по кругу, а на УТИ-4 (с инструктором) начали отработку простого пилотажа (на УТИ-4 и И-16 летали практически одновременно, т. е. вначале на УТИ-4 отрабатываем элемент с инструктором, а потом на

И-16 — самостоятельно). Ну, а в июне началась война. Мы стали рапорта писать с просьбой направить нас на фронт, патриотизм у нас был большой. Нам постоянно отказывали — тогда, помню, сильно на это обижались. Теперь я понимаю — куда нас, желторотиков, на фронт?! Посбивали бы нас сразу.

Потом на наш училищный аэродром сел полк на СБ. Вот тут мы и стали понимать, что война идет нешуточная и немца с наскоку не взять. Потери у бомбардировщиков были очень большие. Пойдет девятка — возвращаются пять-шесть.

Через некоторое время на наш аэродром сели и два истребительных авиаполка, один на Як-1, другой — на ЛаГГ-3. На нас, курсантов, эти самолеты впечатление произвели. Конечно, по сравнению с И-16 эти истребители выглядели сверхсовременно. Мы ходили, восторгались: «Вот это истребители!» Встречались с командирами этих авиаполков, просили, чтобы они нас забрали к себе, не дожидаясь, пока мы закончим училище. Драться с немцами мы хотели неподдельно.

С началом войны летать практически перестали — почти все горючее шло на фронт, в боевые части. Надо еще сказать, что вскоре после начала войны все имеющиеся в училище более или менее новые И-16 были переданы в боевые полки. У нас в училище остались только те И-16, которые имели высокую степень износа, да УТИ-4 (тоже не новые). Изношенная матчасть не позволяла изучать сложный пилотаж — только простой. Максимум, что разрешалось делать на этих машинах, это мертвую петлю. Вот так на этих машинах мы и летали — по кругу, виражи, полубоевой разворот, и не больше.

Немцы продолжают наступать! Взял немец Полтаву, стал приближаться к Харькову.

Тут поступил приказ об эвакуации училища в тыл — инструкторам имеющиеся в училище И-16 и УТИ-4 перегнать, а курсантам эвакуироваться «своим ходом». «Своим ходом» — это значит пешком. С Чугуева мы шли пешком до Воронежского Калача. 15 дней! Лиха хлебнули, насмотрелся я за эти дни на всякое. В Калаче дали нам два дня на отдых и приведение себя в порядок. Потом нас погрузили в эшелоны, и приехали мы в Баку. В Баку посадили нас на пароход «Шаумян», и ночью по Каспию нас перевезли в Красноводск. В Красноводске курсантов и обслуживающий персонал снова погрузили на «товарняки», и приехали мы (наша эскадрилья) в Чимкент. Там нас и разместили. Аэродром там был приличный, довольно хорошо оборудованный, гэвээфовский, хотя и без бетонной полосы. Вырыли мы себе землянки (поскольку жилья на всех не хватало), начали летать. Восстанавливали летные навыки, летая на У-2 и УТ-2, потом понемногу стали летать на УТИ-4 и И-16.

Надо сказать, что в Чимкент, для изучения, к нам прибыли и новые истребители, ровно две штуки — боевой ЛаГГ-3 (одноместный) и учебный Як-7В (двухместный). Прислали и инструкторов, владеющих новой техникой. Вот один из этих инструкторов нам и «помог» — поломал «лагг» настолько серьезно, что полеты на нем стали невозможны.

Случилось это так. При рулежке «дутик» «лагга» попал в колею. Инструктор резко газанул, чтобы из колеи выскочить, «дутик» и свернулся. Вместе с «дутиком» свернулся усилительный шпангоут и переломились стрингера. Сломался истребитель напополам. Мы, конечно, подбежали посмотреть — е! все деревянное! — стрингера, центральный лонжерон, шпангоуты — в общем, все! «Вот это техника!..» Поэтому «лагг» был такой тяжелый, потому что весь был из дерева. У нас и так к этому истребителю доверия было немного, а посмотрели мы на него изнутри, и оставшееся доверие к «лаггу» пропало начисто. Что же это за самолет, который запросто напополам сломать можно?! Полеты на «лагге» запретили, потому как возможностей его полноценно отремонтировать у нас не было. Может, оно получилось и к лучшему, что не стали этот «лагг» изучать, а то еще неизвестно, в какой бы полк я потом попал и на какую матчасть. Воевать на «лагге» — не дай бог!

Остался у нас Як-7В. На нем нас немного «покатали» — «показали» нам на нем взлет и посадку, точнее, сделали мы на «яке» по нескольку взлетов и посадок. Под непосредственным руководством инструктора из второй кабины. По крайней мере, мы знали, как это надо делать. Самостоятельно на «яке» я не летал. А из училища меня выпустили на И-16.

Я даже не могу сказать, что нас готовили быстро — нас готовили очень быстро. Скоростным методом. Дали нам звание «сержант-пилот», и все — летчик готов! Это был конец 1941 года.

Сразу после выпуска весь наш курс целиком отправили, но не на фронт, а в зап, располагавшийся в поселке Укурей на «Маньжурке» — так тогда называли границу СССР с Маньчжурией. Там нас стали переучивать на истребитель Як-7Б. «Яки» в запе были Новосибирского завода. (Кстати, до нас этот полк учил летчиков на истребителе И-16, но с нашим прибытием всех этих летчиков, кто летал на «ишаках», отправили в Москву.) В запе на переучивание на Як-7Б мне дали ровно 5 полетных часов. То есть если считать с довоенным налетом, то налет у меня составлял где-то так — часов 15 на УТ-2, 10 часов на УТИ-4 и 4—5 на И-16. Плюс 5 часов на Як-7Б в запе.

— На что в основном шло полетное время в училище и запе? На ваш взгляд, эта подготовка, что вы получили, была достаточной или нет?

— Совершенно недостаточной! О какой достаточности можно говорить, если ни в училище, ни в запе я ни разу не стрелял, ни по земле, ни по конусу!

В училище все полетное время ушло на то, чтобы мы более или менее овладели техникой индивидуального пилотирования И-16. Строем не ходили, сложный пилотаж не изучали, ни одного воздушного боя не провели.

В запе — снова изучали пилотаж (уже и с элементами сложного), провели несколько воздушных боев, походили строем и парой. Но и в запе мы ни разу не стреляли, ни по наземным целям, ни по воздушным.

Можно сказать прямо, что Як-7Б я до конца не освоил. Не мог я поначалу в воздушном бою взять от этой машины все, что она была способна дать. Да и на взлете-посадке я этого истребителя поначалу побаивался. Но летать меня научили. Я пилотировал хорошо, машину чувствовал. Все-таки на И-16 я летать научился (по крайней мере на уровне простого пилотажа), а раз умеешь летать на И-16, сумеешь и на всем остальном.

Надо сказать, что в запе нам уже преподавали более современную тактику воздушного боя — парами и четверками. Причем тактику преподавали достаточно серьезно, с особенностями маневрирования, тактическими приемами, изучением ТТХ истребителей и бомбардировщиков противника: скорость, маневренность, уязвимые места, расположение стрелков и т. п. По плакатам запоминали вынос упреждения и точки прицеливания, при различных углах атаки. Ничего не скажу, теоретическая подготовка по тактике в запе была неплохой. Ее бы практикой подкрепить… Но не было горючего.

Вообще-то в запе количество летных часов между летчиками распределилось неравномерно. Так, первым делом проверили, кто как пилотирует. Пилотируешь хорошо — тебе летать поменьше, плохо — чуть-чуть побольше. Я, по меркам запа, пилотировал хорошо, поэтому и вышло мне только 5 часов, а кому-то — 6—7. С другой стороны, и командование запа тоже понять можно — от него требовали выпустить как можно больше летчиков, и, исходя из мизерности выделенных средств, оно каждого летчика стремилось научить хоть чему-то, и этим дать ему шанс на выживание в воздушном бою.

Там же, в запе, мне открыли секрет, как надо целиться, чтобы наверняка сбить вражеский самолет: «Загоняй его в прицел, и как только его крылья из «кольца» вылезать начнут, так открывай огонь — не промахнешься!»

В запе мы учились целым авиаотрядом до начала 1943 года. Эти «пять полетных часов» растянулись надолго. Летали редко, поскольку были серьезные проблемы с ГСМ. Все же на фронт шло. Да и самолеты поизносились капитально — не столько летали, сколько ремонтировались. Не поверишь, но в месяц выходило слетать раза два, не чаще.

Ну вот, налетали мы 5 часов, после чего решили отправлять нас на фронт. Я еще немножко повозмущался: «Куда меня на фронт?! Я же ни разу не стрелял!» — а мне инструктор и говорит: «Захочешь жить — сразу стрелять научишься!»

В начале 1943-го вызывают нас в Москву (помню, что Главное управление ВВС тогда было в здании Академии им. Жуковского) целым авиаотрядом и распределяют по фронтам. И наконец в начале весны (кажется, в марте) 1943 года я попадаю на Юго-Западный фронт (потом его переименовали в 3-й Украинский), причем не куда-нибудь, а именно на «свой» аэродром Чугуевского авиаучилища, на котором я начинал как военный летчик, на хутор Благодатный. Вот такой «кружок» получился.

Распределили меня в 867-й иап. Полк был выведен из-под Сталинграда на пополнение и переформирование. После сталинградских боев остались от полка рожки да ножки — комполка погиб, из трех командиров эскадрилий уцелел один, из девяти командиров звеньев выжили трое или четверо, из рядовых летчиков осталось двое или трое. (Больше в течение всей войны наш полк таких потерь никогда не нес.) На тот момент, когда я прибыл в полк, его командиром стал Семен Леонтьевич Индык [Индык Семен Леонтьевич, подполковник. Воевал в составе 194-го иап, 291-го иап. Командир 107-го гиап (867-го гиап) с декабря 1942 г. до конца войны. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 93 боевых вылета, в воздушных боях сбил 8 самолетов противника. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (четырежды), Красной Звезды, медалями]. Фактически полк восстанавливали заново, пополнили очень серьезно, причем пополнили не только летчиками-сержантами (каким был и я), но и летчиками — младшими лейтенантами (с конца 1942 года из авиаучилищ летчиков стали выпускать младшими лейтенантами). Ничем эти ребята от нас не отличались, ни по мастерству, ни по уровню подготовки, но они офицеры, а мы только сержанты. Надо сказать, что мы, молодые, уже начали потихоньку воевать, когда в полк стали приходить и летчики с боевым опытом. Нас пополнили «стариками», как вернувшимися из госпиталей, так и просто переведенными из других полков. Благодаря этому мы стали летать на боевые задания под их руководством, и многие «молодые», в том числе и я, быстро подтянулись до вполне приличного боевого уровня. Так что к битве на Курской дуге наш полк имел уже вполне качественный боевой состав.

Мой первый боевой вылет был в составе пары, на Як-7Б, с таким же необстрелянным, как я, младшим лейтенантом. Он — ведущий, я — ведомый. Меня и поставили к нему только потому, что я хорошо знал местность: «Кожемяко, ты же с этого училища. Знаешь район, не потеряетесь. Лети». Вот и полетели два желторотика. У обоих боевого опыта — ноль. Конечно, надо было пару комплектовать с опытным, повоевавшим летчиком, но тогда взять опытного было неоткуда.

Задание было такое: уничтожить позицию наблюдателя. Возле станции Коробочкино, на господствующей высотке, наши войска засекли наблюдателя — в замаскированном ветками окопе блестела какая-то оптика. Окоп был в глубине немецкой обороны — видимо, поэтому поразить наблюдателя артиллерией не удавалось. А вреда, судя по всему, этот немец наносил немало, поскольку со своей позиции просматривал не только весь наш передний край, но и наш аэродром. Вот и пришел приказ уничтожить позицию наблюдателя парой истребителей.

«Мой» младший лейтенант решил с заданием покончить быстро и просто — сразу после взлета и набора высоты рванул по прямой, прямо на цель. Я, естественно, за ним. Перелетаем передний край, и лейтенант тут же в пике на этот окоп (я остался повыше, чтобы контролировать воздушное пространство). Пикирует, а огня не ведет. Может, оружие отказало, а скорее всего, от волнения с предохранителя забыл снять. Теперь уже не скажешь, почему не сделал он ни одного выстрела, а вот немцы сделали — как дали по нему «эрликоны» (20-мм зенитки), так он, не выходя из пике, упал и взорвался!

Я из зоны зенитного огня выскочил, дух слегка перевел. И задаю себе вопрос: «что мне делать?» Один остался — спросить совета не у кого. Потом решил: раз приказа никто не отменял, надо выполнять задание. Сделал небольшой кружок, зашел со стороны немецкого тыла. Спикировал я на этого наблюдателя (окоп и человек в нем сверху просматривались очень хорошо), пропорол наискосок эту «яму» длинной очередью из пушки и пулеметов и на полном газу к своим. Только один заход и сделал. «Эрликоны» по мне тоже пальнули, но не попали. Прилетел, доложил, как погиб мой ведущий. Вот такой первый вылет. И ведь мы знали, что там есть зенитки! Но неопытность подвела.

Потом постепенно пошло. Вскоре я стал командиром звена — я сержант-командир, а у меня в подчинен нии три младших лейтенанта, офицеры.

Мой полк в составе авиационного корпуса дрался на Курской дуге, участвовал в освобождении Харькова,

Павлограда, Днепропетровска, освобождал Запорожье. На Дуге и под Запорожьем были очень крепкие воздушные бои. После освобождения Запорожья наш полк стал 107-м гвардейским (за успешные бои на Курской дуге и на Украине). Потом наш корпус перебросили на 1-й Украинский фронт. Там наш полк дрался за освобождение Львова и над Сандомирским плацдармом. Закончили войну в Германии.

За время войны я совершил 130 боевых вытетов, провел 25 воздушных боев. Меня один раз сбивали, но и я сбил четыре немецких самолета. Не только остался в живых, но и ни разу не был ранен, — думаю, что дрался неплохо.

— Как я понял, вы начали войну на истребителе Як-7Б. Каково ваше общее впечатление о нем?

— Машина была неплохой. Кабина была удобной. Хоть зимой, хоть летом не было ни слишком жарко, ни слишком холодно. Это ко всем «якам» относится, и к Як-1, и к Як-9. Сиденье хорошо регулировалось, все рычаги и тумблеры под руками. Обзор из кабины был хороший во все стороны. Даже назад, несмотря на высокий гаргрот. По крайней мере обзор назад был не ниже «удовлетворительно». Если, конечно, не пользоваться плечевыми ремнями. Так мы ими и не пользовались. Максимальная скорость в горизонтальном полете — 570 км/час (по прибору). Это было меньше, чем у «мессера» километров на 20. Если мы были на одной высоте, то догнать «мессер» Як-7Б не мог. Это очень неприятно — «мессеру» от тебя в бою легче оторваться и легче тебя догнать, но в бою 20 км/час — это небольшое преимущество. Его еще надо уметь реализовать. Намного хуже отставания по скорости было то, что Як-7Б был «тупой» — разгонялся и тормозил медленно. Дашь газ, так он пока-а раскачается… А убираешь газ, а он все прет! Вот «мессер», тот «за газом ходил», очень динамичный. Динамика разгона очень важная характеристика, она обеспечивает боевую скорость, здесь у «мессера» было безусловное преимущество. Если бы он был не такой «тупой», то это был бы совсем хороший истребитель, но он был тяжелый, и М-105 был для него слабоват.

— Разница в боевых скоростях была сильной?

— Нет, боевые скорости Як-7Б и «мессера» были практически одинаковы — от 200 до 540—550 км/час, но высокую боевую скорость «мессер» мог держать подольше, «як» скорость терял быстрее.

— Фонарь держали открытым?

— Поначалу — да. С фонарем сначала было очень плохо — отсутствовал аварийный сброс. Ручка, открывающая фонарь, открывала замки тросовой тягой. В воздушном бою ведь как — противник всегда стремится ударить по кабине, значит, и по фонарю. Если этот тросик перебивали или «распускали» (а такое случалось относительно часто), самостоятельно кабину летчик открыть не мог, фонарь невозможно было сдвинуть. Кабина в гроб превращается. Потом, когда аварийный сброс сделали, стали летать с закрытым фонарем.

— Как осуществлялся аварийный сброс?

— Поначалу система была такой: — надо было очень сильно толкнуть или ударить по стеклу фонаря снизу (обычно это делали обеими руками одновременно), поближе к переднему краю фонаря. Фонарь как будто «выщелкивался» из пазов, его передняя часть приподымалась, ее подхватывал поток, и все — фонарь улетал. Не очень хорошая система, поскольку если ты ранен, то сил сбросить фонарь у тебя может и не хватить.

Потом систему сброса изменили. Сделали так: вдоль переднего края фонаря проходил боуден — чтото вроде трубки, в которую был вставлен пружинистый тросик. Конец тросика был выведен в кабину, на нем была закреплена такая резиновая красная «груша». Для сброса фонаря надо было тянуть «грушу» на себя. Тросик выходил из паза, проворачивал небольшой двуплечий рычаг, который, в свою очередь, довольно легко сдвигал и приподнимал переднюю часть фонаря. Эта система аварийного сброса уже просуществовала до конца войны.

— Качество остекления кабины (прозрачность плексигласа) было нормальным?

— Всяко бывало. Особенно поначалу. Бывал плекс и с желтизной, и поцарапанный (не то чтобы это сильно мешало, но неприятно), а с конца 1943 года и до конца войны качество плексигласа стало хорошим.

— Приборное оборудование вас устраивало?

— Вполне. Весь комплекс основных приборов присутствовал. Да нам много и не надо было. Температура воды, температура и давление масла, температура головок цилиндров. В бою ты больше ни на что и не смотришь.

— Бронеспинка и бронестекло на Як-7Б были?

— Бронеспинка стояла. Стальная плита, с палец толщиной (то ли 10, то ли 12 мм — не помню точно). Простые пулеметные пули «держала», но бронебойные ее пробивали.

Бронестекло тоже было. Прочное.

— Двигатель на ваших Як-7Б какой стоял: М-105ПА или М-105ПФ?

— Вначале простой, потом, под конец 1943 года, машины пошли с форсированным. У большинства наших Як-7Б двигатель был простой — 1100 л.с. на 1-й ступени нагнетателя. Я и на Курской дуге на простом двигателе воевал, и на Днепре. С форсированным двигателем машин в полку было мало. Хотя Як-7Б даже с М-105ПФ все равно до Як-1 недотянул. Тяжелый.

— Як-7Б был сложным в пилотировании?

— Нет. На взлете «момент вращения» очень легко компенсировался рулем поворота. Посадка — просто. Полет — очень просто, «як» сам летел.

Все типы истребителей Яковлева были просты в управлении, не только Як-7Б. Пилотировались «яки» очень легко. Усилия на рули нужны были небольшие. «Яки» — самолеты для пилотажа.

— Радиостанция на Як-7Б была? Как она работала, качественно или нет?

— Стояла. РСИ-3. Опять-таки она была на всех типах наших «яков».

Поначалу приемник и передатчик стояли только на самолетах ведущих, а у ведомых был только приемник. На моем первом «яке» стоял только приемник — я же начал воевать как ведомый. Потом, уже со второй половины 1943 года, приемники и передатчики стали ставить на все машины.

Что касается качества работы, то работала эта станция неважно. И трещала, и пищала (коллектор искрит, отсюда и «трески-писки»). Поначалу было сложно, потом и мы приноровились, и радиотехники со станциями поработали, связь стала по качеству не ниже «посредственно». В бою, по крайней мере, мы друг друга слышали постоянно. Да, рация работала посредственно, лучше и не скажешь.

Я с задания прилетал и инженеру полка докладывал: «Мотор работал нормально. Показания приборов — нормально. Управление — нормально. Оружие — нормально. Радио — плохо, сильный треск». И в этом послеполетном докладе у меня за всю войну слова не поменялись.

— Вооружение Як-7Б вас устраивало? Надежно ли работало пулеметно-пушечное вооружение?

— Вооружение — отлично! 20-мм пушка ШВАК (стреляла через полый вал редуктора) и два синхронизированных (под капотом) УБС — 12,7-мм пулемета Березина. Вооружение мощное.

Работали и оружие и синхронизаторы надежно. Иногда, конечно, случались отказы, но это либо от незнания техники, либо из-за плохого обслуживания или недосмотра. Был интересный случай.

Как-то под Запорожьем полетел я ведомым со старшим лейтенантом Медведевым [Медведев Кирилл Аверьянович, капитан. Воевал в составе 107-го гиап (867-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 200 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 7 самолетов противника. Награжден боевыми орденами и медалями] (инструктором-командиром звена из Чугуевского училища, его прислали на боевую стажировку, но он в училище не вернулся, остался в полку воевать), на сопровождения корректировщика. Корректировщик Ил-2 ходил над нашим (правым) берегом Днепра и корректировал огонь артиллерии по немецкому берегу (левому). Наша пара держалась с некоторым превышением и смещением в сторону солнца. И тут появляется «мессер», почему-то один. Да ведь какой хитрый — прошел над самой водой, между берегами и пошел в атаку на наш «ил» снизу. Медведев, он опытный был, засек этого «сто девятого» и — со снижением на него. Я за ведущим. Медведев заходит на этот «мессер» сзади, уже можно огонь открывать, и вдруг резко отваливает мой ведущий в сторону и мне по радио: «Иван — атакуй! У меня оружие отказало!» Я добавляю газку, резко проскакиваю вперед, причем настолько резко, что не успел я опомниться, как «мессер» уже полностью заполняет кольцо прицела и начинает «вылезать». Я от неожиданности всадил в него длиннющую очередь из пушки и пулеметов. Полбоекомплекта одной очередью! Совершенно не отложилось в памяти, сколько и чего попало в «мессер», но, похоже, летчика я убил сразу. «Мессер» не загорелся, а вначале задрал нос, потом упал на крыло, закрутился спиралью и врезался в землю. Это был мой первый сбитый.

Но самое интересное началось потом. От моего залпа соскочил затыльник пушки и заклинил мне ножное управление. Педали практически перестали работать. Пытался я этот затыльник сдвинуть вперед, но надо наклониться посильнее, а ремни не пускают. Я ведущему передал (передатчик у меня уже стоял), что заклинило ножное управление, и «креником» развернулся и полетел «домой». Сел нормально. А что случилось? Оказывается, техник по вооружению гайку крепления затыльника не законтрил. В полете от вибрации гайка отвернулась, а от стрельбы вообще соскочила, вот затыльник и «съехал».

Вот видишь, в одном боевом вылете отказ оружия на двух истребителях. Было и такое. Но вообще-то отказы оружия были большой редкостью. Работало вооружение очень надежно.

Техника по вооружению поначалу хотели судить, но эскадрилья посовещалась и решила его под суд не отдавать, наказать внутри полка. Так что техника не судили.

— Мощность наших 20-мм осколочно-фугасных снарядов вас устраивала?

— Вполне. Снаряды мощные. Один снаряд в кабину «мессера» — и считай, что сбил. Броню на «штуках» наши снаряды пробивали практически под всеми углами. Боезапас загружали полностью — 120 снарядов к пушке и 400 патронов к пулеметам.

Для воздушного боя боекомплекта хватало вполне. Обычная очередь — это 5—6 снарядов пушки. Редко бывало, чтобы в воздушном бою боезапас расстреливали полностью. Но очень часто бывало, что нам давали задание — проштурмовать наземную цель (это уже после выполнения воздушной задачи). Так по наземным целям обычно расстреливали все до последнего патрона, поэтому редко бывало, чтобы после штурмовки на аэродром возвращались с боеприпасами.

— На какую дистанцию пристреливали вооружение?

— На 200 метров.

— Пристрелочные очереди делали? И вообще, как стреляли—просто «по самолету» или «в строго нужную точку»?

— Старались пристрелочных очередей не делать, стрелять сразу на поражение. Но тем не менее иногда без пристрелочных очередей было не обойтись. Пристрелочный огонь вели пулеметами.

Старались стрелять именно «в точку» (коллиматорный прицел и оружие это вполне позволяли), т. е. в строго определенное место — кабина, по двигателю: места расположения бензобаков и маслобаков; у бомбардировщиков — по стрелкам и по мотогондолам: водорадиатор, маслобаки; били по топливным бакам. Тут все было, как я говорил, — сближаешься, как крылья из «кольца» начинают вылезать, делаются различимыми мелкие детали. Тогда наводишь на нужное место и открываешь огонь. Это выходит метров 100—120. При такой атаке пристрелка совершенно не нужна. Эффективнее всего считался огонь по кабине. При удачном попадании даже одним снарядом легко можно сбить и двухмоторный бомбардировщик (с убитым или тяжелораненым пилотом далеко не улетит), а уж «мессер» или «лаптежник» так сбивались и подавно. Если же в кабину три-четыре снаряда всадил — сбиваешь наверняка. Я, например, всегда старался бить по кабине, и только потом по всему остальному.

«По самолету» тоже стреляли, но это в том случае, если ставишь заградительный огонь. Тоже пулеметами. В основном такая стрельба велась только по атакующим истребителям противника. По немецким бомбардировщикам так почти не стреляли.

— Как вы оцениваете возможность вертикального и горизонтального маневра на Як-7Б, опять-таки по сравнению с «мессером»?

— Вертикальный — на «троечку», если «мессер» принять за «пятерку». Конечно, в этом виде маневра Як-7Б уступал довольно сильно, особенно на «горке».

Вот на «горизонтали» «як» был сильнее — на «горизонтали» он «мессер» и брал.

Надо также сказать, не знаю почему, но на боевом развороте Як-7Б и Ме-109Г были практически равными. Высоту набирали одинаковую, а радиус виража у «яка» был даже поменьше. Боевой разворот был у «яков» сильным элементом.

— Какова у Як-7Б по сравнению с «мессером» была скорость крена?

— Одинакова, а может, даже у «яка» и чуть повыше. По крайней мере, хоть «мессер» и редкостно вертлявый самолет, но мы его на виражах перекручивали. Сколько бы он ни пытался «вправо-влево». Правда, маневренность на вираже во многом зависит и от правильной работы двигателем — сектором газа надо работать рывками. Вот так — даешь газ и становишься в вираж. Вираж покруче, и одновременно сектор газа плавно убираешь до минимума. Как только чувствуешь, что самолет готов свалиться в штопор, то снова газ резко вперед, самолет делает рывок, и снова газ плавно убираешь. И так по несколько раз, вот и получается рывками. Если умеешь, если машину чувствуешь, то вираж получается очень маленьким и в штопор не срываешься.

—

— Как я понял по вашим словам, Як-7Б пикировал хорошо?

— Камнем падал! Очень хорошо пикировал, он же тяжелый. Высоту терял моментально (что не очень хорошо), но и скорость в пике набирал очень быстро (что вообще-то хорошо). В пике Як-7Б даже «сто девятый» часто догонял (если немец хоть чуть зазевается). От «мессеров» и мы пикированием отрывались. Вот Як-1 частенько пикировать не любил, а Як-7Б даже придерживать надо было.

— Если сравнивать по сумме характеристик скорости и маневренности, то Як-7Б и Ме-109Г насколько сопоставимы?

— «Мессер» был лучше. Не скажу, что подавляюще, но лучше. Як-7Б был тяжелый. В поединке «сто девятого» и Як-7Б многое зависело от летчика и многое от вида боевой задачи, которую эти истребители выполняют. Чего скрывать, но при решении большинства боевых задач, которые ставят истребителям, все-таки преимущество будет у «мессера». Но в качестве истребителя для непосредственного сопровождения низковысотных ударных самолетов, таких, как Ил-2, Як-7Б будет предпочтительней.

— Бомбы или РСы ваши Як-7Б несли?

— РСы 82-мм были, но недолго, несколько месяцев, только на Як-7Б. Как и все оружие, они пристреливались на 200 метров.

РСы — ударное оружие, по самолетам ими стреляли редко, разлет большой. Ставили их по одной штуке на плоскость.

Потом вместо РСов мы стали нести бомбы. Бомбодержатели на Як-7Б, а позже и на Як-1 и Як-9, устанавливали в наших полковых мастерских. Мы брали две бомбы по 100 кг (по одной на плоскость). Бомбы в полку применяли до конца войны, и только «сотки» (другой калибр не применяли). У нас бомбодержатели устанавливали на все самолеты в полку, за исключением Як-9Д и Як-9ДД.

— Бомбили как — с пикирования? И, на ваш взгляд, бомбометание было точным?

— Техника бомбардировки зависела от цели. Если бомбим цель площадную, например пехотную колонну, то тогда бомбим с 700—900 м, с пологого пикирования. Снижаешься градусов под 30, и сброс бомб идет на высоте 200—250 м. Если цель прикрыта зенитками — пулеметами или «эрликонами», то тогда бросали повыше, с метров 300—400.

Если цель была точечной, вроде моста, то тогда бомбили с крутого пикирования, градусов под 60. Там пикировали с 1,0—1,5 тысяч, в зависимости от цели. Пикировали с небольшим переворотом, чтобы цель в прицел захватить. Сброс где-то на 600—700 метров. Могли бросать и ниже, если не было зенитного противодействия и цель была малоразмерной.

Что касается точности… Вот что было плохо. Сброс бомб осуществлялся рычагом. Сброс был механический. Это плохо. Чтобы открыть бомбовый замок, надо было потянуть рычаг сброса на себя, причем потянуть достаточно сильно. И получалось так: ты левой рукой тянешь на себя рычаг сброса и автоматически тянешь на себя правой рукой ручку. Самолет, конечно, резко приподнимает нос, и бомбы летят метров на 300 вперед от цели. Недоработали наши конструкторы — сброс надо было делать электрическим, от кнопки.

Потом бомбить приноровились и стали попадать довольно точно. По крайней мере, некоторые из нас. Бывало, на «охоте» застигнет наша пара таких мастеров немецкий легковой автомобиль (это же понятно: либо «чин» какой, либо связной). Так спикируют и так положат бомбы, что смотришь — автомобиль уже вверх колесами. Ну, конечно, в этом случае сброс делали пониже, метров с 400—500.

По точности вот что я еще могу сказать. На полигоне у нас мишенью был десятиметровый круг, так некоторые исхитрялись иногда в него попадать. Но если брать усредненный результат, то точность нашего бомбометания была тоже средней. Штурмовики и «пешки» бомбили намного точнее. Думаю, что механический сброс в основном точность и снижал, но при штурмовке немецких колонн нашей точности вполне хватало.

Бомбодержатели и сброс были одинаковы для всех «яков» — и Як-7Б, и Як-1, и Як-9.

— Большая часть бомбометаний была с какого пикирования — с крутого или пологого?

— Пополам. У меня из всех вылетов на ударные операции половина — это вылеты на «охоту». На «охоте» атакуешь обычно точечные цели, с крутого пикирования — одиночные машины, мосты на полевых дорогах, небольшие войсковые подразделения и т. п.

— Кстати, мосты немцы зенитками прикрывали сильно?

— На шоссейных дорогах и железнодорожных путях — да, сильно. На полевых дорогах, небольшие деревянные мосты — вообще не прикрывали. Их-то истребителями обычно и бомбили.

— Высоту сброса бомб как вы определяли — по прицелу или по высотомеру?

— Высоту ввода в пикирование — по высотомеру, а когда уже пикируешь, нет возможности на высотомер глядеть. Отвлечешься и воткнешься в землю. Высоту сброса определяли по прицелу, — ты же примерно знаешь, какую величину в прицеле должна иметь грузовая машина или человек. Это, конечно, требует навыка, выработки «чувства высоты». Честно сказать, я бомбы не любил — я РСы любил. РСы — сильное, мощное ударное оружие. Я искренне жалел, что мы их перестали применять, хотя, конечно, по воздушным целям РСы не нужны.

— Взлет и полет с бомбами трудности представляли?

— Нет, не особо. На взлете только пробег делался больше, «держать» самолет на полосе было посложнее, ну а в полете возрастал расход горючего.

— На ваш взгляд, вот эти ударные операции истребителей с бомбами, они были нужны или без них можно было и обойтись?

— Когда как. Когда и нужны, а когда и не очень. Такие удары — это помощь нашим наземным частям, ну и разгрузка штурмовой авиации. Это позволяло нашим штурмовикам на мелочи не отвлекаться.

Я эти вылеты, особенно на штурмовку войск, не любил. Я же истребитель! Моя задача — с воздушным противником драться. А тут летишь с этими двумя «чушками» — ни скорости, ни маневренности, да еще и зенитки по тебе бьют. Но мне приказывали, и я летал.

— До какого времени ваш полк воевал на Як-7Б?

— В конце 1943-го, в начале зимы, нас вывели на переформирование, мы сдали оставшиеся самолеты «братскому» 106-му авиаполку, а сами поехали в тыл, в Саратов. Там на авиазаводе и получили только что собранные Як-1 с вооружением в виде пушки ШВАК и одного синхронизированного (левого) УБС, с «форсированным» двигателем. Именно с М-105ПФ. Хотя такая модель Як-1 — с УБС и простым двигателем — тоже была, и в нашем полку какое-то время несколько таких было (их на пополнение перегонщики с ремзаводов пригоняли).

— Як-1 был лучше Як-7Б?

— Явно лучше. Он был легче, а значит, маневреннее и динамичнее. Видимо, в этой модели «яка» было больше металла и меньше дерева. Максимальная скорость у Як-1 была поменьше, чем у «мессера», километров на 10—15. По прямой, на одной высоте мы «мессершмитт» догнать не могли. Динамика разгона — вровень с «мессером», Як-1 не отставал, «за газом ходил».

Насчет «вертикали» скажем так: если «вертикаль» у «сто девятого» принять за «пять», то у Як-1 вертикальный маневр был на «четыре с плюсом». Я считаю, что даже этот тип «яка» был тяжеловат, поэтому на «вертикали» и уступал.

Но тут так было: «горка», да и другие вертикальные фигуры, у «мессера» были получше. В основном за счет того, что на «вертикали» «мессер» был быстрее, отрывался он от «яка» на вертикальных фигурах (например, на «горке» «сто девятый» был быстрее «яка» километров на 40). Величина же фигур была практически одинаковой.

В общем, все зависело от боевой обстановки. Если у нас было преимущество по высоте (хоть метров 200), а значит, и запас скорости, то мы уверенно дрались со «сто девятыми» и на «вертикали», тем более что по боевому развороту посильнее уже был Як-1. Почему-то, уступая практически на всех вертикальных фигурах, по боевому развороту, Як-1 был сильнее. На боевом развороте Як-1 и большую высоту набирал, и разворачивался с меньшим радиусом. В бою часто бывало, что в одинаковой ситуации «мессера» уходили на «горку», а «яки» на боевой разворот.

Если же встреча с «мессерами» происходила на одной высоте, то боев на «вертикали» мы старались избегать.

По горизонтальному маневру все было наоборот, если «горизонталь» Як-1 принять за «пятерку», то у «мессера» — твердое «четыре». «Четыре», естественно, у «трехточечного». «Пятиточечный» Ме-109Г виражил плохо.

Что касается боевых скоростей в маневренном бою, то тут скорости «яка» и «мессера» выравнивались — диапазон от 200 до 550 км/час, эти скорости считались боевыми.

В общем, если брать характеристики скорости и маневренности в сумме, то Як-1 и Ме-109Г были примерно равными истребителями. Если оценивать эти истребители в различных видах боевых задач, то в половине предпочтительней было драться на «мессере», в другой половине предпочтительней был «як». В поединке в маневренном бою Ме-109Г и Як-1 («один на один») исход зависел исключительно от мастерства летчика.

— Скорость крена Як-1 ?

— Да такая же, как у Як-7Б.

— Что значит — Як-1 не любил пикировать? Он что, пикировал плохо?

— Пикировал он хорошо, но была у него особенность: если угол пикирования был небольшой, то Як-1 надо было в пике удерживать ручкой, а то он все время стремился из пике выйти самостоятельно. Малые углы пикирования Як-1 не любил. На больших углах «як» пикировал вполне нормально. «Сто девятый» на пикировании был лучше Як-1.

— На выходе из пикирования Як-1 не запаздывал?

— Нет, ничего, кроме обычной «просадки». Я же говорил, что на боевых скоростях все маневрирование у «яков» выходило очень резко.

— Вот еще какой вопрос — в бою закрылками пользовались для уменьшения радиуса виража?

— Очень редко. И только при атаке бомбардировщиков; в бою с истребителями — никогда. В бою с истребителями использование закрылков ведет к слишком большой потере скорости. Ни к чему это было — у «яка» и без закрылков вираж меньше, чем у «мессера».

— Какой был обзор из кабины Як-1 ?

— Очень хороший. Сидишь под стеклянным колпаком — обзор во все стороны прекрасный, в том числе и назад. Вниз смотреть хорошо, крыло почти не мешало.

— По удобству кабины Як-1 от Як-7Б в лучшую или худшую сторону отличался? Аварийный сброс фонаря был?

— Обзор назад на Як-1 был получше, а больше кабина ничем не отличалась. Удобная.

Аварийный сброс фонаря был. Вот этот, с боуденом. Надежный.

— Вы на Як-1 сбивали?

— Сбил. Три «лаптежника».

— Тогда вопрос по вооружению: одна 20-мм пушка и один крупнокалиберный пулемет — неужели мощности этих двух огневых точек хватало для надежного поражения самолетов противника? Ну ладно «мессер-109» или «штука» — самолеты одномоторные, но неужели хватало, чтобы сбить Ю-88 или Не-111?

— Вооружение было эффективным, тут конструктор все правильно рассчитал. А ты думаешь, самолету много надо? Один снаряд в маслобак, и готово! Через 3—4 минуты двигатель откажет. Вот и сбит.

— Это у истребителя один мотор, а двухмоторный бомбардировщик?

— Да тоже надо немного — три-четыре снаряда. Надо только зайти правильно и правильно попасть. Лучше всего бить по кабине, так, чтобы трасса шла наискосок. Даже если вдруг случится такое чудо и летчик не будет убит или тяжело ранен, то снаряды и пули, пробив кабину, наверняка поразят один из двигателей. Если не представляется возможности ударить прямо по кабине, тогда бьешь по двигателю — в район маслобака или по водорадиатору. На одном моторе тоже далеко не улетит (по крайней мере бомбы сбросит до цели). Правило простое: «летчик, смазка, охлаждение, горючее» — это то, что держит самолет в воздухе, это и есть цели для стрельбы.

Стрелять надо уметь! Немцы самолеты делали очень прочные, частенько бывало, что «бомбер» немецкий так «истыкают» — весь в дырках, а он все равно летит. Чего скрывать, такое нередко бывало, но это от неприцельной стрельбы. Поэтому я и говорю: самая верная атака — прицельно бить по кабине. «Положил» два снаряда в районе пилота, и амбец!

— По стрелкам бомбардировщиков били?

—А как же! Сближаешься — пулеметный огонь по стрелку. Стрелка убил, сблизился — огонь из пулемета и пушки по кабине. Именно так и атаковали.

— Как я понял, вот этот единственный УБС на Як-1 был все-таки нужен?

— Безусловно нужен. УБС здорово позволял экономить снаряды. В нем все патроны трассирующие. Заградительный огонь, «пристрелка» — все им. Пушка — только для огня наверняка.

«Березин» был мощным пулеметом. У нас были случаи, когда немецкий самолет — «сто девятый» или «лаптежник» — сбивался огнем вот этого одного-единственного УБС.

— Боезапас загружали полностью до самого конца войны?

— Полностью до самого конца войны. Не экономили. 120 снарядов к пушке и 200 патронов к пулемету.

— Як-9 в вашем полку были? Просто Як-9, без всякого буквенного индекса?

— Были. Як-9 разных типов начали поступать в полк с весны 1944 года. У нас были Як-9, Як-9Т, Як-9Д и Як-9ДД. На всех этих типах я летал.

По кабине они — тот же Як-1, только форма фонаря и бронестекла немного другая, но обзор такой же хороший.

По максимальной скорости Як-9 был быстрее, чем Як-1, километров на 10—15. Это было плюсом. Был и минус — Як-9 был потяжелее, поэтому немного «тупее», помедленнее на разгоне, чем Як-1. Чтобы превосходство Як-9 по скорости проявилось, его надо было раскочегарить. Як-1 был подинамичнее «девятки», поэтому чуть получше на «вертикали» (когда надо с места рвать), поэтому я Як-1 любил больше, чем Як-9. (Я никогда не боялся в «карусели» с «мессерами» покрутиться, а в ней динамика разгона важна — позволяет долго высокую боевую скорость держать.) На скоростях, близких к максимальной, вертикальные маневренности этих истребителей сравнивались.

Также хочу сказать, что были у нас в полку и летчики, которые, наоборот, Як-9 любили больше, чем Як-1, именно из-за того, что «девятка» быстрее. Тут уж у кого какая манера боя.

По горизонтальному маневру все Як-9 — аналогичны Як-1.

— Як-9 стал «мессер» догонять?

— Вообще-то нет. Не помню случая, чтобы Як-9 догнал «мессер» в горизонтальном полете, хотя кто знает? Гнался бы подольше, может, и догнал бы. Но, скорее всего, нет.

Насчет «догнать» вот что я тебе скажу — для того чтобы вражеский самолет догнать, надо его по максимальной скорости превосходить, хотя бы километров на 10— 20, а наши «яки» по скорости «сто девятый» не превосходили. Як-1 — «мессеру», безусловно, уступал, Як-9 — в лучшем случае (на «стооктановом» бензине) был равен. Но никакого превосходства. Это я тебе точно заявляю.

Кроме того, Як-9 к нам стали поступать в то время, когда немецкие истребители уже затяжных боев не вели. Тут ситуация была такой: если мы летим на сопровождении штурмовиков, то за «мессерами» мы долго гоняться не можем, поскольку не имеем права отрываться от «илов». В таком бою, в гонках «накоротке», Як-9 догнать «мессер» не мог. Когда же мы летим без «илов», то немцы с нами в бой просто не вступали. Не было у нас возможности с ними «гонки» устраивать.

В лучшем случае «мессера» пикировали со стороны солнца, нас обстреливали и в пикировании же уходили. В такой ситуации Як-9 их тоже не догонял, уж больно «мессер» в пикировании был хорош. И мы в это время основную часть «мессеров» сбивали точно так же, внезапной атакой, при которой разница максимальных скоростей в 10—20 км/час не играет никакой роли.

— Як-9Т. На ваш взгляд, 37-мм пушка на легком истребителе себя оправдала?

— Да, сделал я и на таком несколько боевых вылетов. Воздушного боя я на нем не вел, я летал на штурмовку.

Есть недалеко от Берлина небольшой провинциальный городок Губин, вот под этим Губином мы с «илами» штурмовали крупную немецкую танковую группировку. Я на Як-9Т из этой 37-мм пушки по танкам и стрелял. По «тиграм», по «пантерам». Пикировал отвесно, чтобы бить по верхней броне (она у танка самая слабая). Спикировал — короткая очередь — выскочил. У меня боезапас был что-то около 30 бронебойных снарядов (сколько точно — уже не помню), вот я их все по танкам и расстрелял. Поскольку я раньше на таком «яке» не летал, то не знал некоторой специфики данной модели — как очередь дашь, то сразу полная кабина дыма. Приборов не видать! Я фонарь открыл, дым сразу вытянуло, тогда приборы увидел. Так и проштурмовал с открытым фонарем.

Як-9Т по сравнению с Як-1 перетяжеленный. Вот именно из-за этой 37-мм пушки. Воздушный бой я бы на Як-9Т вести не хотел. На мой взгляд, у этого истребителя резко усилили ударные возможности за счет снижения возможностей в маневренном бою. Як-9Т — это ударный самолет-«охотник» и истребитель «непосредственного сопровождения», но никак не истребитель для маневренного боя. В качестве истребителя маневренного боя он непрактичен. Вот как ударный самолет он достоин похвалы. Тремя снарядами танк поджигал.

— В танк попасть легко? А то вроде у штурмовиков на пологом пикировании попасть в танк из пушек было проблемой.

— Не проблема. Пикирую почти отвесно с 800—900 метров, градусов под 70, упреждение минимальное — это раз. Два — «тигр» или «пантера» не те танки, в которые трудно попасть. Громадины.

— При попадании танк загорался, взрывался?

— Иногда загорался, иногда нет. В половине атак видел, что трассы в танк уткнулись, а больше ничего. Ни огня, ни дыма. В половине — пламя появлялось сразу после попадания. Но взрывающихся танков не было. Только загоревшиеся.

— По сравнению с Як-1 по управлению, по кабине какие-либо особенности у Як-9Т были?

— Практически не было. Разгонялся помедленнее, на «вертикали» плоховат — тяжелый. На мой взгляд, как воздушный боец слабее Як-1. В остальном «як» как «як».

— Як-9Т был быстрее, чем Як-1 ?

— Да, километров на 15 (как и любой Як-9). Если раскочегаришь (особенно если немного пикирнуть), то тогда да, быстрее. Пикировал он хорошо и устойчиво — тяжелый. Я же говорил, Як-9Т — это ударная модификация «девятки» — штурмовик и «охотник».

— Как я понял, на Як-9Д и Як-9ДД вы тоже летали. И как они вам?

— Хорошо. Это были хорошие истребители. Мы им все баки (у Як-9Д их было четыре, а у Як-9ДД — пять) никогда не заправляли. Обычно заправляли только два бака. Не выполнял наш полк таких задач, где бы надо было им делать полную заправку. При одинаковой заправке горючим и маслом, вот из-за этих пустых баков, эти истребители были немного потяжелее, чем Як-1 и Як-9. Впрочем, это не сильно отразилось на пилотажных характеристиках. По маневренности и вооружению Як-9, Як-9Д и Як-9ДД были практически одинаковы. Но, повторюсь, при одинаковой величине заправки горючим и маслом.

Як-9Д и Як-ЭДД бомбодержателей не несли.

Хотелось бы сказать вот еще что — я на Як-9ДД летать не любил. Пятый бак был под сиденьем летчика. Не дай бог в него попадут — сгоришь за секунду.

— На сколько полетного времени хватало горючего у истребителей Яковлева?

— У Як-1 на 1 час 40 минут — 1 час 50 минут полета (860 км на выгодном режиме), если с воздушным боем — то на 45 минут. Як-9Т и Як-7Б — аналогично.

Я точно не помню, насколько хватало горючего у Як-9Д, а у Як-9ДД горючего хватало на 4 часа. Пять баков. Это был дальний истребитель сопровождения.

Один раз наличие в полку Як-9ДД создало такую ситуацию, которая нас здорово перепугала. Мы тогда стояли на Украине, а нас захотели послать на сопровождение бомбардировщиков, бомбить Плоешти (это в Румынии). Причем на обратную дорогу горючего не хватало даже у Як-9ДД. То есть после бомбардировки мы должны были садиться «на живот». Когда об этих планах до нас слухи дошли, перетрусили мы здорово. Тут кто хочешь перепугается. Потом командование одумалось и эту идею похерило.

— Неужели, имея на вооружении полка такие дальние истребители, вам не ставили задачи по сопровождению бомбардировщиков Пе-2 «на полный радиус»?

— Нет. «Пешки» мы сопровождали редко, и уж конечно, летали они не «на полный радиус». 150, максимум 200 км от линии фронта. При полетах «на полный радиус» для сопровождения «пешек» использовали не «яки», а «аэрокобры» с подвесными баками.

Всю войну основная наша задача — сопровождение штурмовиков, а «илы» вообще дальше чем на 100 км от линии фронта не летали, обычно до 70 и меньше. Так что нашему полку Як-9Д и Як-9ДД были просто не нужны. Не ставилось нам задач для этих типов истребителей.

Если для наших обычных полетов Як-9Д и Як-9ДД полностью заправить, то для воздушного боя они станут негодны — просто не успеют выработать «лишнее» горючее.

— А почему на Як-9Д или Як-9ДД на «свободную охоту» глубоко в немецкий тыл не летали?

— «Дальней охотой» специальные полки «охотников» занимались, мы — нет. У нас вся «охота» в прифронтовой полосе — до 25 км вглубь от линии фронта, не дальше. Опять же наша «охота» — это ударная операция, всегда с бомбами, причем обязательно сопряженная с разведкой. Дают задание посмотреть мосты, движение войск, техники. У меня около трети из всех боевых вылетов — это на «охоту».

—Воздушного противника на «охоте» атаковали?

— Если подворачивалась возможность, то да.

— Крупнокалиберный пулемет УБС в вооружении Як-9ДД был? А то в литературе есть сведения, что у Як-9ДД вооружение состояло из одной-единственной пушки ШВАК.

— Был. На всех типах Як-9 УБС был.

— Радиокомпас или радиополукомпас на Як-9Д или Як-9ДД был?

— Не было. На «яках» ничего такого не было. Правда, в начале 1944-го нам поставили оборудование для пеленгации. Нормально работало. Потерялся — запросил курс на аэродром — тебе его сообщили.

— Почему у вас в полку была такая смешанная матчасть? Як-7Б, Як-1, Як-9Д, Як-9ДД, Як-9Т, Як-9. Откуда?

— Разными путями. Перегонщики с ремзаводов «яки» пригоняют, так при распределении самолетов по полкам на тип не смотрят. На «яках» воюете, некомплект техники есть — берите те, какие пригнали. Пригоняли и новые машины, но мало.

«Братские» полки на переформирование выводят, оставшуюся технику — нам. Тоже по типам могут не совпасть.

У нас основное пополнение матчастью было именно с ремзаводов — восстановленные машины. При мне полностью новую и однотипную матчасть наш полк получал только два раза. Первый раз, когда я в полк прибыл — весь полк вооружили Як-7Б прямо с Новосибирского завода, второй раз — когда мы для перевооружения прибыли в Саратов, на авиазавод, где нас вооружили только что выпущенными Як-1. Все остальное время, вплоть до конца войны, полк в основном пополнялся самолетами с ремзаводов.

—А бывало, чтобы пары составлялись из «яков» разных типов — допустим, ведущий на Як-1, а ведомый на Як-9 или Як-7Б? Если такое было, то в бою это мешало?

— Бывало, и не раз. Мешало ли? Смотря какой бой. Если бой в сопровождении штурмовиков, где ты «мессеров» только отбиваешь, то не мешало. Если закрутится «карусель», то мешало. Ведущему надо быть очень внимательным, чтобы ведомый не отстал.

— Сколько самолетов было в полку по штату? Запасные самолеты были?

— 36 машин. Запасных не было. Имеющиеся восстанавливали очень быстро. У нас при полку был крупный ремонтный цех (почти ремзавод).

— Самолетов в полку хватало?

— Да, хватало. Хотя если брать конкретные эскадрильи, то могло и не хватить. Случалось, что для выполнения задания занимали самолеты в соседних эскадрильях.

— Как окрашивались самолеты полка?

— Подкрашивали уже имеющуюся окраску, поэтому единой окраски не было. Если самолет приходил в камуфляже, оставляли камуфляж, если однотонный, оставляли однотонным. Целиком никогда самолеты не перекрашивали.

— Зимой самолеты в белый цвет красили?

— Зимой — нет. Один раз покрасили самолеты белилами летом. Температура стояла высокая, так вот, чтобы самолеты сильно не нагревались, их и покрасили в белый. Продержалась эта окраска совсем недолго. Номера красные, на киле и на фюзеляже. Коки винтов — хаки с белой полосой. Рисунки на самолетах были. Был у нас один техник по вооружению, замечательно рисовал.

— Пары летчиков были постоянные?

— Да. Пары старались не разбивать, слетанная пара — это сила. Случалось, конечно, летать и не со своим ведомым (или ведущим), но такое было относительно редко.

— Двигатели М-105ПА и М- 105ПФ вас устраивали?

— Двигатель М-105 был неплох, но я считаю, что слабоваты и «простой», и «форсированный». Вот М-105ПФ2 и М-107 были по мощности соответствующими планеру «яка», но на них я летал уже после войны.

Я считаю, что мощности М-105ПА, как и М-105ПФ, «якам» не хватало. Из всех «яков», на которых я летал, я больше всего любил Як-1, он был самым легким, а значит, и самым тяговооруженным, но считаю, что даже у него была нехватка тяги. Поэтому если сравнивать М-105 «простой» и «форсированный», то в воздушном бою «форсированный», безусловно, предпочтительнее.

—На сколько часов работы был рассчитан М-105?

— Новый двигатель должен был отработать 100 часов. Потом его осматривала специальная комиссия. Разбирали — смотрели, оценивали состояние поршней, цилиндров, валов. Если состояние двигателя признавали удовлетворительным, то накидывали еще 50 часов.

— Знаю, что у «яков» неравномерно вырабатывалось горючее из баков, — это мешало?

— Это бывало, клапан не срабатывал, как надо. Это было нечасто. Если такое происходило, то, конечно, мешало, но не сильно, достаточно легко компенсировалось ручкой.

— Двигатель лобовое стекло маслом забрасывал?

— Редко, если только масла перельют.

— Протектор на бензобаках был надежным?

— Да. Когда мне немец по крылу ударил, так баки не загорелись, хотя крыло буквально «раздело». С баками, простреленными пулями, прилетали часто. Протектор был надежен.

— Я читал, что М-105 был склонен к перегреву. Это так? Какие охлаждающие жидкости применяли?

— Насчет перегрева — не сказал бы. Двигатель охлаждался очень хорошо, и управление его охлаждением трудностей не составляло, только надо режимы эксплуатации соблюдать. Единственно, когда у нас были некоторые проблемы с охлаждением, это под конец войны, когда мы стали использовать бензин для «аэрокобр» (Б-100). На нем, бывало, двигатель перегревали. Не часто, но случалось, поскольку эксплуатация мотора на этом бензине требует повышенного внимания к температуре.

Что касается охлаждающих жидкостей, то летом использовали воду, а зимой — антифриз.

— Нагнетатель для эксплуатации двигателя на Б-100 перенастраивали?

— Да, похоже, перенастраивали. Что-то мотористы с нагнетателем делали. Все-таки М-105 рассчитан на бензин с октановым числом 86—90. Кстати, мы почти всю войну провоевали на Б-86 и Б-90. «Аэрокобровский» бензин у нас уже под конец войны пошел.

— На бензине Б-100 М-105 стал мощнее, «мессер» стали на нем догонять?

— Конечно, стал мощнее! Километров 15—20 в скорости прибавили. Но «мессер» все равно не догнали. К этому времени «мессера» тоже прибавили в скорости. Если максимальная скорость «мессера» в 1943 году была 590 км/час, то к концу 1944-го она стала 610— 620 км/час. Вот это отставание наших «яков» по скорости в 10—20 км/час продержалось в течение всей войны (по крайней мере для Як-1). Только Як-3 был быстрее «мессера» по скорости (и сильно). Я на Як-3 летал после войны. Исключительно высоких боевых качеств истребитель, на нем я бы любой «мессер» просто «порвал». Поздновато этот истребитель появился, хоть бы годиком раньше.

— Нагнетатель работал надежно?

— Иногда появлялась проблема — не включалась 2-я ступень. Нечасто, но такое бывало. Ты рычагом тыкаешь-тыкаешь, шестерни верещат, а 2-я ступень не включается. Видимо, это был конструктивный дефект или дефект сборки.

— Насколько М-105 был устойчив к повреждениям?

— Довольно устойчив, но это опять-таки куда попадет. Если пуля или осколок попадали в блок цилиндров, то могли его и не пробить. А вот если в радиатор или маслобак, то тогда дело плохо — перегрев и заклинивание, садись на вынужденную.

— В водорадиатор часто попадали?

— Случалось, но не сказал бы, что часто. Специально по водорадиатору истребителя никто не бьет, намного эффективнее стрелять по кабине, бакам или мотору.

— Высотность М-105 вас устраивала?

— М-105 был невысотным двигателем, это было большим плюсом. Почему? Видишь ли, высоту наших боев определяли «илы», а они выше 2000 метров не ходили (обычно 1200—1500 метров). Для нас как раз это высота работы 1-й ступени нагнетателя, где даже «простой» М-105 — 1100 л.с, а уж «форсированный» — вообще 1260 л.с. У меня 80% боевых вылетов на 1-й ступени нагнетателя, — это значит до 1800 метров. На высотах работы 1-й ступени нагнетателя «яки» были наиболее эффективны. В бою на этой высоте Як-1 был способен любой истребитель «перекрутить»: и «мессер», и «кобру», и даже Ла-5. Впрочем, и на 2-й ступени М-105 был неплох. По крайней мере, на высотах до 4000 метров мы чувствовали себя вполне уверенно, 2500—3000 метров — совсем хорошо, наша высота.

— А на какой высоте проходил ваш самый «высотный»бой?

— Самый высотный? Был один, точнее, это был даже не бой, а так, боевое столкновение. Обошлось без стрельбы.

Дело было под Харьковом, в районе железнодорожной станции Тарановка. Наши на ней выгружали войска, а мы эту выгрузку пошли прикрывать четверкой Як-7Б. Заняли мы позицию на 3000 метров, ходим «разворотами». Смотрим — навстречу идут четыре «сто девятых», причем на одной высоте с нами. Похоже, была у них задача проштурмовать станцию. Увидели они нас, и пошли на боевой разворот, с набором. Мы тоже. Развернулись, опять встречаемся в лоб — высота где-то 4200—4300 метров. И опять мы вровень. Они развернулись и опять с набором. Мы тоже. И опять мы на одной высоте. (Боевой разворот у нас одинаковый.) В общем, вот так мы крутанулись несколько раз, пока не дошли до 6000 метров. Мы без «кислорода», немцы, видимо, тоже. Думаю: «Маску надевать или обойдется?» Если немцы опять полезут вверх, то без «кислорода» не обойтись, волей-неволей, а воспользоваться кислородным оборудованием придется, чего делать очень не хочется. Мы же им не пользуемся, поэтому есть сомнения, что будет работать хорошо. Но, похоже, немцы тоже решили с «кислородом» не связываться. Спикировали и ушли. Мы обратно опустились до 3000, преследовать их не стали. Было у меня еще несколько боевых вылетов на 4000 м («пешек» прикрывали). Да, пожалуй, и все. Все остальные боевые вылеты — не выше 3000 метров.

— Как я понял, кислородное оборудование было, но вы им пользовались редко?

— Было, но им вообще не пользовались. У нас кислородную подготовку отменили еще в училище, и я всю войну провоевал и никакой необходимости в ней не испытал. Мы ж со штурмовиками практически на одной высоте ходили, ну и зачем там «кислород»? Всю войну наша основная задача — непосредственное сопровождение штурмовиков. На «расчистку воздуха» мы мало ходили, а если и ходили, то выше 4000 метров не поднимались. Я же сказал — 80% боевых вылетов на 1-й ступени нагнетателя.

— Согласно справочным данным, М-105ПФ имел два максимума мощности на первой (700 м) и на второй (2700 м) границах высотности и один минимум на высоте переключения скоростей нагнетателя (примерно 1850 м). «Провал» мощности на 1850 м был? Что об этом знали летчики?

— Ну, мы знали, что, когда переваливаешь за 1800 м, надо включать 2-ю ступень. То, что у М-105 к 1800 метрам падает мощность, в полете чувствовалось — самолет вяловатым становился. Потом 2-ю ступень врубаешь — он как рывок делал, двигатель в мощности сильно прибавлял. Впрочем, мы считали, что лучше не надо со 2-й ступенью связываться (она ведь может и не включиться), а проще спикировать пониже, на 1000—1500 метров. Тем более что на 1-й ступени двигатель был помощнее, чем на 2-й (сейчас, правда, не помню, насколько).

— Все правильно. Согласно справочнику, на 1-й ступени нагнетателя максимальная мощность М-105ПФ — 1260 л.с, на 2-й — 1210 л.с. Такой вопрос: а на высотах ниже 1000 метров бои вели? На метрах 700—900 и ниже?

— Как таковых — нет. На этих высотах мы только отбивали немецкие истребители от «илов». Обычно все сводилось к одной атаке на встречно-пересекающемся курсе. Он налетел, я отбил. Это не воздушный бой. «Каруселей» на этих высотах не было.

— А до какого времени у вас в полку провоевали самолеты с М-105ПА?

— До лета 1944 года, еще несколько штук — Як-7Б и Як-1 — числились, воевали. С лета — только с М-105ПФ.

— Управление изменением шага винта было удобным?

— Да, удобно и легко. Рычагом.

— «Затяжеление» винта на пикировании использовали?

— Редко.

— Про живучесть двигателя М-105 вы сказали, а вот живучесть вообще у истребителей Яковлева была какой?

— В зависимости от того, куда попадет. Если в стабилизатор, консоли или центроплан (вне мотора и кабины), то с десяток пробоин, бывало, привозили. У меня самого не раз было по 8—10 пробоин — 6—8 пулевых (от крупнокалиберного пулемета) и 1—2 от 20-мм бронебойных снарядов.

Вот если осколочно-фугасный снаряд в «як» попадал, то дело было плохо — фанера просто разлеталась, дыры получались гигантские. Даже если истребитель не загорался, то все равно приходилось прыгать — без обшивки не полетаешь. Думаю, что «мессер» в этом отношении был прочнее — он металлический.

— Бронебойные снаряды немцы использовали часто?

— Довольно часто. У меня сложилось впечатление, что у них каждый третий-четвертый снаряд в боекомплекте был бронебойным. Это понятно — они же по «илам» били, там без бронебойных нельзя — осколочно-фугасные, бывало, от брони рикошетировали.

— Вы можете рассказать, как вас сбили?

— Прикрывали разведчика Пе-2 четверкой Як-7Б. Разведчик шел за линию фронта. На нас навалилась шестерка «мессеров». Пошла «карусель»! Несмотря на это, разведчик полета не прекратил, сфотографировал все, что надо было, и только после этого лег на обратный курс. Мы уже были над линией фронта, когда «мессер» мне в крыло очередь и всадил. Как ударил, так у меня все крыло «раскрылось»! Только щепки во все стороны полетели! Протектор от бензобаков летел кусками! Обшивку с крыла буквально содрало, баки стали видны. Я ручкой, педалями вправо-влево, а «як» не управляется. Пришлось покидать самолет и выбрасываться на парашюте. Отстегнул ремни и ларингофон, сдвинул фонарь, убрал ноги с педалей. Потянул ручку на себя, «як» начал задирать нос, я привстал, ногой толкнул ручку вперед — «як» резко носом вниз, и меня из кабины выбросило, как катапультой. Я приземлился, парашют сразу сбросил, достал наган (у меня наган был). Заскочил в какие-то кусты, присел, осмотрелся. Смотрю, наши солдаты бегут. «Где тут летчик?» Поднялся: «Вот он я». Меня буквально под руки подхватили и бегом в траншею. Приземлился я, оказывается, между траншеями нашей обороны (то ли между первой и второй, то ли второй и третьей). Потом подошли два танка, меня посадили в танк и вывезли в тыл.

— Кого-нибудь еще в этом бою сбили?

— Нет. Ни у нас, ни у немцев. Главное — разведчик уцелел.

— Сколько обычно полагалось истребителей в прикрытие самолета-разведчика или самолета-корректировщика?

— Если полет был за линию фронта, то четыре. Если над линией фронта, то пара.

— А у немцев?

— «Раму» обычно прикрывали парой — она над линией фронта летала. Разведчиков — Ме-110 и Ю-88, которые летали за линию фронта, немцы вообще истребителями не прикрывали. Эти разведчики были высотные, летали на 7000—10 000 метрах (обычно 8000— 8500 метров). В основном за ними «аэрокобры» гонялись, «яки» на их перехват летали очень редко.

— Но летали? Потолка хватало?

—Потолка хватало, но не всегда хватало горючего. Обычно так бывало: немец летит к нам в тыл — ему на перехват поднимают «як» (если «аэрокобры» или «лавочкина» нет). Тут расчет такой: чтобы наш истребитель этого разведчика на обратном пути перехватил. Вот «як» пока поднимется, большую часть горючего уже выработает. На сам перехват уже горючего остается мало (минут на 15—20), поэтому и результативность таких вылетов была невелика. Тут от наведения много зависит, и от удачи, конечно.

— Посадка «яка» «на живот» трудности представляла? После такой посадки самолет восстанавливали быстро?

— Если садились на поле, то — никаких проблем. Если запасные водяные радиаторы были, то восстанавливали после такой посадки самолет быстро, обычно за одну ночь.

— Я слышал, что если на «яке» резко затормозить, то он довольно легко «клевал носом». Такое было? И если было, то часто?

— Было. И довольно часто. И у меня было. Винт погнул хорошо. При пробе двигателя на земле техника на хвост сажали обязательно.

— Иван Иванович, в настоящее время к истребителям конструкции А. И. Яковлева очень двойственное отношение. Одни говорят, что это был плохой истребитель и полностью уступал Ме-109 по ТТХ, а выпускали его только потому, что он был приспособлен как для массового выпуска, так и для «массового» летчика. (Да и потому, что Яковлев был в фаворе у Сталина.) Другие говорят, что истребители Яковлева—Як-1, а потом и Як-9—были полностью равными «стодевятому» по ТТХ(а то и превосходили). На ваш взгляд, какая из этих точек зрения правильна?

— Да и у меня к «якам» двойственное отношение, хотя Як-1 я по-настоящему любил.

Все типы «яков», на которых я воевал — Як-7Б, Як-1 и Як-9, — имели много положительных качеств: удобную кабину с хорошим обзором, простоту управления, надежность, высокую маневренность, мощное и надежное вооружение, они действительно легко осваивались летчиками средней квалификации. По крайней мере, Як-1 и Як-9 имели все предпосылки для того, чтобы стать превосходными боевыми машинами. Но эти «яки» ими не были. Все имеющиеся положительные качества «яков» не получалось реализовать в полной мере из-за недостаточной тяговооруженности.

Як-1 и Як-9 были хорошими, добротными, современными истребителями, но отнюдь не самыми лучшими (даже в наших ВВС).

Из-за нехватки тяги «яки» или уступали «мессеру», как Як-7Б, или, в лучшем случае, были ему примерно равны, как Як-1 и Як-9.

Отсюда и моя двойственность в отношении «яков». Вроде и истребители хорошие, но все равно у меня имелось сильное ощущение какой-то их конструктивной незавершенности. Ведь тот же Як-1 уступал «мессеру» по скорости и на «вертикали» совсем немного.

20 км/час — это же всего ничего! Но иногда в бою именно этих 20 км не хватало для победы. Дает «мессер» форсаж и отрывается.

Я до сих пор не могу поверить, что уже к 1943 году облегчить планер Як-1 на 100—150 кг и сил на 80—100 увеличить мощность М-105ПФ было какой-то невозможной задачей. Вот не верю, и все! Чуть побольше металла и поменьше дерева в планере, да немного увеличить наддув в нагнетателе. Да сделайте же вы это, и мы «мессер» превзойдем полностью! Что мешало это сделать? Не знаю, но не сделали. А мы из года в год на этих «незавершенных» «яках» воевали.

Скажу тебе больше: «яки» были не только по конструкции незавершенные, они были сами по себе недоделанные. По-настоящему недоделанные. В 1943-м можно было даже с облегчением планера и наддувом не заморачиваться, надо было всего лишь делать «яки» по-нормальному. Сборка была — не дай бог! Тут щель, там недокрашено, плоскости как наждак. Эмалит не лак — шершавел моментально. Ну о какой тут скорости можно говорить? Уверяю тебя, если Як-1 собирать как надо — «зализать, залакировать» — да перевести двигатель на нормальный по качеству бензин (а еще лучше на «стооктановый», как у «аэрокобры»), то я бы и на Як-1 любой бы «мессер» догнал и «порвал».

А у нас что было? Мало того, что истребитель собран непонятно как, так еще, бывало, и бензин некондиционный. То есть по документам он Б-86, а реально… дрянь! Несколько раз случалось, такую ерунду в баки лили, что двигатель «тянуть» отказывался напрочь! Но летали. Война, оттого что у нас качественного бензина нет, не остановится. Приказывали лететь, и мы летели на том, что есть.

Ну, а сказать, что Як-1 и Як-9 «сто девятый» превосходили, у меня язык не повернется. Это будет откровенной ложью. Ведь по скорости Як-1 так и не догнал «мессер»! Какое же тут превосходство?

Единственный тип «яка», который был лучше «мессера» полностью и без всяких оговорок — по скорости, вертикальному и горизонтальному маневру, динамике разгона, — это Як-3, но на нем я не воевал.

— «Яки» некачественную сборку в течение всей войны имели?

— Нет, качество постепенно улучшалось (другое дело, что не так быстро, как нам хотелось). По крайней мере, под конец войны сборка по качеству уже была вполне приличной. А после войны вообще хорошей — Як-3 приходили как конфетки.

— Иван Иванович, в нашем разговоре постоянно фигурирует термин «виды боевых задач для истребителей». Можно подробнее о разных видах боевых задач, ну и объяснить заодно, при выполнении каких задач был эффективнее «мессер», а при каких — «як»?

— Тогда, во время войны, истребители выполняли следующие виды боевых задач:

1) «свободная охота»; 2) маневренный бой с истребителями противника; 3)бой с истребителями противника в непосредственном сопровождении ударных машин; 4) атака бомбардировщиков противника.

«Свободная охота» — бой по принципу «ударил — убежал». «Чем» и «по чему» ударил — пулеметно-пушечным огнем по самолету противника или бомбами по наземной цели — неважно. Принцип один — один-единственный внезапный удар, с уходом от цели на максимальной скорости.

Здесь «мессер» вне конкуренции, намного сильнее «яка». Уже потому, что «мессер» быстрее.

«Мессер» намного лучший «воздушный охотник», чем «яки». Если бы мне постоянно ставили задачу только на «воздушную охоту» и спросили, какой истребитель я бы выбрал — «як» или «мессер»? — я бы, не колеблясь, остановился на «мессере». Уйти от противника «на скорости», не заморачиваясь с пикированием (и прочими видами маневра), а просто включив форсаж, — это одно из самых важных качеств истребителя-«охотника». Именно так «мессера»-«охотники» от «яков» и уходили. «Як» же от «мессера» таким образом уйти не мог.

Теперь сравним Як-1 и Ме-109Г в маневренном бою «истребитель против истребителя», так называемой «собачьей свалке». Обычно такой маневренный бой истребители ведут при «расчистке» воздуха, когда не связаны непосредственным прикрытием ударных машин. Реже, когда встречаются «охотники» (но тоже бывало). В таком виде боя никаких ограничений на скорость и маневрирование нет. В этом виде боя «як» и «мессер» примерно равны (при условии одинакового мастерства их летчиков, естественно). Но и здесь есть некоторые нюансы, которые необходимо учитывать:

1. Бой должен вестись на высоте не выше 4000 метров. Выше 4000 метров преимущество будет за «мессером», как имеющим более высотный двигатель. Он по скорости «як» начинал очень сильно превосходить — больше чем на 20 км/час.

2. Если бой ведется на высоте ниже 4000 метров, то в начале боя небольшое преимущество тоже будет у «мессера», поскольку на максимальной скорости он превосходит «як» на «вертикали». Превосходство на «вертикали» дает в начале боя преимущество по завладению высотой, а значит, и боевой инициативой.

3. Если бой подзатянется, то скорости начнут падать и преимущество постепенно начнет переходить к «яку». С падением скорости возможность проведения вертикального маневра падает, а ценность горизонтального маневра возрастает. Таким образом, превосходство в бою постепенно перейдет к «яку», как превосходящему своего противника на «горизонтали». Затяжной бой «мессеру» тактически невыгоден.

— А когда выгоднее иметь преимущество — в начале боя или в конце?

— В начале повыгоднее. При правильной организации боя ты можешь это преимущество реализовать, завладеть инициативой, связать боем и сбить своего противника. Или, по крайней мере если бой начинает складываться не в твою пользу, то владение инициативой позволит тебе в любой момент бой прекратить.

На войне так и бывало, если «мессерам» не удавалось нас сбить сразу и они видели, что с нами справиться не удается, то они из боя просто выходили. Выход на «вертикаль», перевод в пикирование, и догнать их «яки» не могли.

— Скажите, а вот до какой величины в бою должна была упасть скорость, чтобы к «яку» перешло преимущество в маневре?

— Не могу тебе точно сказать. Но этот момент я хорошо чувствовал, вдруг вот ты понимаешь, что на «вертикаль» он уйти уже не в силах. Догоню. Все, настало мое время! Лови его, гада! И надо поторапливаться, потому что немцы этот момент тоже улавливали четко. Бой тут же прекращали, в пикирование… и только мы их и видели.

— Понятно. Теперь обсудим Як-1 и «мессер» в непосредственном сопровождении ударных машин. Ударными машинами, как я понял, должны быть или Ил-2, или Ю-87, как машины низковысотные.

— При непосредственном сопровождении преимущество будет за «яком». Безоговорочно. Видишь ли, наличие строя бомбардировщиков (или штурмовиков) накладывает серьезные ограничения на проведение вертикального маневра. Огонь стрелков не дает атакующему истребителю выходить из атаки вверх, только в сторону.

Отсюда истребитель непосредственного сопровождения тем лучше, чем лучше маневрирует по «горизонтали». Поскольку «як» обладает лучшей горизонтальной маневренностью, чем «сто девятый», поэтому он и будет лучше. Превосходство «мессера» в скорости здесь роли играть не будет. При сопровождении бомбардировщиков на максимальной скорости не идут, чтобы от них не отрываться. И за истребителями противника особо не гоняются, поскольку нельзя ударные самолеты бросать.

В «непосредственном сопровождении» весь бой строится на вираже и боевом развороте, т. е. на том, в чем «як» явно сильнее.

Кстати, в бою с бомбардировщиками и их истребителями непосредственного сопровождения (в качестве истребителя ПВО), пожалуй, «як» тоже будет предпочтительнее «мессера», поскольку и в таком бою решающим будет превосходство по горизонтальной маневренности. Чтобы бомбардировщики разгонять, особо большой вертикальной маневренности не требуется, а вот горизонтальную маневренность надо иметь повыше.

Да и особо большая скорость тут тоже не нужна. Бомбардировщики ведь на максимальной скорости тоже не атакуют, а если и атакуют, то перед стрельбой скорость сбрасывают. Если скорость не сбросить, то не попадешь, а если вдруг и попадешь, то, скорее всего, количество попаданий будет недостаточным для надежного поражения цели. И, как я сказал, из такой атаки часто выходят «в сторону», т. е. по «горизонтали».

— Как вариант: шестерка «яков» сопровождает шестерку «илов» и отражает нападение шестерки «мессеров». Такое соотношение сил бывало?

— Бывало, и не раз. Во вторую половину войны соотношение «илов» и «яков» часто было один к одному. На шестерку «илов» — шесть «яков», на четверку — четыре, на восьмерку — восемь.

«Илы» идут в «пеленге», на высоте от 1000 до 2000 метров. «Яки» идут в парах, прикрывают строй «илов» справа, слева и сверху. Пары сбоку идут метрах в 300— 400 от «илов», с незначительным превышением, где-то 100 метров. Пара сверху висит над строем «илов», метров на 500 выше. Если, например, «пеленг» «уступом вправо», то пара «яков» слева — идет вровень с ведущим «илом», пара справа — вровень с замыкающим «илом». Естественно, что «яки» идут зигзагом — постоянно контролируют окружающее пространство. Скорость илов — 300—350 км/час, «яков» — 400—450 км/час. Если над целью нет истребителей противника, то «илы» становятся в круг и в несколько заходов обрабатывают цель. (Наш «Иван», он такой: будет долбить до тех пор, пока весь боекомплект до последнего патрона не расстреляет.) Мы в этот момент уходим на 500 метров выше и метров на 500 в сторону, ходим там зигзагами — контролируем воздушное пространство. После завершения бомбоштурмового удара опять строим прежний боевой порядок.

— Теперь представим, что на подлете к цели вам встретилась шестерка Ме-109Г — как они будут атаковать?

— Немцы чаще атаковали «илов» на подходе к цели, но могли и на отходе, на преследовании.

Немцы были очень расчетливы и осторожны, очертя голову в атаку не кидались. Обычно «мессеры» занимали высоту метров на 500 выше той пары «яков», которая была сверху. Дальше «мессеры» становились в широкий круг, кружились, маскировались в облаках (если облачность была), выбирали благоприятный момент для нападения. Когда же он наступал (по их мнению), то обычно следовала атака одиночным «мессером» на максимальной скорости, в крутом пике — 600—620 км/час. Чаще всего со стороны солнца, по замыкающему «илу». План у него такой: ударить на максимальной скорости, сбить «ил», отвернуть и выскочить на «вертикаль».

Как вариант такой атаки — атака «низом». То есть немецкий летчик пикировал значительно ниже «илов», на бреющем, на высокой скорости проходил над землей, затем атаковал «ил» в «брюхо», и опять-таки уход в сторону и вверх.

Перед атакой другие «мессеры» могли атаку сымитировать, для нашей дезориентации, чтобы мы основную атаку прошляпили. Но могли и не имитировать, тогда немецкий летчик полагался только на внезапность.

— Допустим, вы ведущий той пары, которая прикрывает замыкающий «ил», и вы увидели атаку «мессера». Каковы будут ваши действия?

— Парой навстречу атакующему «мессеру», атака на встречно-пересекающемся курсе, на кабрировании, если он атакует сверху, и в пикировании — если атака снизу. Поставим заградительный огонь. Скорее всего, я «мессер» не собью, поскольку вероятность попасть на таком ракурсе невелика (хотя были случаи, попадали), но своим огнем я заставлю его сойти с рассчитанного курса атаки. После расхождения закладываю вираж (или боевой разворот, если атака шла «низом») на минимальном радиусе (тут главное — «мессер» из виду не потерять) и стреляю вдогонку. Догнать я его не могу — у меня скорость будет в районе 450 км/час, а у него 600—620, но моя стрельба не даст ему хорошо прицелиться. Тяжело целиться, когда сзади мимо твоей кабины трассы летят. Кроме того, я ведь могу и попасть (по крайней мере, хоть 1—2 пулями).

Если немец шел «низом», а у меня был запас расстояния, то я мог ему навстречу не выходить, а пропустить его мимо (дескать, не заметил), а потом резким виражом — прямо в хвост. В общем, все зависело от обстановки.

Немцу навстречу еще и стрелки «илов» стрелять будут из крупнокалиберных пулеметов. Тоже приятного мало.

— И что будет делать «мессер»?

— В этой ситуации у немецкого летчика есть два варианта действий: 1-й — невзирая на меня и стрелков «илов», подсбросить скорость и отстреляться по «илу» более или менее точно. Если рассчитать все правильно, то так сбить «ил» вполне можно. Этот вариант невероятно рискованный — и я тогда смогу «мессер» догнать (я-то на полном газу за ним гонюсь, скорость набираю), и у стрелков «илов» вероятность попасть в него резко возрастает. 2-й — продолжить атаку на полной скорости. Риску меньше, но и вероятность сбить «ил» крайне мала (хотя иногда тоже бывало). «Ил» маневрирует, разница скоростей «мессера» и «ила» велика. Да и стрельба ведется просто «по «илу»», при такой скорости сближения говорить о стрельбе «по кабине» или «по маслобаку» не приходится. Поэтому, действуя таким образом, немец или совсем в «ил» не попадет, или попадет всего парой-тройкой, а то и одним снарядом (что обычно для «ила» несмертельно — броня!).

— И какой вариант обычно выбирали немецкие летчики?

— Конечно второй! Никогда скорость не сбрасывали! На максимальной скорости удар и уход на «вертикаль»! Если он скорость потеряет, я же его догоню. Немцы риска не любили. Первый вариант, это для 100-процентной внезапной атаки, когда немецкий летчик видит, что совершенно нет противодействия. Только тогда можно скорость подсбросить.

— Как действовали немецкие летчики и вы после атаки?

— Он в сторону, от строя «илов» подальше и затем на «вертикаль», а моя пара, пока он идет вверх, снова займет свое прежнее место в строю. Я за «мессером» гнаться не буду, тем более что нам категорически запрещалось бросать штурмовики. Больше немцы, скорее всего, атаковать не будут. Почему? Ну, во-первых, у них нет численного превосходства. Во-вторых, по тому, как моя пара лихо отбила атакующий «мессер», они поймут, что противостоят им опытные летчики, а не желторотики (с опытными связываться очень рискованно — сбить могут). В-третьих, если во время первой атаки немецкий летчик мог рассчитывать на внезапность, то на второй — ни о какой внезапности не может быть и речи. Атаковать без внезапности и при равных силах — риск, по немецким меркам, недопустимый.

Точно так же, одной атакой, немцы будут нас атаковать, если их будет меньше, чем «яков».

Многократно немцы будут атаковать, если у них будет численное превосходство. Будут пытаться нас «раздергать», оторвать от «илов». Вот тут они постараются, будет очень тяжело их отбить. Такой бой может быть очень долгим.

Тут тебе надо знать еще один маленький «нюансик». Если немцы сбивали хотя бы один «ил», имея численное превосходство, для нас все заканчивалось простым разносом. Если же немцы сбивали «ил» будучи в меньшинстве, истребителей прикрытия ждал суд военного трибунала. Так что сколько бы немцев ни было, мы не расслаблялись. По крайней мере, при мне судов за потерянные «илы» не было (а до меня — были) — прикрывать надежней стали.

—А мог немецкий летчик, выходя из атаки, вперед проскочить, под или над строем «илов»?

— Не было такого. «Илы» ему вдогонку из курсовых пушек и пулеметов (а у «ила» курсовое вооружение мощнейшее) могут так врезать, что костей не соберет. Нет, выход из атаки всегда в сторону от «илов» и на «вертикаль».

— Во время штурмовки, когда «илы» станут в круг, немцы могут атаковать?

— Нет. В зону зенитного огня они не сунутся. В круг «илов» тоже соваться не будут. «Илы», ставшие в круг, — это почти неразбиваемо. «Мессеры» просто подождут, когда «илы» пойдут «домой», а значит, и выйдут из круга.

— При атаке «на отходе от цели» тактика немецких летчиков менялась?

— Нет. Все было точно так же. Нам было сложнее — строй «илов» растягивался.

— Вы сказали, что немцы атаковали одиночным истребителем. А парой или группой истребителей они могли атаковать?

— Нет, не припомню таких случаев. Всегда атаковали в одиночку. Если бы попытались атаковать группой, то и мы бы зашли им в лоб группой. Такой вариант противодействия тоже предусматривался.

—А могло быть так, что покрутятся немцы вокруг вас, а атаковать так и не решатся?

— Нет. Хотя бы один раз, но обязательно попытаются. Хоть в одиночку, но попытается там «низом» подобраться или сверху, на высокой скорости.

—А могли немцы атаковать не «илы», а вас? Как вы поступали в случае такой атаки?

— Могли атаковать и меня. Эту атаку я отражал примерно так же, как и атаку на «ил» — контратакой в лоб, и разворот с заходом «мессеру» в «мертвую зону» сзади и снизу (чтобы он меня потерял). Хоть чуть зазевается — собью.

— Как я понял, вот это «он налетел, я отбил» воздушным боем не считалось?

— Нет. Воздушный бой — это «карусель», когда обе стороны хотят решить все свои задачи в маневренном бою. А «налетел — отбил» — это просто боевое столкновение.

— Принцип ваших действий в прикрытии понятен — «справа, слева и сверху». С увеличением количества истребителей этот принцип как-то менялся?

— Нет. Допустим, если идет двенадцать «илов», то их прикрывают четверка справа и слева, пара сверху (на 500 м выше) и еще одна пара сверху (на 1000 м выше). Принцип наших действий не менялся.

Если наших истребителей было много, то могли группу выделить навстречу немецким истребителям (обычно четверку-шестерку), чтобы эта группа их отогнала (если наших было больше) или боем связала (если наших было меньше). Если наших было меньше, то тут немцам была радость настоящая, всеми силами кидались на эту группу и вообще об «илах» забывали. В меньшинстве немцы в маневренный бой не вступали.

А вот чтобы все наши наличные истребители в бой с немецкими кинулись, такого не бывало. То есть у нас обязательно, даже если часть истребителей дралась с немецкими, то другая часть продолжала осуществлять непосредственное прикрытие и в бой не лезла.

— А если в прикрытии было только одно звено — четыре истребителя, то тогда как вы действовали?

— Да в принципе так же — одна пара прикрывает замыкающий «ил», а вторая — над «илами» сверху.

— Как я понял, Пе-2 вы тоже прикрывали. Порядок их сопровождения отличался от того, какой был при сопровождении «илов»?

— Отличался. Во-первых, мы шли на большей высоте, «пешки» — на 3000 метрах, а мы так еще выше. Во-вторых, и боковые пары или четверки шли с превышением (боковые на 400—500 метров выше «пешек», а центральная — на 600—1000 м). В-третьих, шли на более высокой скорости, особенно от цели.

Я полеты на прикрытие Пе-2 не любил. Прикрывать «пешки» тяжелее, чем «илы». Во-первых, за счет высокой скорости «пешек» потерять их очень легко — вроде только одну атаку отбил, а они уже почти оторвались.

Во-вторых, опять-таки за счет высокой скорости «пешек» и того, что они летают дальше и выше «илов», у нас резко возрастает расход горючего (поэтому в этих вылетах мы летали с подвесными баками).

Ну и в-третьих, тяжело контролировать нижнюю полусферу. Пе-2 идут высоко, а мы еще выше — есть «мессерам» простор для атаки снизу. Правда, у «пешек» нижнюю полусферу стрелки прикрывали (была у Пе-2 нижняя огневая точка), — это помогало такие атаки отбивать, но все равно прикрывать «пешки» тяжелее.

Вот чем «илы» были хороши, так тем, что на отходе от цели могли вообще идти на высоте 150—200 м. Как их снизу атаковать? А на крутом пикировании? На 600 км/час это практически невозможно.

— Теперь поменяем задачу наоборот — шестерка «мессеров» сопровождает шестерку Ю-87 и отражает нападение шестерки «яков». Какова была тактика немецких истребителей в прикрытии?

— Непохожа на нашу совершенно. «Юнкерсы» шли где-то на 2000 метров в «пеленге», а шестерка «мессеров» ходила зигзагом на 1000 м выше их. При подходе к району бомбометания «сто девятые» оставляли своих бомбардировщиков, вырывались вперед и связывали боем истребителей, прикрывающих район. Перед атакой старались набрать высоту, чтобы атаковать наши машины сверху и на высокой скорости. Пока «мессеры» ведут бой, «юнкерсы» становятся в круг и свободно бомбят. Делают один заход (в отличие от наших «илов», которые делали по несколько заходов, «штуки» делали только один — немцы атаками не увлекались), потом выходят из атаки и на полном газу домой. После этого из боя выходят и «мессеры».

Подобным образом «мессеры» прикрывали все типы своих ударных самолетов — Ю-87, Ю-88 и Не-111. Только два последних в круг не становились — бомбили обычными девятками.

— Тогда вот такой вопрос: при какой тактике прикрытия истребителей, нашей или немецкой, ударные машины несли меньше потерь?

— По потерям примерно одинаково.

— Тогда еще один вопрос: что мешало нашим истребителям действовать подобно немецким? Вырываться вперед и атаковать истребители противника на высокой скорости?

— Видишь ли, каждая тактика имеет как свои достоинства, так и свои недостатки. У нас считалось, что недостатки немецкой тактики перевешивают ее достоинства.

— Какие недостатки и достоинства у той и другой тактики? Начнем с нашей.

— У нашей тактики недостатки были следующие:

1. Истребители ведут бой на малой скорости, что не позволяет эффективно преследовать противника.

2. Бой ведется «от обороны», т. е. инициатива у противника.

3. Наш бой требует очень четкого взаимодействия как пар истребителей между собой, так и истребителей со штурмовиками.

4. Повышенная уязвимость истребителей от огня ЗА. Ведь мы всегда были рядом со штурмовиками, в том числе и в зоне зенитного огня. Конечно, в самое пекло мы не лезли, но все равно нам периодически «перепадало». Бьют по штурмовикам — значит, бьют и понам.

5. Даже не знаю, считать ли это недостатком… Маленькая результативность.

При нашей тактике очень тяжело сбивать. Почти все атаки на встречно-пересекающихся курсах, тяжело попасть. Мы не сбивали — мы отбивали.

Достоинства:

1. Удар штурмовиков (или бомбардировщиков) для противника совершенно внезапен.

2. Наша тактика позволяет сохранять строй ударных машин, потому как:

А. Наша тактика позволяет довольно эффективно вести бой, когда наши истребители в меньшинстве.

Б. Наша тактика не дает прорвавшимся истребителям противника «зависнуть» в атаке, чтобы поразить несколько ударных машин за заход.

3. Бой ведется на «горизонталях», т. е. на тех элементах, в которых наши машины сильнее.

Достоинства немецкой тактики:

1. Истребители начинают бой на высокой скорости, а часто и с превышением по высоте, т. е. можно с самого начала боя завладеть инициативой.

2. Бой ведется активно-наступательно, с сильным элементом внезапности и навязыванием противнику своей воли. Отсюда и довольно высокая результативность истребителей. Атаковал внезапно — значит, сбил.

3. Бой ведется на «вертикали» (по крайней мере, вначале), на которой «мессер» особенно хорош.

4. Истребители почти не несли потерь от огня ЗА. В зону зенитного огня немцы не входили.

Недостатки немецкой тактики:

1. Теряется внезапность бомбового удара. Появление истребителей впереди ударных машин приводит к тому, что все средства ПВО в районе удара успевают привести в максимальную боевую готовность, а все остальное успевает попрятаться. Из-за этого эффективность бомбового удара падает (иногда довольно сильно).

2. Немецкая защита односторонняя, т. е. бой ведется только с теми нашими истребителями, которые немцам удается «связать». Оставляя даже на короткое время свои ударные машины без прикрытия, немцы делают их очень уязвимыми от атак с других сторон, оттуда, где нет немецких истребителей. Появись в этот момент хоть одна наша пара (да что там пара — один истребитель), немецким бомбардировщикам не поздоровится. Даже атака одной пары чревата если не потерями, то разрушением строя ударных машин, а значит, и срывом бомбового удара.

3. Немецкая тактика неэффективна, если ты ведешь бой в меньшинстве или когда не удается захватить инициативу (это когда к моменту боевого соприкосновения противник уже изготовился — набрал максимальную скорость или имеет превышение по высоте, а то и то и другое).

— Вот что мне непонятно: почему наша тактика эффективна, когда истребителей противника больше, чем истребителей прикрытия?

— Видишь ли, когда штурмовики или бомбардировщики идут в плотном строю, то ракурсы атак такого строя ограничены. Например: с ракурса в ⁴Д никто не атакует, так чего его прикрывать. То есть задача истребителей непосредственного сопровождения — качественно перекрыть именно эти ракурсы атак. Если это делать умело, то даже одной-двумя парами истребителей можно весьма эффективно отбиваться. Другое дело, что такое умение далеко не всем летчикам по плечу. При немецкой же тактике надо перекрывать не ракурсы атак, а направления подходов к «бомберам», а это полные 360°. Если ты в меньшинстве, то все не перекроешь. Это просто физически невозможно.

— Если я понял правильно, вы с немецкой тактикой научились достаточно эффективно бороться? Как это происходило?

— Научились не сразу, но научились, и довольно эффективно.

В сущности, немецкая тактика защиты ударных машин ничего особо сложного из себя не представляла и была построена на двух элементах — внезапности и превосходстве «мессера» в вертикальном маневре. Получается, что все, что препятствует внезапному нападению и не дает немцам вести бой на «вертикали», — это все работает против немецкой тактики. С приобретением боевого опыта в наших ВВС был проведен целый комплекс мероприятий, повысивших эффективность нашей истребительной авиации.

Прежде всего это работа штабов. Штабы стали полкам ставить такие боевые задачи, которые наиболее соответствовали возможностям техники. Вот у меня 80% боевых вылетов на 1-й ступени нагнетателя. Это показатель высокой эффективности работы людей, ставивших мне боевые задачи, то есть в 80% боевых вылетов я вел бой на такой высоте, где мой самолет показывал наивысшие характеристики. Опять же, ²/₃ моих боевых вылетов — это на прикрытие штурмовиков, т. е. я занимался именно тем, для чего мой истребитель и был предназначен.

Кроме улучшения работы штабов, у нас появились тактические приемы и технические средства, которые позволяли эффективно как противостоять немецким истребителям, так и срывать атаки немецких бомбардировщиков.

Прежде всего, это улучшение работы постов ВНОС (Воздушного Наблюдения, Оповещения и Связи). Если еще полковая служба ВНОС полагалась на визуальное и звуковое обнаружение машин противника, то уже дивизионные пункты наведения обеспечивались радиолокационным прикрытием. То есть о подлете немецких истребителей и бомбардировщиков нас предупреждали заранее. Мы успевали набрать высоту, а значит, и завладеть инициативой уже с самого начала боя.

Заблаговременное обнаружение немецких самолетов также позволяло активно маневрировать силами истребителей. Поэтому бывало и так, что «мессеры» успешно связывали боем наши истребители, прикрывающие район, но немецкие бомбардировщики все равно подвергались атаке, только их атаковала группа или переброшенная с другого района, или экстренно поднятая с аэродрома. А поскольку непосредственного прикрытия у немецких бомбардировщиков не было, то и атака наших истребителей была эффективна.

Помню, бросили нас на перехват «восемьдесят седьмых». «Мессеров» уже рядом с ними не было, но когда мы к ним подлетели, они уже встали в круг и готовились пикировать. Вот я исхитрился в этот круг вписаться и один Ю-87 сбить (это был мой третий сбитый). Круг, естественно, развалился. Тут и все наши на них накинулись.

— Так «як» мог вписаться в круг Ю-87? Неужели радиус виража позволял?

— Если «юнкерсы» становились в круг, то «як» в этой же плоскости «вписаться» не мог (уж больно маленький вираж у «лаптежника»), только сверху или снизу. Я ведь тоже вписался сверху, замаскировался облаком и проскочил. Проморгали меня немецкие стрелки.

— Какие тактические приемы вы применяли для нейтрализации немецких истребителей?

— Из тактических приемов, применяемых нами, одним из самых эффективных считалась атака плотной группой, с выходом на ведущего немецкой бомбардировочной группы в лоб. Этот прием был хорош как для отражения атаки «мессеров», так и для разрушения строя немецких бомбардировщиков.

Помню бой.

Мы вылетели шестеркой Як-1 на патрулирование. Пункт наведения доложил, что к переднему краю идет девятка «лаптежников». Мы изготовились и атаковали в лоб. Шестеркой, сомкнувшись «крыло в крыло», атака на ведущего девятки. Шесть пушек и шесть крупнокалиберных пулеметов, как въе…ли! — так ведущий «юнкерс» сразу взорвался! Мы над самым строем несемся (Ю-87, как обычно, шли в «пеленге») — они врассыпную! Тут нам еще немного повезло — замыкающий строй самолет отстал, мы слегка пикирнули и по нему огонь всей шестерки! Он тоже взорвался. «Лаптежники», бросая бомбы куда попало, — в разные стороны. Мы разбиваемся на пары, закладываем крутейшие виражи, и давай атаковать уже разбегающихся фрицев. Я был ведущим пары. Захожу на одного снизу — ловлю в прицел кабину! Очередь! Он на крыло лег и в землю! Всего в этом бою мы сбили четыре бомбардировщика — два на лобовой и два на преследовании. Тех, что сбили на лобовой, записали на групповой счет (пойди пойми, чей снаряд сбил, все же стреляли), а тех, что сбили на преследовании, записали на личные счета летчиков, в том числе и один лично мне. Это был мой второй сбитый.

Немецкие истребители, то ли шестерка, то ли восьмерка «мессеров», держались плотной группой, на этот раз позади своих «бомберов», с превышением — видимо, для отражения атаки с задней полусферы. Как-то несогласованно немцы действовали в этом бою, нетипично. Как я сказал, обычно «мессеры», наоборот, рвались вперед своих бомбардировщиков, чтобы связать нас боем, а бомбардировщики тогда бомбят свободно. Мы из-за этих «мессеров», можно сказать, «юнкерсы» и не преследовали. Только по одной атаке и сделали. Так разогнали, а потом быстро снова собрались в кулак, уже на случай отражения атаки «сто девятых». Но они нас не атаковали. Их «бомберов» мы уже разогнали — значит, никакого смысла нас атаковать не было.

— А если бы немецкие истребители не ошиблись и вырвались вперед, то как бы вы тогда действовали?

— Да так же. Плотной группой, как кулаком, пробили бы строй немецких истребителей на лобовой и так же в лоб с ходу атаковали «бомберы».

— А не побоялись бы, что немцы вас догонят и расстреляют в спину?

— Нет. Для того чтобы нас догнать, надо на вираже резко развернуться. Группу и так развернуть непросто, а если еще учесть то, что на вираже «мессер» уступает «яку»… Нет, не боялись.

— А если «мессеры» уходят на «вертикаль»?

— Да и пусть уходят. Они вверх, мы — вниз. Тогда бы они уж точно нас не догнали. Да они нас и преследовать бы не стали. Если мы прорывались к «бомберам» в ближний бой (на 200 метров — дистанцию открытия огня), то немецкие бомбардировщики могли полагаться только на своих стрелков, немецкие истребители вплотную к своим «бомберам» не лезли. И мы знали, что они не полезут, поэтому максимально старались сделать все, чтобы эту дистанцию не разрывать. В отличие от немцев, мы из атаки далеко не всегда уходили в сторону или вниз, а часто стремились ворваться в немецкий строй (сверху или снизу), чтобы атаковать несколько машин сразу, а потом вираж покруче (или боевой разворот — это в зависимости от обстановки) и снова атаковать.

— Вы проходили вдоль строя только на лобовых или при атаках сзади тоже?

— Спереди или сзади — неважно. Уж если появилась возможность — подходи поближе, скорость подсбрось и стреляй по всему, что подвернется. Прорывайся внутрь, разбивай строй! (Когда в строй влезешь, страшно делалось по-настоящему. Риск столкновения невероятно велик. Скорость в районе 450 км/час — не повернуться, не уйти!)

— Вот какой вопрос: ведь у Ю-87 довольно мощное курсовое вооружение, неужели вы не боялись в лоб его атаковать?

— Про курсовое вооружение «штуки» мы знали — две 20-мм пушки в плоскостях. А что поделаешь? Строй бомбардировщиков надо разбивать, а атака на ведущего в лоб для этого очень эффективный прием.

— А вот интересно, таким же образом, как это делали вы, — в лоб, «мессеры» не пытались атаковать наших штурмовиков? «Ил» прочный самолет, но думаю, что сосредоточенного огня шести Ме-109Г (а это шесть 20-мм пушек и двенадцать 13-мм пулеметов как минимум) даже бронированный штурмовик не выдержал бы.

— Немецкие истребители никогда не атаковали «илы» в лоб. Я таких случаев не только не видел, но даже о таких и не слышал. У «ила» курсовое вооружение 23-мм пушки и РСы — на лобовой любой истребитель в пыль разметут. Да у немцев вообще насчет лобовых слабо было.

— На какой скорости обычно атаковали вражеские бомбардировщики?

— 430—450 км/час. Ю-87 имеет скорость 350 км/час, Ю-88 — около 400 км/час. Так что на скорости в 430—450 км/час ты легко догоняешь немецкие бомбардировщики, но эта скорость не настолько велика, чтобы проскочить вперед.

— А на какой скорости вы атаковали истребители?

— Где-то 550 км/час. Всегда оставляли запас, чтобы, случись что, можно было еще прибавить, если тебя обнаружат. Если атака внезапна, то и 550 км/час вполне хватит; если нет, то твоя большая скорость только поможет противнику увернуться от твоего удара, ты же проскочишь.

На максимальной скорости мы только догоняли, но практически никогда не атаковали. Смысла в такой атаке нет никакого. Перед стрельбой все равно надо скорость подсбрасывать.

— Все-таки неужели немцы не пытались вас от своих бомбардировщиков отсечь — ну, в тот момент, когда вы уже на дистанции огня?

— Я же говорю — нет. Хороший истребитель «мессер», но эта беготня вокруг бомбардировщиков, на виражах, да еще и на относительно малой скорости, совершенно не для него.

«Мессера» занимали позицию сверху и ждали, пока мы разобьемся на пары для преследования разбегающихся немецких бомбардировщиков. Вот на преследовании они нас и атаковали. Бывало и успешно. Увлечется наш летчик погоней и не замечает немецкой атаки. Тут они свои бомбардировщики и выручали. Я же говорил: если брать в расчет только потери среди ударных машин, то эффективность нашей и немецкой тактик одинакова.

— Эшелонирование боевых порядков вы применяли?

— Если численность группы позволяла (от шестерки и больше), то обязательно. Этот прием хорош тем, что препятствует противнику проведение вертикального маневра, вроде он от тебя оторвался, выскочил наверх, но скорость потерял, тут-то его и атакует верхний эшелон. Риск подвергнуться такой атаке вынуждает противника вести бой на «горизонталях». В свою очередь, тебе вертикальный маневр облегчается, ты наверх выскакиваешь, а верхний эшелон тебя прикрывает, пока ты потерянную скорость набираешь.

— Патрулировали как «качелями» или ходили на одной скорости?

— «Качелями», только у нас это называлось «разворотами». Поднимаемся на 4000—4500 метров, потом в пике, чтобы над районом патрулирования быть на высоте 3000—3500 на максимальной скорости. Проходим над районом и снова наверх выскакиваем. Потом разворот на 180° и обратно.

— И все-таки неужели наши истребители не пытались перенять немецкую тактику?

— В чистом виде — нет. Потом, когда у нас стало больше истребителей, мы, бывало, и выделяли «группу расчистки», задачей которой было вырваться вперед и связать боем вражеские истребители в районе бомбометания (так же, как это делали немцы). Такая группа выделялась далеко не всегда. В основном — при прикрытии бомбардировщиков (штурмовики в подавляющем большинстве случаев обходились одним непосредственным прикрытием).

Из «яков» «группу расчистки» составляли редко, обычно — из «аэрокобр» или «лавочкиных». Это было умно. Во-первых, из этих трех типов истребителей «як», в качестве истребителя непосредственного прикрытия, был самым лучшим. Во-вторых, «группа расчистки» часто вступала в бой на 4500—5000, а бывало, и до 7000 метров. Для «яка» с его маловысотным двигателем это высоковато.

В общем, правило было такое: много истребителей выделено в прикрытие — «группу расчистки» создаем, мало — обходимся только «непосредственным сопровождением». Но «непосредственное сопровождение» имелось всегда! Приказ был строг и недвусмыслен — от штурмовиков или бомбардировщиков не отрываться!

— Тогда какой смысл был в нашей тактике? Ведь потери ударных машин были не меньше немецких, а по истребителям — так, наверно, даже и больше.

— Да, наши потери были больше. Я, конечно, мог бы сказать, что наше командование исходило из принципа «на Руси народу много», но это будет неправдой. Или полуправдой.

Смысл в нашей тактике был. Что самое ценное в бомбардировщике? Самое ценное в бомбардировщике — это бомбы. Бомбардировщик создан ради одного — в нужное время и в нужном месте нанести бомбовый удар, чем решить исход наземного боя в нашу пользу. Все остальное вторично.

А что прежде всего дает бомбардировщикам возможность нанести эффективный бомбовый удар? Прежде всего — это строй. До тех пор пока бомбардировщики сохраняют строй, они имеют возможность для нанесения эффективного бомбового удара. Отсюда и задача истребителей прикрытия — сделать все, чтобы бомбардировщики сохранили строй.

— То есть, если я понял правильно, тактика наших истребителей и была рассчитана на то, чтобы ударные машины ни в коем случае не потеряли строя?

— Совершенно верно. Пойми, истребителям сопровождения никто не ставит задачу «прикрыть бомбардировщики». Это так просто говорят (хотя, конечно, с военной точки зрения это неправильное выражение). Задачу ставят на «истребительное обеспечение бомбового (или бомбоштурмового) удара». Главное — удар.

Вся наша тактика непосредственного прикрытия и решала основную задачу — сохранить строй ударных машин. И поверь, против немецкой тактики индивидуальных атак наша тактика работала очень хорошо. Бывало, несли наши штурмовики потери, но строй сохраняли всегда. Поэтому и удар наносили всегда, пусть и ослабленный, но наносили. А вот немецкая тактика нанести удар позволяла далеко не всегда.

Точно так же и истребителям, прикрывающим передний край или районы скопления войск, никто не ставит задачу «сбивать бомбардировщики», им ставят задачу на «отражение бомбового удара». Как истребители будут отражать этот удар, уже зависит от обстановки, мастерства, выделенных сил и многого другого. Главное — не допустить бомбового удара по своим войскам или прикрываемым объектам.

Хорошо, если при отражении удара будут сбиваться бомбардировщики противника, — это самый лучший вариант.

Можно удар отразить и без сбивания ударных машин. Такое бывает чаще, хотя это похуже первого варианта, но вполне допустимо. Надо либо расстроить строй, либо вообще не допустить «бомберы» в район бомбометания.

Единственно, что недопустимо, — это позволить ударным самолетам противника нанести удар. Если удар нанесен, тебя ничто не оправдает, даже сбитые самолеты. Толку от этих сбитых, если противник все равно все разбомбил?!

И потом, когда мы летали «на прикрытие района», всегда стремились выполнить программу-минимум — разбить строй немецких бомбардировщиков, разогнать их. Собьем — не собьем, это уже дело десятое, но разогнать — всегда.

Уже к первой половине 1944 года немецкая тактика прикрытия ударных машин совершенно перестала работать. У нас столько истребителей стало, что у немцев просто не хватало сил связать их боем. На каждую подходящую группу немецких «бомберов» посты наведения, бывало, нацеливали по 3—4 группы наших истребителей, и все с разных сторон. Даже если немцам и удавалось успешно связать боем одну группу (ту, которая прикрывала район), то другие группы к бомбардировщикам подходили беспрепятственно.

— И как немцы стали бороться с нашей тактикой?

— Никак. Они перестали использовать бомбардировщики и все ударные операции стали выполнять истребителями.

— На ваш взгляд, можно ли полноценно заменить бомбардировщик истребителем-бомбардировщиком?

— Полноценно — нет.

— Тогда вопрос: опять-таки на ваш взгляд — почему немецкие истребители не перешли к тактике непосредственного сопровождения ударных машин? Ведь, по вашим словам, она позволяла воевать в меньшинстве?

— Черт его знает!.. Я думаю, что причин было несколько, как сугубо человеческих, так и технических.

У меня вообще сложилось впечатление, что «Мессершмитт-109» был совершенно не приспособлен к такому виду боя. Похоже, когда его проектировали, то видели в нем прежде всего «воздушного охотника» и истребитель для маневренного боя. А вот про то, что придется сопровождать ударные машины «непосредственно», даже и не вспомнили.

При проектировании «яка», похоже, исходили совершенно из другого принципа. «Як» прежде всего задумывался как истребитель для непосредственного сопровождения ударных машин и как истребитель ПВО (для атак вражеских бомбардировщиков), только потом как истребитель для маневренного боя. И в самую последнюю очередь, при случае — «воздушный охотник».

Я тебе могу сказать прямо, что в качестве истребителя «непосредственного сопровождения» даже Як-7Б был лучше «мессера». Что же касается Як-1 и Як-9, то они в этом качестве настолько же превосходили Ме-109Г, насколько он их превосходил как «воздушный охотник».

Больше того — вот идет шестерка «илов», а в прикрытии у них четверка «яков». Так вот, если на них нападет шестерка «мессеров», то четыре «яка» вполне смогут защитить свои «илы». Не потеряют ни одного! «Яки» ведь для этого и были созданы. (Понятно, что при равном мастерстве наших и немецких летчиков-истребителей.) А вот если идет шестерка «лаптежников», а у них в прикрытии четверка «мессеров», то при нападении шестерки «яков» шансов защитить свои «бомберы» у немцев нет. Не сумеют. Сдохнут, но не сумеют! Не для того был «мессер» сделан. Хоть один «юнкерс», но «яки» собьют, а остальных обязательно разгонят. Впрочем, «сдыхать» «мессеры» на этом деле не будут.

— На ваш взгляд, какие основные достоинства и недостатки немецких летчиков-истребителей?

— Они были очень расчетливы. Это их основное достоинство и основной недостаток. Очень жить хотели.

У немецких летчиков было правило — никогда не веди бой на невыгодных условиях! Это правило немецкие летчики соблюдали свято. В бою предсказать поведение немецкого летчика было легко — он выберет наименее рискованный вариант. Немцы не были трусами (на этот счет я ни капельки не обольщался), просто голый расчет. Причем это наблюдалось у всех немецких летчиков, как обученных, так и не очень.

На моей памяти есть несколько боев, которые немцы не смогли выиграть именно из-за своей расчетливости. Надо было рискнуть, тогда бы почти наверняка выиграли, но они не рисковали.

—У немцев слабо подготовленные летчики были?

— Да всякие были, как и у нас. Хотя, когда я начинал, в 1943 году, у немцев еще много было хорошо подготовленных летчиков. Подготовленных именно в училище. Нам наша разведка докладывала (я это хорошо помню), что большинство немецких летчиков, прибывающих на фронт для пополнения (а их-то мы в основном и сбивали), подготовлены по сокращенной программе, всего 100 часов училищного налета на «мессершмитте». Сокращенную, потому что раньше было 200, а то и 300 часов. Понял? У немцев 100 часов — сокращенная программа. По училищной подготовке мы, безусловно, уступали.

С ходом войны уровень подготовки немецких летчиков падал. Да и опытные перестали особо в бой рваться.

В 1943 году, когда я прибыл на фронт, у немцев количество опытных и неопытных летчиков было примерно поровну. Потом количество опытных стало снижаться, и уже в 1944 году на опытных приходилась едва ли четверть от общего числа летчиков-истребителей.

Сильным качеством немцев было то, что они всегда умели создать численное преимущество. Даже в 1944—1945 годах нас, бывало, атаковали группы немецких истребителей численностью до 16—20 машин. Это на 8—12 наших «яков». Другое дело, что в это время, даже при таком численном преимуществе, немцы в бой вступали крайне неохотно. Не те у них уже были летчики, не то что в 1943-м.

—Самый результативный французский ас, П. Клостерман, о люфтваффе 1944 года сказал: «…В люфтваффе, похоже, не было середины, и немецких летчиков можно было разделить на две вполне четкие категории. Асы, составлявшие от общего числа летчиков 15—20%, действительно превосходили средних пилотов союзников. А остальные — не заслуживали особого внимания. Отважные, но неспособные извлечь из своего самолета максимальную пользу…» (Здесь и дальше цитируется по: Клостерман П. Большое шоу. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004.) То есть это совпадает с вашим мнением?

— Да, совпадает. Действительно, большинство немецких летчиков не могли извлечь из своей техники всего, что она могла дать. В боях это хорошо чувствовалось. Наверно, поэтому в маневренные бои они предпочитали не вступать. Наберет высоту, спикирует, отстреляется и в пикировании же уходит.

Да и отважными я бы их не назвал (все-таки отвага — это нечто большее, чем простое отсутствие трусости). У немцев отвага всегда подкреплялась мастерством. Всегда. Чем более опытен был немецкий летчик, тем более активно и наступательно он мог вести маневренный бой. А уж если немецкий летчик рисковал вступить в маневренный бой один на один, то поверь, это значило одно — тебе попался боец экстра-класса.

Один раз я крепко сошелся с таким немцем на виражах. «Трехточечный» Ме-109Г. Получилось так. Только мы взлетели со штурмовиками, еще и к линии фронта не подошли, а на нас «мессеры» и навалились. Я был ведущим верхней пары. Мы немцев увидели издалека, мне мой комэск Соколов [Соколов Леонид Михайлович, майор. Воевал в составе 107-го гиап (867-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 230 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 17 самолетов лично и 6 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Красной Звезды (дважды), медалями] успел дать команду: «Иван! Пара «худых» сверху! Отбивай!» Тут-то моя пара на Як-1 и сошлась с этой парой «сто девятых». Немцы завязали маневренный бой — настырные немцы оказались. Во время боя и я, и ведущий немецкой пары оторвались от своих ведомых. Крутились мы вдвоем минут 20. Сходились-расходились, сходились-расходились!.. Никто не хотел уступать! Что я только ни делал, чтобы немцу в хвост зайти — «як» буквально ставил на крыло, — ни черта не получилось! Пока крутились, скорость теряли до минимума, и как только в штопор никто из нас не сорвался?.. Потом разойдемся, сделаем круг побольше, отдышимся, и снова — сектор газа на полный, вираж как можно круче!

Кончилось все тем, что на выходе из виража встали мы «крылом к крылу» и летим в одном направлении. Немец смотрит на меня, я — на немца. Ситуация патовая. Рассмотрел немецкого летчика во всех подробностях: сидит в кабине молодой парень, в шлеме-сеточке. (Помню, я ему еще позавидовал: «Везет же гаду!..» — поскольку у меня из-под шлемофона пот тек ручьем.)

Что делать в такой ситуации — совершенно непонятно. Попытается кто-нибудь из нас на вираж уйти — не успеет встать, противник расстреляет. Попытается уйти на «вертикаль» — и там расстреляет, только нос надо будет поднять. Пока крутились, только одна мысль и была — сбить этого гада, а тут в себя пришел и понимаю, что дела мои не очень. Во-первых, получается, что немец меня боем связал, оторвал от прикрытия штурмовиков. Не дай бог, пока я с ним крутился, штурмовики кого-то потеряли — иметь мне «бледный вид и кривые ноги». Хоть и дал мне мой комэск команду на этот бой, но получается, что я, ввязавшись в затяжной бой, за сбитым погнался, а выполнением основной боевой задачи — прикрытием «илов» — пренебрег. Объясняй потом, почему ты оторваться от немцев не смог, доказывай, что ты не верблюд. Во-вторых, появись сейчас еще один «мессер», и конец мне, я же как привязанный. Но, видимо, у немца мысли были те же, по крайней мере насчет появления второго «яка» точно была.

Смотрю — потихоньку отходит немец в сторону. Я делаю вид, что не замечаю. Он — на крыло и в резкое пике, я — полный газ и от него в противоположную сторону! Ну тебя на хрен, такого умелого! (Вот и так бывало…) Приземлился, и первый вопрос: «Потери есть?» — «Нет. Все вернулись. И наши, и «илы» тоже все». Ху-ух, отлегло!

— И все-таки, на ваш взгляд, почему вам не удалось одолеть «мессер» в этом бою? Ведь, по большому счету, ситуация складывалась в вашу пользу — бой затяжной, скорость потеряна, что не давало немецкому летчику использовать преимущество «мессера» на «вертикали», но бой закончился вничью.

— Почему? Первое и самое главное — в кабине «мессера» сидел классный летчик! Вот поэтому я и не одолел. Остальное несущественно. Главное — летчик! Из несущественного… На мой взгляд, горючего у меня в баках много было… Ведь только взлетели… Атакуй нас немцы хотя бы минут на 10—15 попозже…

Да, чего теперь рассуждать? Много—мало… Было — не было… Немецкий летчик был чертовски хорош! Это — точно!

— Немцы действительно в лобовые атаки заходить не любили?

— Действительно.

— Как вы думаете, насколько превосходство «мессера» по скорости определялось тактикой? Ведь, по вашим словам, они во многих случаях начинали бой, получив преимущество по высоте.

— Скажем так: превосходство «мессера» по скорости определялось и этим тоже. Насколько? Затрудняюсь сказать.

— У меня сложилось впечатление, что вы завидовали немецким летчикам-истребителям…

— Ну, если честно… Завидовал. Вольница невероятная. «Когда захочу — в бой вступлю, когда захочу — выйду». Это же мечта истребителя! А ты, как цепной пес, мотаешься вокруг «илов»!.. Ни высоты, ни скорости!.. Конечно, завидовал.

Я же говорил, у немцев было правило — никогда не вступай в бой на невыгодных условиях. Если бы я попробовал подобное применить, меня бы судили.

— Ну, а если какие-то форс-мажорные обстоятельства, когда оперативная обстановка требует вести бой на любых условиях, в том числе и невыгодных? «Война — перманентный кризис» — ведь когда еще сказано было. Всегда же может сложиться обстановка, когда применяют не то, «что надо», а то, «что есть». Как тогда поступали немецкие летчики-истребители?

— У немцев форс-мажора не бывало. Как бы ни складывалась обстановка, но, если они считали, что бой для них делается невыгоден, они его тут же прекращали. Или совсем в бой не вступали. Похоже, немцы своих летчиков сильно берегли, поэтому и позволяли им такие вещи.

У немцев летчики были элитой. Это даже по их внешнему виду было видно. Нам сбитых приводили, показывали. Ей-богу, можно было только позавидовать: ведь, бывало, собьем такого — и видно, сопляк, ни хрена не умеет, но уже как обмундирован!.. Комбинезон, форма — все «с иголочки», шлем-сеточка — чтобы голова не потела, перчатки кожаные мягчайшие — чтобы ручку «чувствовать», очки с затемненным стеклом — чтобы солнце не слепило, ботинки на высокой шнуровке — случись прыгать, в воздухе динамическим ударом не сорвет… Да что там говорить… Ценили немцы своих летунов, ничего не скажешь.

— А у нас какое отношение было к летчикам?

— Отношение было хорошим, но, как говорится, «незаменимых у нас нет». Мы знали, что, если появится необходимость, командиры, не раздумывая, нас пошлют на смерть. А ты как думал? Летную «норму» не просто так дают, ее отрабатывать надо, в том числе и тем, что в один далеко не прекрасный момент тебя посылают на смерть. И ты летишь. Беспрекословно.

У нас самым приоритетным считалось выполнение задания, мнение и желания летчиков никогда и никого не интересовали. Конечно, когда штабы планировали боевые действия, то они всегда старались учитывать соответствие возможностей техники поставленной задаче: «яки» — сопровождают штурмовиков, «кобры» — летают на перехват и «расчистку», «ла» — сопровождают «пешки», ведут «охоту» и маневренные бои. Эта «специализация», безусловно, учитывалась, но если вдруг возникала оперативная необходимость, на эту «специализацию» плевать хотели.

Допустим, засекли наши скопление немецких войск, туда тут же бросают «илы». Но тут выясняется, что «яков» для сопровождения «илов» нет. И «лавочкиных» нет. (Точнее, они есть, но быстро подготовить их к вылету не удастся.) Но есть «кобры». И все, задача решена, — и полетели одни «утюги» других «утюгов» прикрывать. Потому, что «аэрокобра» на малых высотах тоже «утюг», как и «ил». А над целью «мессера»… Отсюда и потери.

Другой вариант. Засекает наша разведка в оперативном тылу немцев, как на железнодорожной станции разгружаются немецкие танки и пехота. Причем эта же разведка докладывает, что выгрузку прикрывают крупные силы «мессеров», занимая все эшелоны от 3 до 7 тысяч метров. Тут же принимается решение — нанести удар двумя-тремя девятками Пе-2. Но тут выясняется, что ни «кобр», ни «лавочкиных» для их прикрытия нет. Зато есть «яки». Так какая проблема? Тут же выделяют группу «расчистки», которая должна связать боем «мессера» на 7000 метров. Вперед, ребята! А ты представляешь, каково это — вести на «яке» бой с «мессером» на 7 тысячах?! Это, я тебе скажу, задачка не для слабаков. Так дрались, не убегали. Опять потери.

Да что там про кого-то говорить? Я тебе говорил, что обычно нас на бомбометание и штурмовку не посылали туда, где был сильный зенитный огонь? Так вот, под Рубином (где я на Як-9Т стрелял по немецким танкам) зенитный огонь был сильнейший, настоящая «мясорубка». Немцы нагнали туда зениток немерено (видно, на свои истребители уже не надеялись). Наша разведка, похоже, эту танковую группировку «вскрыла» в последний момент, уже «изготовившейся», поэтому на ее уничтожение бросили все наличные силы авиации, в том числе и нас, хотя при зенитном огне такой плотности штурмовать истребителями нельзя. Плотнейший огонь «эрликонов»! Но обстановка потребовала, и нас бросили на штурмовку.

Вот так мы и воевали.

Если сравнивать по потерям, то мы их несли всегда больше, чем немцы. И в воздушных боях, и от огня зенитной артиллерии. Просто потому, что нам нельзя было ни выбирать, ни убегать. Тут уж изворачивайся как можешь, но убегать не смей.

— Ну, мне все понятно, но уж больно кроваво нам победа досталась.

— А ты как думал?! Уж поверь, мы своей крови пролили немало.

Честно сказать, я иногда логики действий немецких летчиков вообще не понимал. Представь, вот ходит наша шестерка, патрулирует район, на 3000 метров. Пункт наведении докладывает: «Сокол», внимание, к вам на 3500 подходит восьмерка «мессеров». Ясно, и мы боевым разворотом уже на 4000. Восьмерка «мессеров» подошла, а мы уже выше их. Что делать немцам? Надо, конечно, с нами бой принимать, но тогда придется драться на «горизонталях», потому как, атакуя на вертикальном маневре, они скорость потеряют. А что делали немцы? Форсаж, пикирование и в сторону — набирать высоту. Пока они ее набирают, нас пункт наведения уже перенацеливает: «Внимание! Подходят две девятки «Юнкерсов-88»! Немедленно атакуйте!» Мы в пикировании на «юнкерсы». «Юнкерсы», видя, что на них в атаку идут советские истребители, тут же избавляются от бомб, разворачиваются и на форсаже «домой». Бомбометание сорвано. Мы за «юнкерсами», они от нас. Оглядываемся, а «мессера» уже сзади и выше нас, тоже пикируют, гонятся, но за нами. Догоняют. Та-ак… Хоть и хочется сбить «юнкерс», но дуриком погибать из-за этого не стоит. Боевой разворот, и заходим на «мессеры» в лоб. Они, не принимая нашу атаку, уходят кабрированием. На этом все заканчивается.

Приземляемся довольные страшно: «Ну, мужики, как мы немцев шуганули?! Лихо?! Лихо!» Я потом думаю — ну, ладно, мы налет сорвали, а для чего немцы прилетали? Ну какой смысл был в этом вылете?

— Кстати, насчет экипировки, как у нас со снабжением летчиков дела обстояли?

— Да по-всякому. В принципе неплохо, но не шиковали. Иногда самому надо было покрутиться, чтобы положенное получить.

— Комбинезоны какие использовали?

— Да все, и летний, и зимний, и демисезонный.

— И в зимнем летали? Он разве подвижность не ограничивал?

— Бывало, летали и в зимнем. Подвижность он, конечно, ограничивал, но тут кабина «яка» выручала. В «яке» особо сильно корпусом вертеть не надо, обзор и без этого хороший, ты, главное, головой крути.

Потом завели меховые куртки, это поудобнее комбинезона.

Летом, в жару, часто вообще летали без комбинезона — шлем, очки, перчатки и обычная форма — «х/б» гимнастерка, шаровары. Все. На ногах сапоги, когда хромовые или яловые, а когда и обычная «кирза». Что есть, то и выдадут. Зимой — унты.

— Как вы сбили свой «мессер» и два «лаптежника», я узнал. А как вы сбили третий Ю-87?

— Там совсем просто получилось. Было это уже во время Львовской операции. Мы возвращались с задания, сопровождали штурмовиков «домой». А нам навстречу девятка «лаптежников», тоже возвращались с задания. Без прикрытия. У нас приказ строжайший — при сопровождении ударных машин истребителям прикрытия запрещается отвлекаться на выполнение других задач, в том числе и на атаку вражеских бомбардировщиков. Вот смотрим мы на эти Ю-87, «облизываемся». А последний в девятке «юнкерс» сильно отстал от строя — видно, был подбит над целью. Уж такой случай упустить было бы совсем непростительно. Мой комэск мне и скомандовал: «Кожемяко, атакуй отставшего! Только быстро!» Ну, мне два раза приказывать было не надо. Газ, спикировал, поднырнул снизу, сблизился, дал очередь по кабине немца и опять в строй. На все ушла одна минута.

— Ю-87 было легко сбить?

— Все сбить легко, если зашел правильно и стреляешь правильно. Это же правило относится и к Ю-87. Если начнешь по нему абы как стрелять, то не собьешь — «лаптежник» хорошо забронирован был, планер очень прочный. Живучий самолет.

При правильно организованной атаке никто не устоит. Например, ты знаешь, что в нашем полку сбили реактивный самолет Ме-262?

Рассказываю. Первый раз этот «мессер» я увидел так — я был в дежурной паре, а он прошел над нашим аэродромом. Мы тогда стояли километрах в 25 от Берлина. Он пролетел над нашим аэродромом и буквально на глазах у нас стал штурмовать автостраду Бреслау — Берлин. (А движение на ней было интенсивным — готовилась Берлинская операция.) Наделал он там дел — дым, пожар, взрывы боеприпасов. Потом на штурмовку этой автострады реактивный «мессер» стал летать постоянно, раз в два-три дня, совершенно не обращая внимания ни на наш аэродром, ни на наши истребители. Кроме того, этот немец летал и с пропагандистской целью — бросал листовки с обращением Гитлера в окруженные нашими войсками Бреслау и Шпандау (которые к этому времени были в нашем глубоком тылу). Текст этих листовок был примерно такой (нам переводили): «Герои Великой Германии — не сдавайтесь, держитесь! Осталось совсем немного времени, когда я применю новейшее оружие и мы разобьем большевистские орды! Знак правдивости моих слов — этот новейший самолет! Скоро у нас таких будут тысячи! Держитесь — победа близка!» (Эти города и держались. Они были уже в плотной осаде, а в них трамваи ходили, заводы работали.)

Надоел этот реактивный нашим так, что от командования нашей Воздушной армии поступил приказ сбить его любой ценой, вплоть до тарана. Сказать легко, а ты попробуй, когда у него скорость за 800. От нас же он получил прозвище «стервятник». Как только кто скажет «стервятник», все сразу понимали, о чем идет речь.

Сбили его, можно сказать, случайно. Немец просто расслабился. Он настолько презрительно относился к нашим самолетам, что это его и подвело. Была у немецкого летчика привычка — как атаку сделает (а он больше всего любил колонны с горючим), так становится в крен и обязательно сделает кружок — полюбоваться своей работой. Этот кружок получается на скорости где-то 400 км/час. Вот расстрелял он очередную колонну, начал делать традиционный кружок, наклонил самолет и проморгал взлетевшую с нашего аэродрома шестерку «яков», которыми командовал комэск Кузнецов [Кузнецов Иван Александрович, капитан. Воевал в составе 107-го гиап (867-го иап) и 85-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 216 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 10 самолетов лично и 1 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (четырежды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст. и 2-й ст., Красной Звезды (дважды), медалями]. Вообще-то эти «яки» шли в прикрытии шестерки штурмовиков, но поскольку немец был хорошо виден с нашего аэродрома, то командир полка тут же взлетевшие истребители по рации перенацелил: «Ребята! Бей «стервятника» над автострадой!»

Они его клещами атаковали. По науке, правильно. И начали поливать со всех сторон. Увидел их немец, а поздно! Хотя попытался уйти, и почти удачно. И вроде бы даже оторвался, пошел на Чехословакию, и наши думали, что уже все — не догонят. Но тут смотрят — немец вниз и садится «на живот». Значит, попали. Прилетели на аэродром, доложили, что сбили реактивный «мессер», но кто конкретно сбил, совершенно непонятно. Стреляли все. Тут шансы на попадание у всех одинаковы, и у «стариков», и у желторотиков (в этой шестерке были как опытные летчики, так и не очень — например, у одного из летчиков это был только второй боевой вылет). Комполка об успехе доложил в дивизию, дивизия — в армию, армия — в Москву. Из Москвы тут же последовал приказ — выделить инженера полка, необходимое количество машин, охрану и снять с этого «мессера» все, что только можно! Взяли два «ЗИСа», взвод автоматчиков, техсостава сколько надо и поехали к сбитому.

На месте обнаружили самолет, а невдалеке и труп летчика. Выяснилось, что во время боя схлопотал «мессер» снаряд в кабину. Видимо, этим снарядом летчик был серьезно ранен. Сил посадить самолет и даже выбраться из кабины у него хватило. Сил хватило даже на то, чтобы как-то пройти несколько сот метров, до небольшой речушки. А на берегу, похоже, потерял сознание и от потери крови умер. На трупе нашли и документы, по которым установили, что этот летчик был заводским летчиком-испытателем фирмы «Мессершмитт». (В Братиславе был завод по производству реактивных истребителей, с аэродрома этого завода летал и сбитый «мессер».) С «мессером» наши работали день и ночь, сняли все, вплоть до мотогондол с моторами. Потом прилетела пара Ли-2, и все, что было снято, они увезли в Москву. Ну, а вскоре наши войска взяли Братиславу, так там, на заводе Мессершмитта, нам досталось и несколько совершенно неповрежденных реактивных истребителей.

— Как засчитывались сбитые?

— Да по-всякому. Если я его сбил, а он загорелся и упал, я должен посмотреть место, где произошло падение, отметить его и время падения на карте. Если летчиков в группе несколько, то они подтверждают сбитого. Потом запрашивают наземные войска. Если наземные войска падение подтверждали, сбитого засчитывали обязательно. Если я сбивал в одиночку, тогда на место падения посылали человека (офицера или старшину). Он наземные войска расспрашивал, обломки находил.

К концу войны сбитых стали засчитывать по фотокинопулемету. У нас ФКП стояли с начала 1944 года. Прилетаешь и говоришь: «Сбил». Пленку смотрят: «Ну и где же ты его сбил? Нет ничего». Раз на пленке нет — значит, не сбил. Или наоборот: «Вот он! Подтверждаем!»

— По подтверждению ведомого могли засчитать? Там летали парой, ФКП самолеты не оборудованы, ведущий сбил — ведомый подтвердил.

— Могли засчитать, но далеко не всегда. Там от человека все зависело. Если летчик проверенный, испытанный боец, то засчитывали, а если имеет славу балабола и болтуна (а такие были, чего таить?) — не засчитают.

— Были случаи, когда сбитых приписывали?

— Были. Не часто, но бывало. Причины таких приписок могли быть самыми разными.

Такой случай был. На Сандомирском плацдарме. Полетел я с одним замкомэска на «свободную охоту» парой. Этот замкомэска был опытным летчиком, давно воевал и по количеству сбитых вплотную подошел к тому, чтобы претендовать на Героя Советского Союза. Ладно, подвесили бомбы, полетели. От бомбились удачно и уже шли обратно, как нам навстречу пара «мессеров» (тоже, видать, шли домой). Сошлись мы с ними на лобовой, потом встали в вираж, раз-два крутанулись и разошлись. Все нормально, но на докладе этот замкомэска заявляет: «Я «мессер» сбил!» Я ему: «Где же сбил?! Ничего ты не сбил!» Разругались мы с ним страшно! («По матери» друг дружку крыли!.. ) Потом узнаю, что ему этого якобы сбитого «мессера» все-таки зачли! И все для того, чтобы командование полка могло подать документы на присвоение ему звания Героя Советского Союза! (Чем больше в полку Героев, тем престижнее.) И подали! Только ему эта приписка все равно впрок не пошла. Суть человеческую не упрячешь. Он был дебошир, по пьяни подрался, получился шумный скандал — в общем, его представление на звание Героя командование Воздушной армии «завернуло». И после войны его быстро из рядов ВВС уволили. За дебоши и пьянку.

Иногда со сбитыми могли и смухлевать. Там пошлют старшину, чтобы он у наземных частей сбитого подтвердил, а он определит, что упал сбитый на стыке частей. Так он и у тех справку возьмет, что мы сбили, и у других. И выходит, что сбили мы не один самолет, а два. Бывало такое… Но этим не злоупотребляли. Поймают — позора не оберешься, а то и «дело» заведут. Запросто. Мухлевали (чего там говорить), но не часто и осторожно.

— Самолеты ремонтировали качественно?

— Зависело от обстановки. На полевых аэродромах все делалось быстро. Если пробоина, то в перерывах между вылетами — эмалит, перкаль — тяп-ляп, готово!

Основной ремонт был ночами, именно тогда ремонтировали двигатели.

Ну, а во время оперативных пауз уже приводили машины в полный порядок: переборка, подкраска.

— На сколько боевых вылетов хватало истребителя?

— Черт его знает! Не могу сказать точно. У нас свои машины появились только к концу войны. Обычно летали на том истребителе, который исправен. Я мог четыре боевых вылета за день сделать и все четыре на разных истребителях. Хотя помню, что комполка как-то взял себе новый истребитель, так эта машина года два продержалась. На ней ведь летали не часто.

— Как распределялись новые машины между летчиками?

— Зависимость простая — чем опытнее летчик, тем шанс получить новую машину у него выше. Молодняк на новых машинах не летал — слишком велик риск по-дурному потерять новую машину. (Проще говоря — собьют молодого, и новый истребитель пропадет без всякой пользы.)

— Бывало ли такое, что при невыполнении штурмовиками боевой задачи истребителям прикрытия боевой вылет не засчитывался?

— Нет. Одно время было, что истребителям прикрытия не засчитывали боевой вылет, если не было встречи с воздушным противником. Но это быстро отменили. Зенитный огонь, он ведь никуда не девался.

— Сколько боевых вылетов вы делали за день?

— Ну, у меня бывало и по четыре. Помню, под Запорожьем были сильные бои. Был у меня тогда день, когда я сделал четыре боевых вылета, и все четыре с воздушными боями. Причем с настоящими боями, в которых крутился с «мессерами» минут по 15—20 в каждом. И почти без перерыва между вылетами. Только приземлюсь, а мне с ведомым мой комэск Соколов уже кричит: «Иван, садитесь в «Виллис»! Быстро в соседнюю эскадрилью — там пара готовых к вылету истребителей! Вон «илы» уже взлетают. Догоняйте!» Мы на машину, бегом заскакивали в самолеты и догоняли «илы» уже в воздухе.

Так вот, после четвертого вылета я даже не понял, как приземлился, помрачение какое-то наступило. Вроде помню, я еще в воздухе, потом как провал, и я уже по полосе качусь. Как садился, не помню совершенно. После посадки отдышался, кое-как выполз из кабины, подошел к комэску и сказал: «Я больше не полечу! Все, сил нет! Земли не вижу!» Он посмотрел: «Отдыхай». И сразу распорядился, чтобы меня покормили, а потом выделил машину, чтобы меня отвезли в деревню, где мы располагались. Больше я в этот день не летал.

— А вот немецкие летчики-истребители пишут в своих мемуарах, что делали до восьми боевых вылетов в день, и все с воздушным боем. Один так даже написал, что тринадцать вылетов за день сделал. На ваш взгляд, это реально?

— Вопрос: что считать воздушным боем? Если вот это обычное немецкое «покрутился — один раз атаковал — убежал» считать воздушным боем, то почему бы и нет. Так можно и восемь раз за день слетать. Сил хватит.

— Какой была обычная и максимальная продолжительность воздушного боя?

— В 1943-м обычно 10—20 минут, максимум до получаса. Надо сказать, что после вылета, с 30 минутами воздушного боя, скорее всего, ты второй раз уже никуда не полетишь. У тебя просто сил не хватит. Так что если в немецких мемуарах тебе будут говорить, что проводили в день по восемь боев, в каждом из которых гонялись с нашими истребителями хотя бы минут по 10, то можешь смело считать это образцом 100%-ного трепа.

Дальше, с каждым годом войны, продолжительность воздушного боя сокращалась. И под конец немцы вообще перестали вступать в затяжные воздушные бои.

— Как вы оцениваете немецкий самолет-истребитель «Мессершмитт-109Г»?

— Высоко оцениваю. «Мессершмитт Ме-109Г» очень хорош. Классный был истребитель. По скорости и на «вертикали» он наши «яки» превосходил. Не подавляюще, немного, но превосходил. Очень динамичный. Честно скажу: я всю войну мечтал воевать именно на таком истребителе — быстром и превосходящем всех на «вертикали». Но не получилось.

— Пятиточечный (с пушками в плоскостях) Ме-109Г встречался часто? Вел ли он маневренные бои?

— Встречался редко. Точнее, одно время их появилось довольно много, чуть ли не каждый второй «мессер» был трехпушечным. Но эти самолеты продержались на фронте совсем немного, месяца три, а потом так же быстро исчезли, мало их стало. Основной вариант «мессера» — трехточечный. На мой взгляд, пятиточечный «мессер» был чистым «охотником», для маневренного боя он совершенно не годился. Точнее, вначале эти «мессера» пробовали вести маневренные бои, но потом перестали. Он немного уступал «якам» на «вертикали» и сильно уступал на вираже. Спикировал-отстрелялся-убежал — вот весь его бой. Если же пятиточечный затягивали в маневренный бой, то шансов уцелеть у немецкого летчика было немного. Пятиточечный явно перетяжелен, три пушки для «мессера» — это многовато.

— Какую-нибудь еще особенность Ме-109Г вы могли бы отметить?

— Надо сказать, что было у «мессера» еще одно крайне положительное качество — он был способен одинаково хорошо вести бой как с «яками» на 2000 метров, так и с «аэрокобрами» на 6000 метров. Так вот эта способность дорогого стоит. Тут, конечно, «як» и «аэрокобра» уступали. «Мессер» по высотности был универсал. У нас вот таким универсалом был Ла-5.

— Ну, с одной стороны, на 90% высотная универсальность Ме-109Г — это заслуга двигателя «даймлер-бенц». С другой стороны, может, эта высотная универсальность «мессера» и подводила его при встречах с машинами высотно-специализированными, «заточенными» на бой на каком-нибудь одном, строго определенном диапазоне высот. Вот вы знаете, что г. Баркхорн (ас люфтваффе № 2 по результативности—301 сбитый) на вопрос: какой истребитель Второй мировой войны он считает лучшим? — ответил так: «На больших высотах Р-51 «мустанг», на малых — Як-9». Удивлены?

— Удивлен. Сильно. Я бы Як-9 так высоко не оценил. Хотя… Может, воюй я в кабине «мессера», то и на «як» я бы взглянул по-иному.

— Как вы оцениваете вооружение Ме-109Г по сравнению с Як-1 ?

— У «яка» вооружение посильнее — может быть, из-за этого немецкие летчики лобовых и не любили.

— Вот тут вы ошибаетесь. У «яка» не может быть вооружение сильнее, хотя бы потому, что у Як-1 только один 12,7-мм пулемет УБС, а у Ме-109Г — два 13-мм Мв-13.

— А-а… У немцев были слабенькие пулеметы. Только одно название, что «крупнокалиберный». Они нашу бронеспинку могли пробить только бронебойной пулей — простая не брала. Да что там бронеспинку, если «мессер» открывал огонь метров с 200—300, да под острым углом, то немецкая пулеметная пуля не могла пробить даже рубашки М-105-го — пробивала только капот. Бронестекло наше их пули тоже пробить не могли. Мое мнение о немецких пулеметах такое: они были более или менее эффективны только при стрельбе в упор. На мой взгляд, даже один УБС в бою стоил больше этих двух немецких пулеметов.

20-мм немецкая пушка, в отличие от пулеметов, была хорошая, мощная, не хуже нашей ШВАК.

— Меня удивило то, что вы считаете, «Мессершмитт-109» истребителем для маневренного боя. В настоящее время принято считать, что «мессер» как истребитель маневренного боя был посредственностью. Сейчас популярно считать, что Ме-109Г по своим ТТХ эффективное ведение маневренного боя не позволял, так как он был «охотником».

— Чушь! «Мессер» как истребитель маневренного боя был превосходен. Уж если и был тогда истребитель, созданный именно для маневренного боя, так это «мессер»! Скоростной, высокоманевренный (особенно на «вертикали»), высокодинамичный. Не знаю, как по всему остальному, но, если брать в расчет только скорость и маневренность, «мессер» для «собачьей свалки» был почти идеален. Другое дело, что большинство немецких летчиков этот вид боя откровенно не любили, и я до сих пор не могу понять почему.

Не знаю, что там немцам «не позволяло», но только не ТТХ «мессера». Уж поверь, я-то это знаю точно. На Курской дуге, помню, пару раз они нас в такие «карусели» затягивали — голова от верчения едва не отлетала, — так «мессера» вокруг нас крутились.

— Потери от немецких «охотников» были большие?

— У нас в полку — нет. Практически не было. У нас был чересчур опытный летный состав, чтобы так легко попадаться.

— С «фокке-вульфами» ФВ-190 вы воздушные бои вели? Если да, то как вы оцениваете боевые качества этого самолета?

— Я с «фоккерами» имел только одну встречу, уже в самом конце войны. Мы вели к Берлину шестерку штурмовиков. «Мы» — это четверка «яков». Шестерка «фоккеров» нас встретила на подходе к цели. Можно сказать, что они к нам агрессивности не проявили. Вроде попробовали к нам подойти — мы всей четверкой им навстречу. Они изобразили атаку, издалека по нам стрельнули, потом развернулись и на форсаже на кабрировании ушли. Мы вроде попробовали за ними погнаться, да куда там… Не догнали. В общем, не стали они нас атаковать.

Ну что могу сказать на основании единственной встречи? Немного. На мой взгляд, «фоккер» по скорости — аналогичен «мессеру» (по крайней мере, мы их не догнали), но сильнее вооружен. У «фоккера» очень сильное вооружение — четыре пушки — «Впереди не появляйся!». Стреляет — спереди огнем покрывался чуть ли не до консолей. А по маневру? На вираже, думаю, «як» с «фоккером» бы потягался. На «вертикали» — не знаю.

— Вы в воздухе с «рамой» ФВ-189 встречались?

— Пару раз. Эта «рама» — проститутка та еще. Ненавидели ее. Где «рама» появляется, то жди бомбардировщиков. «Рама» в воздухе долго не висела. Раз-два крутанется, а потом смывается. Только «рама» уйдет, тут же появляются бомбардировщики, «юнкерсы», «восемьдесят седьмые» или «восемьдесят восьмые».

— ФВ-189 считался трудным самолетом для сбития?

— Средним. Он вертлявый и с хорошей скоростью, где-то в четыреста с лишним.

Одну «раму» сбили у меня на глазах. Ее прикрывали парой «мессеров», а мы атаковали звеном. Одна наша пара атакой сверху связала боем «мессера», а мы, второй парой (я был ведомым), зашли на нее снизу. Мой ведущий атаковал ее РСами. Дал залп метров с 200, и один РС попал «раме» точно в балку. Буквально разрубил ее пополам. «Рама» рухнула там же, на переднем крае. Никто из нее не выпрыгнул.

— А какой из немецких бомбардировщиков считался самым трудносбиваемым?

— Хе-111. Очень прочный, и у него нет «мертвых зон». Все вокруг себя простреливал стрелками. Девятка «хейнкелей» идет — не подступиться!

Сразу после «хейнкеля» вторым поставлю Ю-88. Тоже очень прочный, довольно быстрый и с сильным оборонительным вооружением. Но у «юнкерса» уже есть «мертвая зона» (с хвоста). Правда, она небольшая, но есть.

— Что вы можете сказать о других типах истребителей советских ВВС — отечественного Ла-5 и ленд-лизовского американского Р-39 «аэрокобра»?

— Ла-5 был классным истребителем. Как истребитель вообще Ла-5 был сильнее «яка». В отличие от «яков» он, по крайней мере, не уступал «мессеру» ни по скорости, ни на «вертикали» (а то и превосходил), что меня не удивляло. С мощной двухрядной «звездой», стоявшей на «ла», другого результата, наверно, и быть не могло. Эта «звезда» была и повысотнее М-105. Оружие у «ла» посильнее — две пушки. Но взлет-посадка на «лавочкине» — не дай бог! Намного сложнее, чем на «яках». Кроме того, Ла-5 уступал «яку» на виражах.

«Аэрокобра» была хорошим истребителем, но в диапазоне высот 3—8 тысяч метров. Именно на этих высотах двигатель «кобры» выдавал максимальную мощность. На высоте 3 тысячи и ниже (где в основном и вели бои «яки») «кобра» была откровенным «утюгом». На этой высоте «як» «кобру» превосходил — он был и быстрее и маневреннее. «Аэрокобра» — тяжелый истребитель, и на малых высотах уступала «яку» (а значит, и «мессеру»).

Во время боев на Курской дуге «кобры» нашего корпуса поначалу занимали высоту 5 тысяч метров. Ходили на ней целыми днями, а немцы на эту высоту просто не шли. Оно и понятно — «мессера» ходят там, где штурмовики (а значит, и «яки»). Мы (как и полк, вооруженный «лавочкиными») вели тяжелейшие воздушные бои, потери несли большие, а «кобры» приземляются, и почти каждый доклад их летчиков: «Самолетов противника не было». Комкор бушевал: «Как не было?! А где «яки» и «лавочкины» немцев находят?!» «Аэрокобры» в то время сбивали только тех, кто от нас на высоту уходил. Вот так подлавливали они одиночных «мессеров», зажимали в клещи и сбивали. Потом командующий корпусом стал «кобрам» задачи ставить на малой высоте — 3 тысячи и ниже. И пошли у «кобр» потери, потому что на этой высоте маневренность «кобры» не сильно отличалась от маневренности штурмовика. Хорошо, что это произошло уже под занавес Курской битвы, а то потери у «кобр» были бы еще больше.

Выше 3 тысяч «аэрокобра» сильно прибавляла, а выше 4 тысяч преимущество от «яка» уже однозначно переходило к «аэрокобре».

— Что за полк «аэрокобр» был в корпусе? Номер не помните? Странно, что нигде не встречается упоминание об этом.

— Номера полка не помню. Этот полк был корпусу придан и формально в состав корпуса не входил. Но мы его все равно считали своим. Раз под командованием нашего комкора — значит, наш.

Помню, был один интересный бой. Хорошо помню, что он был, когда наши войска рвали немецкую оборону с Изюма на Барвинково. Так вот, в этом бою шестерка «мессеров» так зажала четверку «кобр», что «кобры» кинулись к нам под крыло, под защиту «яков». Я со своим звеном возвращался с задания, мы прикрывали четверку «илов» после штурмовки и на схватку «кобр» с «мессерами» наткнулись совершенно случайно. «Илы» шли метрах на 500—600, мы — как обычно: одна пара прикрывает замыкающий «ил», а я со своим ведомым метров на 400—500 м выше «илов». Летим и видим, как четверка «кобр» примерно на одной высоте с нашими «илами» пытается что-то «изобразить» на виражах, а шестерка «мессеров» «клюет» их сверху. Каким образом «мессерам» так удалось приопустить «кобры», я уже точно не помню, но к тому времени, как мы подлетели, «мессеры» инициативу уже захватили полностью. Но, видимо увлекшись атаками, «мессеры» нас проморгали, чем летчики «кобр» и воспользовались — дружненько, на форсаже рванули к нам, и просто пристроились в пеленг к нашим «илам». «Мессеры» за ними вдогонку, но тут уже я своим звеном атаковал их на встречно-пересекающихся курсах, чем полностью сорвал немцам преследование. Ну, а потом «илы» (и пристроившиеся к ним «кобры») вообще метров на 200 опустились. «Мессеры» еще пару-тройку атак сделали и отвалили — на малой высоте с «яками» на виражах крутиться дураков нет.

Так мы и пришли на свой аэродром — вылетели, прикрывая четверку, а вернулись, прикрывая восьмерку.

Вот в этом бою я и оценил, насколько наш «як» превосходит «кобру» на малой высоте. Отбивая «мессеров», я носился вокруг «кобр» чертом. Полное превосходство «яка» и по скорости, и по динамике разгона, и на боевом развороте. «Кобры» двигателями дымят, а толку никакого. Честно говоря, я в этом бою особой разницы между «коброй» и Ил-2 не увидел. «Утюги».

Мы, конечно, «гостей» угостили, накормили, но пока они не улетели, наши летчики их так ехидно подкалывали: «Ну что, на этот раз противник в воздухе все-таки был»?» (Вот это их постоянное «противника в воздухе не было» нам было хорошо известно. Ну, понятно: заберутся на 5000—6000 м, и кого же там найдешь?)

— То есть вы хотите сказать, что Як-7Б, да еще с двигателем М- 105ПА, полностью превзошел «аэрокобру»?!

— Да. Смотри: когда «кобры» кинулись к нам, то я на полном газу прошел над ними (правда, с небольшим пикированием), отбил пару немцев, увязавшихся за «кобрами», развернулся боевым разворотом и занял свое место в боевом порядке над «илами», почти одновременно (чуть-чуть позже) с «кобрами», которые пристроились к нашим «илам». А ведь «кобры» шли на «форсаже».

Понял, насколько по скорости и динамике «як» оказался сильнее?

Тут все решал двигатель. У «яка» маловысотный двигатель, отсюда и преимущество.

— А может, летчики на «кобрах» были неопытные, не могли от своих самолетов взять все, что можно?

— Нет, летчики были вполне опытные, ведь только шанс вырваться появился, тут же им воспользовались. Опять же, поступили разумно, когда не стали мешаться у нас под ногами, а просто пристроились к «илам». Нет, летчики «кобр» были опытные (на мой взгляд, даже чересчур, раз так самонадеянно ввязались с «мессерами» в бой на малой высоте, да еще и в меньшинстве).

— Но бензин в баках ваших Як-7Б уже был «сто-октановый»?

— Да, «аэрокобровский».

— Что вы можете сказать о специализации полков 11-й гиад? Известно, что 5-й гиап сбил намного больше, чем другие полки вашей дивизии. Значит ли это, что ему чаще ставились задачи другого плана? Или состав был опытнее?

— И то, и то. 5-й гиап летал на Ла-5. Им задачи на «свободную охоту», на «расчистку воздуха» ставили намного чаще, чем нам.

И летчики в 5-м гиап были самые опытные, «молодняка» у них практически не было. Привилегированный был полк, пополнялся только летчиками с боевым опытом. Было так: приходит пополнение, так вначале себе отбирал летчиков 5-й гиап, а потом, что оставалось — нам, в 106-й и 107-й.

— Какого бы известного летчика вашего авиаполка вы могли бы назвать своим учителем, про которого вы могли бы сказать, что он из вас сделал боевоголетчика?

— Соколов Леня, мой комэск. Человек и летчик исключительно высоких качеств.

Он был по национальности татарин и до войны был инструктором аэроклуба в Казани.

Умный, в бою решительный и дерзкий, но в обычном общении спокойный, без всякой заносчивости. Очень хороший педагог. Из меня боевого летчика сделал именно он. И как командир, и в качестве примера для подражания.

— Вообще интересно: как влияла личность командира полка, комэсков на характер подготовки, ведения боев и т. п.?

— В плане боевой подготовки не сильно. План боевой подготовки, он для всех одинаковый, личность особо не проявишь.

В бою — тут тоже все от поставленной задачи зависит. Тут главное мастерство командира в том, насколько он умеет проявить инициативу в рамках поставленной задачи, и не больше.

Наш Соколов умел, и именно в рамках задачи, правильно расставить приоритеты.

Если надо «илы» прикрывать, то прикрывать так, чтобы ни одного не потерять. И именно прикрывать, а не гоняться за сбитыми.

— У вас радиопозывные были в войну? Если были, то как часто менялись?

— Позывные менялись часто, где-то раз в три месяца. Бывало, что в горячке боя новый позывной забывали, поэтому в бою мы часто обращались друг к другу по именам: «Иван! Колька! Гриша! Мишка!» Я помню только свой первый позывной — «Вьюн». Я был маленький, но очень шустрый и в бою, и по жизни. Опять же, в бою с «мессерами» покрутиться не боялся. Хорошо крутился. Я с этим позывным пролетал довольно долго, где-то полгода.

— Ездили ли специально летчики на передовую?

— Да, такое бывало. Отправляли молодых летчиков, группами по 4—5 человек, на дивизионный пункт наведения, чтобы посмотрели на местность, запомнили. Это облегчало ориентирование.

— Отправляли ли кого-то из летчиков временно в «наземные наводчики»?

— Нет. Авианаводчики были в специальной команде дивизионного подчинения, в полках таких команд не было. Мы, истребители, авианаводчиками пользовались не часто, вот «илы» — постоянно.

— Скажите, вот когда вы получали Як-1 на авиазаводе в Саратове, то с рабочими авиазавода встречались? Если да, то какое общее впечатление, что обсуждали?

— Встречались. По цехам нам экскурсию организовали. Что сильно удивило, так это большое количество женщин и подростков. Стоят за станками пацаны лет 12—13, работают, а под ногами ящики, иначе до станков не достанут. Своими глазами видел. Наверно, каждый третий рабочий на заводе был женщиной и каждый третий подростком. Мужчин-рабочих было процентов 30, если не меньше, да и те то старик, то инвалид.

Мы близко с рабочими пообщались, люди русские — душа открытая. Мы им говорили: «Ваши истребители Як-1 очень хорошие, лучше тех, на которых мы воевали раньше, и не хуже «мессера». Вы уж постарайтесь делать их покачественнее». Но, сам понимаешь, все тактично, без напора. Куда на таких напирать? Заморенные тетки и пацаны. Без слез смотреть было невозможно. Они и так делали больше, чем могли.

— Вопрос насчет тренировочных полетов с молодыми летчиками: эти полеты проводили обязательно со всеми?

— Нет. Только с тем, кто хотел. Приходит пополнение, и мы сразу смотрим, кто хочет летать, кто рвется в бой. Если парень напористый, летает смело, то его и готовили, с ним и летали. И тренировочный бой, и слетанность в паре — все отрабатывали.

А если молодой из таких, что в кабину еще сесть не успел, а у него уже руки и ноги трясутся, то чего с таким летать? Только горючее переводить.

Нет, шанс таким, конечно, давали, но он в тренировочные полеты должен был сам проситься. А если сам не напрашивался, то через некоторое время комполка его просто списывал, и молодого летчика опять отправляли в «резерв», а оттуда они попадали в полки попроще.

Была такая привилегия у гвардейских полков — можно было избавляться от негодных летчиков. Все-таки Гвардия есть Гвардия. На направлении главного удара самые трудные задания в первую очередь «гвардейцам». Отсюда и особые требования к летному составу.

— Тренировочные бои «яков» с другими типами истребителей проводили?

— Нет, да и не было в этом никакой необходимости. Возможности своих машин летчики знают превосходно (от этого их жизнь зависит), поэтому, часто встречаясь с летчиками, летающими на «ла» и «аэрокобрах», мы постоянно обсуждали достоинства и недостатки наших истребителей.

Встречаться возможности были. Наш авиационный корпус входил в резерв Главного командования и состоял из истребительной авиадивизии: три полка — два на «яках» и один на Ла-5; отдельного истребительного авиаполка на «аэрокобрах», двух дивизий штурмовиков Ил-2, отдельного бомбардировочного авиаполка на Пе-2 и звена По-2. Авиационный корпус Аладинского (фамилия нашего комкора). Обычно наш корпус придавался Воздушной армии фронта.

— С того времени как вы начали воевать, когда в вашем полку были самые большие потери?

— На Курской дуге мы потеряли убитыми, кажется, пять летчиков. На Украине, под Запорожьем, тоже были тяжелые бои — потеряли четверых или пятерых убитыми. На границе Германии и Польши немцы уперлись, попытались нас остановить, тоже были сильные воздушные бои (правда, длилось это недолго, потом практически перестали летать — то ли горючее у них кончилось, то ли еще что… ) — и там полк потерял трех или четырех летчиков. Вот такие были максимальные потери. Это я имею в виду — в воздушных боях. А до меня самые большие потери полк понес под Сталинградом.

Я окончил Борисоглебскую авиационную школу имени Чкалова осенью 1943 года. Мой путь в авиацию почти ничем не отличался от пути других мальчишек. Сначала, еще пятнадцатилетним пацаном, летал на планерах, потом, учась в ФЗУ завода «Калибр» в Москве, по комсомольскому набору поступил в аэроклуб. Тогда был клич — дать стране сто тысяч летчиков. Ну и, конечно, летчики, такие, как Чкалов, Байдуков, в героях ходили. Все мечтали стать летчиками. Аэроклуб закончил на У-2 в 1940 году и тут же поступил в Борисоглебскую школу.

Как сейчас помню, моя 3-я эскадрилья стояла в Поворино. Сначала прошли «курс молодого бойца», а уже в апреле-мае нас распределили по эскадрильям.

О том, что началась война, я узнал, находясь в карауле. Поначалу нас это не коснулось — учеба шла своим чередом. Полетал на УТ-2, потом вывезли на УТИ-4, полетов 10—15 сделал — и вылетел на «ишаке». Постепенно инструктора ушли на фронт. Помню, приезжал «купец», нас построят, тех, кто постарше, отберут: «А эти мальчишки пусть учатся». Вот так нас отбирали.

Осенью 1941 года училище стали бомбить. Мы на окраине аэродрома вырыли щели и туда прятались. Какие там полеты? Побомбили нас 10 дней, надо было эвакуироваться. А куда? За Урал, в Сибирь. Эскадрилья эвакуировалась в Челябинскую область, в город Троицк. Зима, декабрь 41-го. Нас разгрузили на станции

Кумысная. Там, как в песне, «степь да степь кругом»… Мы отрыли себе землянки, сделали двухъярусные нары. Построили ВПП.

Летать — не летали: бензина не было. Правда, пригнали нам ЛаГГ-3. Ой, ну и самолет! Утюг утюгом! Скорость чуть побольше, чем у «ишака» — 300—350 километров в час, 400 уже не выжмешь. Маневренность плохая. Зато ЛаГГ-3 не горел, поскольку из дельта-древесины сделан, и крепкий был. Весной 42-го мы начали понемногу летать, и из всей нашей эскадрильи, а это около сотни человек, десятерых выпустили.

В августе 1942-го в школу пригнали Ла-5. Какую-то группу на них выпустили, а нас, мальчишек, опять оставили. Мы все на фронт просились, а нас не брали. Мне тогда было-то всего 17 лет… Весной 1943-го мы вернулись в Борисоглебск. Нашу эскадрилью укомплектовали Ла-5 и быстренько выпустили. Мы вдесятером поехали в Москву. Сидели там, ждали распределения. Питались в ресторане. Представь, в «Метрополь» ходили кушать. Такие талоны нам выдавали! Погуляли мы чуть по Москве, и отправили нас в Тулу. Оказалось, там проходил переформировку полк из дивизии Василия Сталина. Они получили новую технику Ла-5ФН. А времени с тех пор, как мы выпустились, уже месяца три прошло. Такой перерыв! Приехал заместитель командира дивизии по летной подготовке нас проверить: «Ладно, — говорит, — давайте по одному». Савинов взлетел. По кругу пролетел. Самый сложный элемент полета — это посадка, а затем взлет, остальное все ерунда. Савинов на посадке немного отклонился, но нормально. Второй вылетел и на посадке подломил самолет. В результате из нашей десятки в полку оставили только Савинова, а нас, обматерив, отправили доучиваться. Но не в школу, а на фронт — это лучшая школа. Попал я в Краматорск, в учебно-тренировочный полк, в котором собирались летчики после госпиталей и училищ. Сидим, бензина нет. Ну, мы молодые, не унываем, ходим на гулянки.

Наконец приехали за нами — и в полк: там научат. Жить захочешь — будешь летать. Прибыли мы в Днепропетровск. Попал я в 31-й непромокаемый истребительный авиационный полк под командованием Героя Советского Союза Онуфриенко¹, знаменитого летчика, воевавшего еще в Испании. Он спросил меня: «Сколько часов налета?» Отвечаю ему: «10—15 часов». У других было не больше. «Что же мне с вами делать? В первую эскадрилью!» Командовал ею будущий дважды Герой Советского Союза Скоморохов². Попал я в первую эскадрилью вместе с Кисляковым³ и Филипповым⁴.

[1 Онуфриенко Григорий Денисович, подполковник. Воевал в составе 5-го гиап (129-го иап). С августа 1943 г. — командир 31-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 507 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 17 самолетов лично и 10 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (четырежды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст.,Красной Звезды (дважды), медалями.

2 Скоморохов Николай Михайлович, майор. Воевал в составе 164-го иап и 31-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 600 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 46 самолетов лично и 8 в группе. Дважды Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (5 раз), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды, медалями.

Николай Скоморохов у самолета Ла-5.

3 Кисляков Борис Иосифович, младший лейтенант. Воевал в составе 31 -го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных ₄боях лично сбил 2 самолета противника.

4 Филиппов Иван Филиппович, младший лейтенант. Воевал в составе 31-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 50 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 6 самолетов противника. Не вернулся из боевого вылета 16 января 1945 г.]

А остальных распределили во вторую, третью.

Что сразу бросилось в глаза, в нашем полку коки винтов были окрашены в голубой. В дивизии три полка. 164-й полк — были красные коки, 116-й — желтые, а у нас, в 31-м, — голубые. Рисунки же на самолетах в нашем полку никакие не рисовали, только звезды. И то рисовали только те, у кого 15 сбитых было и больше…

Опытным летчикам с нами заниматься было некогда. У них же боевые вылеты — Никополь надо брать. Разве тут до возни с пополнением, которое ничего не знает? Однако потери-то были, настала пора выпускать молодежь. В какой-то момент Онуфриенко говорит: «Спарки нет, значит, вот что, ребята. Я буду сейчас летать, а вы по одному залезайте в фюзеляж. Оттуда смотрите, ловите землю на посадку (момент выравнивания самолета перед приземлением. — А.Д.). Поймаете — дергайте за тяги, тогда полетите».

И вот Онуфриенко выполнил первый круг, стал заходить на посадку, но я промахнулся, не вовремя дернул. Тогда он ушел на второй. Я присматривался, но на втором круге опять промахнулся. На третьем тоже. На четвертом круге я все же поймал землю, дернул за тягу, и самолет тут же сел. Я вылез, залез Филиппов Иван… Мы его под Будапештом потеряли. Пешт наши взяли, а Буда еще сопротивлялась. Скоморохов с Филипповым пошли на «охоту» — ловить Ю-52, которые сбрасывали грузы окруженной группировке. Они нарвались на группу из 15—20 транспортников под прикрытием «мессеров». Завязали бой. Филиппов — летчик отличный, он ведь успел «Вошебойку» (Высшую школу воздушного боя) закончить. Сбили они несколько самолетов, но их зажали и пару разбили. Скоморохов вернулся один. Он сказал, что не видел, чтобы Филиппова сбили, но следов его не нашли. Видимо, утонул в Дунае. Я плакал — это был мой хороший друг. Вечером, когда выпили, мы Скомороху устроили разнос — это ведь он потерял ведомого: «Вы, Герои (а он только получил первую Звезду), должны не только сбивать, но и за ведомым смотреть», а Кирилюк [Кирилюк Виктор Васильевич, старший лейтенант. Воевал в составе 164-го иап и 31-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 510 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 32 самолета лично и 8 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина (дважды), Красного Знамени (5 раз), Александра Невского, Отечественной войны 1 -й ст. (дважды), Красной Звезды, медалям] меня поддержал: «Зазнался Коля». Я до сих пор считаю, что это во многом его вина. Но война есть война…

Так вот, Филиппов тоже поймал землю. А Кисляков летал-летал — никак. Махнули на него рукой, мол, когда подсохнет, тогда с тобой разберемся. Посадил Онуфриенко меня в самолет, говорит: «Лети, Алеша!» (Меня в полку Алешей звали.)

Мандражил я порядком, но машину выровнял, взлетел. Круг на высоте 300 метров сделал, с четвертого разворота садиться не стал, прошел над полосой и ушел на второй круг. Слышу, по рации Онуфриенко говорит: «Что не садишься?» Я отвечаю, мол, сейчас присмотрюсь. Разворачиваюсь. И на три точки приземлился. Он говорит мне: «Классно, молодец!» Поворачивается к командиру эскадрильи: «Скоморох, зачисляй!» Вот так мы с Филипповым попали в первую эскадрилью.

В апреле 1944-го мы почти не летали — погода сырая была. Аэродром раскис. Вообще, сколько на фронте был, нас на самые дрянные аэродромы сажали: «А этим все равно. Они и так взлетят». С начальством не в ладах жили, поэтому Гвардию и не дали.

В начале марта прибыли к нам новые летчики, а их оказалось не на чем вывозить. Решили слетать в Казань за УТ-2. Отправили туда невылетевшую молодежь 5-6 человек. На обратном пути они попали в снегопад, поскольку им дали неправильную погоду по маршруту. В результате они попадали. Кисляков разбился. А как иначе — неподготовленные ведь были. Кто виноват? Нашли козла отпущения. На старшего свалили. Будто это он виноват, что неподготовленных летчиков послал.

Еще интересный момент. В нашей дивизии под Никополем организовали эскадрилью асов, куда включили хороших летчиков: Колю Скоморохова, Петю Якубовского, Мишу Цыкина и еще человека три-четыре. [Якубовский Петр Григорьевич, капитан. Воевал в составе 31-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 407 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 21 самолет лично и 1 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст. (дважды), медалями.]

Цыкин Михаил Дмитриевич, лейтенант. Воевал в составе 31 -го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 300 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 15 самолетов лично и 4 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды (дважды), медалями.] У них была такая же задача, как у немецких асов, — «свободная охота». С тех пор она у нас, «охота», и пошла. И эскадрилью асов после того, как взяли Днепропетровск, Днепродзержинск, расформировали и летчиков вернули обратно в свои полки, откуда взяли. Эскадрильей той, кстати, командовал майор Краснов [Краснов Николай Федорович, майор. Воевал в составе 402, 116, 31, 530-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 400 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 40 самолетов лично и 1 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст. (дважды), медалями. Погиб в авиакатастрофе 29 января 1945 г.], летчик старый, испытатель. Он нас учил, как летать и как сбивать.

Но вернусь к своему рассказу. После Никополя в апреле мы передислоцировались на «бетонку» в Кривой Рог. Там наше обучение продолжилось, и там я совершил свой первый боевой вылет. Помню, в том районе, где мы летали, много трупов немцев лежало — казаки устроили им мясорубку…

— Что считалось боевым вылетом?

— К боевым заданиям относились полеты на разведку, барражирование, прикрытие войск, штурмовка, а также спецзадания, когда мы сопровождали крупных чинов. Ли-2 ползет с ними, а ты ножницами его прикрываешь. Прикрывали с особым вниманием, ведь если начальство собьют, потом не расхлебаешься. Однажды даже Жукова прикрывали. Под это дело сразу выдали обмундирование. Но интенданты все разворовали, до нас не дошло, оделось в новое только начальство. А мы так и летали в хлопчатобумажных гимнастерках. (Правда, после войны уже нам английскую форму дали. Там был свитер шерстяной и простая куртка на дерматине.) Обычно я летал в одном пиджаке или в одной гимнастерке летом. Зимой — в куртке. Шинель снимал, отдавал технику самолета. И с орденами летал.

— В регланах летали?

— Ну что ты?! Это старые летчики, которые до войны заканчивали школы. А мы приехали в школу, с нас, курсантов, сняли мерки. А когда война началась, ничего нам не дали, кроме кирзовых сапог. Мы-то лейтенантами выпустились, а до нас выпускали сержантами, когда этот дурак Тимошенко решил обуть летчиков в ботинки с обмотками и посадить их в казармы. Воровство было самое обыкновенное. На войне всегда кто-то наживается. Кому-то она нужна, война. Понял?

Однако мы тогда об этом мало задумывались, не до того было. С мая по август мы летали в основном на разведку и штурмовку противника. Нам подвешивали две бомбы. Бомбили с пикирования. Была ли точность при такой бомбежке? Ну, как сказать, иногда и промажешь, а иногда хорошо попадешь. Во время бомбежки мы потеряли моего приятеля Панкова [Панков Владимир Кузьмич, младший лейтенант. Воевал в составе 31 -го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 1 самолет противника. Не вернулся из боевого вылета 20 августа 1944 г.], с которым мы еще в Москве вместе учились. Получилось так, что нас послали бомбить какую-то железнодорожную станцию. Цель точечная, поэтому бомбили с отвесного пикирования, а видимость была плохая — дым и пыль от разрывов стояли на 2500—3000 метров. Видимо, он поздно стал выводить из пикирования и упал.

Настоящая работа у нас началась 23 августа, с началом Ясско-Кишиневской операции. К тому времени я уже выполнил 20 или 30 боевых вылетов. Летали прикрывать плацдарм у Тирасполя. Вот там я своего первого «фоккера» сбил. Получилось вот как. Группой, которую вел Смирнов, комэска второй эскадрильи, шли на прикрытие плацдарма — летать было уже некому, вот и собрали сборную группу. Я шел ведомым у Калашонка [Калашонок Василий Исакович, старший лейтенант. Воевал в составе 116-го иап и 31 -го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 444 боевых вылета, в воздушных боях сбил 7 самолетов лично и 3 в группе. Награжден орденами Красного Знамени (дважды), Отечественной войны 2-й ст., медалями]. Наше звено связывало боем истребителей. Каша была. Нас с Калашом разбили, мы деремся по отдельности. Головой кручу, кричу: «Калаш, где ты?» Вроде рядом, а прорваться к нему не могу — прижали меня двое. Один «фоккер» отвалил. Я — к Калашу. Смотрю, Калаш с одним бьется. Я его проскочил и вижу — один «фоккер» на бреющем удирает к себе. Я его прижал. Думаю, надо быстрее сбивать, а то обратно горючего не хватит. Нас Краснов как учил: «Заклепки увидел — стреляй». Прицел неудобный был. Поэтому стреляли или по пристрелочной очереди, или вот когда заклепки увидел. Немец жмет, аж дым идет, и видно, как летчик голову поворачивает, смотрит. Я догоняю. Он стрижет — думаю, сейчас я в лес врежусь, но догнал, дал ему по плоскости — он в лес. Я высоту набрал и пошел домой. Подтвердили мне…

Летали очень много. Не успели заправиться — опять вылет. Помню, я был весь мокрый от пота, хотя в кабине Ла-5 не жарко.

Были и потери. Горбунов погиб — его не прикрыл Мещеряков. [Горбунов Николай Иванович, капитан. Воевал в составе 31-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 211 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 15 самолетов лично и 2 в группе. Герой Советского Союза (посмертно), награжден орденами Ленина, Красного Знамени. Погиб в воздушном бою 19 мая 1944 г.]

Мещеряков Владимир Дмитриевич, лейтенант. Воевал в составе 31-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 2 самолета противника.] Этот эпизод даже описан в книге Скоморохова «Боем живет истребитель». Мещерякова судили и отправили стрелком на Ил-2. Он после войны академию окончил. Повезло ему войну пережить. Хотя стрелком летать — дело очень опасное.

Вообще не угадаешь, где тебя смерть ждет. У меня в училище был хороший друг, Долин Володя. Его оставили инструктором, на фронт не отпустили. Когда Одессу весной 1944-го взяли, нас отправили за новыми самолетами в Лебедин. Там в утапе Володя и был инструктором. Встретились. Спрашиваю его: «Ты чем занимаешься?» — «Тренирую молодежь, новые самолеты перегоняем. На фронт хочу, но не пускают. Возьмите меня, ради бога, надоело мне!»

А мы прилетели всей эскадрильей. Я пошел к зам-комэска Кирилюку. Это он меня учил воевать. Хулиган был — никого не признавал, но меня любил. У него когда летчиков в звене побили, он меня с собой брал. Разбойный был! Я ему рассказал про Долина, он говорит: «Возьмем, жалко парня. Давай мы его украдем. Нам хорошие летчики в полку нужны. Только тихо».

Посадили мы Володю к нему в фюзеляж и полетели. Не долетая Первомайска, Кирилюк стал отставать, от его двигателя пошел шлейф черного дыма. Скоморохов, ведший группу, развернулся. Смотрим, Кирилюк пошел на посадку. Плюхнулся он в деревне прямо на огороды — один огород перескочил, второй, облако пыли — и все, ничего не видно. Ну, точку посадки отметили, полетели в полк. Выяснилось, что Кирилюк попал в госпиталь с ранением челюсти и переломом руки. Вернулся он в полк уже в июне. Спрашиваем его: «А где же Долин?» — «Как где? Он ведь живой был. Его колхозники на телегу посадили и повезли тоже в Одессу». Оказалось, что при посадке ему отбило что-то внутри — его нельзя было трясти на телеге, и он умер по дороге. Кирилюка за это понизили. Однако ему не привыкать — его то снимут, то обратно поставят. Хулиган.

Другой с ним случай расскажу. Когда Румыния капитулировала и румыны перешли на нашу сторону, в Каралаше идем по городу вчетвером: Калашонок, Кирилюк, Орлов и я. Навстречу нам два румынских офицера в летной форме. Такие важные. Честь не отдали. Кирилюк их останавливает: «Вы что не приветствуете советских освободителей?» Те что-то сказали так свысока. Он разозлился: «Ах, ты еще обзываешься!» — как даст одному в морду! Мы Кирилюку: «Идем, что ты связываешься». Он стоит на своем: «Они должны нас приветствовать!» Командует румынам: «А ну пройдите мимо нас строевым!»

Пока мы с ними разбирались, приехал комендантский взвод, и на нас: «Вы чего себе позволяете?!» Тут Кирилюк разошелся: «Вы что?! Мы же их сбивали (да и мне пришлось сбить румынский «фоккер» под Одессой), а они…» В общем, объяснились. Командир взвода нам сказал: «Вот что, ребята, я вас подвезу до окраины города, а вы уж там пешочком до аэродрома дойдете. Но я вас прошу в городе больше не появляться». Отвез нас и отпустил.

В Каралаше мы сели в начале сентября. Оттуда летали на прикрытие Констанцы, которую бомбили немцы, базировавшиеся в Болгарии. После народного восстания в Болгарии немцы сразу откатились, и боев не было вплоть до границы с Югославией.

Первый наш аэродром на территории Югославии находился на дунайском острове Темисезигет. Оттуда летали в основном на прикрытие штурмовиков. Кроме того, подвешивали нам и бомбы. Запомнился один из вылетов за день до освобождения Белграда. Облачность была низкая, шел дождь. И вот на фоне этих темных облаков сплошной стеной по нам огонь, а надо штурмовать здания, в которых засели фашисты. Три вылета мы сделали — никого не сбили. Как мы живы остались? Не понимаю. За эту штурмовку я получил орден Отечественной войны I степени.

Штурмовиков сложно сопровождать. Обычно выделяли две группы — ударную и непосредственного прикрытия. Над целью всегда их прикрывали на выходе из пикирования. В этот момент они наиболее беззащитные, не связаны друг с другом огневым взаимодействием. И если немцы атаковали, то только в этот момент. Группу на подходе они не любили атаковать — если атаковали, то как-то бессистемно, лишь бы отделаться.

Что потом? Мы начали летать под Будапешт, на Южный Дунай. Сначала мы сели сразу в Мадоче. Дожди залили аэродром, превратив его в болото. Два-три вылета взлетали на форсаже с выпущенными подкрылками. Только бы побыстрее от земли оторваться. Но это очень рискованно. Вызвали инженера. В результате самолеты разобрали, на грузовики погрузили и по шоссе вывезли в Кишкунлацхазе, в котором был аэродром с бетонной полосой. Ехать туда километров 35—40. Приехали в три часа ночи, темно еще, а к девяти часам утра все самолеты были готовы к вылету! Понял, как все было серьезно поставлено?! Инженер эскадрильи Мякота чудеса творил! Да и начальник ПАРМа, где мы ремонтировались, Бурков тоже был на уровне. Прилетаешь ты — самолет в дырках, а часа через 3—4 самолет снова готов к полетам. Вот какие инженеры были!

Когда мы вылетали под Будапешт, особенных воздушных боев не было. Только один раз, помню, мы сделали 2—3 вылета, и наше дежурное звено сидит в боевой готовности. Ракета в воздух — пара выруливает — задание получают уже в воздухе. Взлететь успел только Леша Артемов [Артемов Алексей Васильевич, лейтенант. Воевал в составе 31-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 100 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 8 самолетов лично и 1 в группе. Награжден орденами Красного Знамени (дважды), Отечественной войны 1 -й ст.] — «Артем», как мы его звали. И вдруг — два «мессера». Не знаю, куда они летели. Скорее всего, на разведку или на «охоту». Леша завязал с ними бой над аэродромом и обоих сбил на глазах у всех. Один из тех двух немцев сел подбитый. Подобрали его живым. Привели. Командира полка Онуфриенко не было, был его зам — Петров. Командующий спросил, кто вылетал и сбил. Штабные ему доложили, что командир полка вылетал, он и сбил. Потом уже разобрались, как оно было на самом деле. В общем, все произошло, как в кино «В бой идут одни «старики». Артем, когда мы с ним после войны встречались, любил шутить, что за войну сбил двенадцать немецких и десять своих самолетов. Ему действительно не везло — постоянно его сбивали, вот он это и засчитывал в список сбитых наших самолетов.

Потом мы перебазировались на аэродром южнее Будапешта. Там были жаркие бои. Мы ходили на штурмовку, на прикрытие войск. Ты идешь куда-нибудь на разведку, прикрытие или «охоту», а тебе еще бомбы подвесят. Это же, по-русски, совместить «охоту» с разведкой, а заодно и бомбы сбросить. Ты их сбросишь, только потом летишь на прикрытие.

Я со Скомороховым много раз летал на «свободную охоту». Стояли мы под Тетелем. Нам две 50-килограммовые бомбы подвешивали, мы их сбрасывали, а после «охота»: рыщем, кого прижучить. И вот я одну сбросил, а другая не сбросилась. А тут пара «мессеров». Один куда-то делся, а за вторым Скоморох погнался. А у меня бомба — меня влево тянет, да и с этой бомбой я отстаю. Скоморох мне: «Ты что не сбросил?» — «Не сбрасывается, заело что-то». Прижучил он этого «месса» на Дунае. Смотрю, он взмыл — «месс» лежит в кустах, а к нему уже пехота бежит. Скоморох мне: «Пошли на аэродром». Горючее у нас на исходе уже было. Мне с бомбой пришлось садиться. Думаю, если она сорвется и сдетонирует, конец мне. Но не сорвалась — пронесло.

— Как вы оцениваете Ла-5?

— «Лавочкин» — это хороший самолет. На тот же «як» бомбы не повесить, а на «лавочкина» запросто. И штурмовать на нем можно. Особенно он был хорош с моторами «ФН» — 1700 лошадиных сил. У начальства самолеты были помощнее, у ведомых похуже. У моего самолета скоростенки не было, мотор, может, 1400 давал, зато такой легкий, маневренный попался. «На хвосте» крутился — ни один «мессер» не возьмет. Он меня устраивал, но, конечно, я отставал. Бывало, Скоморох скажет: «Леша, чего отстаешь?» — «Я же не на твоей кобыле».

Вот такой был случай. Скоморохов вел четверку на штурмовку скопления войск около озера Веленце. Только подошли, а там немецкие Ю-87, «лаптежники», наши войска бомбят. Мы бомбы сбросили и давай на них. Шесть самолетов тогда мы сбили: я — один, Скоморохов — четыре, Гриценюк Вася — один. На самом деле я два сбил, но Гриценюк только пришел, он по этому самолету стрелял. Я ему говорю: «Бери, не жалко». У нас так было, что если до Героя одного-двух самолетов не хватало, мы свои отдавали. Обиды не только что не было, вообще об этом не думали!

— Насколько комфортна была кабина истребителя?

— Вполне комфортная. Бывало, конечно, что выхлопные газы двигателя попадали в кабину, но это случалось, если что-то пробито или не затянуто. Во всяком случае, отравлений не было. Летал я всегда с закрытым фонарем и парашютом, а привязными ремнями, ни поясным, ни тем более плечевыми, я не пользовался. Тут надо вертеться, смотреть во все стороны. Кто видит, того не собьют. Шею до крови натирал.

— На какой высоте шли воздушные бои?

— В пределах 1000—3000 метров. Одна беда: если все из самолета выжимать, бензина не хватит и на час. Мы когда свои войска прикрывали, то просматривали пространство в квадрате 10 на 10 километров, но летели медленно, на экономичном режиме. А уж когда «мессера» появлялись, на таких скоростях будешь ходить — упадешь!

— Дистанция между ведущим и ведомым?

— Не дистанция, а интервал. Мы обычно фронтом ходили. Ведомый мог чуть сзади идти, а то и вровень с ведущим. Интервал же во многом зависел от погоды. Если облачность — 150—200 метров. Когда тихо, ясно, не болтает, то и крыло в крыло летали, а под облаками так не полетаешь — там крутит будь здоров.

— Приписки к боевым счетам случались?

— В нашем полку, и уж тем более в нашей эскадрилье — нет. Ни Краснов, ни Петров, летчики старой школы, не позволяли этого. Помню, когда Краснов стал заместителем командира полка, он в Тростянце, перед Ясско-Кишиневской операцией, говорит: «Вы столько насбивали, что скоро у немцев летать некому будет». И у него было так: сбил — покажи, и он летал смотреть. Кроме того, должны были подтвердить наземные войска и те, с кем ты в группе летел.

Конечно, в других полках приписки вполне могли быть. В некоторых случаях нельзя же проверить. Одно дело, если на передовой, где наши войска стояли, командный пункт наведения, штаб армии в этом квадрате, тут явно все видят. Здесь уже ничего не скажешь. Все на глазах. Раз горит — факт. А то: «Над горами гнался, гнался и сбил…» Кто здесь подтвердит? Все бывало. Но у нас в основном все честно было. В нашей эскадрилье была честность.

— Как погиб Николай Краснов?

— Николай Краснов — это фигура! Скоморох у него учился. Он перед вылетом все расскажет, тактические приемы разберет. Очень грамотный был командир! Он погиб как воин. Пришла с Дальнего Востока «дикая дивизия» на «лавочкиных» под Будапешт. Под конец войны силы наши и ресурсы были на пределе, вот и приходилось снимать с Дальнего Востока. Его назначили командиром полка. Краснов повел в бой эскадрилью на перешеек между озерами Балатон и Веленце. Когда они взлетели, у него не убралась «нога», но он повел группу. Говорили, что они вели бой, но пилотировать с неубранным шасси очень сложно. Тут теряется скорость, маневренность, расход горючего выше. Когда он вел группу на свой аэродром Кишкунлацхазе (наш полк недалеко, в Тетеле, базировался), он отстал. Видимо, экономил горючее и летел на экономичном режиме. Но все же, видать, горючего не хватило, и он решил садиться в поле на одну «ногу». А погода была отвратительная, поля и дороги развезло, и, видать, самолет завяз и скапотировал. К нам пришли пехотинцы: «Ваш там в поле лежит». Онуфриенко взял машину и поехал. Нашли они его уже мертвого. Он, видимо, пытался вылезти, в фонаре было несколько пулевых отверстий, но кабину вдавило в грязь, и вылезти он не смог. Решили, что он умер от кровоизлияния в мозг, поскольку долго находился кверху ногами.

— Были ли трудности с определением типа самолета противника?

— Я один раз чуть «пешку» не сбил. Под вечер мы вылетели с Мишей Цыкиным, Героем Советского Союза, на «охоту». Хотя он был во 2-й эскадрилье, а я в 1-й, мы дружили. Летим с Тетеля под Веленце, в тыл за озеро. Вдруг в предвечерней дымке я вижу — идет с нашей стороны через Дунай к немцам так спокойненько двухкилевой самолет. Ясное дело, Ме-110-й, вся выходка его. Наверное, к нам ходил на разведку, данные несет. Сбить надо. Я выше его метров на 500. Снизился. Вроде 110-й, а может, и «пешка». Не стреляем, но руки на гашетке. Подхожу снизу. Стрелок меня заметил и как шуранул по мне из пулемета. А я же в прицел смотрел и вроде поймал в перекрестье, только нажать оставалось. Когда он меня фуганул, пальцы на гашетку сами нажали. Раз, очередь. А потом смотрю — звезда. Я отваливаю, Мише говорю по рации: «Пешка». Думал сперва, сказать или не сказать. Потом говорю: «Вроде я его подстрелил. Сбил?» — «Да нет, вроде полетел».

Потом, когда Миша в Тетель прилетел раненый в живот, еле посадил машину, окровавленный, его сразу повезли в Будапешт, в котором стоял армейский полевой госпиталь. Мишу сам командир полка повез. Он лежал там вместе с командиром «пешки». Разговорились фронтовики на койках. Командир «пешки» заявляет Мише: «Вы, истребители, ни хрена не видите, у меня стрелка чуть не убили». — «Как, где? Не может того быть». — «Под Веленце все произошло. Дунай мы переходили, шли на разведку. Кто-то подобрался и очередь дал. Пропорол ногу стрелку». Тут Миша стал ему поддакивать: «Бывает, бывает», а сам-то понял, что это как раз мы тогда чуть эту «пешку» не сбили. Конечно, свои сбивали редко, но было, значит, и такое.

— Были случаи трусости?

— Да, были. Был у нас такой Подольский. Хорошо пел, хохол. Он уходил все время, просто бросал и уходил. Незаметно он так это делал, а после ты его ищешь, глядь — он опять пристроился. Потом опять нет его. Это уже называется трусостью. В бою лететь с трусом — риск для жизни. Дело было в июле 1944 года, мы как раз в Тростянце стояли. После одного из вылетов Краснов его отчитал при всех и сказал: «На следующее задание полетишь со мной». Вернулся Краснов один. Минут через десять-пятнадцать появился Подольский и на бреющем «стрижет траву», проскакивая над аэродромом, закладывает вираж. Развернулся и опять над аэродромом проскочил, а в конце аэродрома, видать, воткнулся в землю, мы только услышали взрыв и увидели столб дыма и огня (мы дежурили в самолетах в это время). Мы решили, что он обиделся, решил показать, что он хороший летчик. А какой он летчик?! Только пришел, молодой! Краснов тогда сказал: «Ну и дурак… »

Уходил из боя, отрывался от ведомого. А ведь ведущий и ведомый — это пара. Две пары — звено. Три звена — эскадрилья. Все взаимосвязаны в бою. И как это можно, если твоих товарищей атакуют, а ты в бой не ввязываешься. Мне эту психологию трудно понять… Наш Калашонок, мы его «Трапка» звали, — он тогда был командиром звена — сам подставил свою машину, чтобы закрыть начальника ВСС дивизии Ковалева [Ковалев Игнатий Петрович, майор. Воевал в составе 4, 88, 170, 164, 31-го иап и в составе Управления 295-й иад. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 316 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 10 самолетов лично и 4 в группе. Награжден орденами Красного Знамени (дважды), Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды (трижды), медалями]. Не случайно, когда начальство летит, так на прикрытие ставят ведомым хорошего летчика.

— Наказывали его? Морду били?

— Морду били, когда уже явное. У нас такого не было. А тут просто отлынивание, когда страх побеждает. Такие обычно сами погибали. Большинство из них. Ты кино смотрел «В бой идут одни «старики»? Это про нас снято, из нашей жизни, все точно. Честный фильм.

У нас самих были люди, о которых можно фильмы снимать. Кирилюк, о котором я уже рассказывал. Помню, под Будапештом нас мало оставалось. Скоморохов составил одно звено. Взлетели мы. А там «мессера». У меня таджик Абраров Рафик ведомый. Хороший был парень, но его над аэродромом «месс» сбил. Пришли «охотники», они, как глисты, друг за другом вытянутся, не как мы — фронтом. Он заходил на посадку, а они из облаков вывалились… А тогда мы только за Дунай перелетели, к озеру Веленце идем, у него забарахлил мотор. Я ему: «Иди быстрее домой, что еще с тобой делать, собьют же». Остался я один. Без пары некомфортно. Тройку вел Кирилюк, а с ним как идешь, обязательно что-то случится. Он бесстрашный, сначала ввяжется, а потом подумает. Он чуть выше, я чуть ниже. Начался бой, и тут меня зажучили четыре «мессера». Я встал в вираж «За Родину»: мы так называли, когда крутишься на одном месте, а эти четверо меня атаковали сверху. Ну, по виражащему самолету попасть не просто, тем более я слежу и подворачиваю под атакующий истребитель, быстро проскакивая у него в прицеле. Я потихоньку теряю высоту. Начали 3000—4000, тут уже горы, а выйти из виража нельзя — собьют. Сам кричу: «Кирим, — такой был позывной у Кирилюка. — Зажали четверо сволочей! Хоть кто-нибудь на подмогу». Отвечает: «Ничего-ничего. Держись». Вроде ему некогда, надо там наверху сбивать. Крутился я, крутился. Оглянулся, а один «месс» уже горит. Кирилюк сверху свалился и его с ходу сбил. Тут один «мессер» промахнулся и недалеко проскакивает. Ага, думаю, все, теперь я с тобой справлюсь. Я подвернул машину, как дал ему. Он задымил, вниз пошел. Кирилюк: «Молодец!» Остальные двое удрали. Кирилюк был асом по сравнению с нами: 32 или 33 самолета лично сбил. Старше меня года на два, он раньше пошел на войну. Опыт у него был. Прилетели мы, я ему говорю: «Кирим, что же ты раньше не пришел? Я же тебя просил пораньше. Высота на пределе, горючего мало». Отвечает: «Я смотрел, как ты выкрутишься». Я говорю: «Ничего себе!!!» Такой он был, в критический момент только пришел. Царство ему небесное, хороший был мужик.

Но вернусь к ходу войны. Когда немцы пытались деблокировать окруженную в Будапеште группировку, наш полк сидел в засаде. Аэродром располагался у самой линии фронта под горой, а за ней были немцы. Летчиков в полку человек 16—18 оставалось. Из этой засады вылетали и на задания, и на перехват. Вот там из винтовки техник сбил «мессера». Как было дело? Наш Куклин [Куклин Михаил Николаевич, капитан. Воевал в составе 193, 297 и 31-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 200 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 14 самолетов противника. Награжден боевыми орденами и медалями. Погиб 5 февраля 1945 г. на аэродроме от бомбардировки противника] — штурман полка, лет 45 ему было — возвращался с задания. Смотрим, у него в хвосте «мессер». Кричим ему: «Куклин, у тебя в хвосте «месс»!» Он не слышит, но тот зашел и не стреляет. Наши начали палить по нему из винтовок. Попали — задымил и на аэродром упал. Техники подбежали. Побили фрица немножко, привели его. Ягода, начальник штаба, хорошо говоривший по-немецки, его спрашивает: «Откуда ты?» — «Я мадьяр». — «Откуда?» — «Из летной школы». — «Почему не сбил?» — «Пушка не стреляла». А если бы мог он стрелять, то прямо над нашим импровизированным аэродромом сбил бы Куклина. «Кто сбил?» — спрашивает у нас. Все летчики нашей эскадрильи собрались. Показываем на техника: «Да вот он». Немец «вальтер» вынимает и дарит ему на память. Все оторопели — его даже не обыскали. Разведка приехала к вечеру, забрали мадьяра. Мы стоим кто в чем: в сапогах, рубашках, начальство только в куртках. Не особенно были одеты, на летчиков не похожи, «рус Иван». А разведчики, гляжу, только посадили немца, один с него унты снимает, другой — комбинезон. Пока довезут до штаба, уже раскурочат. Вот так. Да, забыл сказать, что этот мадьяр подтвердил, что он не знал, что у нас здесь аэродром, но, видать, у него был ведомый. На следующий день нас начали бомбить и обстреливать.

Я вылетел на задание с Горьковым [Горьков Борис Сергеевич, старший лейтенант. Воевал в составе 31-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 250 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 12 самолетов противника. Награжден орденами Красного Знамени (дважды), Отечественной войны 1-й ст., медалями]. Нас атаковала пара самолетов, которые мы приняли за «мессера». На самом деле это оказались два «яка». Горьков от них в пике ушел, «мессер» от такого маневра сразу отставал, а «як» легкий, от него так не скроешься. Я вошел в пике, забыл закрыть жалюзи, оторвалась одна щечка, но мотор работает, машина управляема. После «яки» разобрались, когда звезды увидели, и отвалили. Возвращаемся на аэродром. Сажусь и колесом попадаю в воронку от снаряда. Самолет встал на пропеллер и качается. Думаю: «Сейчас меня накроет». Но покачался, покачался и остановился в этом положении. Технари подбежали, они уже знали, что и как делать — не в первый раз. Опустили машину аккуратненько и отвезли на стоянку. А к вечеру идет пехота через наш аэродром. Нам говорят: «Вы чего сидите? Отступаем!» Онуфриенко звонит в штаб армии. Ему: «Сидите, ждите приказа. Вы что, трусите?» А пехота идет мимо нас: «Немцы сейчас здесь будут. Сотрут вас в порошок. Чего сидите?» Что делать? Онуфриенко и туда и сюда. Никто приказ не дает. Тогда он спрашивает: «Ребята, у техников машины есть?» — «Есть». — «Садитесь, и за Дунай».

У меня самолет был поломан. Дали приказ сжечь неисправные машины. Рацию жалко было, такая рация хорошая попалась, а то бывает, такая попадется — один треск в ушах стоит. Снять ее хотел, но Иван Филиппов, у которого я должен был в фюзеляже лететь, закричал, что некогда. Вообще-то он прав был — уже сумерки сгущались. Я парашют сунул в фюзеляж и сам туда подлез. Садились уже в темноте, но все нормально, и техники успели на переправу у Тетеля. Даже командира нашего не наказали за то, что он взял ответственность на себя, а приказа сверху не дождался.

— В чем летели на задания?

— Гимнастерка х/б. Зимой свитер и курка дерматиновая. Личное оружие — пистолет.

— Мата в радиоразговорах много было?

— Редко. Например, от Скоморохова я ни разу в воздухе матюков не слышал. Да он и голос не повышал.

— Оружие надежное было?

— Отказов не было. Иногда подводили синхронизаторы, и пушка простреливала лопасть винта. Вообще для воздушного боя огневой мощи двух пушек хватало.

— Было ли вам страшно?

— Страха не было, но волнение всегда было, особенно до того, как сел в самолет. Когда сел, выруливаешь, еще волнуешься, а взлетел — все. Вот ты спрашиваешь, как я себя чувствовал, когда меня зажали четверо и Кирим только под конец пришел помочь? Если бы мне было страшно — сбили бы меня. Зло меня взяло — не получится у вас ничего.

— Помогал ли техник при запуске двигателя?

— Двигатель мы сами запускали, там все отрегулировано. Техники не помогали.

— Как вы тогда оценивали немецких летчиков?

— Когда я воевал, у нас было безоговорочное превосходство в воздухе. Тем не менее о квалификации их могу сказать, что хорошие они были летчики. Они тоже боролись за идею. У них своя — у нас своя.

Конец войны получился интересный. Апрель 1945-го уже был. В Альпах мы добивали фашистов, которые нам не захотели сдаваться. Они там держались, хотели сдаться американцам. Мы сначала вместе с «илами» летали на разведку, чтобы точно определить, где враги. Было это 10 мая. Нас к тому времени осталось совсем мало, человек 10 или 12. Сборная эскадрилья. Восемнадцать «илов» мы повели втроем: Калашонок, Козлов и я. Некому больше было лететь. Калашонок и Козлов повыше шли, я в хвосте болтался у «илов», потому что с хвоста обычно заходят на выходе. И тут штук 20 «фоккеров». Такая каша была! Как только не столкнулись и живы остались, не знаю, но сбили 9 немецких самолетов, ни одного «ила» не потеряли. Только один из них был чуть подбит.

11-го начали наши немцев бомбить. Мы летали на прикрытие. К вечеру фашистов разбомбили. Хотя дрались, конечно, немцы до последнего. Это в книге у Скоморохова хорошо описано. Он честно написал.

— С американцами приходилось сталкиваться?

— Боев с ними не было. Южнее Вены встретили группу. Я резкий маневр сделал — не знаешь же, «мессера» там или американцы. Скоморох мне говорит: «Не дергайся, это американцы».

— За сбитые самолеты получали деньги?

— Да. За каждый истребитель по 2 тысячи, бомбардировщиков я не сбивал. Но мы этих денег не видели. Просто учет был в штабе, кто сколько сбил, а после окончания войны начали считать, кому сколько причитается. Мы в 1945 году получили эти деньги. Их в одесский банк перевели. Мы были в Болгарии, говорим: Одесса рядом — слетаем туда и получим. Слетали и получили.

О военных годах с разными чувствами вспоминаешь. Голодное, конечно, было время. Хотя под конец войны нас уже хорошо кормили. И на Украине — ничего. А вначале подвоз был плохой. Но как только появлялась возможность, летный состав кормили нормально. Иначе один-два боя — больше летчики не выдержали бы. А тут по 5 вылетов в сутки. Поэтому и была у нас 5-я норма — самая большая. Подводники и летный состав только получали такую.

— Была ли трофейная техника в полку?

— В годы войны был у нас в полку немецкий «Шторьх» — такая стрекоза: сверху крылья расположены, подкосы под фюзеляжем. А еще у нас был чешский спортивный самолет «икар». Такой изящный, обтекаемый. С одним крылом спортивным. Хорошая была машина. Летчиков простых не допускали, а начальство на нем душу отводило. Наш штурман дивизии на нем все пилотировал на низкой высоте и разбился у нас на глазах.

— Что делали в свободное время?

— Мы сами в свободное время под баян песни пели, танцевали. Были у нас танцы. И женщины приходили из санчасти. Молодые мы все тогда были. У кого-то завязывалась любовь. Иногда женщины говорили нам: «Обождите, все будет после войны». Все верили, что война закончится и будет Победа.

— Сколько у вас сбитых?

— Шесть лично и девять в группе.

Список документально зафиксированных воздушных побед Л.З. Маслова в составе 31-го иап, на самолетах Ла-5 и Ла-7

15.05.44 ФВ-190 Вост. Спея

18.01.45 ФВ-190 Сев.-Зап. Варполота

19.01.45 Ме-109 Юж. Шарсентаюта

13.03.45 Ме-109 Юж. Замоль

10.04.45 ФВ-190 Вост. Кагран

Всего сбитых самолетов — 5 лично;

боевых вылетов — 199;

Источники

1)ЦАМО РФ, ф. 31 иап, оп. 203401, д. 4 «Журнал итоговых боевых донесений за день» (за 1944 г.);

2)ЦАМО РФ, ф. 31 иап, оп. 223402, д. 4 «Журнал итоговых боевых донесений за день» (за 1945 г.);

3)ЦАМО РФ, ф. 295 иад, оп. 1, д. 46 «Сведения о сбитых самолетах противника» (за 1945 г.);

4)ЦАМО РФ, ф. 295 иад, оп. 1, д. 59 «Сведения о сбитых самолетах противника» (за 1944—1945 гг.).

Летчики 1-й АЭ 31-го ИАП (слева направо): Н. Бабков, Б. Кисляков, Б. Горькое, В. Кирилюк, Н. Скоморохов, В Калашонок, Л. Маслов, Д Соха, Беседин. Апрель 1945 г. Фишминдер, Австрия

К авиации меня потянуло еще в детстве. Мальчишкой я занимался в модельном кружке. В 1938 году по путевке комсомола был направлен на учебу в аэроклуб Дзержинского района города Москвы. Инструктора в аэроклубе были для нас просто отцами. Они к нам тоже относились очень тепло. В аэроклубе нас одевали: выдавали комбинезоны, сапоги. Мы даже Ворошиловский паек там получали. Рано утром вставали, была еще роса. Самолет уже стоит, тебя ждут. Отлетаешь, и на станцию — едешь в Москву. Вот так и учились.

В конце 39-го, по окончании аэроклуба, меня решили послать в Серпуховскую летную школу. Я не согласился учиться там. Почему? У моей родной сестры муж был летчик-истребитель (погиб он потом под Смоленском), который окончил Качинскую летную школу. Он говорил мне: «Хорошо, что ты пошел в авиацию, но в морскую авиацию идти не советую».

Я пошел работать модельщиком по дереву на завод «Красный пролетарий», а вскоре меня призвали. Попали мы на аэродром Ключевицы под Новгородом. Сначала отсидели в карантине, а потом за месяц прошли «курс молодого бойца». После этого нас, 36 человек, вызвали к начальству на собеседование. Заходим, нам говорят: «Вы попали в замечательную авиационную дивизию, будете охранять авиационную технику». Тут один из нас встает: «Позвольте, я окончил аэроклуб, у меня свидетельство есть». Из 36 человек у нас у 34 было свидетельство об окончании аэроклуба, а нас в охрану!

Весной 1941 года нас вызвали на медицинскую комиссию, а 19 июня я уже оказался зачисленным во 2-ю Московскую военную школу пилотов, располагавшуюся на Измайловском аэродроме. Там уже палатки стояли, штаб размещался, даже летная столовая была.

21 июня мы пошли спать, а на следующее утро было удивительно, что нас никто не поднимает. Пришли мы в летную столовую покушать, узнали, что война началась. Паники не было, уже морально готовы были к такому развитию событий. Нас стали разбивать по соответствующим группам. У меня была, не хвалясь, хорошая летная подготовка. Я попал в группу, которая перебазировалась на аэродром Чертаново. Меня назначили старостой звена, а инструктором у нас была девушка Лиля Тормосина, симпатичная, строго вела себя.

Уже через месяц начались первые налеты на Москву, но занятия продолжались. И вот я сижу в кабине, Лиля подъезжает ко мне: «Володя, куда ты хочешь?» Я говорю: «Хочу в истребители». — «Хорошо».

Глядим, конец нашей учебы, сбор. Меня на Павелецкий вокзал и в Краснодар, в Краснодарское авиационное училище. Начали мы летать на И-16.

Когда летом 1942-го сдали Ростов-на-Дону, кто плохо летал, тех в наземные части и на фронт. И бывало, глядим — эшелон с ранеными идет, а там наши бывшие курсанты.

Из-под Краснодара оставшихся курсантов эвакуировали под Саратов. Там переучили на Як-1 и отправили в 8-й зап в Багай-Барановку. Там мне пришлось защищать честь полка перед комиссией ВВС. Нужно было сделать полет по кругу, полет по маршруту, полет под колпаком, полет в зону на пилотаж. Потом еще стрельба по конусу, стрельба по наземным целям и свободный воздушный бой.

По конусу я попал 9 из 60. Это хорошо. Проверили меня по технике пилотирования. Говорят: «Сейчас взлетит председатель комиссии. Вы должны влететь в зону и показать свою способность осматриваться, поиск проводить и прочее. Завяжете воздушный бой, посмотрим, как вы деретесь».

Взлетели: он на Як-1, я на Як-1. Заметил его, к нему пристроился. Он стал крутиться туда-сюда. Я встал за ним и не оторвался. Он говорит со злостью такой: «Становись рядом со мной, пошли вместе на посадку».

После этого я ушел на фронт. Попал в 91-й полк 256-й дивизии. Командующим дивизией был Герой Советского Союза Герасимов, испанец, друг Каманина. Хороший дядька. Наш полк формировался еще до войны. Он участвовал в боях в Бессарабии. Застала его война в Шепетовке, там полк попал под первую бомбежку. Командиром полка был назначен Герой Советского Союза майор Романенко [Романенко Александр Сергеевич, майор. Воевал в составе 32-го иап. С августа 1943 г. — командир 91-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 250 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 21 самолет лично и 5 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды). Погиб в боевом вылете 6 ноября 1943 г. — по некоторым данным, сбит огне₂м своей зенитной артиллерии].

Мы размещались на аэродроме между Козельцом и Борисполем. С нами, пополнением, опытные летчики облетели фронт, показали все. И начали мы на прикрытие войск ходить. Я попал ведомым к командиру 3-й эскадрильи ленинградцу Боркову [Борков Александр Николаевич, старший лейтенант. Воевал в составе 91-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 3 самолета противника]. Когда пришел к нему, он сидит, смотрит карту. Я говорю: «Прибыл в ваше распоряжение». Он посмотрел: «Летать будешь со мной — если оторвешься, как дам… » Но поскольку я летал хорошо, возможности исполнить угрозу у него не было.

Вскоре началась Киевская операция, начались настоящие бои. 6-го числа была особо напряженная обстановка. Первым полетел Романенко с группой. Полетел с ним и мой друг Репцев. Оба они пропали. Из следующего вылета не вернулся командир звена Миша Шилов. Проходит 2—3 дня, в 7 часов вечера сидим мы в летной столовой, приближается на лошади всадник, глядим — Шилов, весь в бинтах. Оказывается, он сбил «Хейнкель-111», но и его подбили. Когда он сел на брюхо, к нему пацанята подбежали: «Дядя летчик, тикай отсюда, тут немцы». Его определили к какой-то женщине, она ему дала робу. Едва он перекусил — стучат в дверь. Он раз на печку. И сидит. Входят немцы. Шилов решил: в случае чего будет стрелять и прыгать в окошко. Немцы прошли в комнату, все осмотрели. Видят, Миша спиной к ним на печке. А у него такие были длинные волосы, как у женщины. Спрашивают: «Это кто?» Хозяйка сказала, что это женщина одна у нее остановилась, идет к сестре, пробирается. Успокоились фрицы, спрашивают: «Яйко, млеко есть?» Поели и ушли.

Вскоре вместо пропавшего Романенко командиром полка был назначен Ковалев¹ — настоящий летчик.

[¹ Ковалев Алексей Родионович, подполковник. Воевал в составе 66-го гиап (875-го иап), с конца 1943 г. — командир 91-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 5 самолетов лично и 1 в группе. Награжден боевыми орденами и медалями.

² Цыганков Иван Максимович, старший лейтенант. Воевал в составе 91-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 15 самолетов лично и 2 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды), Красной Звезды, медалями.

³ Миоков Николай Дмитриевич, майор. Воевал в составе 91-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 230 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 22 самолета противника. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина (дважды), Красного Знамени (трижды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды, медалями]

Что дальше было? Пять летчиков — Цыганков², Шилов, Капай-гора и я, под командованием Миокова³ — были направлены на аэродром Васильков для ведения разведки в интересах 37-й и 40-й армий. Как-то раз мы с Капай-горой полетели на разведку и обнаружили какие-то непонятные копны. Они стояли в шахматном порядке, не так, как ставят в деревне. Спустились пониже, потом еще пониже. Увидели, что это замаскированные танки. Прилетели, все доложили. Оказалось, что немцы готовили контрудар. Вскоре после такой нашей разведки командир говорит Миокову: «Вы с Цыганковым летите в Жуляны, заправьтесь там антифризом и получите зимнее обмундирование». Это было уже в конце ноября. Мы взлетели, пришли в Жуляны, разошлись для посадки, а нам: «Отставить. Собраться в такой-то квадрат. Сопроводите группу «илов». Кучевка была баллов восемь. Мы с Цыганом идем: он справа, я слева. Вдруг Цыганков резким разворотом влево пошел мне под хвост. Я потерял его. Один продолжал выполнять задание. Потом, смотрю, время кончилось, горючее на исходе, надо на посадку идти. Я сел. Цыган уже сидит. Спрашиваю: «Ты где был?» — «Я там был. Ты что, ничего не заметил? Тебя же хотели снять. «Фока» подошел вплотную. Еще бы немножко, и сбил бы». А я ничего не видел в этих облаках. Говорю ему: «Спасибо, Ванюша».

Бои разные в ту пору были. Много летали на сопровождение «илов». 23 февраля я гнался за «пешкой». Самолет наш, а летали на нем немцы без номеров и без звезд. Мне удалось со второй атаки убить стрелка, но «пешка» прижалась к самой земле. Рядом линия фронта, а у меня температура масла 120 градусов. Пришлось ее бросить.

Весной отправили нас в Харьков получать новые машины Як-9Т. На них летали недолго, а уже летом в Багай-Барановке получили Як-3. Дали облетать мне «единичку». Ой, хорошая машина, а мотор не тянет. Что такое? Вызвали с завода испытателя. Он говорит: «Летать не умеете». — «Ну, полетай!» Он сел, полетел, пропал куда-то. Потом глядим — идет он, у него дым сзади. Говорит: «Что-то здесь не так. Мотор действительно не тянет».

А тут пришла телеграмма, что Головатый Еремину купил самолет. Мы эту «единичку» ему и отправили. На нее наверняка мотор новый поставят, и он ее получит в лучшем виде. Мы получили машины в понедельник, 13 июня. Приехал генералитет, заместитель Яковлева. Нас хотели сфотографировать. Мы отворачиваемся все, мол, понедельник, да еще чертова дюжина — примета очень плохая. Так и не стали фотографироваться.

В первые два дня Львовской операции погода была плохая, мы не летали. На третий день нас подняли. Нас вел командир полка Ковалев. Бой завязался нешуточный. 22 наших самолета против 85 немцев. Происходило все на высоте 1500—1700 метров. Бой продолжался минут 40 и неожиданно прекратился. В этом бою я отбивал атаки от своего ведущего. В какой-то момент я сошелся на лобовой с Ме-109, но он не выдержал, отвернул, и мне удалось выйти ему в хвост и сбить.

Я в то время уже старшим летчиком был. Смотрю, а где же Шилов, наш командир звена? Только что же видел его 69-й номер. Он шел ведомым у штурмана полка. Мы сели с Борковым на соседний аэродром — до нашего далеко было. Нас уже и заправили, а Шилова все нет. Я говорю: «Должен прилететь. Я видел его». Так и не дождались мы Шилова. Часа через полтора прилетели на свой аэродром. Шилова по-прежнему нигде нет. Механик предполагает: «Может, он сел на вынужденную». Потом мы уже узнали, что он перелетал линию фронта и попал под зенитный огонь. Его маханули прямым попаданием. Мотор встал. Он подумал, что это передний край, и решил садиться. Выпустил шасси, сел, машина бежала, бежала и встала. Он выскочил, а кругом немцы. Попал в плен.

Переживали мы очень. Я стал командиром звена вместо Шилова. Закончилась Львовская операция.

В тот же период наш полк наградили орденом Богдана Хмельницкого. Целый месяц мы проводили фронтовые испытания Як-3. За каждый вылет мы писали отчет о поведении машины. И знаете, был в ней ряд конструктивных недостатков. Особенно серьезными были проблемы с выпуском и уборкой шасси.

Наша эскадрилья сидела в Дембице, за Вислой. Как-то раз мы сидим, играем в домино, идет дождик небольшой. Подходит девушка. Говорит: «Я вас знаю». — «Откуда?» — «Я сестра Шилова». У него две сестры было на фронте. «Знаете, я бы хотела забрать его вещи, чтобы их не посылали матери, не расстраивали ее». Ребята все замолкли. Я говорю: «Пойдемте». Рассказал ей, что мы только вчера получили письмо от одной медички. Она писала, что в Перемышле, в бывшем лагере для военнопленных, где разместился их санбат, на одной из стен бараков она увидела надпись: «Я, Шилов Степан Михайлович, до конца предан партии Ленина и Сталина, сбит в жестоком бою над городом Тернополем 16 июля 1944 года. Кто прочтет, передайте по такому-то адресу». Так мы узнали, что он был в плену.

Помню, я с замкомэска полетел однажды в соседний БАО. Аэродром, куда мы полетели, был всего в полутора километрах от линии фронта. Поэтому надо было садиться с бреющего, чтобы не демаскировать его. Только сели, глядим — идет командир дивизии Герасимов. Ругается: «Додумались, прилететь в такую погоду! Останетесь здесь до утра. Сегодня годовщина формирования БАО. Ордена дают, концерт, ужин. А вот вам за работу». — Герасимов дает нам спиртик, нашли пиво. Куда его? Я говорю заму комэска: «Толь, давай гимнастерки снимем, завернем и за бронеспинкой положим. Главное, в полете в бой не вступать». — «Давай». На следующий день ветерок поднялся. Пошли мы бреющим. Глядим: немцы сверху, — мы прижались к земле, а тут стадо, я на хвосте привез чуть-чуть шерсти. Приземлились опять в Жешове. Я сел, а Толя мне говорит: «Я не могу, у меня что-то щитки не работают». Пошел он на второй заход. Только тогда сел. Командир наш видит: «Приведите себя в порядок!» — злой такой. Мы тут же пуговички застегнули. Он: «Почему вы вчера не прилетели?» — «Герасимов нас не пустил, такая погода». — «Хоть что-нибудь привезли?» — «Конечно». — «Идите, отдыхайте».

В январе 1945 года мы участвовали в прикрытии войск, ведших бои за Краков. 20-го мы за день по 5—6 вылетов сделали, а под вечер прилетели на аэродром Кракова. Аэродром был заминирован, и нам пришлось садиться правей полосы. «Лавочкины» садились навстречу. Кто как садился, лишь бы только сесть. Город горел. Поселились в пятиэтажном доме, а часов в 10— 11 пришли на аэродром на ужин. Командира полка не было, он на прежней точке остался. Заместитель командира полка посадил нас за П-образный стол, мы подвели итоги. Выпили. Смотрим, что-то нам дали не то. Начпрод говорит: «Товарищи летчики, не беспокойтесь, это спецпаек, все проверено, спасибо вам за работу». Утром встаю, чувствую себя плохо, а три человека лежат, не могут встать. Жрать хочется, а поешь — и тебя выворачивает. Не поймем, что случилось. На обед мы не пошли. Вдруг вечером девушка прибегает: «Товарищи летчики, кто отравлен, срочно в медсанчасть». Бежим туда. Нас проверяют. Глядим, один наш упал, девушка потеряла зрение. 26 летчиков — весь полк отравился! Потом как нас везли, куда везли, понятия не имею. Положили по двое на койках. Монашенки нас обслуживают. Штурман и еще два летчика умерли, несколько человек потеряли зрение. Правда, умер и начпрод. Вот сволочь, напоил нас метиловым спиртом. Я пролежал дней десять, а 2 февраля уже полетел на задание со своим ведомым Васей Куденчуком [Куденчук Василий Назарович, лейтенант. Воевал в составе 91-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 4 самолета противника].

Погода была весенняя, тепло уже было, все таяло. Мы взяли курс в заданный район — на юго-восток, в местечко Герлец. Задание было прикрывать наши танки. В районе патрулирования было пасмурно, облачность рыхлая, и чувствовалось, что не совсем плотная и нетолстая. Имелись в ней небольшие разрывы, высота ее была примерно 1200—1300 м. Около 35—40 минут мы барражировали в заданном районе. Когда истекло время, развернулись и пошли в сторону своего аэродрома, надеясь по пути отыскать какую-нибудь наземную цель противника и штурмануть ее. Идем, скорость приличная, 500—550 километров в час. Обстановка вроде спокойная. Я говорю ведомому: «Вася, давай что-нибудь найдем, а то неудобно с полным боекомплектом возвращаться». В этот момент я случайно повернул голову влево и вижу, как нам в хвост, выйдя из облачности, на скорости заходит восьмерка Ме-109. Я тут же своему ведомому кричу: «Васька, сзади нас атакуют. Идет восьмерка». В голове мелькнуло — горючего мало; видимо, подкараулили нас немцы.

Чтобы выйти из-под удара, пришлось резко развернуться влево, войти в облачность, чтобы занять более выгодное положение. Хорошо, что скорость была. Я на высоту не пошел, а Вася, оказавшись на внешней стороне разворота, чуть разогнался, идя за мной, и проскочил за облачность. Оттуда он крикнул, что за облачностью восьмерка ФВ-190. Замысел ясен. На пределе горючего загнать нас по «вертикали», а затем сбить или. по крайней мере, добиться, чтобы сами без горючего упали.

Развернулся в облаках, затем, пройдя немного, нырнул под облачность. Вижу, впереди, вытянувшись друг за другом, идут две пары Ме-109. Ведущий одной из пар меня заметил, — в вираж и в облачность, а ведущего второй пары я успел отсечь очередью от облаков, затем взял в прицел и дал по нему несколько очередей. Он свалился на крыло и пошел вниз. Сам же тут же нырнул в облачность — горючего было на пределе, больше я не мог вести бой. Сообщил наблюдателю.

С земли мне сказали: «Советских падений нет. Выполняйте 555 (идите домой)». Возможности искать ведомого уже не было. Минут через пять, выскочив из облаков, увидел в 250 метрах Ме-109, который шел параллельным курсом. Я опять заскочил в облачность, а когда еще через несколько минут выскочил, его уже не было.

Пришел я на аэродром. Перед самой землей винт встал. Так без мотора и сел. Як-3 — это ж такая машина, полтора часа летаешь нормально, а потом уже пора на посадку. Мы ведь все время ходили на газах. Вылез из самолета и хожу сам не свой. Ведомого-то нет. Но мне сказали, что наши не падали. Проходит часа два. Слышу звук самолета. О, это же 75-й, Куденчук! Только он сел, у него одна «нога» сложилась. «Ладно, — думаю, — починим, все в порядке». Оказалось, он сел к Покрышкину, его заправили и не посмотрели, что у него есть пробоина. Но повезло нам в этой переделке, очень повезло.

31 марта 1945 года мы вылетели на штурмовку аэродрома города Ратибора. Группу вел командир полка Ковалев. Завязался воздушный бой. В какой-то момент я вышел в хвост паре ФВ-190. Мой ведомый Гена Смирнов отбил атаку на меня другой пары и дал мне возможность атаковать ФВ-190. Одного я сбил, а когда потянулся за ведущим, меня стала отсекать немецкая зенитная артиллерия. Чувствую, попали — начало трясти самолет. Погода была облачная, стояла дымка. В такой обстановке группу искать было невозможно. Мы с Геной вышли из боя, довернули на курс «0» с расчетом выйти на автостраду. Глядим, в дымке курсом на свой аэродром идет пара Ме-109. Догнать я их не мог, поскольку самолет трясло и набрать скорость я не мог. Сказал Гене: «Сумеешь — атакуй, я буду сзади». Немцы, похоже, нас не видели. Смирнов немного развернулся вправо и атаковал. Несколько отставая, я шел за ним сзади. Одного сбил, а второй «109-й», заметив атаку, быстро вошел в облака. А нам того и надо — пора домой. Облачность прижала нас до 200—400 метров. Я местность просто не узнаю, хотя до этого не один раз водил в этот район группы. По компасу держим курс «0», а фактически полет проходит под другим курсом. Горючее на исходе. Машину трясет — решил я выбрать площадку и садиться. Вроде кругом спокойно, под собой вижу подходящую площадку. Говорю Геннадию: «Прикрывай, сажусь». Сел, немного пробежав, колеса стали зарываться. Самолет поднял хвост и остановился. Я выскочил из машины, вижу — человек на подводе едет. Я к нему, вытащил пистолет. А он, увидев меня, на ломаном русском языке говорит: «Я поляк». Спросил я его, чья территория, где есть аэродром. Он ответил, что территория польская, что русские здесь, а линия фронта где-то километрах в 10—15 (махнул рукой в сторону ее). Далее сказал, что аэродром у такого-то населенного пункта находится. Аэродром оказался действительно недалеко. Побежал я к самолету и по радио сказал Гене, куда лететь. Говорю ему: «Садись и приходи ко мне». Он улетел, однако через 7—10 минут вернулся, по радио мне объясняет: «Сесть не смог — аэродром раскис, много воды, опасно садиться». По моей подсказке он также на пределе горючего сел рядом.

Потом выяснилось, что в этом районе действует магнитная аномалия. Вот почему и курс по компасу был неправильный. Мы, сдав польским местным властям под охрану самолеты, взяли парашюты и с помощью поляков добрались до станции. Кстати, мы летали в комбинезонах, а иногда в спортивных костюмах. Так, чтобы не выглядеть офицерами. Поскольку говорили, что офицеров немцы избивали, если брали в плен.

От станции мы две остановки проехали, а затем на машинах автобатальона, который подбрасывал боеприпасы и горючее нашим войскам, добрались поздно ночью до аэродрома. Как выяснилось, с этого боевого вылета не вернулось шесть человек, в том числе и мы двое. Командир полка был рад нашему возвращению, тем более что еще самолеты целы. Группа техников вылетела на место нашей вынужденной посадки, починили они мой самолет, заправили и перегнали на аэродром..

8 апреля 1945 года наш полк стоял на аэродроме Гроткау. С утра была неплохая погода, высокая облачность, небольшая дымка. Мы вместе с другом Лешей Пятаком [Пятак Алексей Пантелеевич, лейтенант. Воевал в составе 91 -го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 7 самолетов противника. Победа над До-217 засчитана 9 февраля 1945 г. в р-не г. Кант] получили приказ вылететь на разведку железнодорожной станции города Зейцы и аэродрома, расположенного восточнее города.

Обойдя стороной аэродром и сам город, мы зашли с запада. На станции стояли три наливных состава, «головой» к фронту. Чувствуется, что они только что прибыли, однако с воздуха не было заметно, чтобы их разгружали. Мы доложили о результатах на землю. Нам тут же дали задание сделать два «холостых» захода, чтобы проверить, нет ли у немцев зенитной артиллерии. Мы выполнили, что было нам приказано, доложили, что по нам не стреляли. Как потом выяснилось, немцы, видимо, решили не демаскировать себя. Мы обошли город, взяв курс на северо-восток, пошли на аэродром. Мы шли с прижимом «ножницами», набирая скорость, чтобы пройти пониже и избежать обстрела с земли. Пройдя аэродром, заметили в воздухе только взлетевшую пару Ме-109. У нас было удобное положение для атаки, даже разворачиваться почти не надо. Мы с ходу атаковали эту пару. Впереди шел Леша, но после первой очереди у него заело оружие. Он крикнул по радио: «Продолжай атаку!» Что я и сделал. Один упал. Мы проскочили ведущего, довернули влево и на бреющем ушли на свой аэродром.

Доложили командиру, который решил отправить на штурмовку составов пару — Толю Малышева [Малышев Макар Иванович, лейтенант. Воевал в составе 91-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 6 самолетов противника] с Витькой Альфонским. Мы им все рассказали. Подходит Малышев к своему самолету и как-то странно себя ведет. Я ему говорю: «Что ты, Толя?» — «Я что-то чувствую. Знаешь, вспомнилось, как горел на Курской дуге». Я ему говорю: «Толя, брось ты! Ни пуха тебе, ни пера!». Полетели они на своих Як-3. Час проходит. Погода становится все хуже и хуже. Через некоторое время раздался гул мотора, и один «як» пошел на посадку. Вернулся Альфонский.

От него мы узнали, что пошли они по нашему маршруту на железнодорожный узел. Знали от нас, что там не стреляют. Первый заход сделали под углом к составам, чтобы как можно дольше быть над целью. Стали уходить — все, что могло с земли стрелять, все по ним открыло огонь. Малышеву снаряд попал в распределительный бачок. Альфонский говорил, что видел, как от его самолета пошли белые, а затем черные струи. Толя стал задыхаться, фонарь открыл. (Летали ведь с закрытым фонарем. Приучались к этому. К слову, приучаться приходилось и к рации, ведь поначалу ими не пользовались. Когда ввели звания: летчик-радист 3-го класса, 2-го, 1-го, летчик-радист-мастер, за которые доплачивали, стали ими пользоваться). И вот Толя фонарь открыл. А надо сказать еще, что мы летали в немецких сеточках. Мы их под Бригом захватили. А то ведь в наших шлемофонах голова потеет и волосы выпадают. Даже шелковые подшлемники не спасали. Пламя перекинулось Малышеву на голову. Альфонский ему кричал: «Толька, тяни!!!» Километров 15 до линии фронта оставалось, а высота метров 900. Но, видимо, сил терпеть у него уже не было. Он перевернул самолет и выбросился. Метров 500 до своих не дотянул. Попал в плен и вернулся в полк 13 мая.

Бреслау был взят 7 мая. Мы звеньями находились на боевом дежурстве на аэродроме Бриг. Самолеты на деревянных настилах стояли вдоль взлетной полосы. Со мной дежурили Леша Пятак, Юра Данилов [Данилов Юрий, младший лейтенант. Воевал в составе 91-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 3 самолета противника] и Гена Смирнов. Время подходило к обеду. Погода стояла ясная, солнечная, по-настоящему весенняя. Вдруг видим — прямо вдоль взлетной полосы нахально идет шестерка Ме-109 на высоте около 1500 метров. По тревоге немедленно поднялись в воздух. За нами еще поднялись две или три пары из другого полка, базировавшегося на этом аэродроме. Завязался воздушный бой. Группа немецких самолетов распалась. Один Ме-109 атаковал «як» из другого полка. Вышло так, что я оказался несколько ближе к Ме-109, в выгодном для атаки положении. Дал одну очередь, другую. Вижу хлопки дыма от мотора, перебои винта, лицо немецкого летчика, его взгляд — влево назад на меня, большие белые кресты на крыльях его самолета. Эта картина врезалась в память. Еще очередь, и он сваливает на крыло свой самолет и с дымом потянул к линии фронта.

Там же произошел такой случай. Мы сидели дежурили в кабинах самолетов, когда нам сообщили, что в районе аэродрома замечен немецкий разведчик «Дорнье-215». Мы с Лешей Пятаком взлетели на перехват. Вскоре заметили его и, догнав, атаковали. Я был несколько ближе. Несколькими очередями я убил стрелка, а потом мы вдвоем с Лешей взяли его в клещи и атаковали одновременно. Самолет задымил, затем накренился и стал беспорядочно падать вниз. На аэродроме ко мне подошли замкомэска вместе с Лешей и попросили, чтобы эту победу записали на личный счет Пятаку, а тот потом «отдаст» мне свой сбитый. Я согласился, а потом Леша «вернул» мне ФВ-190.

Под вечер пришла после выполнения задания группа самолетов Пе-2 в сопровождении «яков». Приземлились все бомбардировщики и почти все истребители сопровождения. Только один «як» шел к третьему развороту, выпустил шасси прямо по-школьному. В этот момент со стороны солнца Ме-109 на большой скорости с прижимом идет прямо на него в атаку. Кричим летчику: «Смотри, сзади Ме-109!» Как будто он мог услышать. Но ему, видимо, подсказали по радио. Он резко заложил левый крен, и «мессер» на большой скорости проскочил мимо. Атака не удалась. А вообще это не единственный случай, когда фашисты приходили мстить за своих напарников.

8 мая мы перелетели под Берлин. Погода была ясная. Меня поднимает командир полка: «Лети на тракт такой-то». Я полетел, докладываю: «Князь, я Ласточка-8, пришел 204 (то есть четверкой), дайте мне работу». Мне отвечают: «Ласточка-8, Марков, большое вам спасибо за работу. Выполняйте 555». Это был единый номер, означавший возвращение на аэродром. Я говорю: «Князь, вы перепутали, я только что пришел на работу, тут были другие группы». Мне еще раз повторили: «Нет, не перепутали, выполняйте 555, спасибо за работу». Подхожу к аэродрому. Командир полка Ковалев мне: «Я Задорный, почему Ласточка-8 прилетел?» Отвечаю, что доложу на земле. Дело в том, что у нас 5 мая годовщина части намечалась, но ее передвинули на 8-е. На дежурстве приказали оставить шестерку, остальным — готовиться к вечеру. А у меня как сердце чувствовало — все бреются, а я не стал. И точно, слышу, боевая тревога! Это часа в 2 дня было. Мы побежали на аэродром, полком поднялись в воздух и полетели на Прагу. Оттуда я привез две пробоины — одна пуля в патрубок попала, вторая в лонжерон. Вот так война закончилась. Всего я выполнил 139 боевых вылетов, сбил шесть самолетов противника.

Список документально зафиксированных воздушных побед В.П. Маркова в составе 91-го иап, на самолетах Як-9 и Як-3

16.07.44 Ме-109 Плугов

02.02.45 Ме-109 Ольгау

07.03.45 ФВ-190 Юго-Зап. Оппельн

31.03.45 Ме-109 Троппау

Всего сбитых самолетов — 4 лично;

боевых вылетов — 139.

Источники

1)ЦАМО РФ, ф. 256 иад, оп. 1, д. 4 «Оперативные сводки дивизии» (за 1944 г.);

2)ЦАМО РФ, ф. 256 иад, оп. 1, д. 19 «Оперативные сводки дивизии» (за 1945 г.).

Летчики Марков и Тучин (справа) на фоне Як-1 8-го ЗАП. Багай-Барановка, 1943

3-я АЭ 91-го ИАП на фоне Як-3. Стоят (слева направо): Альфронский (по прозвищу Альфрон Терентьевич), инженер полка «Дядя Женя», Михаил Шилов, комэск Александр Борков, командир полка Алексей Ковалев, начальник штаба Белозеров, штурман полка Петр Мартынов (умер от отравления в Кракове), заместитель командира эскадрильи Анатолий Малышев, Янтовский, Козенч ук. Сидят (слева направо): Геннадий Смирнов, Владимир Марков, неизвестный, заместитель командира полка Яков Околелов, неизвестный, неизвестный; нижний ряд: Алексей Пятак, Юрий Данилов

Похороны летчика 91-го ИАП Балашова. 1944 г. Район г. Жешув

Стенгазета

Я родился 14 сентября 1918 года в деревне Измайлово Новоторжковского района Тверской области. После семилетки и ФЗУ работал электромонтером на оборонном заводе в Торжке и одновременно учился в аэроклубе. В 1939 году стал курсантом авиационной школы в Луганске, но после теоретической подготовки, месяца через три, при очередной медкомиссии был отчислен. Дело в том, что в детстве я переболел скарлатиной, и от высокой температуры у меня лопнула барабанная перепонка правого уха, но при поступлении в аэроклуб на это не обратили внимания, а тут лор осмотрел мое ухо и сказал: «Товарищ курсант, как вам вообще удалось попасть в авиацию?» Мне предложили остаться в этой же военной школе мотористом. Я отказался и, расстроенный, уехал в Торжок. Поскольку к тому времени авиация уже сильно задела мою душу, я поступил мотористом в аэроклуб, где учился полетам, — все ближе к авиации. К осени 1939 года я уже был авиатехником.

В марте 1940 года из-за нехватки летного персонала начальник аэроклуба предложил мне вернуться на летную работу в качестве летчика-инструктора. От такого предложения я не смог отказаться. Повторная медкомиссия, которую я проходил в Калинине, написала, что я допущен к летной работе при наличии положительной характеристики командования. Неделя полетов в первой кабине У-2 (а ученик летал только во второй) — и вот я уже летчик-инструктор Новоторжковского аэроклуба, затем Кимрского, Сызранского и Мелекесского аэроклубов (последние два — результат перебазирования во время войны). В 1942 году на базе нашего отряда была создана 1-я школа пилотов первичного обучения ВВС ВМФ. Я был призван туда на должность летчика-инструктора в звании старший сержант.

В мае 1943-го мне присвоили звание младший лейтенант, и в том же месяце я был направлен на курсы командиров звеньев, где и прошел курс обучения полетам и боевого применения на самолете Як-1.

Вообще же я летал на следующих самолетах: У-2, Р-5, УТ-1, УТ-2 и очень немного на двухместном И-16. Вот это был самолет! Если научился летать на И-16, сможешь летать на чем угодно — даже на палке! Очень строгий самолет, но и чрезвычайно маневренный. Позже я прошел подготовку на Як-1. А после войны летал на «аэрокобре» и МиГ-15.

На курсах было три эскадрильи — истребительная (командир — ГСС Покровский), штурмовиков (командир — ГСС Степанян) и бомбардировщиков (командир — Николаев).

Надо сказать, в то время было две основные системы подготовки — довоенная и во время войны. Первая предполагала обучение в аэроклубе, где проходили первоначальную летную подготовку на У-2, получали достаточные знания по аэродинамике, конструкции самолета, управлению самолетом и самолетовождению. Вторым этапом была летная школа — Гражданского воздушного флота или военное авиаучилище. Там летчик проходил обучение на боевых машинах, одиночному и групповому воздушному бою, штурмовке наземных целей и бомбометанию. После этого лучшие курсанты оставались в училище в качестве инструкторов, а остальные направлялись в строевые части летчиками. Там они проходили окончательную подготовку — полеты в сложных метеоусловиях, слепые полеты, сложную навигацию и т. п. В военное время курсантов учили по укороченной программе с уменьшенным налетом. Потом их отправляли в запы или на специальные курсы, где они должны были получить дополнительную подготовку и тогда уже попасть на фронт. Но так было не всегда. Так, в наш полк прибывало пополнение прямо из Ейского училища, минуя запы.

Мне повезло с учебой, потому что, когда я наконец попал на фронт, у меня за плечами уже было несколько сот летных часов.

В сентябре 1943 года я закончил курсы командиров звеньев и вместе с еще 11 летчиками — командирами звеньев (из которых шестеро были истребителями) был направлен на Балтику. Попал я в 12-ю краснознаменную отдельную истребительную авиаэскадрилью 9-й штурмовой авиадивизии ВВС краснознаменного Балтийского флота — всю войну основной нашей боевой задачей было сопровождение Ил-2, в основном из 35-го штурмового полка. Вскоре нашу эскадрилью переформировали в 12-й авиаполк.

Поскольку прибыл я на должность командира звена, то должен был вести в бой летчиков, не имея никакого боевого опыта. Спасло меня, видимо, то, что я до прибытия на фронт имел большой опыт полетов, хотя и на учебных самолетах. Также помогло и то, что первые боевые вылеты мною сделаны в качестве рядового летчика вместе с опытными боевыми летчиками — Алексеем Томаевым, Евгением Сусаниным, Петром Кулягой и командиром эскадрильи.

Командиром эскадрильи сначала был Сергей Сергеевич Беляев — личность по-настоящему легендарная. Воевал он с первого дня и до последнего, пройдя путь от командира звена до комполка. Это был отличный, мужественный летчик, прекрасный воспитатель, на его счету 880 боевых вылетов и много сбитых самолетов [На счету С.С. Беляева 12+3 в/п]. Но по какой-то причине он не был в ладах с командованием. В декабре 43-го при формировании 12-го иап командиром полка назначили Волочнева Валентина Васильевича, который до этого был комполка ВВС Тихоокеанского флота. Мне трудно судить, но, по всей видимости, так проводили ротацию кадров — для передачи боевого опыта на ТОФ оттуда перевели некоторых летчиков. Волочнев был неплохой человек, но опыта боевого у него не было, и руководил полком фактически Сергей Сергеевич, которого оставили при нем замом.

Начальником штаба в конце войны у нас был Уманский — умный, спокойный человек. Его перевели к нам с Северного флота, с должности комполка, из-за неприятной истории — отмечали рождение дочери, и несколько летчиков отравились метиловым спиртом.

Замполитом полка был Федоров — человек спокойный, уравновешенный, простой и доступный для личного состава. «Особист» полка нам тоже не мешал — не видно его было, не слышно, у каждого свое дело. Так что с начальством мне, в общем, повезло.

В то время основной причиной больших потерь среди молодых летчиков была элементарная глупость и тактическая неподготовленность командиров на уровне полков и эскадрилий. Большое число молодых бросали в бой без должной проверки их летных качеств и дополнительной боевой подготовки. Они просто не знали, на что смотреть в воздухе и как не потерять ориентировку. Но мне повезло с командирами. Когда я прибыл в эскадрилью, на аэродром Гора-Валдай, Беляев слетал со мной на проверку техники пилотирования, и только после этого я произвел несколько боевых вылетов в качестве рядового летчика.

При формировании 12-го иап командиром 2-й эскадрильи был назначен Дмитрий Федорович Петрухин [На его счету 3+2 в/п, включая аса и командира І.ДЮ 54 гауптмана Франца Экерле]. Он был высококлассным летчиком, принимал участие в финской войне, был награжден орденом Красного Знамени и золотыми часами. Проверив меня, он сказал: «Пойдешь со мной».

Таким образом, когда я пошел на свое первое боевое задание, я был хорошо натренирован и, главное, готов к бою. Помимо всего прочего, в каждом полку должно было быть два учебных истребителя — у нас в полку был Як-7У и двухместный И-16. Раз в три месяца каждый летчик должен был пройти проверку техники пилотирования, слетав в зону с вышестоящим офицером, и если тот не был удовлетворен результатами проверки, летчика отстраняли от боевых вылетов для отдыха и дополнительной подготовки в виде тренировочных полетов.

После нескольких вылетов ведомым меня допустили к ведению звена, и вскоре мне довелось участвовать в своем первом воздушном бою.

Петрухин тогда повел четверку «яков» на сопровождение пяти штурмовиков, вылетевших на поиск кораблей противника в Финском заливе, в районе о-ва Гогланд. Погода была неважная, стояла «кучевка», и командир эскадрильи парой в качестве непосредственного прикрытия шел под самой кромкой облачности, а мне, как ведущему второй пары, приказал идти выше. Во время полета я запрашивал его по радио — может, мне стоило спуститься вниз, но он отвечал отказом. В какой-то момент в облаках показался разрыв — внизу я увидел, как одиночный «мессершмитт» атаковывал самолет Петрухина, и тот стал падать, с сильным шлейфом то ли дыма, то ли пара. Вражеский истребитель вышел из атаки «горкой» и направился как раз в разрыв облаков, поскольку я сразу атаковал его сзади-сверху. Он выскочил в нескольких десятках метров прямо передо мной, мы зависли в воздухе, и мне оставалось только нажать гашетки. От моей очереди за ним потянулась белая полоса, но ему удалось скрыться в облаках. Что с ним произошло потом, не знаю — после возвращения на аэродром я не стал заявлять о воздушной победе. Любопытно, но где был ведомый Петрухина, я не видел. Сел он с нами вместе [По архивным данным, в том вылете в 10:20—11:50 принимали участие 6 Ил-2 35-го шап КБФ и 6 Як-7 12-го иап КБФ. В 11:20 в юго-восточной части острова Гогланд группа была атакована двумя Ме-109, и самолет капитана Петрухина со снижением и дымом упал в воду в районе банки Нанси. (Существует также версия, неизвестно кем пущенная в ход, о том, что его самолет был подбит зенитным огнем с Гогланда.) Вскоре после падения самолета для поисков летчика и наведения двух катеров МО вылетала пара Ла-5 3-го гиап КБФ, обнаружившая на воде только три масляных пятна и обломки самолета.

Судя по данным финской стороны, самолет Дмитрия Федоровича был сбит капитаном Олли Пухакка из З./1_е1_у 34 (шестой в финской табели о рангах, позднее — кавалер креста Маннергейма). В своем рапорте (8ДгкТ19283/103) он упомянул, что один из «яков» — очевидно, ведомый Петрухина, во время атаки висел у него в хвосте, но не сумел открыть по нему огонь. Об атаке верхней пары прикрытия Пухакка не упоминает.].

С самого начала операции по снятию блокады мы в ней активно участвовали. Утром 14-го нас очень рано подняли и отвезли на аэродром. Наземные войска должны были перейти в наступление 15 января, а еще 14-го числа нас собрали на аэродроме и сказали, что мы должны сделать все, чтобы освободить Ленинград. Мы гордились тем, что первыми откроем огонь по врагу. Валерий Поскряков [Поскряков Валерий (?) Афанасьевич (оф. 9+6в/п).] получил приказ поддерживать связь с танкистами и корректировать их движение, выдавать целеуказание.

Во время всей операции было холодно: -10…-15 градусов, по утрам стояли туманы, и в небе висела низкая облачность. Самой большой неприятностью был лед на взлетно-посадочной полосе, который почему-то образовывался в некоторых местах. За весь период мы не потеряли ни одного самолета из-за вражеских истребителей — немцев в воздухе не было, но возросли наши потери из-за обстрела с земли.

От низких температур наша техника не страдала — у нас были особые методы по разогреву моторов — сложное и нудное дело, но мы делали все, для того чтобы победить врага. Что касается наших пушек, то у нас на «яках» оружие располагалось в моторном отсеке, и задержек, связанных с замерзанием, у нас не было.

Той зимой мне больше всего запомнились бои за освобождение Кингисеппа. Уже было объявлено о полном снятии блокады с города Ленинграда, когда войска Ленинградского фронта, продвигаясь на запад, подошли к этому сильно укрепленному населенному пункту. Там было много войск противника, немцы прятали технику прямо в домах. К освобождению города привлекли и нашу 9-ю шад. Я принимал активное участие в прикрытии штурмовиков и должен сказать, что такого количества самолетов я до этого одновременно в воздухе не видел. Бомбили его страшно. Представьте — февраль месяц, а снега нет! Только земля черная!

Во время боев по разгрому немецкой группировки под Ленинградом нас привлекали и к самостоятельным штурмовым действиям по живой силе и технике врага. Летали, как правило, четверкой, иногда восьмеркой. В первые дни погода была отвратительная, облачность 50—100 метров, но мы тем не менее летали на штурмовку. Так, я помню удар под Ропшей. Четверку вел опытный летчик и командир Сусанин [Сусанин Евгений Иванович (оф. 2+0 в/п)]. Мы атаковали колонну немецких автомашин на Нарвском тракте. Сожгли тогда несколько машин и уничтожили несколько солдат.

Первая воздушная победа была у меня в феврале. Я получил задание четверкой прикрыть наши войска и переправу через реку Нарову. Не помню, кто был ведомым, но ведущим второй пары, если память мне не изменяет, был Воробьев [Воробьев Виктор Иванович (оф. 3+3 в/п), пропал без вести 2.09.44.]. Тогда начались трудные бои с немцами, погода на нашей стороне стояла отвратительная, и никак к этой переправе прорваться не могли, но я прорвался. По непонятным причинам Витя от меня откололся — барражирую над переправой парой. Вдруг слышу разговор по радио: «Вижу самолет противника!» — а как определишь где? Стал искать, смотрю — какие-то хлопки — значит, зенитки по кому-то бьют. Подошел поближе, и действительно — летит самолет. Тут ко мне и Витя пристроился, и стали мы атаковать четверкой. Как сейчас помню, был это «хейнкель» — двухмоторный бомбардировщик. Летел он совершенно один и без прикрытия. Полетели какие-то бумажки. Я снизу сзади на первом заходе дал очередь по правому двигателю и увидел, как тот остановился и загорелся. Мои ведомые добили его. После посадки мы узнали, что этот Хе-111 разбрасывал листовки над позициями наших войск — несколько штук застряло на радиаторе у Витьки, и мы их сдали по возвращении. [Бой 8 февраля 1944 года в 11:55. Групповая победа записана на л-та Тихомирова, мл. л-та Гапонова, мл. л-та Осадчего и мл. л-та Воробьева].

Как-то раз командованием было принято решение о нанесении удара по эстонскому аэродрому Раквере силами 7-го гшап (им командовал ГСС Мазуренко) под прикрытием 13-го полка подполковника Мироненко. На усиление истребительного прикрытия направили также 1-ю эскадрилью нашего полка под командованием капитана Парамонова, которую в свою очередь усилили моей четверкой. Первый налет был очень удачный — сожгли или повредили мы около 20 самолетов противника, сбили же у нас только один штурмовик.

Командиру 35-го полка Суслину на этой волне приказали повторить налет, но на этот раз немцы их встретили и сильно потрепали, а несколько самолетов заблудилось в облачности, о формировании которой в районе цели не было известно. Из 3-й эскадрильи не вернулся Поскряков — он сел в Эстонии на вынужденную и только через несколько дней пробрался через линию фронта. А вот командир полка Суслин пропал без вести. Задание не было выполнено, потеряли несколько истребителей и штурмовиков [Очевидно, речь идет о налетах на Раквере 26 февраля 1944 года. В первом из них в 14:10—14:15 13 Ил-2 7-го гшап КБФ под прикрытием 26 Як-9, Як-7 и Як-1 13-го иап КБФ и 6 Ил-2 35-го шап КБФ под прикрытием 10 Як-7 12-го иап КБФ тремя заходами атаковали аэродром и станцию Раквере, уничтожив 9 и повредив 7 самолетов на земле и сбив 2 в воздухе.

Во второй раз в 16:42 вылетела группа 6 Ил-2 35-го шап КБФ в сопровождении 10 Як-7 12-го иап КБФ. На подходе к цели самолеты вошли в облачность и растерялись. Дошел до цели и вернулся на аэродром лишь один Ил-2, пять штурмовиков пропали без вести. Автор пока не может с уверенностью сказать, был ли Суслин среди этой пятерки (он мог вернуться с территории противника), но, по крайней мере, командиром полка в то время был капитан Д.И. Акаев, а Суслин занял этот пост 6 сентября 1944 года и командовал 35-м шап КБФ до Победы].

Лучшим моим ведомым был Петр Гапонов. Когда он только прибыл в полк — дело было тогда на аэродроме Гора-Валдай, — на одной из посадок поломал самолет. Командир полка Волочнев хотел его выгнать — отправить в штурмовики: «Это не летчик, не истребитель! Такой летчик мне не нужен! Перевести на штурмовик». Тогда ко мне подошел Беляев, рассказал ситуацию и предлагает: «Ну что, Тихомиров, возьмешь Гапонова к себе ведомым?» Ну, а почему не взять? Я и взял — перевели его в нашу 2-ю эскадрилью. Оказался Петя замечательным летчиком, прекрасно летал, никогда от меня не отрывался — очень надежный ведомый был. [На счету Гапонова 5+6 в/п]

Но однажды меня сбили — это был единственный раз за всю войну. Случилось это 18 марта 1944 года. 13-му краснознаменному полку тогда снова потребовалась помощь. Как обычно в такой ситуации, ко мне подошел Беляев: «Ну, Тихомиров, давай!» И вот я со своей четверкой перелетел с аэродрома Гора-Валдай в Котлы. Вылетели мы вместе с летчиками 13-го авиаполка на сопровождение «илов» 7-го гвардейского штурмового полка и провели очень удачный бой — я сбил одного «мессера». Стали возвращаться, а на обратном пути я уже расслабился — радость в душе из-за сбитого, и вдруг слышу, по рации передают: «Сзади самолеты противника». Я подумал, что это где-то в районе линии фронта позади и не обратил внимания. Вдруг как горохом по самолету — ничего не понимаю, самолет задрал нос и перешел в кабрирование. Штурмовики кричат: «Маленький, горишь!» — а из пробитого радиатора вся вода ушла. Это и был «дым». Ну, думаю, сбили, пробую рули — ручка свободно болтается, реакции никакой. Если не вывести машину из набора, она потеряет скорость, перейдет в штопор, и мне крышка, отлетался бобик. Как я в те секунды сориентировался, не знаю — чисто инстинктивно убрал газ. «Як» опустил нос. В пологом планировании лечу прежним курсом, ищу площадку для приземления, а рулей нет — перебило тяги рулей высоты. Двигатель перегревается, датчик температуры жидкости охлаждения зашкаливает. Управляясь газом, держу машину в пологом планировании. Появилась кромка льда, а за ней уже и берег Кургальского полуострова виден. Садиться пришлось на лед. Выпускаю посадочные щитки, шасси оставил убранными. Перед самым касанием резко прибавил газ — самолет опять поднял нос, нормально приземлился и заскользил по льду. Когда машина остановилась, оказалось, что колонки управления и дна в кабине нет — все разодрало о торосы. Мне тоже шишек да синяков понаставило, но ничего серьезного. Чувствую, самое страшное позади, вылез, помахал ребятам из своего звена рукой (они летали кругами сверху — смотрели, как я там), чтобы они летели домой, достал свой «ТТ» и пошел к берегу.

Надо сказать, что пистолет у меня всегда был с девятым патроном в стволе. «ТТ» очень сложно было взвести одной рукой, и в критической ситуации, да еще если ты раненый, сделать это непросто. А так — снял с предохранителя и стреляй. Когда вдалеке показались фигуры людей, я выстрелил в воздух — кто его знает, кто там идет. Оказалось — наши пограничники с погранзаставы, расположенной в местечке Гакково. Я приказал им взять парашют, рацию и НЗ — никаких приборов тогда со сбитого самолета уже не снимали, необходимости такой не было. Посидел я у них, НЗ мы, конечно, прикончили, согрелись. Они сообщили на ближайший аэродром Липово, и через некоторое время за мной приехала санитарка. Отвезли в Липово, прилетел Алимпиев и забрал в полк. Дали три дня отдыха, новый самолет — и снова в бой! [18 марта в 17:30 группа из 17 Ил-2 7-го гшап КБФ под прикрытием 10 Як-7 13-го иап КБФ и 4 Як-7 12-го иап КБФ (в группе выметания также вылетали 6 Ла-5 3-го гиап КБФ и 6 Ла-5 4-го гиап КБФ) нанесла удар по кораблям противника в 3 км севернее Верги и была атакована 4 Me-109, атаку которых и отбило звено Владимира Алексеевича (17:34). На обратном пути в 17:40—17:50 на подходе к Кургальскому полуострову группа была атакована 4 ФВ-190, и в последующем бою летчиками 13-го полка были сбиты 3 «фокке-вульфа».

Кто подбил самолет Владимира Алексеевича, пока не ясно (кстати, самолет списали только 10 июня в АРМе). Известна единственная победа немцев в тот день - Ла-5 мл. л-та Бориса Мамина из 3-го гиап КБФ, сбитый южнее Лавенсаари внезапной атакой пары ФВ-190 обер-лейтенанта Хорста Адемайта из Stab I./JG 54 в 17:45—17: 50]

Как-то раз на разведку аэродрома Раквере вылетели два «яка» нашего полка — Шишикин и Барсуков. Прикрывать их должны были еще две пары — Юры Петрова и моя. До этого на разведку этого аэродрома вылетали разведчики из 15-го полка, но их перехватили истребители, еле ноги унесли. Задачу передали нашему полку. После взлета двигатель моего самолета задымил, оборвало шатун, пришлось возвращаться. Со мной сел и ведомый Гапонов, поскольку существовало жесткое правило: поодиночке не летать — поврежден ведущий, ведомый его прикрывает, подбит ведомый — с ним уходит и командир. Из того вылета на Раквере разведчики так и не вернулись. Когда Петров с ведомым приземлился на аэродроме, то не смог рассказать, как и почему они потеряли друг друга — так летчики и пропадали без вести. Может, сбили их, а может, в облаках столкнулись… [Л-т Николай Георгиевич Шишикин (оф. 0+1 в/п) и мл. л-т Николай Иванович Барсуков пропали без вести 16 июня в 20:20]

Самый трудный вылет был у меня в июне, во время наступления против финнов на Карельском перешейке. Тогда мы прикрывали группу «илов» 35-го полка, атаковавших корабли в Финском заливе, и были перехвачены 18 ФВ-190. Они попытались зайти в атаку сверху-сзади, но мы были начеку и этот наскок отбили, а один «фокке-вульф» был подбит стрелками. Три или четыре раза я сходился в лобовой атаке с одним из «фокке-вульфов». В последний раз мы разошлись с ним в самую распоследнюю секунду — он прошел у меня над головой. У меня в груди все отлегло, как с того света вернулся — ведь мы почти столкнулись! В тот раз мы тоже потеряли один штурмовик, но летчик, Щербак, сумел дойти до Сескара и там приземлился. Когда я вернулся на аэродром, коленки у меня все еще дрожали после той лобовой атаки. [К сожалению, автору известен только один случай за этот период, когда подбитый Ил-2 35-го шап сел на вынужденную посадку на остров Сескар — экипаж мл. л-та Николая Александровича Нелидова 21 июня 1944 года, подбитый в 10:25 в районе Ристниеми. В том же бою погиб ст. л-т Петр Иосифович Максюта, а Владимир Алексеевич одержал свою 9-ю воздушную победу (10:23)]

Командир полка Волочнев хотя и вылетал на задания, но редко. Не знаю почему, но и у Беляева и у него я быстро завоевал уважение, и на ответственные задания чаще всего посылали меня. Взял меня как-то раз комполка ведомым, но закончилось это заменой мотора на моем истребителе. Дело в том, что во время любого воздушного боя или в полете ведущему нельзя «шуровать» на полных оборотах, а Волочнев как дал газу! Ведомый больше маневрирует и перестраивается, отстает и вынужден выжимать из двигателя все, что возможно. Слетали мы с ним вот так, и полетели у меня шпильки крепления картера, верхней крышки…

Где-то в июне—июле нашу штурмовую авиацию стали использовать для разрежения минных полей в Финском заливе и проводили площадное бомбометание. Штурмовикам указывали необходимый квадрат, и они сыпали туда бомбы — срабатывало. Немцы, конечно, противодействовали, и в одном из вылетов (весь полк летал) мы потеряли не только несколько истребителей, но, главное — штурмовиков. После возвращения командир полка Волочнев стал нас обвинять в потере сопровождаемых: «Плохо воюете, да как могли потерять?!!»

А я, как летчик-истребитель, могу сказать, что, пусть мне надо будет сбить бомбардировщик, а его будут прикрывать десять истребителей, я собью его, если захочу. Я наберу высоту, весь строй прошибу — может, и сам погибну, но его собью. Так и немцы. Они хорошо воевали, у них опыт огромный был — больше, чем наш… И вот Волочнев нам сказал: «Теперь полк поведу я! И чтобы в строю были все командиры эскадрилий!» Учить нас решил.

А командиром нашей 2-й эскадрильи тогда был Алимпиев Евгений Николаевич. Он тоже прибыл с Дальнего Востока и к тому времени уже «вылетался» — старик был. Когда мы вылетели полком и начался воздушный бой, он нажал на тангету радиопередатчика и не отпустил ее, поэтому весь полет мы слышали, что он там говорил в кабине. И вот во время боя вся эскадрилья слышит, как командир все уговаривает «фоккера»: «Ну что ты ко мне пристал!.. » Долго потом подтрунивали мы над командиром… [На счету комэска Алимпиева ни одной воздушной победы] Смех смехом, но в том бою мы опять понесли потери — и своих и штурмовиков. Вот после этого Волочнев ругать нас перестал.

24 июля, в День Военно-морского флота, погиб мой очень хороший друг, летчик-штурмовик из 7-го гвардейского полка Матвеев Михаил Алексеевич. Мы с ним вместе и в аэроклубе были, и в школе, и на курсах командиров звеньев, и в одну дивизию попали на Балтику, только я — истребитель, а он — штурмовик. К тому времени он был уже заместителем командира полка — очень сильный летчик. В одном из вылетов он пошел на второй заход по цели, хотя делать его не рекомендуется, и его сбили [Капитан Матвеев из 7-го гшап был сбит в 8:20 при ударе по войскам противника в районе Нарвы]. Многие этим злоупотребляли, и многие из-за этого погибли.

Вы спросите почему? А я вам отвечу — штурмовикам было очень тяжело, и я не завидую им. Это были такие труженики, что трудно себе представить. Как пример, в марте—апреле 1945 года мы оказались на аэродроме Эльбинг в Восточной Пруссии. Там уже сидели армейские штурмовики и истребители, и в одной из столовых начали они нас подначивать: «Во понахватали орденов, и все — Красное Знамя!» У меня тогда уже было три ордена, да и у остальных немало. Вскоре Рокоссовский начал наступление на Мемель и Данциг, а поскольку кораблей там у немцев было много, попросил поучаствовать и армейцев. Когда те познакомились с корабельными зенитками и вернулись на аэродром, они нам сказали: «Не надо нам орденов ваших, рановато нам помирать!»

Дело в том, что на каждом транспорте было по четыре зенитных орудия, а на эсминцах и до двадцати. А теперь представьте, какое было светопреставление, когда шел конвой из 5 транспортов, 4 эсминцев и пары тральщиков. Хотя и наземные зенитки вещь довольно неприятная.

Там вообще зенитный огонь был страшный, особенно над Данцигом! Нас это не очень касалось, а вот штурмовикам доставалось. Я помню, как зенитные снаряды пробивали плоскости и хвост Ил-2. Иногда было заметно, как снаряд рикошетировал от брони штурмовика. Зрелище смертельное, но захватывающее! Наш черед подходил тогда, когда «илы» скрывались за горизонтом, а мы еще находились в поле зрения зениток. Был только один способ спасти себя от их огня — маневрировать. Некоторые летели в направлении очередного разрыва зенитки, некоторые от него, но если быстро не отреагируешь, то точно погибнешь.

Был один летчик в 35-м полку — Никитин, и с ним был довольно интересный случай. Я должен был его прикрывать. Вылетели мы в полдень с заданием искать и уничтожать корабли в Выборгском заливе и пошли к цели. Никитин сильно уклонился влево. Он долгое время не сворачивал, и я никак не мог понять, куда он направляется. Я стал маневрировать перед его самолетом, но Никитин ни на что не реагировал. В конце концов я решил дать очередь ему под носом, и только после этого он развернулся и пошел домой. Когда мы приземлились, оказалось, что заблудился, хотя и был опытным летчиком.

Поскольку задача нами так и не была выполнена, вечером мы снова пошли в Выборгский залив. В море я обнаружил несколько вражеских кораблей. Поскольку я, как истребитель, летел выше метров на двести, я заметил их раньше и сообщил Никитину. Он запросил направление и после моей ориентировки удачно зашел в атаку, обстреляв большой транспорт «эрэсами» и сбросив бомбы. Судно задымило, и я решил, что теперь он пойдет домой, однако он резко развернулся и стал пикировать на корабль снова. Потом выяснилось, что он решил повторно атаковать корабль. Смотрю — не сворачивает, вот-вот врежется. Ну, думаю — наверное, подбит и решил идти на таран. В последний момент задрал нос и чуть ли не хвостом вперед, «коброй» вышел из пикирования. На аэродроме обнаружили, что кусок мачты вражеского судна и канатик антенны застряли у него в крыле. Сели, я спрашиваю, чего это ты, а он мне: «Ну так увлекся… Азарт!» Позже я, смеясь, читал у какого-то генерала героический рассказ про этот случай! Вот оно как иногда оказывается.

В июле 1944 года наш полк перевооружился на новые истребители — Як-9. Никаких особых формальностей не было — машины поступили, и мы стали летать, поскольку Як-7 и Як-9 были довольно схожи в управлении.

Как бы я сравнил эти истребители? Як-7 был хорошим истребителем, разве что вооружение было слабовато, а вот Як-9 был по-настоящему хорош — быстрый, маневренный. На Як-7Б обзор назад был плох, а на «девятом» стоял каплевидный фонарь, видимость через который была превосходная. Были у нас и «семерки» без гаргрота. Надежность обеих машин была приличная, хотя иногда, по недосмотру, мотор М-105 перегревали, и он выходил из строя.

Баки на 7-м и 9-м были одинаковые, переделок топливной системы в части мы не делали. Среднее полетное время было полтора часа, но опытные летчики летали и дольше, если, конечно, обходилось без воздушных боев. Меньше топлива было у Як-3, но он и весил-то — как современная легковая машина. Бензин заливали не ниже 92-го. Вооружения было достаточно. Я никогда не стрелял дальше, чем со ста метров, а на такой дистанции пробивалась любая броня. Стреляли короткими очередями, у нас стояла прекрасная пушка — ШВАК. Хотя, пожалуй, крупнокалиберный пулемет УБС был еще лучше, а их у нас на Як-9 было два!

Еще у нас были Як-9 с 37-мм авиапушкой — довольно тяжелые для боя истребители. На такой машине я одержал две воздушные победы. Максимум в очереди можно было выпустить 3—4 снаряда из-за сильного разброса, да и ствол пушки перегревался. Боекомплект к ней был 28 снарядов.

Кстати, были у нас в полку и два «тандерболта». Перегнали их к нам тоже примерно в июле наши ребята — Леонид Ручкин и Скляров, но по какой-то причине на них никто на боевые задания не летал, после чего их передали 15-му разведывательному полку. Помню, у них была одна смешная особенность. Ускоритель при включении форсажа работал на спирту — целых десять литров спирта был бачок.

С «аэрокоброй» я столкнулся уже после войны — в 1948 году, когда служил в 21-м истребительном полку. Их нам передали для двух эскадрилий. Самолет мне не понравился, гораздо медленнее «яка» и хуже как в горизонтальном, так и в вертикальном маневре. Возможно, такое мое впечатление было оттого, что «кобра» была изношенная.

От нас переводили многих летчиков — кого в 15-й разведывательный, кого в 21-й, кого в 13-й. Большинство ушедших из нашего полка потом погибли под Либавой и Кенигсбергом.

В августе наши войска начали десантную операцию по форсированию пролива Теплый, который соединял Псковское и Чудское озера. Пехота высадилась на эстонском берегу, и полк получил задание на прикрытие переправы. На подходе к зоне патрулирования я заметил группу неизвестных самолетов. Вид у них был очень необычный, похожи на наши УТ-1. Присмотрелся повнимательнее: ба, да это же «Юнкерсы-87» — выраженная «У-образность» крыла, и ноги вниз торчат, «лапти» пресловутые. Было их штук 15—18, да еще с истребительным прикрытием, и мы вступили с ними в бой. По какой-то причине я оторвался от группы и был без ведомого, преследуя одного «юнкерса» на низкой высоте. Уже над Эстонией я подошел к нему вплотную и открыл огонь из всех точек — он загорелся, стал разваливаться на куски и упал. Повернув назад и набрав высоту, я присоединился к остальным и сумел сбить еще одного. Был под конец боя у меня в прицеле и третий — «фокке-вульф», но ушел — нажимаю гашетки, несколько выстрелов, вроде попал, а второй очереди нет — на тех двоих весь боезапас расстрелял [16 августа в 19:00—19:21 4 Як-9 перехватили в районе Рудницы 28 Ю-87 и 8 ФВ-190, без потерь сбив 3 «юнкерса» (ст. л-т Тихомиров и л-т Дорошенко) и 1 «фокке-вульф» (мл. л-т Парафиенко)].

Как-то раз в сентябре на уничтожение малых плавсредств противника в заливе Харалахт вылетело несколько групп штурмовиков. Первыми шли летчики 11-й штурмовой дивизии, а следом вылетели и две наши группы — Ил-2 из 35-го шап и «яки» сопровождения. Я вел восьмерку, прикрывавшую группу из пяти штурмовиков под командованием Алексея Батиевского, впоследствии Героя Советского Союза. Пока шли к цели — слышу, там впереди бой затевается. По радио говорю Батиевскому: «Набирай скорость, догоняй впереди идущую группу, не спрашивай, потом объясню». И действительно, над Харалахтом завязался большой тяжелый бой. Поскольку мы догнали первую ударную группу и шли в многочисленном соединении, нам удалось как-то проскочить, а вот эскадрилье, шедшей за нами, сильно досталось.

Наша группа не потеряла ни одного Ил-2, но два «яка» не вернулись на аэродром — моего ведомого Симутенко и Дорошенко. Самолет Дорошенко был с малым запасом топлива, и я приказал ему возвращаться домой раньше, еще не доходя до цели. К сожалению, по пути из-за нарушения приказа о полете на малой высоте (он залез на 2000 метров) его обнаружили и перехватили «фоккеры» и сбили.

Вторая группа — 5 Ил-2 Банифатова и 8 «яков» — потеряла четыре истребителя, включая командира эскадрильи Маркова и его зама, и три штурмовика [15 сентября 1944 года в 18:10 группа 16 Ил-2 35-го шап КБФ и 20 Як-9 и Як-7 12-го иап КБФ атаковала корабли противника и подверглась нападению сначала 6, а затем 14 ФВ-190. Летчики 12-го полка сбили 4 самолета, потеряли 1 Як-7 от зенитного огня (мл. л-т Липаев), 1 Як-7 и 3 Як-9, сбитых истребителями (к-р аэ к-н Марков, пом-ком, аэ ст. л-т. Теплинский, л-т Дорошенко, мл. л-т Симутенко). Известна лишь одна потеря 35-го полка — экипаж л-та Степанова. Со стороны летчиков И.ДЮ 54 1 Ил-2 и 1 Як-9 заявил сбитыми обер-лейтенант Хельмут Веттштайн, 2 Як-9 — фельдфебель Херберт Коллер, а самолет Дорошенко уже на траверзе Кунды — лейтенант Освальд Унтерлерхнер].

Иногда я говорю, что сопровождение «илов» было делом нелегким, так как мы были привязаны к штурмовикам и не имели права вести свободный воздушный бой, но, конечно, сравнивая наши воздушные бои с тем, что испытали наши друзья в 1941 — 1942 годах, это было проще. К 1944 году «лавочкины» и «лагги» из других полков крепко повыбили немцев, и они были неспособны атаковать крупными силами, но даже один истребитель, оказавшийся в нужное время в нужном месте, мог натворить больших бед. И летчики продолжали погибать и пропадать без вести… Любой из нас мог стать следующим, и поэтому нам еще больше хотелось жить и чувствовать вкус жизни, однако все были готовы отдать свою жизнь за свою страну и друзей. Я думаю, летчики с другой стороны чувствовали то же самое, ведь, в конце концов, мы были одного возраста.

В октябре 1944 года мы перелетели в Пярну для участия в освобождении островов Эзель и Даго. Как-то раз — я не участвовал в том бою, но мне рассказывали, не могу ручаться за достоверность, — на высоте пятисот метров группу штурмовиков атаковала пара «фокке-вульфов»… А здесь надо отметить, что защита у самих Ил-2 была очень приличная. Опытный стрелок штурмовика мог достать любого в радиусе трехсот метров, и горе тому немцу, кто пролетит у «ила» под носом. Три-четыре снаряда 23-мм пушки ВЯ, стоявшей на штурмовиках (не говоря уже о 37-мм, но тех я видел не много), хватало для уничтожения любого истребителя. И хотя штурмовики не вели наступательных воздушных боев, но при удобном случае всегда открывали огонь.

В тот раз «фоккеры» вышли из атаки прямо перед звеном «илов», которым оставалось только нажать гашетки. Ведущий немец получил несколько снарядов в крылья и фюзеляж, его самолет взорвался, оставив после себя лишь облако дыма и кусок оперения с хвостовым колесом. Его ведомому один 23-мм снаряд попал в кабину, и тот ушел «горкой» в набор высоты. Летчик, который рассказывал мне об этом бое, пошел за ним вверх, думая, что «фоккер» пытается удрать, но, когда нагнал его, увидел, что у немца в клочья разорвало борт, снесло фонарь, а от пилота в кресле осталось одно кровавое месиво. «Фокке-вульф» сделал пару мертвых петель, вошел в штопор и упал в море… [Предположительно, речь идет о боях 35-го шап КБФ с «фокке-вульфами» 24 октября 1944 года в 12:37—15:46, в одном из которых летчики-штурмовики л-т Гаврилов лично и сержанты Бочкарев и Соловьев в паре сбили 2 ФВ-190]

После освобождения Эзеля мы перелетели на аэродром Кагул, и начался у нас период затишья. В Латвии той осенью другие полки летали против военно-морской базы Либава и понесли большие потери, а нам поручили вести в основном разведку акватории Балтийского моря.

Примерно в то же время в полку появился единственный наш Як-3. Его предоставил нашему командиру дивизии Слепенкову командующий ВВС флота, а числился самолет за звеном управления 12-го иап. Дело в том, что наша дивизия была штурмовая, и командовал ею до этого Челноков — летчик-штурмовик. Слепенков же был истребителем, и ему Як-3 был необходим.

Новенький истребитель нужно было перегнать из Таллина на Эзель, и это дело поручили Сергею Беляеву и мне. В Лагсберг мы перелетели на двухштурвальном Як-7. Обратно я возвращался на нем же, а Беляев — на Як-3. Это был единственный случай, когда я вылетел под «этим делом», и больше так никогда в жизни не экспериментировал. На подлете к Кагулу я поначалу просто не заметил посадочной полосы, но все, к счастью, обошлось.

Погода зимой 1944/45 года стояла скверная, и разведка кораблей и подводных лодок противника была делом нелегким. Чтобы мы могли замечать даже перископы, нам приказали летать на высоте не более 100 метров. Вылеты эти мы очень не любили. Маршрут пролегал от Эзеля почти до Турку, потом к Швеции и, наконец, к Литве. Не доходя 20 км до Либавы, мы поворачивали к своему аэродрому и садились в Кагуле. Весь этот путь ты всматриваешься в волны с высоты сотни метров, да еще снег порой идет, туман, дымка! Когда нас освободили от этих заданий, мы очень обрадовались.

Весной мы перелетели из Эльбинга в Мариенбург и действовали в основном под Кенигсбергом и Данцигской бухтой. Мне запомнился сильнейший зенитный огонь, с которым мы там столкнулись. Орудий там было много, и наземных и корабельных, и первым же залпом могли быть сбиты три-пять самолетов. Смотришь на группу штурмовиков — внезапная вспышка, взрыв, и нескольких Ил-2 уже нет.

Кстати, когда мы перелетели в Мариенбург, то встретили там на аэродроме группу трофейных «фокке-вульфов», штук двадцать наверное. В этом городе располагался ремонтный завод, где немцы переделывали свои «фоккеры» — снимали двигатели воздушного охлаждения и ставили водяного, а для соблюдения центровки вставляли секцию в фюзеляж перед хвостом. На самолеты нанесли наши звезды, и потом группа армейских летчиков перегнала их в Люберецкую школу воздушного боя. Полетать на них не довелось, а разговоры, что «фоккеры» стояли на вооружении ВВС КБФ после войны — ерунда. Я служил тогда на Балтике — была дивизия на «лавочкиных» — Ла-9 и Ла-11, и дивизия на «яках», никаких «фокке-вульфов» на Балтике не было.

Последние дни войны на фронте я практически не застал. Примерно 25 апреля послали меня под Кенигсберг, на аэродром Луговое (в 12—15 км восточнее города) для получения нового самолета — Як-9У с мотором М-107. Погода была плохая, и я просидел там чуть ли не неделю. Вылетел 2 мая в Мариенбург, а полка там уже нет — все перелетели в Кольберг. Последний боевой вылет я сделал на Як-9У 8-го числа, сопровождая штурмовиков 7-го и 35-го полков.

9 мая я получил приказ вылететь из Боденхагена в Мариенбург, ждать пролета командующего на Ли-2 и взлететь на его сопровождение до Боденхагена. Все полки были построены на летном поле, и мы произвели посадку перед строем.

В общей сложности у меня на счету более 200 боевых вылетов, из них около 150 на сопровождение, и 13 воздушных побед — 12 лично и 1 в группе.

— Какие отношения у вас были во время войны с вашими коллегами — истребителями 1-й гвардейской дивизии?

— Хорошие отношения. Никакой соревновательности у нас не было — у них свои задачи, у нас свои. Они в основном на Ла-5 и Ла-7 воевали, а мы штурмовиков прикрывали. То, что у них больше побед, нас нисколько не задевало. Мы выполняли свои задачи.

Примерно в июле 44-го немцы произвели налет на базу в Усть-Луге и по показаниям сбитого летчика планировали массированный налет на Лавенсаари. Тогда там базировался 4-й гвардейский полк, которым командовал Голубев Василий, и вот к ним на усиление послали группу из десяти летчиков нашего полка во главе с Беляевым. Начались разговоры — кто быстрее да лучше летает, чей самолет лучше и маневреннее.

А надо сказать, что звук мотора «яка» довольно характерный, с подсвистыванием — стали гвардейцы нас все подначивать — «свистуны» вы, мол. Поскольку Голубев с Беляевым знали друг друга давно и были хорошими друзьями, как-то раз решили они бой провести между летчиками наших полков. Беляев, как всегда, вызвал меня: «Тихомиров, а как ты смотришь на то, чтобы провести воздушный бой?» Я, конечно, ответил: «Пожалуйста». — «Кого в ведомые берешь?» Я говорю: «Любого, кто в хвосте у меня удержится». И мне ведомым дали Смолянинова Витю.

Вылетели мы парами — я со Смоляниновым, и Аркадий Селютин с кем-то [У Селютина к концу войны на счету будет 16 личных побед, у Смолянинова 4+4] С одинаковой высоты над аэродромом начали воздушный бой. Как сел я им на хвост, так и не смогли они сбросить, а «Смоляк» еще и сзади идет — бочки вертит!

Крутились мы минут пятнадцать, а после посадки без посторонней помощи я не смог вылезти из кабины, подошел к Селютину и говорю: «Ну что, досталось от свистунов?» Но вообще-то высоту мы тогда не стали набирать, крутились на 1000 метров. Если бы выше, то, может, и по-другому бы получилось — они на «лавочкиных» привыкли на высоте ходить, да и движок высотнее. В общем, здесь я просто воспользовался тактическим преимуществом, а так и машины и пилоты были равны.

— Некоторые историки говорят, что летчики 4-го гиап КБФ сбили меньше, чем заявили побед. Так ли это?

— Я бы не хотел обсуждать этот вопрос. Все зависело от летчика. Я, например, никогда не заявлял о воздушной победе, если противник не падал сразу. Если он ушел в дыму, то был всего лишь поврежден, а такие не засчитывались.

Смотреть, куда именно падает вражеский самолет, конечно, некогда в бою, не было у нас и фотокинопулеметов. Видишь, вроде попал, дым пошел, и продолжаешь вести бой, — это, кроме тех случаев, когда я видел, как развалился тот «Юнкерс-87» или как летчик «фокке-ра» выпрыгнул с парашютом 21 июня 1944-го в Выборгском заливе, тогда еще Максюта — штурмовик погиб. Я прикрывал штурмовиков во время удара по кораблям и во время боя зашел «фоккеру» в хвост, очередь попала, хотел вторую дать, и тут он фонарь сбросил и выпрыгнул. Здоровый такой немец, и парашют голубой [Владимир Алексеевич сбил самолет унтер-офицера Эриха Кнебеля из 5.ДЮ 54, пропавшего без вести в воздушном бою северо-западнее Койвисто]. И когда вы меня спрашиваете насчет дыма от переобогащения смеси, когда немец вниз уходил, я не замечал ничего такого. Прилетишь на аэродром, доложишь адъютанту, а они там, в штабе, сами подтверждения собирают — от штурмовиков, от наземных войск. У нас, например, штурман полка Борисов Иван Матвеевич вылетал на место боя, садился и брал подтверждение, мы ко всему этому отношения не имели.

Не составляли мы и каких-либо отчетов — летчики бумажками не занимались, а все записи вел адъютант, в том числе и в летные книжки, которые на руки нам не выдавали, а хранили в эскадрилье.

Такого, чтобы боевой вылет не засчитали, — не было. Все вылеты на боевое задание засчитывались как успешные, кроме, конечно, вылетов на перебазирование или перегонку самолета, боевую подготовку и т. д. Строгого наказания за потерю штурмовиков не было, хотя, конечно, сильно ругали.

— Я слышал, за воздушные победы полагались деньги?

— Да. Если было подтверждение на победу, тогда полагалась премия. И за сбитый самолет, и за боевые вылеты. Но, конечно, это ничего не значило для нас. Все перечисляли деньги в Фонд обороны, чтобы помочь в борьбе с врагом.

— А как относилось к вам местное население в Прибалтике и Германии?

— Гражданское население и в Прибалтике и в Германии к нам относилось нормально. Когда мы перелетели в Пярну, то с местными не сталкивались, а вот на острове Эзель жили у эстонцев, в поселке Кихельконна, — так хозяйка очень добрая была. Косо никто на нас не смотрел, бандиты лесные на нас тоже не нападали. Я вообще не понимаю, почему в последнее время в Прибалтике к русским такое отношение, во время войны этого не было.

Немцы тоже нормально к нам относились, даже доброжелательно. Они вообще… покорные, что ли. Раз войну проиграли, так тому и быть — очень дисциплинированные, пунктуальные. Я там служил и после войны — если немец скажет, можешь быть уверен: обязательно сделает.

Вот в Польше отношение было совершенно другое, поляки хуже немцев — исподлобья смотрели, все в кармане фигу держали. Кстати, то же самое было после войны в Трускавце, подо Львовом, — я туда ездил раз пять в санаторий. В глаза тебе ничего не скажут, но чувствуется, что люди тебе совершенно чужие. С немцами и прибалтами никакого сравнения.

— Вы можете рассказать о самолетах в полку?

— Камуфляжа на наших самолетах не было. Все истребители сверху были серыми, ведь мы летали над морем, а снизу были окрашены в серо-стальной, немного голубой цвет. Зимой самолеты в белый цвет не перекрашивались. Наши «яки» приходили в основном из Новосибирска, окраску мы не меняли, но белые бортовые номера в полфюзеляжа наносили именно в полку — на моих машинах это были номера «12» (на нем меня сбили), «21» и «75», на котором я и закончил войну. Иногда и на других летал, если мой самолет в ремонте стоял.

Звездочки по числу побед также были белые, наносили их на левой стороне, немного позади кабины. Когда я летал на Як-9Т, звездочки были красные, впрочем, занимался ими мой техник. Иногда прилетишь, с крыла еще крикнешь: «Сбил!» — и на КП доложиться бежишь, назад приходишь — звезду уже нарисовали, подтверждения не ждали.

Кок винта и руль направления «яков» красили в цвет эскадрильи — у 1-й красный, у 2-й белый, у 3-й голубой или светло-зеленый. Никаких эмблем мы на самолетах не рисовали, наш командир Сергей Беляев вообще очень скромный был. Вот в 14-м гвардейском на «лагге» у Ковалева крокодил был нарисован во весь борт.

Мои «яки» ничем особым не отличались от остальных, в полку никаких доработок с серийными машинами не делали.

— Были в полку самолеты с дарственными надписями?

— В нашем полку был только один такой самолет — Як-9 «Красная Осетия». Подарили его североосетинские колхозники персонально Клименко Михаилу Гавриловичу, который был замом Беляева, когда того назначили командиром 12-го иап.

Он заслуженный летчик-штурмовик, воевал с 1941 года, Герой Советского Союза. Призвали его в свое время из гражданской авиации (у него, между прочим, был значок «миллион километров»), и как человек он замечательный был… Но очень мягкотелый — не был он командиром, строго говоря. Сугубо гражданский человек. Я не помню, чтобы он у нас летал на боевые задания на истребителе, и на его самолете летали другие летчики, поскольку этот Як-9 был приписан к звену управления.

Когда самолет нам передавали, приехала целая делегация и среди них председатель колхоза. Беляев вызвал меня к себе после вручения самолета и говорит: «Тихомиров, прокати товарища». Сели мы в По-2 — он все-таки тихоходный, и я его «прокатил». Помню, всю кабину мне этот колхозник уделал, вышел весь белый — «Не надо мне ваших полетов».

— Говорят, в наших частях был большой уровень аварийности из-за летчиков-новичков?

— Не совсем так. Видите ли, аварийность не связана напрямую с молодостью летчиков. Во время войны случайного было много, как повезет. Один из легкой ситуации не выберется, а другой в самых нечеловеческих условиях жив останется. Вот, например, Юмашев, Герой Советского Союза, летом 1943 года, когда я еще переучивался на Як-1, летел на УТ-1 и упал с 30 метров — погиб [Возможно, какая-то неточность. Оба известных ГСС Юмашевых — герой перелета в Америку и адмирал — пережили войну].

В другом случае один старший лейтенант из 3-й эскадрильи на Як-7 упал всего с пяти метров, и его самолет взорвался. От самолета ничего не осталось, думали, что и от пилота ничего нет. Я как раз на тренировочных полетах тогда был, Як-7 заправляли у старта, и я рядом прохаживался — ближе всех к месту был, раньше всех подбежал. Подбегаю, смотреть боюсь — а он в кресле сидит, ни царапины у него, а от машины только кресло осталось! Глаза открывает: «Товарищ старший лейтенант, это вы? А что случилось?»

— Значит, можно сказать, что причиной аварий была переоценка своих сил?

— Да, пожалуй, если дело не в какой-нибудь технической неисправности. Некоторые самолеты, такие, как «як» и Ил-2, прощали ошибки, некоторые — И-16 и МиГ-3 — нет. В Сызрани на нашем поле зимой 1941/42 года села эскадрилья ПВО Куйбышева на МиГ-3. За месяц, что ли, из 12 машин 5 осталось. Ни одной боевой потери не было. Большинство самолетов разбили на посадке. Бывали, конечно, и ошибки техников.

— Были в полку случаи трусости?

— Нет, практически не было. Были, правда, двое, которые сачковали. Летим на боевое задание, начинается воздушный бой, а их уже нет в группе. После боя откуда-то возвращаются и садятся с нами. Доложить особисту или замполиту с командиром мысли не было, мы сами воспитывали. Дали кулак понюхать, сказали им: «Будете еще сачковать — разговор другой будет!» Они потом поправились, нормально летали, а один в сентябре 44-го погиб на разведке.

— Много ли машин в полку восстановили после вынужденных посадок или такие машины списывали?

— Если память мне не изменяет, такого не было. Разве тот случай, когда у меня мотор сгорел — его поменяли, или в начале 44-го у меня была поломка — стойка шасси не вышла — сел на одно колесо, законцовку крыла ободрал. А так — просто списывали с баланса. Давали сообщение выше в штаб, что самолет там-то лежит, может, они и занимались восстановлением.

— Кто был опаснее — «Мессершмитт-109» или «Фокке-Вульф-190»?

— «Мессершмитт» был быстрый и верткий. «Фокке-вульф» был тяжелее и менее маневренный. Они добивались успеха, если застигали нас врасплох, но, если ты его заметишь первым, он в твоей власти. Разные модификации «фокке-вульфов» — истребителей и штурмовиков — мы в полете не различали, для нас все выглядели одинаково.

— Вы знали, с кем воюете? Какую информацию доводили до летчиков штабы и разведотделы?

— Нет, не знали — ни названий частей, ни имен вражеских летчиков. Ничего до нас не доводили. Мы знали только ближайшие вражеские аэродромы — например, Раквере в Эстонии, да подальше на востоке таллинский Лагсберг. Перед вылетом чаще всего звонили сами штурмовики, мол, ваша эскадрилья будет нас прикрывать, кто полетит? Назначали, кто полетит, узнавали расположение цели, маршрут, построение, и все — больше ничего.

— Вы верите в высокие счета немецких летчиков-истребителей?

— Сложный вопрос. Был один Ил-2, который садился на вынужденную посадку 11 раз. Немцы наверняка записывали его себе как воздушную победу, раз он был сбит, но штурмовик восстанавливали на следующий день, и он летал, а числился поврежденным в бою. Хотя, конечно, привирали все. Может, не целенаправленно, сложно просто в бою за сбитыми следить, тут главное — боеспособного не упустить, а то пока рассматриваешь, тебе сзади и выдадут.

— Каково ваше мнение о расстреле в воздухе летчиков, выпрыгнувших с парашютом?

— Сам я, честно говоря, неплохо стрелял, но на парашютистов боезапас не тратил. К тому же при такой атаке легко нарваться на стропы, так что я не помню случая, чтобы у нас кто-то этим занимался. Хотя, конечно, если вражеский летчик выпрыгнул над своей территорией, то пристрелить его — идея хорошая, а вот если над нашей, то лучше оставить в живых.

— Какой тактики чаще всего придерживались немцы?

— Всегда одно и то же: атака на скорости и попытка уйти вверх. Если мы недооценивали немецких истребителей, мы погибали. Если ты был готов, умирали они. Немцы не могли сравниться с нами в «собачьей свалке», а может, ввязываться не хотели. Они пользовались тактикой «ударил и убежал».

— А какой тактики придерживались вы при сопровождении, как держали скорость?

— Шли все время ножницами, галсами, из стороны в сторону. Ведь я без скорости не истребитель, вот и крутишься у штурмовиков.

В строю полка или дивизии мы не летали. Всем полком летали всего раза три-четыре за войну, да и то это не строй полка, а колонна эскадрилий истребителей и штурмовиков — разносили их по интервалу и высоте.

— Как летчик-истребитель, вы тяготились сопровождением?

— Конечно, для истребителей это было невмоготу. Хотелось высвободиться, летать на «свободную охоту» — это самое лучшее. У нас как-то раз летная конференция была на тему «Прикрытие штурмовиков». Как дошла очередь до истребителей, командир полка и комиссар сидят на месте и, как обычно: «Тихомиров, давай!» Ну и я, замкомэска-2, выступил, сказал им откровенно, что мне, истребителю, болтаться около них привязанным незачем. Мне свобода нужна, маневр, а прикрыть их я всегда сумею, задачу выполню более надежно.

Большинство своих побед я одержал при сопровождении, так что знаю, о чем говорю.

— Уставали во время вылетов?

— Обычно в воздушном бою летчик терял в весе. Бои были тяжелыми, хотя и длились обычно не более двух-трех минут. Одевались в зависимости от времени года — летом только китель (летали всегда со всеми орденами), зимой в спецодежде — меховые куртки, штаны ватные или альпаковые. С собой брали НЗ, спасательный жилет одетый, желтый такой, да под задом ЛАС-1 — лодка спасательная, зимой — лыжи в гаргроте.

За день делали иногда и по четыре вылета. У меня как-то раз было пять: утром вылетел в разведку, самолет дозаправили и вылетели на сопровождение, потом снова разведка по результатам штурмовки, и опять на штурмовку и разведку результатов. Устал я тогда не сильно, можно было и еще несколько вылетов сделать. К вылету готовили самолет около получаса, особенно если боезапас не тратил. «Горилкой» заправят, техник спросит, нет ли нареканий на работу мотора — и опять на взлет.

— Немцы беспокоили вас на аэродромах?

— Только трижды: первый раз во время ночных тренировочных налетов на аэродроме Гора-Валдай немецкий бомбардировщик сбросил на аэродром мелкие бомбы, слегка повредил несколько самолетов и сжег баталерку эскадрильи с запасом спирта.

Второй налет был на Керстово во время ночного боевого вылета по кораблям противника — немец вошел в круг, помигал АНО, ему дали огни на посадку, а он сбросил 500-кг бомбу на ВПП с высоты 50 метров. Бомба не взорвалась, и я был вынужден ждать в воздухе. Меня потом перенацелили на аэродром Котлы.

В третий раз на Гора-Валдае после тренировочного полета своим звеном произвел посадку. Одиночный Ме-110 сбросил 2 бомбы и обстрелял из бортового оружия. Мои друзья-пилоты решили, что это Пе-2, а я говорю: «Может, и Пе-2, но лучше присмотримся из щели». Только спрятались — и взрыв.

— Что вы можете сказать о немецких летчиках?

— Я всегда их уважал. Тех, кто пренебрегал ими, сбивали. Помните, я говорил, что вместе со мной на Балтику прибыли еще 5 летчиков? Авдейкин, Ложечник, Самохвалов, Никитин, Лобанов и я… Из нас я один выжил. В какой-то момент ты начинаешь верить, что тебя никогда не собьют, и теряешь осмотрительность. И тогда ты погибаешь. Именно так и произошло со мной. К счастью, я сумел это пережить.

Атаковали они как придется — и меньшим числом, и большим, и на подходе, и на отходе, и смело, и настойчиво. Они же истребители. У них много хороших летчиков было, а если летчик хороший, то он всегда собьет, если захочет.

— А о финских летчиках что вы можете сказать? У них тоже свастика на бортах была, только синяя.

— А ничего. Откуда нам знать, что за летчик в «мессере» или «фоккере»? По силуэту вижу — враг, и атакую. Некогда там в бою на цвет свастики любоваться. Я из-за этого один раз чуть своего не сбил. Выскакиваю из облачности — впереди чужой силуэт. Я пристраиваюсь в хвост, собрался было огонь открыть, да вдруг звезду увидел. Выхожу сбоку — действительно наш, вроде «харрикейн», а летчик мне кулаком машет. Однозначно с финном я только один раз дрался — у него машина какая-то тупорылая была, но не «фоккер». Покрутились да разошлись.

—Говорят, что под Ленинградом наши летчики называли немецких истребителей «зелеными ж…ми», было такое?

— Нет, не было, я такого не слышал. При мне точно не было. Может, раньше?

— Как относились к немецким и финским летчикам во время войны?

— Как можно относиться к ним во время войны — это был противник! Вообще… это были хорошие летчики. Они были такие же, как и мы.

— А после войны? Злость какая-нибудь осталась?

— Нет. Как закончилась война — мы обычные люди стали. Быстро остыли. Они воевали, мы воевали. Вот, например, посылали меня на штурмовку. Захожу в атаку по колонне — на дороге люди, телеги, повозки — и расстреливаю от начала до конца. Откуда я знаю — может, там и мирные жители, сверху мне не видно, мне поставили задачу — я выполняю, где там углядишь, кто внизу. Это война. Так и они тоже. Верно ведь?

— Если бы сейчас встретились с немецким летчиком-ветераном, поздоровались бы, пожали руку?

— Да, почему нет? Я встречался с ними уже сразу после войны, сталкивался. Нормальное у меня к ним отношение.

— Что вы думаете о войне?

— Ты знаешь, я счастлив, что у меня был шанс защищать Родину, и я рад, что смог выполнить долг до конца. Да, я убивал и учил убивать, но об этом хорошо сказал один летчик-штурмовик, я могу полностью присоединиться к этим словам:

«Это было самое счастливое и горькое время. Горькое, потому что было много зла и горя, а счастливое — потому, что я делал то, что должен был делать! Никаких планов, ценилась только победа, у меня были настоящие друзья, большинство из них уже умерли. Тогда мы знали, за что бьемся и почему. Для тех, кто воюет, война — это испытание — из какого теста они сделаны. Она дает тебе опыт, который ты больше нигде не получишь. Для мирных жителей война — это ад, а для солдата — тяжелая, грязная и опасная работа… Когда война заканчивается, гражданские люди начинают говорить разное о том, что делали солдаты. Что-то не имеет оправдания, но все это надо оставить войне. Мои руки по локоть в крови, но я горжусь тем, что я делал, и, если бы довелось, повторил бы все, не задумываясь».

Вот почему я не могу смотреть американские фильмы про войну. Ни русские, ни немцы никогда не были кретинами, как их пытаются изобразить. Не американцы выиграли эту войну — они воевали с Японией, но не с немцами. Ту войну выиграли они, а нашу — мы.

Молодым бы я сказал так: храните мир, во время войны не задумывайтесь, воюйте, но будьте людьми, а не зверьем, а когда война закончится — остановитесь, не таите злобы, прощайте, но ничего не забывайте!

Боевой счет В.А. Тихомирова*

1 08.02.44 Хе-111 Мал. Рожки

2 8.02.44 ФВ-190 Пимостику

3 09.03.44 ФВ-190 Б. Тютерс

4 18.03.44 Ме-109 Верги

5 02.04.44 ФВ-190 Кунда

6 02.04.44 ФВ-190 Нарвский зал.

7 10.04.44 ФВ-190 Азери

8 13.05.44 ФВ-190 Азери

9 21.06.44 ФВ-190 Тиуринсаари

10 30.07.44 ФВ-190 Кунда

11 16.08.44 Ю-87 Рудница

12 16.08.44 Ю-87 Рудница

13 25.10.44 ФВ-190 Церель

14 24.03.45 ФВ-190 Пиллау

* По официальному списку побед штаба ВВС КБФ у Владимира Алексеевича 14 побед, в том числе 11 личных. В соответствии с летной книжкой — 13 побед, включая 11 личных. Разница заключается в двух победах, одержанных в паре с ведомым — Гапоновым.

В бою 2 апреля в 14:05—14:07 Тихомиров и Гапонов сбили по одному самолету, но эта победа в летной книжке отсутствует (отмечен только ФВ-190 сбитый в 17:27—17:45 — в том же бою 1 ФВ-190 сбил Беляев и еще 1 ФВ-190 в группе — еще два летчика).

В то же время победа 10 апреля, отмеченная в официальном списке как групповая — в паре с Гапоновым, в летной книжке записана как личная.

Летный состав 2-й АЭ. Слева направо: Сапожников, Скляров, Парафиенко, Сорока (чутьвыше), Рассихин, Акимов (чуть выше), Тихомиров, Волгин (удерева), Проскочилов, Ермилов, Потемкин

Я родился 22 мая 1922 года на Северном Кавказе, под Моздоком. Когда мне было девять или десять лет, мои родители переехали в Гудермес — так что считаю, это моя родина. Восемь лет учился в школе там. Отец работал кузнецом на производстве. Я закончил восьмилетку и хотел поступить в авиационно-техническое училище, но райвоенкомат не получил туда наряда, и я устроился в горно-металлургический техникум в Орджоникидзе.

Проучился в техникуме два курса и одновременно закончил аэроклуб. Приехали инструктора с Ейска, проверили наши полеты и забрали человек пятьдесят в училище. В 1939 году это было. Приехали в Ейск, а из пятидесяти человек приняли восемнадцать. В том числе и меня. В аэроклубе учились на У-2, в училище — сначала на УТ-2, потом на УТИ-4.

В первый день войны у нас было комсомольское собрание — разбирали какие-то вопросы. И вдруг по репродуктору объявляют — началась война. Собрание сразу прекратили, стали готовиться к войне. Когда в августе немец Таганрог взял, училище эвакуировали на мою родину — в Моздок. Инструктора перелетали сами, а нас поездом отправили. В декабре некоторых курсантов досрочно отобрали и выпустили сержантами, нам тогда еще и двадцати лет не было. Сформировали 11-й истребительный полк на И-16, куда и я попал.

О командире полка даже говорить не хочу! Ну его к аллаху! Хуже этого командира полка не было! Рассудков его фамилия. И Демин у него был комиссар. Издевались они над нами как хотели. Сам командир полка не летал почти, два-три вылета сделает над аэродромом, и все. Брал меня все время ведомым.

Это была целая троица — командир полка, Демин и кагэбэшник с ними заодно — капитан или старший лейтенант. Они были намного старше нас и все бедокурили, хулиганили, так и выискивали — кого ущучить, кого поймать… Как-то раз из-за девчонки-официантки хотели меня даже судить и в штрафную роту отправить, но не получилось. Прежде чем судить, надо было из комсомола выгнать. Устроили собрание, комиссар приписывал мне невыполнение приказа, требовал исключить, но ребята меня поддержали, и дело кончилось выговором, да на губу посадили.

В январе 42-го эшелоном полк прибыл на Балтику. После того как собрали самолеты, мы перелетели на наш первый аэродром — озеро Гора-Валдай. Жили в бараках на берегу, а летали прямо со льда озера — наши истребители тогда были с лыжами. Там я и принял боевое крещение. Первые боевые задания были на прикрытие наших войск, которые шли по льду Финского залива с Лавенсаари на Гогланд. Остров Гогланд тогда еще наш был, и там размещался небольшой гарнизон. Чтобы спасти остров, туда направляли войска — вражеская авиация их штурмовала, а мы прикрывали. Тогда же у нас появились и первые победы. Дрались в основном с финскими «фиатами», скорость у которых была немного побольше, чем у наших «ишачков» [Основными противниками ВВС КБФ весной 1942 года над Финским заливом были финские истребители «Кертисс Хок-75» из эскадрильи LеLv 32 и «Фоккер D.ХХІ» из LеLv 30. Участие в боях истребителей «Брюстер Баффало» из LеLv 24 и «Фиат G.50» из LеLv 26 было эпизодическим].

Финны дрались очень хорошо. С ними было намного труднее вести бой, чем с «мессерами», поскольку самолет у них был такой же маневренный, как у нас, и бой при этом шел настоящий — такой, что спина вся мокрая. Как такой сумбур опишешь! Настоящий бой не описать… А с «мессерами» легко бой вести, потому что у них скорость большая. Он атаку сделает — не сбил и уходит. Через некоторое время опять заходит, и тут смотри только — не пускай в хвост — вовремя разворачиваешься и идешь в лобовую.

Использовали на «ишаках» и «эрэсы». Тренировались еще на 5-м типе в Моздоке. Подобрали в училище самолеты, которые более или менее летают. Подвесили «эрэсики» по три в плоскости. Стреляли залпами, один залп — два РС.

В воздушном бою применять их смысла нет. Разве что по группе «бомберов», на расстоянии метров пятьсот. Но даже отпугнуть врага полезно. Когда ты залп даешь — это уже страшно! Как из орудия!

По «бомберам» они особенно хороши были. Как-то раз и я один сбил. Группа Ю-88 летела на бомбежку, и я выпустил парочку по ним. Одного сбил, и тут настоящий бой пошел…

В начале апреля озеро начало таять. Мы поставили самолеты на колеса и перелетели в Бернгардовку. Здесь летали на разведку, на прикрытие войск и даже на прикрытие Ленинграда с воздуха. Много раз вылетали и на прикрытие «дугласов», на которых через Ладожское озеро в то лето эвакуировали на Большую землю много женщин и детей. Были и бои — на этот раз с немецкими «мессершмиттами», но мы ни разу не подпустили самолеты противника к транспортным самолетам.

Помню, в одном из боев нас была четверка «ишаков», и на нас — четверка «мессеров». Как ни хотели они нас разъединить, это им не удалось. Четверка наша очень слетанная была. В то время у меня ведущим был Ковалев, все первые вылеты и бои с ним. В нашем же звене летал Ломакин, с которым вместе учились в Ейске (правда, в разных отрядах) и ехали на фронт, Камышников и хороший мой друг Еремянец — он погиб в том же году. Все это были мои однокашники и хорошие товарищи [Ковалев Константин Федотович, ГСС (более 350 б/в и 35 в/б, оф. 17+17 в/п, по др. д. 20+13), Ломакин Анатолий Георгиевич, гСс (более 450 б/в и 49 в/б, оф. 6+22 в/п, по др. д. 7+19, погиб 25.01.44), Камышников Павел Васильевич (оф. 6+7 в/п), Еремянц Яков Егорович (173 б/в, 17 в/б, оф. 3+6 в/п, по др. д. 6+1, погиб 09.02.43)].

В конце августа 42-го вместе со своими «ишаками» мы перешли в 21-й полк, где к тому времени оставалось исправными всего 4 «яка». Вот уж обрадовались! На крыльях прямо летели из этого 11-го полка!

В общей сложности на И-16 я летал больше года — с февраля 42-го по апрель 43-го, когда наша эскадрилья перевооружилась на Як-7. Тут уж совсем другие вылеты пошли… Самое тяжелое было сопровождать штурмовиков — маленькая высота, зенитки бьют, автоматы бьют. Они больше 1200 метров не поднимались, по-моему. Весь огонь доставался и им и нам. Когда на «ишаках» летали, мы еще как-то выживали — он юркий, фанерный, а вот «яков» у нас много побило.

В марте 43-го довелось мне участвовать в бомбардировке немецкого аэродрома Котлы. Я в тот день вел группу И-16 непосредственного прикрытия штурмовиков, а командир полка Слепенков вел четверку «яков» сковывающей группы.

Первый вылет прошел удачно, без потерь — атаковали мы тогда внезапно. Ил-2 штурмовали в два захода, много самолетов загорелось на земле — хорошо их побили! [Речь идет о налете на аэродром Котлы в 14:35 20 марта 1943 года, когда семерка Ил-2 из состава 7-го гшап КБФ, ведомая майором Хроленко, уничтожила на земле 4 Ю-88]

А на другой день — такой же вылет на то же самое задание в том же коллективе. Я ребятам говорю: «Ну, держитесь — сейчас будет бой». Немцы ведь тоже не дураки. Атаковали нас еще на подлете к Котлам. Смотрю — Слепенков воздушный бой ведет вверху, и на нас налетели. Я отбил первую атаку, а тем временем Ил-2 пошли на штурмовку.

Когда наши штурмуют — немцы не атакуют, потому что ведется сильный зенитный огонь, и они боятся попасть под свои же зенитки. Они ждут, пока Ил-2 отбомбятся, и начинают снова атаковать, уже на выходе. Вот здесь нужен глаз да глаз.

Бой был сильный. И Слепенков на «яках» одного сбил, и мы еще двоих. Один наш штурмовик был подбит, но не истребителями, а зенитками — линию фронта перелетел и сел на живот. Удачный был вылет очень. Штурмовики писали потом про себя, как они штурмовали, а про нас, про прикрытие, не написали… [Повторный удар по аэродрому Котлы восьмерка Ил-2 майора Хроленко провела 21 марта в 10:43. В районе цели группа была атакована 2 Ме-109 и 3 ФВ-190. В результате штурмовки, по донесениям летчиков, на земле уничтожены 6 Ю-88 и 1 Ме-109 сбит майором Хроленко в воздухе. Группа прикрытия 21-го иап и 71 -го иап КБФ сбила 2 Ме-109и 1 ФВ-190]

Потом, когда уже стояли в Борках, стали летать так: днем сопровождаешь пикировщиков, а ночью идем прикрывать «бостоны». Работали на два фронта.

Количество вылетов было разное — со штурмовиками мы делали 2—3 вылета в день, а с пикировщиками один вылет сделаешь, и все. Так же и с «бостонами». Ночью их проводишь за Чудское озеро, а иногда и за Таллин, потом они уходят в море, а мы возвращаемся на свой аэродром.

После Як-7 мы Як-9ДТ получили — тяжелые истребители. «ДТ» значит «Дальний, Тяжелый». И действительно, такой он тяжелый был! Для воздушного боя он плох, Як-7 лучше, легче. А Як-9 был «утюг».

Под удар в Котлах попала немецкая бомбардировочная группа І./Кв 1, только недавно прибывшая на аэродром под Ленинград. По, очевидно, неполным данным, группа зафиксировала 20-го числа потерю двух Ю-88 и повреждение еще двух, а 21-го — потерю одного Ю-88. Однако данные по движению матчасти групп и прочие источники подтверждают потерю и списание порядка 10 машин после налетов ВВС КБФ на Котлы. Как бы там ни было, вскоре после этих налетов І./Кв 1 была отведена в Восточную Пруссию.

Горючки у него хватало на 4 часа. Когда на Балтике были, так на них мы и за Либаву ходили, по 3—4 часа в воздухе — уставали очень. Тяжело на истребителе три часа болтаться.

Воевали мы и на «яках», у которых пушка в ногах была через винт — 37 мм! Очередь из нее никогда не давали — одиночные выстрелы только. Боялись, она мотор, к черту, оторвет! Летали мы на них почему-то недолго, поменяли на другие, а эти «яки» куда-то ушли.

В 1944 году был у меня бой на семи тысячах над Хельсинки. Первый высотный бой на Балтике. Наша авиация бомбила тогда по ночам военные объекты в столице Финляндии, а утром туда летит пикировщик-фотограф и снимает результаты. Мы один раз вылетели, второй…

На третий раз летим на высоте семь тысяч, прикрываем пикировщик. Я заметил, что впереди на нашей высоте дежурит пара «мессеров». Это были финны — они к тому времени уже стали на «мессерах» летать. Передаю по радио Щербине: «Вася, оставайся здесь, я пошел вперед». Сделал «горку» с набором высоты, газ на полную. Набрал высоту хорошую, скорость…

«Мессера» меня сразу не заметили. Они видели, что пикировщик идет, а что я «горку» сделал и ушел с набором — пропустили. Свалился я на них, как снег на голову — с высоты, со скоростью атакую ведущего, подошел к нему вплотную метров на 100—200 и сбиваю, а второй убегает. Но гнаться за ним нельзя, потому что пикировщик уже был на подходе [Имеется в виду вылет на разведку 5 марта 1944 года. На перехват наших самолетов с аэродрома Мальми (Хельсинки) вылетели 4 финских «мессершмитта» из 2./LеLv 34: Ойва Туоминнен и Пекка Таннер (взлет в 13:00), Вильо Лескинен и Мауно Фрянтиля (13:15). Под удар Николая Петровича, судя по всему, попал Таннер, объяснявший в послеполетном рапорте свой уход из боя выходом из строя кислородного оборудования. С нашей стороны в 13:19 две победы были записаны на счет старшего лейтенанта Цыганкова и лейтенанта Щербина].

Родился я в день рождения комсомола — 29 октября 1921 года в поселке Вознесенский Горьковской области. Родители — Иван Алексеевич и Раиса Ивановна Рязановы были крестьянами.

Летчиком я хотел стать с детства — как-то раз ходил за грибами и увидел, как прямо над моей головой низко-низко пролетел самолет ТБ-3. Вот с этого момента у меня и зародилась мысль — летать. Потом я услышал о подвиге и перелетах Чкалова — он земляк наш, — помню, во время выборов в Верховный совет СССР он прилетел к нам как депутат и выступал. Когда увидел его достижения в авиации, появилась настоящая тяга к летному делу. Стал увлекаться.

Сначала, где-то в 7-м классе, я поступил в планерный кружок. В школе за партой я все время читал книжку «Теория авиации». Учился я не особо хорошо, зато все время занимался этой теорией.

Сидели за партой обычно девчонка и мальчишка, а у меня соседкой была Галя Балакина. Все время она меня донимала, да и другие подначивали с этой авиацией. Приходишь в класс, а на доске нарисован я и самолет…

Потом приехал в Горький и поступил в аэроклуб. Город большой, все для меня ново. Отец не поверил, когда я ему сказал, что поступил в аэроклуб, и даже приехал проверить, не сказав мне ничего. А аэродром был огорожен, мы летали в это время. Он спросил у ребят: «А есть у вас тут такой Рязанов?» Они подтвердили, что я действительно учусь, и только после этого он успокоился. Проверил меня таким образом, ведь в деревнях такого никогда не было, чтобы летать кто-то хотел. Он думал, может, я связался с кем-нибудь… Тогда летчики в почете были. Нам давали форму, пилотку, на петлицах — истребители…

Аэроклуб я закончил нормально, у меня и свидетельство лежит до сих пор, экзамен сдавал 15 декабря 1938 года, когда Чкалов погиб, но потом очень сильно заболел и долго пролежал в больнице. Товарищи мои тем временем ушли в военное училище…

После того как я переболел, меня призвали на флот, началась война. Служил я тогда на Балтике, из Таллина эвакуировался на кораблях в Ленинград, попал в самую блокаду.

С продовольствием было плохо. Нам, военным матросам, девятнадцатилетним парням, давали по 300 граммов хлеба. Причем от хлеба там, конечно, было одно название. К хлебу еще был какой-то суп, намешанный с манной кашей; второго, по-моему, никакого не было. У каждого из нас в кармане был жмых от хлеба, перец, соль, потому что эти приправы давали хоть какой-то вкус еде. В конце концов я уже дошел до того, что 400 или 500 метров просто не мог пройти — приходилось два-три раза садится отдыхать.

Тогда я служил связистом при штурмовом полке, где воевали такие летчики, как Карасев, Потапов… [Имеется в виду 57-й шап КБФ, впоследствии 7-й гшап КБФ] Они летали еще на первых «илах» без стрелка. Летчики нас как раз и поддерживали: то хлеба дадут, то еще какой еды. Они же видели, какая обстановка. Топить нечем, все паркетные полы пожгли, мороз ужасный.

Вот это был самый страшный период. Идешь по городу, и уже до того дошло, что трупы валяются и их не успевали убирать. В баню пошли, так я не мог там находиться: все люди в болячках, все больные, кожа натянута на кости, как барабан… Гражданским же еще меньше питания давали. Только в апреле 1942 года послабление хоть какое-то наступило: кашу дали.

В 42-м году пришел приказ собрать всех бывших летчиков и отправить учиться в училище. Стал я поступать вместе со своим другом Сашкой, который, между прочим, до этого ни на каких самолетах не летал. Спрашивают: «На каких самолетах летали?» Я отвечаю, что на У-2. Сашка меня спрашивает: «А мне что отвечать?» Я говорю: «Скажи — на У-2 летал. И все». Он согласился.

Так говорили, чтобы не попасть в училище, нормальное училище. Дураки мы были в то время… Надо было говорить, что летал на двух самолетах, поскольку считалось, что если летчик летал на двух типах самолетов, то он уже опытный. Решалось все это очень просто: если летал — то остаешься, если нет — отправляют в училище. Осталось нас, «опытных», человек 8, в том числе и Сашка. Ведь не хотелось из Ленинграда уходить — казалось, что много потеряешь, если уйдешь в училище.

В июле снова начали летать на У-2. Боязни не было, потому что либо в бою тебя убьют, либо тут. Просто не думали тогда о страхе, видели же, сколько людей гибнет.

Когда начали «возить» на По-2 самостоятельно, то в переднюю кабину клали мешок с песком, чтобы как-то уравновесить. Самолет-то очень легкий, перкалевый, из реечек сделан практически. Так вот, когда у меня был первый самостоятельный полет на По-2, вот здесь была не то чтобы боязнь, но не было полной уверенности, что ты можешь справиться.

Эти самолеты ветра боялись, поэтому наши полеты проходили часа в 4 часа утра, когда в воздухе тишина, ветра нет. Вставали рано. Когда взлетали, над городом еще была дымка синеватая… тишина… и твой самолет потихоньку летит, покачивается… Но в первый самостоятельный полет я взлетел и сел благополучно. Тогда давали, по-моему, 5—6 полетов самостоятельных.

Другое дело, когда первый раз прыгали с парашютом, то здесь боязнь немножко была. Причем это уже потом прыгали прямо из кабины, а здесь прыгали с По-2, и перед прыжком надо было выйти на крыло. Инструктор набирает положенные 800 метров, говорит: «Приготовься!» Вылезаешь из кабины. В это время инструктор скорость «терял» до минимума. Подходишь к инструктору, он проверяет чеку парашюта, потом поворачиваешься от него и идешь на край плоскости. Одной рукой держишься за борт кабины, другой за чеку парашюта. Когда к концу крыла подошел, инструктор командует: «Пошел!» Вот в этот момент по теории, как нас учили, надо оттолкнуться под 45 градусов от фюзеляжа и плоскости, т. е. не попасть ни под крыло, ни под фюзеляж. Но на деле никаких отталкиваний у тебя не получается — как стоишь, так и падаешь, потому что в этот момент у тебя нет силы, чтобы оттолкнуться. Как только я отделился от самолета, я сразу дернул за кольцо. Ну а когда раскрылся парашют, то было уже все в порядке. Только смотришь, чтобы удачно приземлиться, ноги не поломать. Чтобы ноги были свободными, чтобы можно было сложиться. Потом я прыгал уже гораздо смелее и с крыла, и из кабины.

Многие летчики стараются прыжки обходить. Вот спортсмены, например, они с удовольствием прыгают, а летчики стараются этого дела избегать. Был у меня один случай. Полетели на двух самолетах: я и еще друг мой. Он выпрыгнул первым из самолета, я выпрыгнул вторым. Было, как полагается, два парашюта: один основной, другой запасной. Когда он уже раскрыл парашют, я как раз прыгнул и обогнал его. Распустил парашют и смотрю, он мне кричит что-то, жестикулирует. Тут я глянул на свой парашют, а он у меня пополам, и пока я соображал, что делать, взялся за запасной парашют. А его нужно было взять и отбросить от себя. Только я его отбросил, услышал хлопок распустившегося парашюта — бух — и об землю!! Но парашют все-таки успел погасить скорость, иначе я сломал бы себе ноги наверняка — долго еще потом хромал.

Когда попали в учебную эскадрилью при ВВС флота, порассказали нам месяц теорию, и стали летать. Кроме У-2, в эскадрилье был учебный УТИ-4 — сделали один полет в зону и два полета по кругу. Все — готов. Потом дают сперва мне боевой И-15, сделал я на нем два полета, а потом еще два по кругу на И-153 — вот тебе вся подготовка.

Конечно, мы знали о характеристиках «мессершмиттов», об их вооружении — о «фокке-вульфах» тогда и разговоров еще не было. Мы знали о преимуществах «мессеров», нам говорили, как с ними бороться. Да и сами понимали, что это значит, когда у нас скорость 300, а у него 500. Ты ни уйти не можешь, ни догнать, только в вираж уйти, обороняться. Да и летчики у них натренированные были, а мы, по сути, ничего не умели.

Но мы все равно считали «чайку» хорошим самолетом, он очень маневренный, 4 пулемета стояло. Никто не считал, что это плохие самолеты. Просто мы знали свои возможности. СБ ведь тоже был «скоростной» — 250 км/ч. Конечно, когда мы узнали о Пе-2, которые нас, истребителей, обгоняли, тогда, конечно, я понял, что «чайка» уже устарела.

На фронт я прибыл уже в январе 1943 года и попал в 1-ю эскадрилью 71-го авиационного полка КБФ. В первый месяц взял меня под опеку Абрамов [Абрамов Владимир Федорович, ГСС (559 б/в, 65 в/б, оф. 8+12 в/п, по др. д. 10+15).] — впоследствии Герой Советского Союза. Он знал, что я понятия не имел ни о чем — если до войны летчиков учили три года, то нас — всего шесть месяцев, взлет-посадка. Он понимал, какая это ответственность, — война войной, а человека можно погубить зазря. Долго Абрамов не давал мне возможности взлететь. Потом я фактически все время летал в его эскадрилье, относился к нему всегда хорошо. Он был простой, доброжелательный человек — ничего плохого про него сказать не могу, положительный мужик.

Я познакомился с ним, еще когда был в учебной эскадрилье при ВВС КБФ. Вместе с Николаем Кучерявым [Кучерявый Николай Прохорович (более 600 б/в, оф. 0+9 в/п, по др. д. всего 11) Королев Николай Иванович (оф. 4+2 в/п).] они прилетели к нам на аэродром Приютино за летчиками — было нас две эскадрильи, одна на И-16, другая на «чайках». Еще одна эскадрилья полка под командованием замкомполка Королева² стояла на острове Лавенсаари. В Углове стоял 3-й гвардейский полк нашей же дивизии, а на Гражданке — бомбардировщики.

В первый полет Абрамов взял меня на прикрытие Ил-2, летевших штурмовать линию фронта. Когда это было, не могу сказать, — помню точно, что он мне сказал: «Встань мне в хвост и не теряйся». Он прекрасно знал уровень моей подготовки. Летели мы в непосредственном прикрытии на И-153, а И-16 были в ударной группе. Шли мы на высоте не более 1500—2000 метров, так что были хорошо видны и летящие с земли снаряды, и пулеметные очереди, а в районе цели уже снизились так, что дым с земли был выше нас! У нас были РСы, кажется РС-82, небольшие такие — 8 штук под плоскостями. Но мы не штурмовали — они были для воздушного боя. Мы, конечно, могли их и по земле использовать, но в данном случае у нас была задача использовать их в случае воздушного боя.

Штурмовики-то были бронированные — их не так легко сбить, а вот нам доставалось. «Илы» шли на бреющем — насколько только возможно, поэтому по ним было очень трудно попасть. Да и потом, ни у какого нормального человека нервы не выдержат, когда на тебя такая махина падает и со всех точек палит… сплошные бомбы и РСы летят… и чтоб там еще в ответ стрелять?! Там невольно руками закроешься. А истребители перкалевые, в него из ружья попадут, а перкаль дальше от потока ветра рвется…

Один эпизод того времени запомнился мне хорошо. Как-то раз у нас подбили Ил-2 командира полка Хроленко. После этого такой шум был на аэродроме! Потеряли командира полка, и никто толком не приметил, где его подбили! Меня спросили, а я вообще ничего, кроме самолета Абрамова, не видел, потому что на линии фронта был сплошной огонь.

Когда мы прилетели, помню, Абрамов бросил шлемофон на землю, сел на пень (там пней, в Приютине, было много — лес был сосновый) в совершенно удрученном состоянии. Потому, что за это расстреляют! Ведь он ведущий группы прикрытия был, и никто не смог сообщить ни места, ни времени потери.

Прилетел командующий, такой там шум устроили!! Раза два или три летали для того, чтобы найти Хроленко, но нигде не обнаружили. Потом, через некоторое время, из какой-то части позвонили и сообщили, что отбили его у немцев. Он где-то на Неве сел подбитый, и его живого доставили на место [Судя по спискам потерь ВВС КБФ, командир 57-го шап Хроленко не терял сбитым (списанным) ни одного самолета за период январь — апрель 1943 г.].

Абрамова я охарактеризую как человека понимающего. Он действительно понимал «уровень» моей подготовки и после того случая дал мне на несколько полетов другого ведущего — Сашу Груздева [Груздев Александр Кузьмич (416 б/в, 36 в/б, оф. 0+8 в/п и 0+2 на земле).]. Поднимались По всей видимости, эпизод произошел 23 февраля 1943 года, когда группа Ил-2 57-го шап КБФ, прикрываемая 4 И-16 и 4 И-153 71-го иап КБФ, в 9:10—9:20 была атакована парой Ме-109 и потеряла 2 Ил-2 сбитыми (экипажи л-та Геннадия Шубладзе и сержанта Ивана Козьякова погибли) и 1 Ил-2 подбитым.

Последний сел на вынужденную посадку на Неве в районе Корчмина и, видимо, был эвакуирован. Фамилия летчика этого самолета автору пока не известна, но, судя по обстоятельствам, это и был Хроленко. При разборе боя командир группы прикрытия капитан Абрамов был персонально обвинен в потере подопечных с очень резкими определениями и формулировками. Видимо, сыграло роль то обстоятельство, что подобные случаи и обвинения со стороны штурмовиков в адрес ведущих групп непосредственного прикрытия 71-го полка Абрамова, Батурина и Кучерявого неоднократно имели место и ранее, в период с января по февраль 1943 года (например, 11 февраля в бою с немецкими истребителями было сбито 5 и подбито 2 Ил-2). мы на прикрытие аэродрома для того, чтобы мне тренировку дать — строем летать и т. д. А потом Абрамов по обстановке посчитал, что лучше меня отправить на остров Лавенсаари, поскольку там больше летали на разведку… одним словом, больше тренировались. Так что под Ленинградом я успел сделать всего где-то 22 вылета, в основном на прикрытие штурмовиков.

На Лавенсаари меня перевезли на «мбрухе», садились на лед. На острове тогда летали несколько летчиков, таких же, как я, не кончавших военного училища. Там нас вводили в строй уже не в таких сложных условиях.

В основном мы вели разведку, а также вылетали на прикрытие подводных лодок, прорывавшихся в Балтику из Финского залива. Лавенсаари сам по себе небольшой остров, аэродром был не более 600—800 метров — построили искусственный прямо на песке — навезли дерна, а по бокам лес. Там же, на острове, стояли наши катера. Жили и спали в землянках; девчата, зенитчики, жили в палатках; где кушали, не помню, клуба никакого не было. Да и какой там отдых… Мы ведь все время были или около самолета, или в землянках.

На Лавенсаари я успел сделать вылетов 8—12. Как-то раз мы тройкой потопили сторожевой катер около финских берегов. Об этом тогда писали в газете «Страж Балтики» или «Летчик Балтики». Там было и про меня написано: «Последнюю атаку сделал младший лейтенант Рязанов, и катер пошел ко дну… »

Мы ходили на разведку и встретили этот катер. Ведущий показал — атакую. Они первые зашли, я последний, а, к слову, по земле стрелял первый раз. Я включил, чтобы все четыре пулемета стреляли, и открыл огонь. Вижу, снаряды перелетают, и начал дожимать самолет, что на самом деле очень опасно. Смотрю, снаряды уже попадают по палубе — значит, нормально.

Это опять пример моей неопытности в то время. Ведь что случись, так могли просто сказать, что я отстал от группы. Рассуждая сейчас, я, конечно, понимаю, что это была только неопытность: ну какой дурак будет отставать на чужой территории?! Один. Зачем? Моя группа была уже далеко — я их еле-еле видел. Промазал — ну и черт с ним! Ведь в это время меня могли запросто сбить. Потом, конечно, я своих догнал. Тогда ведь как думали: раз отстал — значит, умышленно, побоялся чего-то.

19 апреля 1943 года рано утром мы полетели на штурмовку кораблей противника. Я держался за ведущим, была сильная облачность. Все внимание было сосредоточено на соблюдении курса. Внезапно меня атаковал «мессер», и, обернувшись, я увидел его — не помню, на каком расстоянии, но этот момент я запомнил очень хорошо. Он был очень близко, летчика я видел в лицо, оно показалось мне крупным, уже немолодым… Я смотрел, как винт «мессершмитта» вращается все медленней и медленней — он его «прибрал», наверное, боялся столкнуться со мной. Помню, кок винта у него был то ли желтый, то ли красный…

Когда он ударил, левая створка р-р-раз — откинулась (на И-153 створки такие есть), перкаль на левой стороне плоскости вся свернулась, полетели стекла с приборной доски. Я получил два ранения в ногу, перебило осколками пальцы на руках — один из них так и не вынули, и до сих пор он иногда немного вылазит и царапается…

Я успел сбросить бомбы, по радио передал, что атакую «мессера», потом сразу отворот небольшой сделал и сразу, чтоб не потеряться, повернул обратно. В этот момент выскакивает «мессер», я цепляюсь за него плоскостями, и мы оба падаем. Мне удалось вывести машину из штопора у земли, и ведущего своего я уже не видел — во-первых, погода была дрянная, да и связь тогда была плохая, в основном шумы только слышали. Набрал высоту от воды, приборов и компаса у меня не было. Я в такую погоду не ориентировался, и для меня найти остров не представлялось возможным.

Я увидел проблеск солнышка. Знал, что в ту сторону — наши, а вокруг с одной стороны финны, а с другой — немцы. Лететь на восток, в сторону солнца, — это, значит, к нашим. Подлетая к какому-то острову (я его не опознал), встретил два истребителя. Поначалу думал — «мессера», но они приветственно покачали крыльями, и повели в Лебяжье. Эти «лагги» сопровождали «илов», которые тоже наносили удары по кораблям. Если я не ошибаюсь, один из летчиков на «лаггах» был Сашка Ляпушкин.

Когда мы подошли к аэродрому, смотрю, на посадку заходят «илы», «лагги», ну я и вклинился в эту катавасию. А зенитчики в то время знали, что у финнов есть наши «чайки» — часто туда прилетали. Они, видимо, как раз так и подумали насчет меня — начали обстреливать. Я смотрю: разрывы снарядов везде… Что за черт? Почему стреляют? Я стал снижаться, чтобы показать, что я все-таки свой, покачал крыльями, выпустил шасси и начал заходить на посадку. Все это в спешке происходило: и стреляют по мне, и самолет разбитый, и кровь течет… такое состояние было, что…

Где-то на высоте 20—30 метров почувствовал, что руль уже не действует — перебит, подбили меня окончательно. Вот уже полоса, а у меня прибор скорости не работает, ну и опыта мне не хватило. Если бы сейчас была такая ситуация, то я, конечно, «на газу» сел бы, а тогда я обороты прибрал и потерял скорость. Самолет «клюнул», зацепился за какие-то бугры и разбился. Меня выбросило из кабины, ну а дальше я уже потерял сознание. Человек, который видел мою аварию, — начальник штаба, в это время в столовую шел и потом написал статью в газету.

О случае с «мессером» я никому никогда не рассказывал. Во-первых, не было никаких подтверждений. Ведущий, с которым я летал, прилетел в полк и доложил о моей гибели, и никто ко мне в госпиталь потом не приходил. Не говорили мне и о судьбе моего самолета, никто, конечно, его не обследовал, все подумали, что самолет этот разбит и все ранения, полученные мной, произошли при аварии, а не от атаки вражеского истребителя. Ко мне никто тогда не приходил разбираться, что же на самом деле произошло, а то я бы тогда открылся, рассказал бы, как бой протекал. [Александру Ивановичу, видимо, не сообщили обстоятельств боя, поскольку по документам бой описан достаточно хорошо. В соответствии с оперативной сводкой шВВС КБФ № 208 пять И-153 71-го иап КБФ, ведомые ст. лт. Федором Киринчуком, вылетели на бомбоудар по кораблям противника в районе банки Вигрунд и в 8:00 были атакованы, как сообщается, тремя (sic!) Ме-109. Рязанов на подбитом в бою самолете не нашел своего аэродрома, закрытого туманом, направился на аэродром Борки и, не дав сигнала «я свой самолет», был обстрелян своей ЗА. Не дотянув до аэродрома 2-3 км, самолет упал на береговую черту Финского залива и считался разбитым от боевых повреждений.]

Лежал в госпитале, известий фактически никаких, только врач вэвээсовский приезжал. Содержание в госпитале было нормальным. А о войне мне и не надо было говорить, у меня было такое состояние, что я даже иногда сознание терял. Медсестра практически просто На основе оперативной сводки и донесения № 052 от 21.05.43 на официальный счет ВВС КБФ был отнесен сбитый в том бою Ме-109. Интересно, что изначально победа была записана на всю группу летчиков - мл. лт. Киринчука и сержантов Жучкова, Тристана, Рустамова и Рязанова, однако в документе все фамилии, кроме ведущего группы, были позже перечеркнуты, и соответственно она считалась как личная (Киринчука).

Попытка установить личность вражеского летчика, подбившего самолет Александра Ивановича, определенного ответа не дала. Участие в бою немецкого самолета практически исключено, поскольку немецкая авиация в тот период над Финским заливом не действовала (и в финских документах, фиксировавших полеты люфтваффе в этой зоне, таких данных нет), к тому же ни II./JG 54, ни Stab./JG 54, имевшие на вооружении истребители ФВ-109, не заявляли воздушных побед и не несли в тот день потерь.

С финской стороны детальное ознакомление с действиями эскадрильи LeLv 34, вооруженной «мессершиттами», ясного ответа не дало (беглый взгляд на заявки побед и потери финских ВВС сразу дает отрицательный результат). Два самолета 1-го отряда после полудня производили облеты матчасти продолжительностью 10 минут и могут быть исключены из рассмотрения. Третий за день вылет был выполнен на разведку погоды по маршруту Утти - Гогланд - Утти (взлет в 6:55) одиночным Bf 109 вянрикки Мауно Кирьенена. И хотя этот летчик на данный момент более всего подходит к сведениям с нашей стороны, как утверждается, Кирьенен вернулся на аэродром вскоре после взлета, повернув из-за плохой погоды еще над Коткой.

янно была около моей койки. Когда бомбежки начинались, она выводила меня в подвал. После войны я с этой медсестрой даже переписывался. Потом мы с женой поехали в этот госпиталь, но она оттуда уже уволилась, и мы никак не могли ее найти, чтобы отблагодарить. Благодаря ее уходу я и встал на ноги — очень важно, чтобы кто-то рядом был, когда ты в таком состоянии.

Потом в дом отдыха послали — ясно, какое у меня состояние было, если во время войны туда направили. Отдохнул, дали отпуска месяц, чтобы я «отошел» от всего этого. С отпуска приезжаю — полк уже переучился на «лавочкины», товарищей уже почти никого не осталось — многие погибли. Это был конец 1943 года, декабрь, наверное, — снег уже был.

Во время переучивания учебного «лавочкина» в полку не было, и летчиков вывозили на учебном Як-7Б. Когда я вернулся, почти весь полк к тому времени перелетел в Кронштадт, но я среди нескольких человек задержался и успел сделать два полета на «яке» по кругу.

На Ла-5 вылетел уже в Кронштадте. Абрамов пришел и сказал: «Ну что ж, надо вылетать на «лавочкине». Учебных самолетов нету». Посадил меня в самолет, рассказал, что к чему, — «Давай, запускай и взлетай». Я взлетел, полетал немного над аэродромом, сел, все нормально — вот и вся учеба.

Случай один был. Наш командир дивизии Корешков был представителем авиации в сухопутных войсках под Выборгом. Он вызывал наши истребители на прикрытие войск, и как-то раз я вылетел на прикрытие ведущим пары. Прилетаем, там сплошная облачность — выскочили из облаков, набрали скорость приличную. Смотрим, прямо по курсу выныривают два «мессера», расстояние было метров 600—700. Сблизился, разглядел кресты, вижу — точно «мессера». Я тогда даже не прицеливался — нажал на гашетку, дал две короткие очереди, он сразу задымил — и в облака. По связи докладываю командиру дивизии о сбитии «мессершмитта».

Прилетели в Кронштадт. Вопрос встал такой: сбили армейскую «кобру». Мне подсказывают, мол, ты не говори пока о «мессере», мало ли что. Я, конечно, ничего не сказал. А потом уже, когда Корешков приехал, он сказал: «Да, ты сбил «мессершмитт», однако выносить этого не стали, потому что в верхах вопрос об «аэрокобре» так и остался открытым…

Я думаю, что для них атака была неожиданной, потому что мы заходили со стороны солнца, и, когда выскочили из облаков, они находились прямо по курсу, хвостом к нам. Я видел фашистский знак, иначе я и стрелять бы не стал, конечно. Была облачность огромная, и солнышко светило — видно было очень хорошо. Если бы я по нему не попал, может, и бой завязался бы…

В то время чаще всего мы выполняли задачи ПВО кораблей и военных баз. Сидели все время в кабинах и ждали ракету. Вылетали, например, на прикрытие бомбардировщиков, если за ними гнались истребители противника. С бомбардировщиками обычно ходили истребители непосредственного прикрытия, но они-то не могли отойти от бомбардировщика — откровенно говоря, считаю, что глупая была такая обстановка. Прикрывающие истребители должны были быть «приклеены» на определенном расстоянии от бомбардировщика и не должны были никуда от него отойти.

Это значит, что он идет на скорости 300, и ты должен был идти рядом, теряя в скорости до 200 км/ч. Это значит, если тебя атакуют, ты можешь только отвернуться, и тебя почти наверняка собьют. И сделать ты ничего не сможешь. Противник заходит в атаку на скорости и с преимуществом в высоте — ну и как ты его сможешь атаковать? У тебя скорости нет, с чего его можно атаковать? Это было абсурдное положение!!

Потом делали немного по-другому. Сопровождали мы на Котку бомбардировщики Ту-2 [Имеются в виду Пе-2 12-го гпбап КБФ] — аж темно было в небе от самолетов! Мы были на высоте восемь с чем-то тысяч, а бомбардировщики шли на шести тысячах. Мы в «ударной» группе, а непосредственное прикрытие шло пониже. Наша задача была следить за истребителями противника.

Когда на Котку водили штурмовиков, мы шли на «лавочкиных» звеньями по четыре самолета на разных высотах с превышением в 1500 метров над «илами» и группой непосредственного прикрытия. Тут мы могли контролировать ситуацию, видели всю эту массу самолетов под собой. Случись что — ты свободен в маневре и можешь ответить на атаку атакой.

А самолеты непосредственного прикрытия… я даже не представляю. У них задача, чтобы к бомбардировщикам никто не смог приблизиться даже, так что там надо было постоянно крутить головой. Но, с другой стороны, ты не должен терять своего ведущего, а если ты постоянно крутишься, то либо ты держишь строй и тебя убьют, и бомбардировщик тоже, либо ты крутишься, тогда можешь оторваться от бомбера — опять не то… Очень сложно было, особенно если у летчика отсутствовал опыт.

Вот как-то раз, по-моему осенью 44-го, увлеклись мы прикрытием и прозевали «мессеров». Когда оглянулся назад, смотрю — уже прямо почти вплотную подходит к нам пара «мессершмиттов». Тут уж делать нечего было, я по радио «илу» сказал: «Сматывайся!» — чтоб он понял, в чем дело. А я был в таком положении, что если я сейчас поверну, то себя подставлю под удар. Я сразу ведомому говорю: «По скоростям!» — газ добавляю, в горизонтальном полете отрываюсь, чтоб себя не подставлять, и потом резко полез вверх. Смотрю, они отстают.

Таким образом, ты в дурном положении оказываешься — получается, я не должен бросать «ил» и должен его сопровождать до конца. С другой стороны, хотелось вступить в бой — есть преимущество: я сверху нахожусь, с переворота можно было атаковать. Двоякое положение.

«Ил» уже на бреющий перешел, и я его потерял, а в отношении «мессеров» находился в самой удобной позиции. Расстояние было метров 800—1000 — сделать переворот и с пикирования попытаться атаковать. Но… все вот эта наша обязаловка — по приказу я должен идти в непосредственной близости от «ила», и если что-то случится, отбиваться отворотами — то есть отвернуться от удара противника и встать на место. И ни в коем случае не вступать ни в какой бой!

Почему у нас столько людей гибло при прикрытии? Получается, кого-то сбили, а ты иди дальше по прямой. Инициатива должна быть у человека! А в первые годы в сопровождении вообще вплотную ходили! Крыло в крыло с бомбардировщиком! Это давало только бомбардировщикам успокоение — с ними идут истребители, а толку-то от этого? Стрелок лучше мог обороняться, чем истребитель. Так что, несмотря на такие приказы, летчики все равно вступали в бой, иначе ты бомбардировщик не защитишь никак. У истребителя должна быть свобода, он должен думать своей головой.

Вылетов за войну у меня было 48. На корректировку летали мы 1 раз.

— Самолеты были «привязаны» к летчику?

— Конечно, у каждого свой был!

— Вы помните его бортовой номер? Как самолеты окрашивали?

— «60». Номер «60» у меня был. По-моему, все они были зеленого цвета, и снизу — голубой.

— Каково ваше мнение о Ла-5?

— Я летал на Ла-5, а после войны и на Ла-7, Ла-9 и Ла-11 (этот, правда, тяжелый был и подходил больше для разведки и сопровождения).

Так вот, Ла-5 вообще-то был очень хорош — очень строг при взлете и посадке, но в воздухе, наоборот, очень прост и легко удерживался, легко выходил из штопора. У Ла-5 было две пушки, стрелявшие через винт — очень хорошие, надежные.

Сложность Ла-5 заключалась в том, что при левом вращении винта при посадке давление на левую стойку шасси становится больше. Даже еще находясь в воздухе перед посадкой, при падении скорости надо было очень умело удерживать самолет. Бывали случаи, что самолет просто переворачивало на посадке.

Первое время я фонарь открывал, чтобы на посадку пойти. Открывал фонарь, выглядывал, потому что лоб был здоровый — ничего не видно. Попали мы на аэродром на Ладожском озере, там по краям песок, а посередине полоска метров двадцать — когда садились на эту полосу, ничего не было видно. У «чайки» все-таки лоб был поменьше. Само пространство было небольшое до мотора. А на «лавочкине» мотор был гораздо больше. При посадке приходилось изворачиваться — делать змейки. Вот когда на «кобре» летал…

— Вы и на «кобре» летали?

— Да, летал. На П-39 и на П-63. Заканчивается война, переучиваемся на «кобру».

«Лавочкины» уже списывают — «кобры» пришли.

Прилетаем в Мамоново, учебных самолетов нет. В самолет садится командир полка. Первое, что делали, — это пробежку: на самолете разгоняешься, убираешь двигатель, заруливаешь, потом только взлетали.

Я когда сел на «кобру» первый раз… после «лавочкина» — как игрушка. Во-первых, вход в кабину через дверь; во-вторых, на «кобре» обзор был несравним с «лавочкиным» — видно было, куда рулишь.

Я только двигателем «дал», она меня и понесла, скорость набрала. Я подумал: «Ну чего ее убирать — уже полоса кончается?» Взлетел, сделал круг около аэродрома, сажусь. Полеты вдруг прекращаются. Командир полка нас выстраивает: «Рязанов — выйти из строя! Трое суток ареста!» За нарушение режима вылетов. А получилось это только из-за того, что самолет был несравним по легкости управления с другими.

Этот самолет по сравнению с «лавочкиным»… ну, с закрытыми глазами мог летать. Никакого сравнения — простой самолет до невозможности. «Лавочкин» — это сложная машина, такая мощная, грозная, хорошая машина. А «кобра» — это как на тарантасе ездить. Но тоже надо было привыкнуть из-за другой центровки. А уж «кингкобра» была совсем простой. Взлет и посадка производились очень легко. Тормоза были ножные. Компоновка в этом смысле как на МиГ-15, шасси трехколесное.

— Что вы думаете о комиссарах и особистах?

— Что касается комиссаров и особистов: после войны уже у меня сложилось такое мнение, что в армии должно быть единоначалие. Комиссар должен подчиняться командиру. Двух командиров в части, полку и т. д. не должно быть! Кто-то должен отвечать один. Это подтверждается жизнью. Это очень важно.

У нас был комиссар Сербии [Сербии Иван Иванович (158 б/в, 92 в/б, оф. 4+3 в/п, по др. д. 5+3) в описываемый период — замполит 61 АБ КБФ.]. Он сам летчик, поэтому все его уважали. Вначале комиссары не летали, потом стали «летающие». Не может руководить человек полком, если он понятия не имеет, что такое летчик, он должен знать особенности этого дела.

Другой замполит у нас был Лукьянов Иван Петрович [Лукьянов Иван Петрович (оф. 2+0 в/п), замполит 10-го гиап КБФ с февраля 1944 года], как раз в то тяжелое для полка время, когда на «лавочкиных» уже летали. Он тоже летчик был, и я летал с ним ведомым. У него был орден Ленина, финскую войну прошел, заслуженный летчик — все его уважали. И если кто-то говорит, что было плохое отношение к комиссарам, то это просто абсурд и ерунда!

Теперь особый отдел… Я помню, у нас майор Соловьев такой был. Хороший мужик. Они просто занимались своим делом. Я когда домой приехал, отец говорит, что в сельсовет приходили, узнавали про меня. Это надо было, я ничего против не имею. Ведь среди летчиков, солдат, командования находились разные люди. Особисты должны знать, кто находится среди этих людей, и обижаться здесь нечего.

Я сам из Грозного. В 1940 году окончил десятилетку и одновременно аэроклуб. Так получилось, что экзамены в школе совпали с последними полетами в аэроклубе. Чтобы все успеть, я договаривался, что буду последним в очереди на экзамены в школе, а сам утром ехал в аэроклуб на полеты. Вскоре после окончания аэроклуба к нам приехали инструктора набирать курсантов в училище. Вот так в августе 1940 года я попал в Нахичеваньскую школу пилотов в Ростове-на-Дону, откуда нас, проучив три месяца на Р-5, должны были выпустить в звании старшина. После этого в строевой части, пройдя боевую подготовку, нам должны были присвоить командирское звание. Однако в декабре 1940 года нас перевели в Батайское училище. Из-за плохой погоды у нас, во втором отряде, было отставание в полетах. Первый отряд уже заканчивал летать на Р-5, а мы только рулежку прошли.

Октябрь, ноябрь, декабрь 1940-го и начало 1941 года — погоды не было; стояла низкая облачность. 21-го или 22 апреля, как только установилась погода, начались полеты. Наш отряд стал летать на УТ-2, а первый — на И-16. Мы летали с разлетной площадки Койсуг, южнее Ростова. С утра туда приезжал стартовый наряд, который принимал самолеты с центрального аэродрома. В конце летного дня самолеты возвращались на центральный аэродром.

Перед войной первый отряд, в котором учился впоследствии погибший мой земляк Герой Советского Союза Николай Алексеев [Алексеев Николай Михайлович, младший лейтенант. Воевал в составе 64-го гиап (271-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 100 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 15 самолетов лично и 6 в группе. Герой Советского Союза (посмертно), награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды (дважды), медалями. Погиб в воздушном бою 12 июля 1943 г. при таране самолета противника], выпустился. Мы же только заканчивали программу УТ-2, Нас подгоняли — быстрей, быстрей. Чувствовалось, что обстановка напряженная.

В воскресенье, 22 июня, я попал в стартовый наряд. Рано утром мы поехали через Батайск, забрали инженера и поехали на Койсуг, чтобы встречать самолеты. Инженер уже знал, что что-то произошло на границе, сказал, что, наверное, это серьезно. К 10 часам уже прилетели наши экипажи — 8 самолетов и инструктора. Они сообщили, что действительно началась война.

Вскоре мы перешли к полетам на УТИ-4. Кабина у него маленькая. Я еще боялся, что меня в истребители не возьмут из-за моего высокого роста. Взлетели, думаю: «Боже ж ты мой, как на нем летать? Он крутится, вертится. И ногами работаешь, и руками». После полета по кругу полет в зону. Сели. Инструктор говорит: «Взлетай самостоятельно, я помогать не буду». Пока скорость маленькая, хвост тяжело поднимается, пришлось ручкой хвост поднять. Инструктор вмешался. Взлетели, в зону пошли, попилотировали, сели. Он говорит: «Делай вот так и вот так». И ты знаешь — понравилась мне машина! Она такая послушная! Думаю: «Нет, на ней можно летать». И с посадкой у меня нормально получалось. Правда, если повело его вправо или влево, уже ничего не сделаешь — сломаешь шасси. Когда ветерок еще, то ничего, а когда тихо, руль поворота не работает — нет на нем усилий. Я как-то сел, меня вправо повело, повело, а комэск тогда еще командиром звена был, смотрит: машина выровнялась. Он меня потом спрашивал, как я справился с такой ошибкой. Думал, сейчас резко развернется машина, поломается. Я говорю: «Надо дать плавно ногу по развороту, а потом резко против разворота, и он остановится». — «Молодец! Сообразил».

Практически мы закончили программу, некоторым курсантам осталось по одному-два полета сделать, и выпустились бы. Но нет. Немцы начали бомбить аэродром, и училище эвакуировали в Азербайджан. Наша эскадрилья перебазировалась в Маргушевань. Программу обучения нам продлили, дали полеты по маршруту, стрельбу по наземным целям (по конусу мы не стреляли) и выпустили нас из училища. Пришли за выпускниками три грузовые машины. Я сел в третью. И вот ведь случай — две машины ушли на фронт, а третью, в которой сидел я, направили в другую учебную эскадрилью, осваивать новую материальную часть — ЛаГГ-3. Нам хотелось быстрее освоить самолет и на фронт. Сколько можно в тылу сидеть? А у инструкторов группы скомплектованные. Они нам, «старикам», летать не дают — бензина на всех не хватает. Так целый год тянулось. Потом командир эскадрильи ушел, и на его место пришел другой, который у нас был командиром звена, когда мы еще летали на УТ-2. Я рассказал ему, что мне летать не дают: на ЛаГГ-3 летают те, кто помоложе. Командир собрал в группу нас, «стариков», и первым делом выпустил нас на «лагге» — провезли нас на учебном Як-7В, а потом пересадили на ЛаГГ-3. Программу закончили за три дня. По правилам, в первый день курсанту дают не более двух полетов. На следующий день уже, по возможности, три, пять полетов. Командир эскадрильи дал мне в первый день 19 полетов по кругу! В тот же день я выполнил 20-й полет по программе, с убранными шасси. На следующий день 5 полетов в зону, а потом 3 полета строем. Вот и вся программа.

Что я могу сказать о ЛаГГ-3? Пока других самолетов не знал, он нравился. Помню, что даже инструкторам в училище не разрешали на нем выполнять пилотаж. А я на фоне солнца, чтобы меня не видно было, весь пилотаж на нем отработал. На следующий день должен был летать мой приятель Николай Колонденок, а я оставался в стартовом наряде. Вечером зашел разговор о пилотаже на «лагге». Я говорю: «Управляемая бочка на нем получается лучше, чем на И-16». Объяснил ему, как ее выполнить. И вот утром командир эскадрильи сидит за столиком, наблюдает за полетом курсанта Колонденка: «Так… так — на гауптвахту. Ничего… ничего — на гауптвахту». Я поднимаю голову и вижу, что на фоне облаков Колонденок делает управляемые бочки. «Эх, Коля, Коля, — думаю я, — что же ты такой неосмотрительный». Он садится, заруливает. Командир эскадрильи к нему, спрашивает: «Ты что же делал? Тебе же запрещено». — «Так на фронт идем. Мне Дементеев рассказал, как надо делать». — «Ах, Дементеев… » Я подошел: «Ты чего вчера делал?» — «Делал все, что можно». — «Запрещено!» — «Завтра же воевать, а «мессерам» же не скажешь, что запрещено, а что разрешено». — «Зачем ты других учишь?» — «Я не учил, только рассказал». — «Раз ты так хорошо учишь людей, тогда будешь у меня инструктором». Я после этого чуть ли не на коленях два дня стоял, упрашивал его отпустить меня на фронт. А он уперся, зная, что я умею справляться с крупными ошибками и могу объяснить, как это мне удавалось. А ведь это не каждому дано!

Вот такой пример. Мне предстояло сделать последний полет в зону на ЛаГГ-3. Я уже почувствовал самолет и, как говорится, охамел. На взлете, еще на малой скорости, резко поднял хвост, и меня влево повело. А я знаю, что в таких случаях шасси ломаются, самолет бьется. Я тогда на себя ручку резко взял. Машина крутиться прекратила, и ее бросило в другую сторону. Я взлетел, только облако пыли осталось. Потом рассказали, комэска сидит, смотрит — пыль и продолжает смотреть на это облако, ожидая, когда оно рассеется и будет виден поломанный самолет. А ему говорят, да вон уже взлетел. Он меня потом пытал, как же я справился? Пришлось ему обосновывать причину ошибки и путь ее исправления.

И в июне 1943 года нас отправили в зап в Вазиани, где к тому времени находился 101-й гвардейский полк. Он уже был укомплектован, но пришел приказ сформировать из летного состава запасную, сверхштатную эскадрилью. В основном ведь погибали летчики.

Технику пилотирования у нас в полку проверили на УТИ-4, и по результатам этой проверки я попал в основную эскадрилью, а летчика, который в ней был, — в запасную перевели. Это и понятно — каждый командир хотел иметь летчика посильней. Вот так я оказался во второй эскадрилье, командовал которой Григорий Мартынович Заводчиков [Заводчиков Григорий Мартынович, старший лейтенант. Воевал в составе 101-го гиап (84-а иап). Всего за время участия в боевых в воздушных боях лично сбил 2 самолета противника. Погиб в воздушном бою 24 января 1944 г.].

Полк переучивался на «кобры», и только в октябре мы прилетели на фронт под Краснодар. Оттуда и начали боевую деятельность. В первом боевом вылете сбили моего двоюродного брата. Мы в школе на разных машинах учились — он на Ла-5, а я на ЛаГГ-3, и нас должны были направить в разные части, но мы попросили начальника училища, чтобы нас оставили вместе. Когда мы прибыли в полк, командир полка сказал: «Я вас поставлю в разные эскадрильи, облетаетесь, обстреляетесь, а потом, может быть, будете вместе летать». Но в первом воздушном бою его сбили. А ведь что такое первый воздушный бой? Еще ничего не знаешь, молодой. Осмотрительности никакой. Поначалу боишься потерять ведущего, становишься поближе. А раз поближе встал, то смотришь, как бы не столкнуться, и осматриваться тебе некогда. А ведь чтобы нормально осматриваться, нужно было крутиться, да еще как! Нам даже давали кашне, вискозное или полушелковое, что ли, чтобы за воротничок закладывать, потому что воротничком гимнастерки за один полет шею до крови можно было натереть… В том, что его сбили, сыграло свою роль и то, что полк только-только переучился на «кобры». Материальная часть другая. Даже «старики», которые много повоевали, ее еще не освоили и не могли использовать в полной мере… Брат попал в плен, бежал, вернулся в полк и, поскольку лишился пальца на правой руке, стал штабным работником.

Во втором и третьем вылете меня тоже подбили. Я в развороте был. Вдруг слышу крик комэска: «БС, БС, — у меня прозвище такое было, — в хвосте «худой». Я в зеркало посмотрел — «мессер» близко, ясно его вижу, думаю, сейчас должен стрелять. Надо уходить. Только дал правую ногу, и тут очередь… Он бы меня убил, попав по кабине и мотору, но поскольку я сманеврировал, то снаряды попали в переднюю кромку крыла, разбили крыльевые пулеметы, но лонжерон не задели. Пока мы развернулись, «мессер» ушел. Вообще немцы, если заходили тебе в хвост и видели, что ты его заметил, начинаешь маневрировать, они в драку особенно не лезли. Вот так, из-за угла, атаку сделал быстренько, раз, срезал и ушел, больше он в бой не вступит.

Вот это было мое боевое крещение. Но «мессершмитта» я тогда, конечно, не рассмотрел. Что я могу сказать… Сделал анализ, понял, что надо вырабатывать осмотрительность. Я страха не испытывал. Мне только очень не хотелось глупо погибнуть. Что значит глупо?

По собственной вине, неосмотрительности. У меня же оружие есть, и от меня, как летчика, просто требовалось это оружие как следует освоить.

Я был ведомым у командира эскадрильи Заводчикова Григория Мартыновича. В конце января, 24 или 27, мы даже позавтракать не успели, как нас вызвали четверкой на линию фронта под Керчь. Это был уже, наверное, восьмой мой боевой вылет. В воздухе была дымка, видимость плохая. Летели в плотном строю. Когда вышли в Таманский залив, видимость стала лучше. Наша станция наведения была мощная, а тут чувствую — не та станция нас ведет. В эфире какие-то хрипы, и посылают нас на 1000 метров. Обычно нам давали 2000—3000 метров, мы говорим: «Поняли», а сами лезем на 3000—4000 метров. «Кобра» тяжелая, пикирует хорошо, а поскольку аэродинамические качества у нее тоже хорошие, в пикировании она хорошо управляется. Тут можно с «мессершмиттами» потягаться. А на малой высоте она «утюг».

Так вот, вышли мы из дымки. Командир эскадрильи говорит: «Наведите меня, наведите меня. Где? Не слышу». Я сделал разворот вправо, чтобы увеличить интервал. Вижу, сверху из дымки на встречном курсе валится самолет. Поскольку я сманеврировал, он проскочил под меня. Вот тут я впервые увидел «мессер» вплоть до заклепок. Мы с этим летчиком прямо в лицо друг другу посмотрели. Запомнилось, что он был в тряпичном шлемофоне. Я крикнул командиру: «Худой» в хвосте!» Хоть «худой» еще не в хвосте, но надо делать маневр. А он не слышит и идет по прямой. Конечно, если бы я был поопытней, я бы смог какой-то маневр сделать, чтобы его разбудить, чтобы очухался, но я так и кричал: «Худой» в хвосте, «худой» в хвосте», — а он не слышит. Этот «мессер» проскочил мимо меня, развернулся над морем по нашему курсу, а так как командир шел по прямой, он его и стукнул снизу. Машина «вздулась», конечно, мотор встал. Я стал подходить к нему, крылом его закрыл. Туда-сюда, а он уже упал и утонул. Высота-то маленькая. Я только заметил, что он дверцу сбросил, хотел на парашюте выпрыгнуть, но не получилось: потерял сознание, видно. Я смотрю, этот «мессер» пошел по заливу, уходит. Думаю, что делать? Дать ему уйти? Решил догнать его. Начал догонять. Он шел метров на 100, снижаясь на подходе к своему аэродрому. Глазами хочется его съесть, но я понимал, что не стоит зря стрелять — далеко, боекомплект напрасно израсходую. Да и за хвостом смотреть надо — у него же ведомый должен где-то быть.

Когда дистанция сократилась до 200 метров, я начал стрелять. Не попал, поскольку стрелял в хвост под %, цель маленькая. Он заметил, что трасса идет, и еще ближе к земле прижался. Вверх не уходит — понимает, что подставит весь самолет под удар. Я его догоняю. Стрелял, стрелял, а тут по нам зенитный огонь. В кабине стало красно от эрликоновых трасс. Думаю, сколько же их?! А сколько трасс, которые я не вижу?! Смотрю, он стал маневрировать, пошел со скольжением. Я тоже скольжением ухожу из-под огня зениток. Туда, сюда, очередь положил, потом еще. Смотрю — видно, попал я ему в мотор. Он сразу «вспух» — скорость потерял. Я его догоняю и вижу: он — в землю, только пыль поднялась. Я чуть за ним не врезался. Из этой пыли выскочил, разворот вправо… Это была моя ошибка — по мне как начали стрелять! Я скольжением снизился ниже столбов и вдоль железной дороги по лощинке выскочил в залив, остался жив. Слышу, включилась станция наведения. Я говорю: «Куда вы нас завели?! Заводчикова сбили!» А мне говорят: «Я вас не вызывал, только включился». Оказывается, это немцы пошли на такую хитрость — вызвали нас, специально наведя под этого аса.

Но я его загнал в землю. Не знаю, убил или не убил летчика, но, когда я разворачивался, видел, что у него одна плоскость в стороне лежала. Потом наш разведчик, возвращаясь с дальней разведки, заметил, что лежит «мессер». Вчера не было — сегодня есть.

Это первый бой, когда я видел противника, понимал, что нужно его уничтожить. Но мне этого сбитого не засчитали, потому что нужно было подтверждение, а кто его даст? Никто не видел: вторая пара, Иванов со Степановым, куда-то ушла. [Иванов Сергей Сергеевич, лейтенант. Воевал в составе 590-го иап, 494-го иап, 101-го гиап (84-а иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 200 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 21 самолет противника. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды), Отечественной войны 1-й ст., медалями. Лишен звания Герой Советского Союза 2 ию₂ля 1952 г. (осужден за уголовное преступление).

Степанов Борис Иванович, младший лейтенант. Воевал в составе 101-го гиап (84-а иап). Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 1 самолет противника] Но я тогда, да и сейчас, думаю, что это — неважно. Как говорил Александр Иванович Покрышкин: «Все это в пользу войны будет». Факт в том, что этот поединок как бы открыл мне глаза на многие аспекты воздушного боя. Я так близко увидел самолет противника, летчика в кабине, кресты… Проанализировав все детали, мне многое стало понятно. Знаете, бывает так: сразу прозревает человек.

— Как в полку восприняли то, что вы потеряли ведущего?

— Печально, конечно. Я боялся, что мне не дадут больше летать, но в середине дня дали полет с другим ведущим. Думаю: ладно, посмотрим. К вечеру приехал командир дивизии Осипов [Осипов Александр Алексеевич, полковник. Командовал 57-м гиап (36-м иап) и 329-й иад. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 79 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 5 самолетов лично и 2 в группе. Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, медалями]. Мне не понравилось его отношение к произошедшему. Он только спросил: «Заводчиков погиб или в плен попал?» Я говорю: «Его сбили над нашей территорией, он утонул». Разговаривал он со мной недружелюбно, его только интересовал вопрос, погиб Заводчиков или не погиб. Я пытался объяснить, что нас вызвала не наша радиостанция. Хотел рассказать подробности и свои соображения, а он не стал даже слушать.

— Как коллектив отреагировал, летчики?

— Меня не обвиняли. Я доложил все, как было. Не для оправдания, а чтобы и другие знали, какая была обстановка. Вечером из разведывательных данных мы узнали, что на наш фронт пришла группа асов «Удет» с Центрального фронта. Они за этот день сбили одну «кобру» и ЛаГГ-3. На следующий день командиром эскадрильи назначили Похлебаева [Похлебаев Иван Григорьевич, капитан. Воевал в составе 101-го гиап (84-а иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 277 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 19 самолетов противника. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды (трижды), медалями] — опытного летчика и более сообразительного, чем был Заводчиков. Заводчиков стремился вперед, ему хотелось сбить, отличиться. А Похлебаев… Я уже потом, после одного воздушного боя, его спросил: «Командир, почему не атаковал?» — «А я тебя не видел в этот момент». Думаю, это хорошо, если командир эскадрильи не пошел атаковать, потому что не видел своего ведомого. Лучше сегодня сохранить своего ведомого — завтра больше собьем.

Так вот проходит пару дней. Вечером сидим на КП, коптилка горит, все понурые — погибать никому не хочется. Асы орудуют — у нас Заводчикова сбили, в других частях летчиков сбили. А мы кто? Мы же не асы. Иван Григорьевич Похлебаев видит, что все понурые, говорит: «Чего носы повесили? Ну асы! Подумаешь, асы! У нас что, оружия нет?! Посмотрите, какое у нас оружие, мы разве не знаем, как надо их бить? Завтра пойдем и будем их пиз…ить! А сейчас пошли на ужин».

Поужинали. С рассветом вылетаем. На подходе к линии фронта успели набрать тысячи три — она близко, 25 километров. С воздуха видно и свой аэродром, и немецкий. Навстречу идут «фоккера», уже переходят в пикирование, бомбят наши войска. Похлебаев говорит: «Атакуем!» — и в пикирование. Я за ним. Вторая пара осталась наверху, прикрывать атаку. Смотрю, впереди меня «фоккер». Но мне нужно следить за задней полусферой командира эскадрильи. Он одного «фоккера» снимает, я слева. Заметив, что у меня тоже впереди «фоккер», нужно только в прицел его взять, командует: «Бей, я прикрываю». Тогда я все внимание на прицел. Стреляю в этого «фоккера», он в пикирование и уже из него не выходит. С большой перегрузкой вывел самолет над самой землей. Думал, что он не выдержит. В глазах, конечно, темно. Казалось, что голова в желудок провалится. Только набрали 3 тысячи — еще группа «фоккеров» идет. Мы с Похлебаевым еще двоих таким же образом завалили. Потом станция наведения передает о том, что четыре «фоккера» взлетели (и мы и немцы друг друга прослушивали. Все знали друг друга. Допустим, вызывают четверку Похлебаева на смену звену другой эскадрильи, которое дерется с «мессерами». Только передали, что Похлебаев летит, смотришь, «мессера» — переворот, раз, раз и ушли, бросили этих. Мы ходим, ходим, барражируем, ни черта нет. Только сдаем смену другим летчикам, уходим, тут же откуда-то появляются «мессера». Немцы знали, что звена Похлебаева нужно бояться, а других можно бить — у них меньше организованности. Наши еще неплохо воевали, а вот в 57-м полку ребята недружные были. Если они вылетели в бой, немцы обязательно появятся, будут их гонять. Наш же и 66-й полк были очень дружные, и результаты у нас были намного лучше).

Так вот, смотрим, сзади далеко появились 4 «фоккера». Идут выше нас со снижением на скорости и прямо нам в хвост. Видят они нас или нет, не знаю, но по нашему курсу идут. Командиру эскадрильи говорю: «Иван, к нам в хвост «фоккера» заходят». Раз сказал, два сказал, он не слышит. Смотрю, они сближаются. Дело плохо. Я резко развернулся. Ведущего беру в прицел. Тра-та-та, у меня только один крупнокалиберный пулемет выстрелил. 5, 7 пуль выпустил. Думаю, где наши? Смотрю, комэск рядом и вторая пара около меня. Уже на земле командир эскадрильи говорил: «Когда ты метнулся, я сразу понял, в чем дело». Ведущий «фоккер» задымил, задымил, у него шлейф пошел. Он отвернул, а за ним и остальные трое ушли. Ну, думаю, командир эскадрильи же видел, доложит. А он не доложил. Так мне этого третьего и не засчитали. Ладно, опять в пользу войны.

Сменял нас Морозов [Морозов Иван Тимофеевич, старший лейтенант. Воевал в составе 101-го гиап (84-а иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 201 боевой вылет, в воздушных боях лично сбил 8 самолетов противника. Награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны 1-й и 2-й ст., медалями]. Идет и кричит так бодро: «Идем на помощь! Идем на помощь!» Видно, что драться готов. Как сказал вчера Похлебаев — пойдем их бить, так и получилось! После этого наши летчики стали меньше бояться этих «мессеров» и «фоккеров».

Еще под Керчью я, помню, «фоккера» сбил. Мы были за облаками, а полуостров был закрыт низкой, метров на 300, облачностью. Не буду хвалиться, но стрелял я неплохо. Этот «фоккер» шел метрах в восьмистах почти под четыре четверти. Догнать я его все равно бы не догнал, но решил пугнуть. Определил дальность, взял упреждение, ввел поправки. Выстрелил и смотрю — снаряд разорвался в области кабины, но ни дыма, ни пожара нет. Я за немцем проследил. Он пошел к земле и в районе нашей линии фронта вошел в облака с углом градусов 70. И тут же слышу, станция наведения: «Кто «фоккера» сбил? Около меня стукнулся». — «Я стрелял». — «Поздравляю тебя с победой».

— Было такое явление, как «мессеробоязнь»?

— Мы в Крыму встретились с 9-м гвардейским полком. Так вот, их летчики боялись больше «фоккеров», чем «мессеров». Мы, например, не боялись ни тех, ни других. Нам было все равно: «мессер» или «фоккер». Ну да, у «фоккера» четыре пушки, с передней полусферы летчик закрыт мотором. Его так просто не убьешь. А с другой стороны, какая разница? Мотор ему разобьешь — он же все равно далеко не улетит. Заряжали два снаряда фугасных, а следом один бронебойный. Если три снаряда выпустишь, обязательно один бронебойный попадет. Этому «фоккеру» и широкий лоб не поможет. Все же 37-мм болванка ой-ой-ой какая: прошибет мотор насквозь.

Был такой случай. Мы летали на Севастополь, сопровождали бомбардировщиков. У меня к тому времени уже семь или восемь сбитых было. Почему-то я остался один их прикрывать. Воздушные стрелки левого звена девятки бомбардировщика отбивались от «фоккера». Я подошел и этого «фоккера» сбил. А тут подошли четыре «кобры». Вернулись, готовимся ко второму вылету. Сидим в готовности номер 2 у самолета. К моей машине подъезжает майор, Герой Советского Союза из 9-го гиап. Спрашивает: «Дементеев, ты сейчас сбил «фоккера»?» Я говорю: «Так точно». — «Нет. Это стрелки сбили. Мы подошли и ничего не видели, и подтверждение мы тебе не даем». Ну что тут скажешь? Как доказать, что стрелял и сбил? Может, показалось. К тому же я младший лейтенант, а он майор, Герой Советского Союза…

Видать, до этого он с командиром полка разговаривал — смотрю, командир подошел, грустный. На следующий день на По-2 к нам прилетел полковник, начальник штаба корпуса. Стал задавать вопросы, задачу поставил на следующий день. А потом выходит из землянки и говорит: «Стрелки говорят, что вчера ваша «кобра» сбила «фоккера». Павликов [Павликов Алексей Николаевич, подполковник — командир 101 -го гиап с апреля 1944 г. до конца войны], командир полка, аж подскочил от радости. Выслали-таки они письменное подтверждение. Радость была, конечно.

А потом, знаешь, как говорится: пуганая ворона куста боится. Вот, например, у нас одного летчика сбила зенитка. Вроде потом летал нормально, а как разрывы зенитных снарядов увидит, шарахается в сторону. Боится зенитки. Хотя она и далеко стреляет, а он все равно боится. Так, видно, и здесь: «фоккера» кого-нибудь побили, вот их и начинают бояться.

— Говорят, «кобра» легко в штопор срывалась?

— Да, нас пугали, что она горит хорошо, что очень штопора боится. Так вот, был у меня такой случай. Две «пешки» пошли на разведку в немецкий тыл. Прикрывали их восемь «кобр». Командир полка велел мне с Борисом Степановым (я уже стал старшим летчиком) парой вылететь на передовую: «Посмотри, если где «мессера» будут, свяжи их боем по возможности. И передай нашим, чтобы они готовы были к встрече». Хорошо. Вылетели, набрали тысячи три. Выше нас появилось три самолета — два «мессера» и один «фоккер». Еще подумал: интересно, почему у них такой строй? А раньше я уже слышал, что ребята из 16-го полка такое встречали. И вроде даже немцы успех имели, нашего сбили. Думаю, это приманка какая-то. Действительно, если я высоту наберу, то скорость потеряю. Скорость держать — высоту не наберешь. А видят они меня или нет, не знаю — на встречных идем. Потом смотрю, «фоккер» отваливает от этой группы и прямо перед моим носом проходит. Но на пикировании у него скорость больше, чем у нас. Степанов стоял справа. Он заметил этого «фоккера», а двух «мессеров», что сверху остались, не видит, говорит: «Сейчас я его сниму». — «Встань на место, — говорю ему, — не трогай». Он команду «не трогай!» выполнил. А я думаю: сейчас погонись за ним, у него скорость больше, время пройдет, пока его догонишь, а те в это время свалятся, тебя быстренько догонят и снимут. Эти «мессера» сваливаются в пике и атакуют меня и Степанова. Ведущий немецкой пары пикирует, я на разворот и под него ухожу, чтобы он увеличил угол пикирования. Мы сближаемся, сближаемся, я только думаю о том, чтобы в прицел к нему не попасть. «Мессер» остался сзади, чтобы осмотреться, я повернулся, а ногой надо же упереться во что-то, чтобы назад посмотреть. В педаль уперся и, видимо, сильно ее дал. Вижу — проскакивает «мессер» в хвосте, а меня как крутанет в штопор, я аж о кабину головой ударился. Сразу рули поставил на место, машина вышла из штопора. Мне станция наведения передает: «Дементеев, что у тебя там?» — «Да вот, здесь какие-то были… А в чем дело?» — «Да пара «мессеров» говорит, что «Иван» не попался на удочку».

Я после этого делал несколько полетов так: ребят просил первыми садиться, а сам в зону и вводил «кобру» в штопор. Посмотрел, как она сваливается, как выходит, — оказывается, не так страшен черт, как его малюют.

Мне что в глаза бросилось. У нас в эскадрилье был Саша Чуприн. Он как-то сорвался в штопор, выпрыгнул на парашюте, а машина сама вышла из штопора. В 16-м полку Сухов Костя сорвался в штопор и выпрыгнул. Александр Иванович Покрышкин был на аэродроме и командовал ему по радио: «Давай, ручку вот так. Вот, молодец, выходишь, теперь выбирай ручку. Потихонечку, потихонечку…» А кто-то рядом с Покрышкиным говорит: «Товарищ командир, вон он висит на парашюте. Машина сама вышла». Я это тоже учел. А действительно, бросишь ее, рули бьются, она выходит. Летчик, как и любой другой человек, если вправо крутится машина, хочет ее влево вывернуть. А даешь ручку влево, он еще больше закручивается. На больших углах атаки элероны не помогают. Надо дать ей ногу против вращения, она сразу крутиться перестает, и тут можно дать элеронами по вращению, и она резко перекидывается в другую сторону. Особенность в резком переходе, который надо поймать и не дать самолету крутануться в другую сторону. А у нас как? Старшие говорят, что из штопора она не выходит, а мы верим. Вот когда сам «пощупал» и летчикам своей эскадрильи рассказал — это другое дело. Если сорвался, лучше брось управление, ноги сними с педалей и жди, если есть высота. Она сама выйдет.

Когда Крым освободили, нас перевели на переформировку в Богодухов, под Харьковом. Командиры эскадрилий полетели на Кавказ отбирать летчиков, а меня поставили заместителем командира эскадрильи. Я к повышению не стремился. Понимал, что такое быть заместителем командира эскадрильи. Это значит — вся боевая работа в твоих руках. А мне всего 22 года было. Руководящая работа меня смущала. Мне проще самому летать, чем другими руководить. Я уже в это время чувствовал, что лучше я полечу один, чем с плохим ведомым. Сколько бы ни было «мессеров», сколько бы ни было истребителей, я один смогу и вступить в бой, и выйти из него. Я понимал психологию противника: он ведь тоже хочет жить. Надо среди него панику посеять, а как это сделать, я примерно представлял. А если ведомый плохой, его же не бросишь…

И вот пришло молодое пополнение, а их надо же было и обучить, и психологически настроить. Был у меня такой случай. Мы стояли в Пирятине. Прикрывали американские «крепости» и одновременно вводили молодое пополнение в курс дела. Командир эскадрильи был в госпитале. Командир полка поставил задачу: отработка боевого порядка в зоне. Был у нас один старший летчик, старший лейтенант Иван Жагинас, переучившийся из техников. А я был младшим лейтенантом. По званию он был выше, а мне приходилось им командовать. Я летчикам ставлю задачу: «Завтра будем отрабатывать слетанность пар. Со мной пойдет Жагинас». Рассказываю им, как надо маневрировать, перестраиваться, какие держать интервалы и дистанцию. Один из летчиков, Герасимов, который уже совершил несколько боевых вылетов и для вновь прибывших был ветераном, заявляет: «Так маневрировать невозможно». На карту был поставлен мой авторитет как командира. Чтобы не терять время на пустую перепалку, я меняю задачу: «Хорошо, после первого разворота Жагинас выходит вперед, а я занимаю его место ведомого. Жагинас может выполнять любые фигуры, а я буду показывать действия ведомого при их выполнении. Всем летчикам, включая Герасимова, наблюдать и делать выводы».

Взлетели. Он крутился-крутился, я — то справа, то слева, но в боевом порядке, который положен. Он хотел меня сбросить, чтобы я отстал, но у него не получилось. Вечером командир полка подводит общие итоги дня. Разбор полетов: «Кто был в зоне в такое время?» Руководитель полетов Хоцкий [Хоцкий Николай Вениаминович, капитан. Воевал в составе 101-го гиап и других полках ВВС КА. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 386 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 4 самолета лично и 9 в группе. Награжден орденами Красного Знамени (дважды), Отечественной войны 1-й ст., медалями] говорит: «А это Дементеев с Жагинасом отрабатывали боевые порядки». — «Вот Жагинас — молодец! Сразу усвоил боевые порядки, я любовался, когда смотрел, как он перестраивался! Вот хорошо!» Некоторые наши летчики покраснели, особенно молодежь. Стали больше верить мне, а не этому шарлатану.

А знаешь, какие летчики приходили? Вот у Морозова был такой Матюхин. Так комэск ему замечание делает, а тот его чуть не матом: «Я сам умею пилотировать!» Камозин сказал: ладно, я его возьму, посмотрю за ним. Вели они третью группу бомбардировщиков, завязали бой, и этого летчика в первом же бою сбили. Даже Камозин не смог его прикрыть! Тот как шел по прямой, так и шел, не обращая внимания на команды.

— Сколько у вас сбитых самолетов?

— Официально десять, но незасчитанных самолетов у меня много. Помню, прилетел майор, Герой Советского Союза, командир полка «яков» 8-й воздушной армии. Договорились, что наши «кобры» пойдут на Севастополь в непосредственном прикрытии бомбардировщиков, а они будут расчищать воздух. Мне, как обычно, дали прикрывать 4-ю эскадрилью. Они были к нам как бы прикреплены, мы знали друг друга по фамилиям, и действия на случай атаки немецких истребителей были отработаны. Взлетели парой. Пристроившись к бомбардировщикам, вышли в море. Когда над морем летишь, то звук мотора меняется. Поначалу это непривычно. Мой ведомый Герасимов говорит: «У меня мотор барахлит, я ухожу». Я отвечаю: «Уходи». Бомбардировщики вышли в море южнее Балаклавы, правый разворот, чтобы выйти на боевой курс, отбомбиться и по прямой уйти к себе. «Яков» нет, куда-то ушли, и я остался один и иду слева от девятки. Смотрю, справа подходят два «мессера». Я перешел на правую сторону боевого порядка. Они отворачивают — видно, заметили меня и уходят. Мне и оторваться от бомбардировщиков нельзя, и упускать их не хочется. А дистанция уже большая, но я все же стрельнул. Смотрю, «мессер» загорелся. Шлейф все больше и больше пошел. Я пристроился к группе, и мы вернулись домой. Я доложил, но, конечно, подтверждения никто мне не дал. После полетов приехал к нам этот старший, майор. Говорит: «Я видел в таком-то районе, была пара «мессеров», они пикированием уходили с моря на Балаклаву. Один из них горел». А я думаю: «Где же тогда вы на «яках» были? Получается, ниже нас? Как же вы воздух расчищали?»

Так мне его и не засчитали, но я уже говорил, что особо не стремился побольше себе побед записать. Мне радостно было, когда наши товарищи бьют противника. Радостно, когда сам сбивал. Радостно было, что победа наша.

В апреле перед наступлением наших войск на Керчь Васе Аксенову [Аксенов Василий Гаврилович, младший лейтенант. Воевал в составе 101-го гиап (84-а иап). Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 2 самолета противника. Погиб в авиакатастрофе 7 февраля 1944 г], который позже погиб, поставили на самолет фотоаппарат, чтобы он заснял и тылы, и линию фронта.

Как он погиб? У нас был такой летчик, Хоцкий. Он в основном занимался дальней разведкой, выполняя один-два полета в день. С ним ходил Гундобин, но он погиб — не смог пробить облачность и упал неизвестно где. Аксенов стал вместо Гундобина летать. Они возвращались от Феодосии к нам сюда, на Тамань. Ушли подальше в море, и у Аксенова отказал мотор. Он совершал вынужденную посадку на море. Погода была хорошая. При посадке на воду, чтобы определить высоту, нужен определенный опыт, на воде нет ориентиров и не за что зацепиться глазом. Если погода хорошая, можно и дно увидеть — поверхность можешь не определить. И Аксенов не справился, потерял скорость, сорвался в штопор и упал в воду. Возможно, конечно, что на посадке у него стал разрушаться мотор, перебил тягу руля высоты. Такое тоже часто бывало. Мы все, когда морем ходили, на этом месте салют из пушек давали…

Вернемся к тому вылету. Что значит фотографировать? Это значит — по прямой пройти и не шелохнуться. Мы полетели шестеркой. Ведомый у него был, и еще нас две пары для прикрытия. Пошли с юга на север. Нас атаковали «мессера». Я шел справа от пары разведчиков, а слева шел Нестеров Сережа¹, потом он погиб под Штетином. Он был ведомым у командира полка Павликова. Сопровождали бомбардировщиков. Облачность была низкая, но с разрывами. Я шел с четвертой группой, а они с первой. Я заметил, что пара «мессеров» на скорости промелькнула в одном окне за облаками. Я еще крикнул: «Сережка! Выше пара «худых». Он ответил, что понял. Но, видимо, один из них сбил Сережку… Так вот, его атакует «мессер». Я говорю: «Серега, в хвосте «худой». Он говорит: «Вижу». «Мессер» подходит к нему, Сережка делает переворот, я довернул самолет, чтобы отбить этого «мессера», но он ушел в сторону, не стал атаковать. А фотограф идет по прямой. Я смотрю, навстречу мне чуть с превышением идет ведомый того самолета, который атаковал Сережку. Тут надо различать атаку с передней сферы и лобовую атаку. Атака с передней сферы — это когда противник тебя не видит и ты спокойно подходишь к нему на встречных курсах и бьешь. Лобовая же атака — это совсем другое дело. Скорость сближения порядка 1000 километров в час — секунды. Ты видишь, что он в тебя целится, а он видит, что ты в него целишься. В этой атаке непонятно, кто куда выйдет после сближения. Лобовая — это, конечно, очень сильное переживание, ведь на принятие решения у тебя всего несколько секунд. Потом, после вылета, когда начинаешь анализировать, успокаиваешься, но порой все тело болит.

¹ Нестеров Сергей Степанович, лейтенант. Воевал в составе 101-го гиап (84-а иап). Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 4 самолета противника. Погиб в воздушном бою 25 апреля 1945 г.]

Так вот, тут что произошло. Поскольку он шел с превышением, я понял, что он сверху пройдет, ну а мне удобнее всего нырять под него. Думаю, оружие пристреляно на 400 метров, я его подпущу, дам очередь и буду нырять влево под него. По прицелу определяю дальность. Когда расстояние сократилось до 400 метров, а ведь кнопки оружия до половины уже нажаты, со всех пушек и пулеметов можно стрелять. Он в этот момент выходит вверх. Я ручку на себя, взял упреждение и успел выпустить только один снаряд и соответственно пуль пять-семь из каждого пулемета. От него отвалился какой-то кусок, пролетел мимо, меня аж тряхнуло. Он перешел в пикирование. Сережка внизу был. Он потом говорил, что у «мессера» мотор встал. Я так думаю, что этот снаряд отбил ему радиатор. Это была моя победа!

У фугасного снаряда есть такая особенность. Он после выстрела не сразу становится на боевой взвод, а примерно метров через 20—25. По времени это очень маленький промежуток, но все же. Мы как-то раз пристреливали оружие. Сначала стреляешь из пушки, выставляешь прицел, а потом по нему пристреливаешь пулеметы. Мишень поставили далеко, за бугорком. Так что снаряд шел прямо над землей. Стрельнули, снаряд разорвался, не долетев до цели. Еще стреляем — опять разрыв до цели. Пошли, посмотрели. Оказывается, что снаряды взрывались от попадания в стебли травы — настолько чувствительной была мембрана.

Я когда с одним «фоккером» схватился под Севастополем, настолько близко к нему подошел, что попал в спутную струю, и меня начало болтать. Очередь по нему дал и попал в крыло возле фюзеляжа. Я увидел, как снаряд попал в плоскость, но, видимо еще не встав на боевой взвод, не разорвался, а прошел вовнутрь и разорвался, упершись в силовую часть. Плоскость отлетела в одну сторону, самолет — в другую, опрокинулся. Летчика не убило, он на парашюте выпрыгнул. Его ведущий недалеко был, я бы и второго стрелял, но у моего ведомого Лешки Герасимова был первый боевой вылет — за ним надо было присматривать и следить, нет ли других истребителей вокруг. Я ему говорил: «Смотри — «фоккера», видишь?» Он отвечает: «Вижу». А прилетели, он признался, что видел какую-то пару, а что за пара, не понял. Он вообще-то боялся летать: то он болеет, то еще что-то. С ним полетишь, на море выйдешь, а над морем звук мотора меняется — он пугается и уходит.

Но как-то он до конца войны так и пробыл в полку…

— Когда летчик с «фоккера», который вы сбили, выпрыгнул из самолета, не было желания расстрелять его в воздухе?

— Нет. Преследовать его желания не было. Мы выпрыгнувших не расстреливали. Ребята старшего поколения, которые воевали на И-16, говорили, что были случаи, когда немцы расстреливали наших, спускавшихся на парашютах. Но потом они перестали, потому что им тоже некогда было этим заниматься. Они знали, что чуть только рот раззявят, «Иван» его снимет. Думаю, поначалу это у них шло от безнаказанности.

Когда я первый самолет сбивал, мысли были самые противоречивые: и отомстить хотелось, и одновременно думал — там же человек сидит. Но тут сразу думаешь, а что этот человек сделал? Может, он конкретно и не стрелял по гражданским, но Заводчикова же он на моих глазах убил. И когда я его сбил, было и радостно и горестно. Радостно, что я, молодой летчик, сбил аса, что он не будет наших сбивать. Горестно, что Заводчикова потерял. Ну и конечно, напряжение было, требовалось не успокаиваться на этой победе…

— Почему у вас на личном счету ни одного бомбардировщика?

— Не встречался с ними. Когда пришел на фронт, уже немецких бомбардировщиков выбили. Полк сбил пару «хейнкелей», Похлебаев одного «лаптежника» сбил, но мне в этих боях участвовать не приходилось. Бомбежкой и штурмовкой переднего края у немцев занимались «фоккера». Как-то вылетели мы четверкой, а с радиолокационной станции «Рус-2» нам передают: «Похлебаев, иди в такой район, проверь». Вышли туда, смотрим — ниже нас, метров на тысячу, 30 «фоккеров» идут к линии фронта. Причем не строем, а кучей какой-то. Иван приказывает: «Атакуем». Иванов, как обычно, в сторону. Мы в атаку, а они заметили, что их атакуют, и начали избавляться от бомб над своей же территорией. Как они метались! Кто вправо, кто влево, кто куда разбегаются. Сбили мы только одного, остальных разогнали. Гоняться за ними было некогда. А ведь 30 самолетов могли бы сбросить 30 бомб на передовую. Значит, кого-то из наших убили бы. Радостно было, что кого-то мы спасли. А того, что их много, бояться не нужно. Как-то раз ходили мы четверкой. В небе была высокая кучевая облачность. Станции наведения хорошо было нас видно. Откуда-то появились три четверки «мессеров». Нас не трогают, ходят между облаками. Думаю, если сейчас ведущего сбить, то у них паника начнется, как и у нас, естественно. Я говорю: «Командир, атакуем». А со станции наведения: «Не трогайте!» А у Ивана тоже руки чешутся, чтобы их погонять. Нас меньше, но мы уже знали, как их нужно гонять. Особенно когда летали Похлебаев — Дементеев и Иванов — Степанов.

— В воспоминаниях это почти штамп, что немецкие бомбардировщики, когда их атакуют, избавляются от бомб на своей же территории. А наши так делали?

— Я такого не видел. Пока фотоконтроля у них не было, говорили, что были такие случаи, но сколько я сопровождал бомбардировщиков, они бомбили только по цели.

— На каком вылете вы почувствовали, что вы зрелый летчик?

— Когда потерял Заводчикова. Здесь я окончательно прозрел. Впервые близко увидел вражеский самолет и его пилота, испытал боль потери командира. Ну, а когда я этого аса — а по походке видно было, что это ас — загнал, я понял, что не так страшен черт, как его малюют. Стал относиться к боевой обстановке поспокойнее. Перестал бояться. Нельзя сказать, что страх прошел совсем, но уменьшился. Стала лучше осмотрительность, больше видеть стал. Когда заметишь, где находится противник, видишь, какой он делает маневр — ты оцениваешь свое положение и сам маневрируешь соответственно.

— Как вам немецкие летчики?

— Разные. У них военная подготовка лучше была. Опять же, опыт больше. Они работали в основном на «свободной охоте» и очень успешно — сбивали много. Причем они атаковали, только если видели, что ты прозевал их атаку. Сбил и ушел. Если начинаешь маневрировать, даешь понять, что ты видишь, то они особо не лезут. После 1943 года, когда завоевали господство в воздухе, немцы стали не те, даже их асы стали не те.

В тактическом плане им было легче. Мы, например, непосредственно прикрывали бомбардировщиков и штурмовиков. Немцы так не делали. Если бомбардировщики идут, то истребители выходят на линию фронта, завязывают бой, но непосредственно ударные самолеты не сопровождали. Для истребителя такая тактика лучше, свободнее себя чувствуешь, а для бомбардировщиков хуже. Можно атаковать бомбардировщиков без прикрытия.

— Были среди немцев летчики, с которыми вам приходилось сталкиваться, умевшие вести маневренный бой, свалку?

— Не приходилось участвовать. Помню, Иванова атаковал на скорости какой-то ас. А я далеко от него был. Так… под три четверти. Смотрю, сейчас догонит и собьет Иванова. По рации передаю, что «худой» в хвосте, он не реагирует. Если бы он просто начал разворот, то «мессер» уже не пошел бы за ним, а ушел. Я взял упреждение аж впереди Иванова, дальность-то большая. Трассу положил точно впереди «мессера», который уже готов был открыть огонь. Он вышел из атаки свечой вверх градусов под 70. Вверху его встретила пара Похлебаева. Как он врезал этому «мессеру»… Я не знаю, снаряда три, наверное, в него попало. Зрелище страшное: летчика убило, конечно, самолет развалился на четыре части, плоскости отвалились, фюзеляж отвалился. Он только вспыхнул немного, а гореть уже нечему было. И эти куски стали падать…

За короткое время — за месяц — мы сбили четырех лучших асов их группы «Удет». Это по разведданным, которые нам передавали.

Готовилось наступление, мне командир полка дал задание провести разведку Акиманайских позиций. Никакими штурмовками, ничем не заниматься, быстрее данные предоставить. Пошел парой со Степановым. Вышли в Азовское море. Там снизились до бреющего и идем над сушей. Смотрим, наши пленные окопы копают. Машут нам руками. Прошли дальше. Перед Феодосией есть населенный пункт Владиславовка. От Владиславовки идет железная дорога на Джанкой. Смотрю, что там такое: железная дорога, на ней стоит дрезина и какой-то агрегат. Мне показалось, что позади этого агрегата железная дорога как-то не так выглядит. Я говорю: «Боря, что-то тут неладное. Прикрой, как следует». Не вытерпел. Три снаряда выпустил и ушел. Вернулся и не доложил, что штурмовал. Командир же полка запретил штурмовать! Думаю, ругаться будет. Да и не знаю — попал я или нет. Потом, через несколько дней, Павликов подходит ко мне, спрашивает: «Когда ты ходил, не стрелял там ни в кого?» Я отвечаю: «Нет, товарищ командир». — «Это точно?» — «Точно». — «Мне сказали, что пришла «кобра», дала очередь, а в это время только ты летал. Эта «кобра» повредила агрегат, который разрушает пути. Каганович — министр путей сообщения, спрашивает, кто уничтожил этот агрегат и спас мне столько железной дороги такого-то числа в такое-то время? За это дает орден Ленина. Ищет летчика, чтобы его вручить». Я говорю: «Нет, не стрелял». Мне уже тем более неудобно сознаться: получается, раз орден Ленина дают, то я стрелял. Но вот чему я обрадовался, так это тому, что стрелял не напрасно.

Мы стояли под Феодосией и оттуда ходили на Севастополь. Соседний 57-й гвардейский полк пошел шестеркой. Шли плотным строем, и пара «мессеров» двоих у них сбила с одной атаки, летчики выпрыгнули.

На следующий день командир дивизии дал нашему полку задачу шестеркой идти в тот же район прикрывать войска. Похлебаев говорит: «Пойдем этажеркой Покрышкина в три яруса. Связь держим по рации». Распределились. Командир эскадрильи остался выше, как более опытный. Я в середине. Идем строем, все время в пределах видимости. Малыми силами большой район занимаем, просматриваем, и взаимодействие хорошее. А что, мы будем кучей идти? Там встретился нам новый «мессер» с форсированным мотором. Схватились с ним на виражах. Пока крутились, он все выкручивался, никак не мог я его взять в прицел. Видно было, что сильный летчик и летал на новой машине. Кроме того, похоже, ему по рации с земли подсказывали, потому что это было над их аэродромом, южнее Севастополя. Командир эскадрильи выше меня был: «Ну ладно, — говорит, — хватит, снимай его. Некогда с ним возиться». Значит, наблюдал. Этот «мессер» стал от меня свечой градусов под 70 вверх уходить. Смотрю, дымок пошел от мотора, потом видно было черный выхлоп, и он с форсажем пошел, уходит от меня на «горке». Я отстаю, думаю — уйдет. Пугали нас, что «кобра» против «мессера» ничего не стоит, «мессер» сильнее. Думаю, проверю. Пощупаю своими руками, как говорится. Потом смотрю, он тянет, тянет, а я его начинаю догонять. Догоняю, догоняю, в итоге чуть не столкнулся. Пришлось даже убрать немного мотор. Я ручку отдал, самолет уменьшил угол набора высоты, а потом ручку поддернул, и брюхо «мессера» прямо передо мной. Я выстрелил. Видно было, что снаряд дырку сделал и в кабине разорвался, убив летчика.

В Крыму произошел такой случай. Мы сидели в Багерове. Нам привезли обед на окраину аэродрома. Пока мы собрались — летчики, техники, — уже стало темнеть. Группа летчиков, в их числе Сергей Иванов, штурман полка Худяков Сашка [Худяков Александр Анисимович, капитан. Воевал в составе 101-го гиап и других полках ВВС КА. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 277 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 3 самолета лично и 7 в группе. Награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны 2-й ст., медалями], начальник штаба Гейко, замполит Пушкарский, Сережка Овечкин, Воробьев, пошла через аэродром к столовой, а мы со смершевцем пошли по дороге в обход. У Иванова был немецкий клинок. Он шел и все время им махал. Зацепил мину-лягушку. Она взорвалась, и ее осколками были ранены семь человек. Мы слышали взрыв, а через некоторое время мы услышали шум автомобильного мотора и еще один взрыв. Оказывается, машина шла им на помощь и тоже подорвалась на мине. Когда мы пришли в помещение, где располагались на ночлег, нам сказали, что наши подорвались. На следующий день их на санитарном У-2 перевезли в госпиталь в Краснодар. Воробьев скончался от ран. Сережке Овечкину ногу отняли. Сергею Иванову ногу спасли, хотя у него гангрена начиналась, и он после этого больше не летал. Серега сильно запил после госпиталя. Вернулся к себе в Торжок. Сменил несколько мест работы. А потом из ребят, что к нему льнули, сколотил банду, занимавшуюся грабежом квартир. Вскоре их арестовали. Его, как организатора, судили и лишили звания Героя Советского Союза.

Я тебе прямо скажу, что летчиком Сережка был хорошим, но нечист он был на руку. Мы с Борисом Степановым постоянно с ним конфликтовали. Он стремился все время быть героем, победы иметь. Частенько просил Бориса, как своего ведомого, подтвердить победы, которых не было. А Борька Степанов — честный парень был, никак на это не соглашался.

Вообще если говорить о приписках, то, конечно, они были, но занимались ими всего несколько человек в полку. Их знали, но ничего сделать не могли. Были и хитрецы, тот же Иванов. Нужно в бой идти, где каша, драка, а он в стороне ходит, в гущу не лезет. Смотрит, сбили самолет. Он засекает место: вот здесь сбитый самолет. Как только группа собралась и идет на аэродром, он впереди садится. И сразу первый докладывает, что сбил, самолет упал там-то. Командир полка докладывает в дивизию, те — еще выше. Пойди попробуй докажи, что это не он сбил, а кто-то еще?

Бывало, что ведомый бросал ведущего. Одному такому набили морду после войны. Он когда с Беркутовым [Беркутов Александр Максимович, подполковник. Воевал в составе 101-го гиап (84-а иап). С декабря 1944 г. — командир 57-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 361 боевой вылет, в воздушных боях сбил 16 самолетов лично и 1 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст. и 2-й ст., Красной Звезды, медалями] летал, бросил его, и из-за него «мессера» сбили ведущего группы штурмовиков, а вел ее командир дивизии, генерал. Беркутов, когда прилетел, кричит, где этот… сейчас его расстреляю. Пришлось оружие отобрать, чтобы успокоился.

Но повторяю — это единичные случаи! Основная масса летчиков полка воевала честно и мужественно. Взять, например, Похлебаева. У Иванова числится 21 сбитый самолет. У Похлебаева — 17. Но у Похлебаева больше сбитых, чем написано. Он был очень скромный и честный мужик.

— Было такое, что сегодня мы тебе пишем до Героя, а завтра мне?

— Были случаи, когда отдавали свои победы, а потом надо было долги отдавать. У нас в эскадрилье этого не практиковали.

— За что в 1944 году дважды Героя Камозина сняли с должности командира эскадрильи 66-го полка и перевели на должность заместителя командира эскадрильи в ваш полк?

[Камозин Павел Михайлович, майор. Воевал в составе 246, 269, 66-го иап и 101-го гиап.

Всего за время участия в боевых действиях выполнил 188 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 35 самолетов лично и 13 в группе. Дважды Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст., медалями]

— За драку. Когда мы перелетали на фронт в конце 1944 года, погода была паршивая. Он со своей эскадрильей сел в Бобруйске, и долгое время там сидели. Начпрод их плохо кормил. За это он его побил. После этого его перевели заместителем командира эскадрильи к Морозову. Конечно, была у него слабость — любил за воротник заложить, но это был дисциплинированный, грамотный мужик, умело и храбро воевавший, умевший управлять людьми. Помню, раз сменяли его четверку. Подлетаем к линии фронта. Со станции наведения передают: «Камозин, внимательно. Вылетела пара «мессов». — «Хорошо, пусть идут». Дальше — тишина. Мы подходим, набираем высоту, наладили связь со станцией наведения. Слышим: «Паша, Паша, смотри, заходит «худой». — «Вижу, пусть заходит». И больше ни слова. Обычно в бою какие-то команды, мат, а тут тихо. Я смотрю — где он ходит, самолетов пока не вижу — еще далеко. Проходит минуты полторы, и слышу, он передает: «Вон, «худой» горит. Зашел, понимаешь». И все. Тут уж я и сам увидел дымный шлейф. Вот так спокойненько он его снял.

Он был честным и всегда говорил правду в глаза. Это не нравилось начальнику штаба полка майору Гейко, с которым они постоянно ругались. После войны было такое указание, что летчиков, нарушающих дисциплину, вне зависимости от их заслуг, можно увольнять из армии. Видимо, Гейко написал на Камозина докладную, и Красовский подписал приказ уволить того по пункту «е». Как сказал у нас один летчик, пункт «е» означает «ешь сам». Это значит, что тебя увольняют без пенсии, на гражданке на работу не примут. Уже в 1948 году я лично слышал, как Красовский высказывал командиру полка Павликову, что его обманули и он уволил Камозина фактически по навету. Связь мы с ним поддерживали. Поначалу его никуда не брали. Ходила такая байка, что он, дважды Герой, сидел на ступеньках здания Наркомата обороны и просил милостыню, но, когда мы с ним встречались, он сказал, что такого не было, но по начальству он много ходил. Потом все-таки он устроился в ГВФ.

— После освобождения Крыма вашу дивизию отправили под Полтаву на переформировку. Как складывались взаимоотношения с американцами?

— Наш полк стоял на одном аэродроме с их истребителями «мустанг». Отношения были нормальные. Американцы жили в палатках. Мы ходили в их ресторан, располагавшийся также в палатке. У нас был такой Беркутов Александр Максимович, Герой Советского Союза. Хороший вояка, храбрый человек, который воздушные бои вел грамотно, не боясь, разумно. Отлично разбирался в штурманском деле. На И-16 сбивал «мессершмиттов»! Для этого надо было уметь грамотно использовать технику. Многие, особенно в начале войны, погибали из-за того, что как следует не пользовались даже тем, что есть.. Вот такой пример. Уже шла война. Перед эвакуацией училища инструкторский состав проходил тренировочные полеты и отрабатывал боевой порядок. Летали они на И-16 звеном из трех самолетов. Справа ходил один младший лейтенант, а вел звено полный, солидного возраста старший лейтенант. После полетов он делает разбор. Я был в наряде и находился от них недалеко. Слышал их разговор. Этот старший лейтенант молодому лейтенанту, инструктору, говорит: «Ты стоишь далеко. Ты должен у меня рядом стоять, ты должен меня защищать своим телом!» Я тогда уши навострил: как это — телом? Значит, он должен прикрывать, себя подставлять. А оружие зачем у него тогда? Думаю: ладно, посмотрим. Сейчас нужно школу заканчивать, там будет видно. Вот какие взгляды были у нас. Заслуга Александра Ивановича Покрышкина, что он смог эти взгляды изменить не только у рядового состава, но и у высокого начальства.

Так вот мы с Беркутовым как-то пришли в ресторан, нас было человек семь. Один из американцев показывает на его иконостас и спрашивает: «Кобра?!» Мы сначала не поняли. Потом дошло, что он спросил, получил ли он эти награды, воюя на «кобре». Мы ответили: «Да».

Тогда он говорит: «Мустанг» и показывает, что награды доходили бы до пят. Посмеялись. На «мустангах» они не давали летать. Мы им в шутку предлагали меняться, но они не соглашались. «Кобра» у них считалась штурмовиком. «Мустанг» был лучше вооружен, у него более сильный мотор.

Как-то три «мустанга» встали на ремонт. Американцам понадобился специалист-радист. Командир полка послал мою будущую жену, Раису Михайлову. Она пошла к ним. Они говорят: «Вы не поняли, нам нужен специалист по радиооборудованию». — «Все правильно, она и есть специалист». Поскольку радиостанции были одинаковые, она там все сделала. Они потом сказали, что она большой специалист, и даже стали ее уговаривать, чтобы она к ним перешла.

— Большинство самолетов вы сбили в Крыму и один в Восточной Пруссии? Так?

— Два в Восточной Пруссии.

— По документам — один. ФВ-190, аэродром Гроссшиманен. Но об этом чуть позже. А пока вот о чем: почему такая разница — казалось, 9 самолетов буквально за три месяца войны, а потом всего один?

— После Крыма наш полк несколько месяцев стоял с американцами, у нас воздушных боев не было. А потом сели в Польше, тоже воздушных боев не было. Мы там все время были привязаны к бомбардировщикам. Помню, был такой боевой вылет. Командир полка послал меня и Зорина [Зорин Николай Иванович, старший лейтенант. Воевал в составе 101-го гиап и других полках ВВС Ка. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 395 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 8 самолетов лично и 7 в группе. Награжден орденами Красного Знамени (дважды), Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды, медалями] на разведку аэродрома Гроссшиманен, который располагался примерно в 60 километрах за линией фронта. Прилетели, доложили, что на аэродроме стоят самолеты, и тогда командир поднял весь полк. Мы пошли двумя группами. Первую группу повел Зорин, а вторую я. Летели на 3000 метров с кассетными бомбами. Облачность была с большими разрывами. Зорин, похоже, струхнул или был не уверен, что правильно вышел. Передает по радио: «Аэродром закрыт облаками». А я вижу — впереди маячит его группа. Подхожу: аэродром открыт — не открыт, непонятно, но есть большие просветы в облаках. Подходим, смотрю — на полосу выруливает «фоккер». А мы в этот вылет взяли много молодежи. Думаю, неопытные, он один может всех их посшибать. Надо этого «фоккера» снять. Я передал командиру полка, что атакую. Сбросил бомбу, а «фоккер» в это время пошел на взлет. Я за ним. Думаю, я первым атакую, сейчас зенитки весь огонь по мне сосредоточат. Пора начинать маневрировать. Только я левую ногу сунул — взрыв! Самолет рулей слушается, я продолжаю пикировать за этим «фоккером». Глянул, ведомый бомбу сбросил и тоже идет за мной. Смотрю, «фоккер» отрывается, взлетает, я по нему стреляю — у меня отказывает пушка и все пулеметы, кроме одного. Но попал! «Фоккер» свалился и взорвался. Я ушел в сторону. Думаю, где садиться. Черт знает, что у меня подбито. Видел, что вспышка была. Управление пока работает, мотор тоже. Ведомому говорю: «Посмотри, у меня ничего не дымит?» — «Нет». Уже на земле я увидел, что снаряд попал в заднюю кромку крыла. Осколки побили хвост, но мотор не затронули. Если бы не сделал скольжение, то прямо бы по центроплану и по кабине попал.

Я опять захожу, смотрю — второй «фоккер» со стоянки выруливает на взлет. Взлетает. Я его догоняю — не стреляет оружие. А он на малой высоте, уже убрал шасси, я у него в хвосте вплотную сижу и никак не могу на виражах перезарядить пулеметы или пушку. Крыльевые не перезаряжаются, а эти перезаряжать можно, но некогда. Я отхожу немножко в сторону. Ведомый видит, что я за кем-то гоняюсь, я ему говорю: «Бей его». Он заходит, а стрелять еще как следует не умеет. Упреждение не взял, в метре идет за ним очередь. Я ему говорю: «Упреждение возьми, упреждение возьми на метр, хвост отрубишь ему». Он несколько очередей дал, но промахнулся. Тут закрутилась карусель, и куда это «фоккер» делся, я не заметил. Перезарядил пушку, пулеметы. Попробовал — стреляет. Отработали, стали отходить. Вижу — «фоккер» за нами. Я командиру полка передаю: «Фоккер» идет за нами. Сейчас я его сниму». Я развернулся, дал очередь издалека, отвлекаться некогда было — отставать от группы нельзя, я же ведущий. Этот «фоккер» задымил… я вот все думаю — куда я ему попал? Я увидел не обычный черный дым, а клуб белого пара, и он рухнул в какую-то просеку, где была линия электропередач. Пыль, дым, белый пар столбом…

— Почему отказало оружие?

— Если в бою создашь отрицательную перегрузку, где-то там ленты зацепляются, и оружие отказывает. Причем мы пытались найти и исправить этот недостаток, но так ничего и не смогли сделать. Ведь когда самолет садится, его встряхивает и все опять работает. А в воздухе я уже знал, что, если сделал переворот или разворот с отрицательной или близкой к нулевой перегрузкой — обязательно будет задержка. В этом случае надо просто перезарядить оружие, но в бою не всегда есть такая возможность.

В 1945 году летали на сопровождение бомбардировщиков, летали на штурмовку. Бомбы бросали. Нам вместо подвесного бака к самолету подвешивали одну 250-килограммовую бомбу. Ходили на Данциг, бомбили корабли. Кто как мог, конечно… Один раз велели бомбить эсминец, который обстреливал наши войска. Дня три его гоняли. Как только мы появлялись, смотрим — он сразу прекращает стрелять и начинает маневрировать. Попасть в него тяжело, но хоть отгоняли. Хотя командир первой эскадрильи Зорин говорил, что мы его потопили, но на следующий день опять наши наземные войска помощи попросили. Может, моряки потопили. Его 250-килограммовой бомбой не потопишь. Потом наши Данциг взяли, он куда-то ушел.

Так вот, воздушных боев практически не было. Летчики противника послабее стали, чем в начале войны. В Польше летали, шестеркой сопровождали девятку «бостонов» на город километрах в 60—70 от линии фронта. Я парой в ударной группе, а Боря Степанов парой выполняет роль непосредственного прикрытия. Бомбардировщики на боевой курс с ходу встали. Смотрю, навстречу выше нас метров до 500—1000 идет группа «фоккеров» и «мессеров». Всего штук 30. Ну, думаю, сейчас драчка будет. Моя задача — сохранить бомбардировщиков. Сам погибай, а бомбардировщиков сохрани. Они на боевом курсе — не шевельнуться. Сейчас сбросят бомбы, начнут разворачиваться, на развороте их немцы и начнут лупить. Смотрю, один атакует Степанова — напористый такой, с пикирования на скорости. Я говорю: «Боря, в хвосте «худой». — «Вижу». Я сказал, а сам направился на этого «худого». По крайней мере, хоть пугну, чтобы не атаковал. Заметил он меня и сразу вправо в сторону раз — полупереворот и ушел. Другие крутятся, вертятся, но практически не атакуют. Видно, послабее летчики были. Бомбардировщики уже развернулись. «Бостон», если идет налегке с принижением, то скорость у него хорошая. Пошли с курсом на аэродром. Смотрю, четыре «фоккера» за нами. У меня ведомым молодой летчик. Думаю, связываться с этими четырьмя «фоккерами» или нет? Пока они далековато еще. Можно развернуться и с передней полусферы… Хотя бы одного снять, а остальные рассыплются. Но я могу ведомого потерять, а он может заблудиться. Ждал, ждал. Думаю, если подойдут, тогда, конечно, придется завязать бой. Не получилось… Они в какой-то момент развернулись и ушли.

Когда на Берлин ходили, я видел «мессеров», но они не атаковали наших бомбардировщиков. А я не мог оторваться от бомбардировщиков, чтобы самому атаковать. Вот потому и не настрелял больше.

— Вы дружили эскадрильей или полком?

— Вообще полком. Между собой в эскадрилье, конечно, больше общались и лучше друг друга знали. Между эскадрильями общения было меньше, но дружили и с техническим составом, и с летным. Дружба была и между полками, но тут уже выборочно.

Помню, как после Крыма командир полка послал меня и Серегу Нестерова в дом отдыха на 10 дней. Добирались на попутках. У меня тогда был только один орден Славы. Молодые летчики уже по второму ордену получили, а мне все не давали. Начальник штаба сказал (это уже я потом узнал), что, пока он сам не получит второго ордена, у меня второго ордена тоже не будет, поскольку он с начала войны и старше меня.

Стоим на стоянке. Совершенно незнакомый мне человек говорит: «Здравствуй. Ты Дементеев?» Оказывается, это был командир эскадрильи бомбардировщиков, чью группу я все время сопровождал. И в Крыму, и потом, в Польше и Германии. Спрашиваю его: «Как же ты меня узнал? Мы же с тобой не встречались!» — «Ну, как же, — говорит, — длинный такой, один орден Славы болтается».

— Орден Славы — солдатский орден?

— Меня к нему представили, когда я два «фоккера» сбил. Замполит говорит: «Я тебя сделаю полным кавалером ордена Славы». В авиации этот орден давали только младшим лейтенантам.

— Какой следующий орден?

— Закончилась война. Мы стояли в Пенемюнде. Это ракетный немецкий центр. И в течение недели я получил два ордена Красного Знамени и орден Отечественной войны I степени. Уже прошло 44 года, в 1988 году вдруг мне звонят из поисковой группы: «Вы награждены орденом, но вам его не вручили». Тогда мне и вручили третий орден Красного Знамени, которым я был награжден в 1944 году. И Хоцкому тоже вручили орден Отечественной войны I степени, которым он был награжден раньше.

— Два ордена Красной Звезды уже позже получили?

— Да, за полеты в сложных метеоусловиях и за выслугу лет.

— Командир полка часто летал?

— Нельзя сказать, что часто, но Павликов и в групповых вылетах участвовал, и полк водил.

— Как относились к потерям?

— Тяжело. Первые потери вообще очень тяжело переносились, а потом сердце просто сжимается. Но каждая потеря отражалась на нас на всех. Сильно переживали.

— Что делали с личными вещами погибших?

— А какие личные вещи? У летчиков — планшет, и пошел. Зимние костюмы были в ведении техников. У нас в эскадрилье был случай на Кубани, когда один сержант, пользуясь этим, наше обмундирование продавал. Даже парашюты воровал. Его поймали, при задержании он застрелил одного из патрульных. Его судили и расстреляли. Опять же, это единичный случай, которым был возмущен весь личный состав полка.

— Летали с орденами?

— Да, с орденами и документами. Как-то вечером я полетел на разведку. На обратном пути меня обстреляли с земли, и пуля пробила охлаждающую систему. Кое-как перетянул линию фронта и в сумерках сел в болотце. Подошли пехотинцы, отвели в комендатуру. Первый вопрос: «Документы?» Показал удостоверение. Сразу другое отношение стало. Спрашивают: «Что вам надо? Чем помочь?»

Летали в любую погоду. В мороз летали, нам зима не страшна была. Чтобы двигатель легко запускался, перед его выключением в масло добавляли бензин. Для этого был специальный тумблер подачи бензина в маслосистему. Погоняешь его минуту-полторы, а наутро он с пол-оборота запустится.

—Штурмовики приходилось сопровождать?

—Да. Это были самые сложные задания. Как-то выкручивались, маневрировали.

—Рисовали что-то на самолетах?

—Нет. Вот когда Сережка Нестеров погиб, на самолетах написали «за Сережу!». Во всех эскадрильях полка коки винтов были белые. Причем у «фоккеров» тоже были белые коки. Мы как-то с ними схватились, вышли из боя, а один у нас отстал. Спрашиваем: «Иван, где ты?» — «Пристраиваюсь». Нет его. «Где ты, в каком районе?» — «Пристраиваюсь. Вот вы, белые коки». Оказалось, что он к «фоккерам» пристраивается. Они опомнились, развернулись и по нему стрелять. Он кричит: «Аяяяяй!» Но как-то выкрутился. Прилетел домой, винт свистит — все лопасти прострелены. Вот так белые коки!

Спереди сбоку наносились крупные белые номера машин. Номера самолетов первой эскадрильи начинались с 01, второй — 20, третьей — 30. Я летал на «кобре» под номером 22. Если самолет вышел из строя и я надолго перехожу на другую машину, то номер также переносился. Ну и за сбитые самолеты рисовали звездочки: там, где номера, — спереди сбоку. Как у Покрышкина.

— Крыльевые пулеметы снимали?

— Нет. Некоторые машины к нам приходили с крыльевыми крупнокалиберными пулеметами. Крыльевые пулеметы хороши для атак наземных целей, а для воздушных целей достаточно двух крупнокалиберных и пушки. На одну гашетку я оружие не выводил.

— Действительно у «кобры» был слабый хвост? Проводились ли мероприятия в полку по его усилению?

— Да, была такая проблема. Приезжали представители ПАРМа и усиливали хвост. У нас в полку случаев скручивания хвостового оперения не было, но в других полках, я знаю, были.

— Насколько часты были случаи обрыва шатуна двигателя?

— Такие случаи были. У меня лично такого не случалось — я считаю, благодаря моему технику. Они работали грамотно, добросовестно, можно сказать, героически. После каждого полета было положено снимать масляный фильтр. Как-то вечером в феврале 44-го техник сказал, что стружка пошла, а это значит — надо менять мотор. Я расстроился: завтра я буду безлошадный — нехорошо. Утром подхожу к самолету, стоит тренога, прикрытая брезентом. Подходит техник, Вадим Адлерберг, руки распухшие, в крови, и говорит: «Товарищ командир, самолет готов. Сейчас капоты закроем, и можно облетывать». Они за ночь мотор сменили! День не спали и всю ночь работали! Я говорю: «Дима, что у тебя с руками?» Он только рукой махнул: «Сейчас мороз, надо гайку навернуть, на палец поплевал, она прилипла, навернул и оторвал. Подумаешь, кровь, — заживет».

— На «кобре» фотокинопулеметы устанавливали?

— Были фотокинопулеметы, но мы почему-то ими не пользовались. Я одно время, когда первых своих сбил, хотел ввести в практику его использование. Ведь и оборудование, и пленка, и лаборатория были, но никто этим не захотел заниматься. Я пытался пробить, но мне не удалось.

— Как вы познакомились со своей женой?

— Стояли мы в Вазиани. Как-то вечером пошли с братом погулять, пришли на танцплощадку, смотрим — стоит девушка, младший сержант в красивой форме с гвардейским значком. А тогда для нас, выпускников училища, гвардеец — это… О! Я пригласил ее потанцевать, хотя до этого никогда не танцевал. Она не отказала, и мы потанцевали. А когда в полк попали, оказалось, что она в нашей эскадрилье механик по радиооборудованию. Надо прямо сказать, что поклонников у нее было много. Я ее уже потом, когда мы поженились, спрашивал: «Что же ты меня выбрала? Я такой длинный, некрасивый, а вокруг тебя такие хорошие ребята были». Она говорит: «Сама не знаю почему».

В полку было около пятнадцати девчонок — оружейницы, штабные работники. Оружейницы придут, почистят оружие и уходят — регулировку делали мужики, а Рае все время с техниками приходилось быть: от темна до темна. Что может сама сделать — сделает, что не может, определит в мастерские. Другие эскадрильи тоже пользовались ее услугами, когда им нужна была помощь. Она классный специалист была. Уже в 1945 году, весной, в распутицу, как-то в землянку к девчонкам зашел, а в ней холодно. Девчонки сидят, мерзнут. Я спрашиваю: «Чего вы печку не топите?» — «Вот Рая придет, тогда будем печку топить. Она ребят попросит, и они нам дров принесут. Ее просьбу ребята всегда выполнят». — «А чего сами не попросите?» — «Нет. Пусть уж лучше она». А ведь нужно же обсушить сапоги, сменной обуви нет.

К концу войны мы стали встречаться. У нас, конечно, серьезные встречи были. Не просто так: рассчитывали пожениться после войны, если я жив останусь. Когда мы уже в Польше стояли, 15 марта 1945 года пришел я к командиру полка, говорю: «Надо Рае условия создать». — «А чего?» — «Мы встречаемся, хотим пожениться». Он говорит: «О, лучшая пара полка! Пиши рапорт. Я вам — бог, царь, мать и отец. Я приказ отдам, и по возможности предоставим вам все условия, как семейной паре». И командир полка заставил меня написать рапорт. Рая об этом еще не знала. На следующий день нас поженили приказом по полку. Она потом говорила: «Если бы не этот приказ, не знаю, вышла бы я за тебя замуж или нет». Когда приказ вышел, Рае говорили: «Да ты что? За кого ты вышла? Он же горячий, он же лезет везде и всюду. Его же убьют, останешься молодой вдовой». У нее, как я уже говорил, много ухажеров было. Начальник штаба Гейко тоже ухаживал. Ходили слухи, что он хотел развестись со своей женой и с Раей сблизиться. И холостяков много было — хороших ребят, достойных. Но она меня выбрала.

В августе того же года меня отпустили в отпуск, а она демобилизовалась. Рая родом из Белоруссии, из города Полоцка. Приехали мы туда в эшелоне, пошли в ЗАГС, чтобы уже официально расписаться, а нам говорят, что нужно ждать три месяца. Я им отвечаю: «У меня всего три часа времени, мне нужно возвращаться в часть». — «Тогда идите к начальнику». Пошли к начальнику. Он — инвалид войны, понимает нашего брата. Приказал, и нас немедленно официально расписали. Но вообще-то мы с ней считаем, что мы с 15 марта муж и жена. Вот, до сих пор вместе, уже 62 год.

— После войны вас не спрашивали, почему вы женились на фронтовичке?

— Когда я приехал к себе на родину после войны, встречался с одноклассниками, знакомыми, некоторые спрашивали, почему я женился на фронтовичке. Было такое мнение, что они все были ППЖ. Я отвечал: «А чем отличается фронтовичка от тыловички? Кто лучше, кто хуже? На фронте, по крайней мере, видно, какой человек в действительности, а в тылу попробуй пойми».

— Постоянные пары в полку были?

— Всякое бывало. Разные девчата были, разного поведения. Из полка девушки по беременности не уезжали. Наоборот, некоторых девчат присылали из других полков на перевоспитание. Как надоест ругань из-за них — направляли в наш полк. Командование полка все силы прикладывало, чтобы был порядок. Ведь некоторые приходили не для того, чтобы в армии служить, а чтобы найти себе мужика… Разные взгляды, разные люди есть. Главное, чтобы мужики из-за них не ссорились. Мы со всеми этими девчатами, какого бы они поведения ни были, после войны и до сих пор все собираемся. И тогда и сейчас мы относились друг к другу уважительно. Мы же гвардейцы! Знаешь, что такое Гвардия?! Во-первых, это признание боевых заслуг, а кроме того, Гвардия получала оклады на 50% больше, чем другие полки. Однажды сижу в Краснодаре, в столовой. Напротив за столом летчики-бомбардировщики о чем-то разговаривают. У одного ордена три было, он рассказывал о том, сколько получает. Тогда же за ордена еще деньги платили. Он смотрит на мой гвардейский значок и говорит: «Я бы за этот гвардейский значок отдал бы все свои ордена». Другой спрашивает: «Как так?» — «Ну, что я: за этот 10, за этот 5 рублей в месяц получаю. А у него 50% к окладу».

— Что делали с деньгами?

— Родителям отправлял. То за сбитый самолет 1000 рублей, то за радиокласс, а больше на водку уходило, потому что ее тяжело было достать. Жили-то сегодняшним часом, а не то что днем. Я врачу как-то говорю: «Доктор, вот почему так бывает: 100 граммов не выпьешь вечером после боя, а утром встаешь, голова болит». А он отвечает: «Для этого и дают 100 граммов. Когда 100 граммов выпьешь, да к ним еще 200 добавишь, поужинаешь хорошо, стресс снимается».

Когда операция начиналась, настолько интенсивно летали, что, бывало, из самолета выйти некогда. Заправляют, ты сидишь в кабине, а уже тебе ракету на взлет дают. Если до завтрака вылетел, то завтракать уже не будешь. Во-первых, в столовую некогда пойти, хотя официантки разносят завтрак к самолетам, уже ничего не хочется, кроме воды. Даже компот не идет, аж тошнит. Только обыкновенной воды выпьешь немножко, и все. Когда в Вышестеблиевской стояли, у нас была Валечка-официантка. Она ко мне однажды подходит — я в кабине сидел — и говорит: «Хоть компотик выпей!» Со слезами уговаривала. Я говорю: «Не хочу, уже попробовал, не лезет». Мимо командир полка Павликов шел. Она ему: «Товарищ командир, прикажите ему покушать. Они же с голоду умрут!»

Бывало, что и по малой нужде сходить некогда. В кабине писсуар был, а трубка от него выходила вниз, рядом с трубкой слива топлива при переполнении баков при заправке. Вот раз как-то я сижу в кабине, техники заправляют самолет. Решил я воспользоваться писсуаром. Техники кричат: «Смотри, бензин течет!» Прибежали. Разобрались, посмеялись…

А вот вечером — тогда да. Начпродам командование приказывало, что они могут в завтрак продукты экономить, в обед, но чтобы во время ужина каждый был сыт. Вот техников кормили плохо, мы им в кульки еду собирали, относили. Им же приходилось еще и ночью работать. Так вот в ужин дадут боевых 100 граммов, ну сами еще граммов 200 найдем. Немножко успокоишься, тогда хорошо поужинаешь. Знаешь, тогда мы в насмешку говорили: «Если ты проживешь долго… » Настроены мы были на короткую жизнь. Я тебе скажу, что я был готов погибнуть. В воздушном бою, в драке можно и умереть. Только бы не по-глупому, не оттого, что зевнул, проспал атаку.

— Что делали после ужина?

— Когда боевая работа была, то спали, не до танцев. А когда бывали свободны, на танцы шли.

— Какое у вас было отношение к немцам?

— Под Феодосией есть поселок Старый Крым. Когда немцы отступали, они всех убили. Чудом спасся один старик. Мы видели весь этот ужас — зарезанных, застреленных жителей. Мы были в бешенстве. Хотелось мстить им всем.

— Вы были суеверны?

— Нет. Но знаю: многие летчики суеверны. Допустим, 13-е число, понедельник, надо вылетать на задание. Тяжелый день, конечно. Но кому не повезет: мне или моему противнику? Он же тоже в это время летит. Посмотрим. Потом, бриться перед полетом нельзя. А я всегда брился, когда было нужно. У меня не было ни примет, ни предчувствий, я не верил в это.

— Как вы встретили известие об окончании войны?

— Мы были в Германии, в лесу, на полевом аэродроме. Проснулись ночью: началась стрельба, переполох. Зенитчики стреляют. Что такое? Оказывается, война окончилась! Салют! Утром приходим на аэродром — стоит жуткая, пугающая тишина. Мы привыкли, что днем и ночью то моторы пробуют, то взлетают, то садятся, там подбитый садится, раненый. Кругом шум. А здесь такая тишина, просто угнетающая. Особенно в первый день. Не веришь — неужели это правда, что не будет больше войны, не будут убивать людей. Хотя еще после этого дня пришлось повоевать. Но все равно — победа, конец войне.

Список документально зафиксированных побед Б.С. Дементьева в составе 101-го гиап, на самолете «аэрокобра»

28.01.44 2 ФВ-190 Сев.-Зап. Катерлез

05.02.44 1 Ме-109 Зап. Малый Бабчик

08.02.44 ФВ-190 зап. высота 77.1 (Крым)

15.02.44 ФВ-190 Зап. Керчь

23.04.44 ФВ-190 6-я верста

05.05.44 ФВ-190 Сев. Бартеньевка

07.05.44 Ме-109 Севастополь

07.05.44 1 Ме-109 сев. г. Сахарная Голова

13.01.45 1 ФВ-190 аэродром Гроссшиманен

Всего сбитых самолетов — 10 лично;

боевых вылетов — 131;

воздушных боев — 42.

Источник:

ЦАМО РФ, ф. 329 иад, оп. 1, д. 14 «Журнал учета сбитых самолетов противника» (за 1944—1945 гг.).

Прием в партию Бориса Дементеева Слева направо: Чуприн, Степанов (спиной), парторг Пронин, начальник связи полка, начальник по спецоборудованию Царев. Борис Дементеев (стоит)

Раиса Михайлова и Борис Дементеев, 1945 г.

Начало войны я встретила в городе Витебске. В 1940 году я окончила 10 классов, поступила работать в 6-ю дистанцию сигнализации и связи Западной железной дороги, при которой после школы заканчивала курсы телеграфистов. Жили мы трудно: отец умер, семья была большая, а мама одна.

В воскресенье, 22 июня, мы договорились со своими одноклассниками собраться в парке. Я вышла, вдруг слышу, объявляют, что началась война. На душе стало тяжко, никакой у нас встречи не получилось. Вскоре начались бомбежки. Город горел, кругом пожары. Нас эвакуировали настолько поспешно, что я не смогла сообщить маме, которая жила в 8 километрах от города, о том, что уезжаю. Как потом выяснилось, ей кто-то сказал, что видел меня убитой при бомбежке. Так она и жила три года, считая меня погибшей.

Наш эшелон разгрузился на станции Бугуруслан. Там нас распределили по квартирам. Я попала на квартиру в семью военного. Они были очень добрые люди, приняли меня, как родную дочь. Он — военный врач при военкомате, она — сотрудник Сбербанка. Меня определили на работу учетчицей на стройобъекте № 488 УАС НКВД. Строили специальный аэродром. Строительство шло три месяца, а по его окончании семья, в которой я жила, переехала в Челябинск, а я пошла работать корреспондентом в центральное справочное бюро при НКВД. Бюро занималось розыском потерявших друг друга людей. Со всего Союза приходили письма с просьбой разыскать своих родных и близких. Мы, корреспонденты, эту почту регистрировали, искали человека, и как же мы радовались, когда нам удавалось его найти! В остальном, как и все в тылу, жили трудно, впроголодь.

В 1942 году я случайно узнала, что военкомат набирает добровольцев на фронт. Пришла туда, меня приняли, а на работе меня не отпускают. Что делать? Я — без разрешения, не получив расчета и трудовой книжки, фактически сбежала на фронт. Вот так 11 мая 1942 года я оказалась в эшелоне, который шел на Кавказ. Попала я в 49-ю шмас (школа младших авиаспециалистов), в которой обучались одни девушки. В этой школе, на отделении радиооборудования, я училась до декабря, т. е. около восьми месяцев. Конечно, нам было трудно: день и ночь шли занятия. Очень много занимались строевой подготовкой. Частенько ночью курсантов поднимали по тревоге, и мы с полной выкладкой, с винтовками и пулеметами бежали в горы. Там занимали оборону, а потом возвращались обратно в казармы. День учимся, вечером дежурим. И потом, климат совсем другой. Там было очень жарко, а мы к жаре не привыкли. Однажды, когда нас построили, я даже потеряла сознание. Получила солнечный удар и упала. Меня в госпиталь положили. Короче говоря, времена были трудные.

— Что изучали в школе?

— Радиотехнику и радиосвязь. В начале декабря 1942 года я, получив воинское звание сержант и специальность мастера по радиооборудованию, была направлена в 216-ю авиационную дивизию, а оттуда в 84-й иап, ставший впоследствии 101-м гиап. Командовал полком Середа Петр Сильвестрович. Назначили меня механиком радиооборудования. Полк был поначалу вооружен И-16 и «чайками», И-153. Радиостанции стояли в основном только на «чайках», а остальные самолеты не были ими оборудованы. Так что особой работы по специальности у меня не было. Приходилось ходить в наряд, охранять ночью самолеты. В штабе работала — словом, где придется. В начале 1943 года самолетов в полку почти не осталось. Многих — Клубова, Трофимова, Голубева и других летчиков — передали в 16-й гвардейский полк. А наш полк отправили в зап в г. Вазиани для пополнения летным составом и переучивания на новую матчасть. Получили американские «аэрокобры» и начали переучиваться на новую технику.

В октябре 1943-го полк перелетел на фронт. Вот тут-то у меня работки прибавилось, вдоволь стало. Приходилось самой и ремонтировать, и настраивать радиостанции. Конечно, крупный ремонт проводили в мастерских, а мелкий я сама делала.

— Что обычно выходило из строя?

— На «кобрах» стояли две очень хорошие радиостанции. В основном были боевые повреждения. Приходилось ремонтировать и приемники, и передатчики, и модулятор. Куда снаряд попадет. По штату у меня должен был быть мастер. К нам однажды прислали мастера-радиста. Молодые ребятки собрались, нашли гранату, начали ее рассматривать, а она у них в руках взорвалась, и все они погибли. Так что я в основном одна управлялась. Летчики прилетали с боевого задания, шли на КП для разбора полетов, а мы и техники тут же к самолету и начинали готовить самолеты к следующему вылету, а ведь в день бывало и два, и три, и четыре, и даже шесть вылетов. Но справлялась.

Когда мы с американцами стояли на одном аэродроме, они даже обращались ко мне за помощью, когда у них заболел радист. Пошла я к ним. У нас «кобры», а у них «мустанги», но радиостанции одинаковые стояли. Настроила им все. Они были очень довольны. Все никак не могли понять, как это так: девушка, а так разбирается в работе радиостанции.

— Сколько примерно в полку было девушек?

Вначале двое: Шура Полева и я. Мы с ней окончили одну и ту же школу, там и подружились. Она была специалистом по электрооборудованию, а я по радиооборудованию. У нее работы по специальности особенно не было, и она стала работать оружейницей. Потом пришла Мария Гринева — парашютоукладчица. Потом в полку стало 12 девушек.

— Девушки вместе держались?

— Да. Очень дружные были.

— На фронте мужской коллектив. Насколько тяжело было женщинам на фронте?

— Жили мы очень дружно. Ребятки относились к нам по-братски, а мы за них очень переживали. Помню, в начале февраля 1945 года с аэродрома Модлинг под Варшавой полк вылетел на штурмовку немецких войск под городом Данциг. Погода была плохая, облачность низкая. Стало темнеть, а самолетов наших нет. Мы, техсостав, проглядели все глаза, а наших самолетов все нет. Начали жечь костры, пытаясь обозначить аэродром. И вот появились первые самолеты. Как же мы радовались! Но вернулись далеко не все. Потом выяснилось, что некоторые самолеты сели на другие аэродромы уже в темноте, а некоторые на вынужденную. Слава богу, все живы остались.

Ребята-техники всегда старались помочь и по специальности, и по хозяйству. Помню, стояли мы в одном месте, жили в землянке. Там болото было. Приходишь, в сапогах воды полно, ноги мокрые. Надо растопить печку в землянках. Ребятки подходят к нам, чтобы дров нарубить. Девчонки наши больше на меня надеялись, я как-то с ребятами больше дружила. Они ко мне очень хорошо относились, что ни попрошу — никогда ни в чем не отказывали. Если жили в землянке, то девочки отдельно, ребята отдельно.

— Как был организован быт техсостава?

— Организовано все было нормально, кормили хорошо. Только в то время не хотелось ни есть, ни пить. Когда мы в школе учились, нас приглашают на обед, а ничего есть не хочется. На улице стояла колонка, только водички попьешь, и все. И дизентерией мы там переболели. А в полку было все нормально.

— Одеты вы были в юбки?

— Зимой ватные брюки и ватная куртка. А летом в комбинезоне для работы на аэродроме, а в остальное время юбка и гимнастерка. Девчонки у нас все считались младшими авиаспециалистами, а я уже была средним. Я механик, а они были мастера и штабные работники. Поэтому питание у них было одно, у меня уже другое, как у механика. А у летчиков третье, как говорится. Иногда бывало так: сидим за столом, кушаем. Ребята из летного состава притащат что-нибудь вкусненькое: то один, то другой. А я стеснялась, стыдно было. Думаю: «Господи, чего они на меня обращают внимание?»

— Вы пользовались успехом?

— Было такое. Если был какой-нибудь праздник, они мне винцо предлагали. Если бы я своей любви предпочла какие-то близкие отношения с начальством, то у меня бы и ордена были, и что хотите…

— Были у вас в полку такие?

— У нас в полку таких не было. Вот когда мы ехали с Борей в эшелоне в Полоцк, после моей демобилизации, с нами из других частей ехали девочки с орденами. Они были не из авиачастей, а из наземных, а там ведь жили одним днем. Поэтому, конечно, и награды получали, кто заслуженно, а кто и нет. А в наш полк из дивизии радиоинженер приехал, тоже клинья ко мне подбивал. Я ему, конечно, хороший отпор дала. Он сказал: «Я тебе отомщу». Меня представили к ордену Красной Звезды, а прислали только медаль «За боевые заслуги». А мне не нужно никаких орденов. Я подготовила больше 1000 боевых вылетов, и ни одного отказа радиосвязи по моей вине не было, и я этим горжусь. У меня есть медали «За боевые заслуги», «За взятие Кенигсберга», «За оборону Кавказа», «За победу над Германией». Все, что у меня есть, то — мое. Мне и это не обязательно. Главное, что у меня была честь. Я им всем говорила, что вы мне все как братья, все одинаковые. Другие девочки у нас тоже были очень скромные. С командиром полка одна была, но это их дело.

— По беременности никто не уезжал?

— Нет. Вообще у нас очень скромные девчонки были.

— Тяжело было Бориса Степановича из полета ждать?

— Всех тяжело было ждать. Пришлют к нам в полк молодежь, уже через день кто-то из них погиб… Молодежь только из школы, еще не облетались. Был у нас один летчик, знаю, что его звали Мишей, а фамилию и не знала. Он говорит: «Ты мне только скажи, что после войны за меня замуж выйдешь, только пообещай, что выйдешь». Погиб… А вот Борис Степанович без моего ведома пошел к командиру полка…

— Вроде вы были не против?

— У нас были дружеские отношения, но близости, конечно, не было. Я ему просто отдавала предпочтение. Мне было его жалко. Он так переживал. Я всем ребятам говорила, что они мне как братья. И тут вдруг Шурочка Полева говорит, что вот Боря так переживает, сказала бы ты ему, что вы будете друзьями. Это было в Польше. Мы там организовали танцы. Смотрю, инженер полка подошел, потом начальник штаба, сели рядом. Говорят: «Рая, о чем ты думаешь?! За Бориса замуж выходить! Да он же горячий, его же собьют. Что это ты придумала?!» Я ничего не знаю, а они уже слышали о приказе. Я отвечаю: «Какой есть, что будет, то будет». Никто из нас не знает, что его ждет. Вдруг появляется он. Говорит: «Я рапорт написал». Я говорю: «Ты что?!» — «Вы живете в землянке, девчонки все время тебя ждут, чтобы что-то сделать, печь без тебя растопить не могут. У них работы поменьше, а ты день и ночь на аэродроме. Мне тебя жаль. Давай поженимся, и все». Помню, он мне унты как-то притащил, потому что знал, что я мерзну. Куда мне было деться? Никуда не денешься, раз он уже написал рапорт. Командир полка одобрил. Тут у меня действительно переживаний прибавилось: то за всех переживала, а теперь за всех, да за него еще больше. Он горячий в бою, очень сильный летчик был. У него больше сбитых самолетов, чем записано, но для него главное было, что он сбил, что дело сделал. А запишут — не запишут, — это его не волновало. И везде он такой. Но, славу богу, выжил. И вот уже в марте было 61 год с тех пор, как мы поженились. Командир полка распорядился, чтобы нам дали жилье. На Украине в домах когда-то были умывальные комнатки. Вот такую отдельную комнатку нам и выделили. Там стоял широкий шкаф, мы его перевернули и на нем спали. Приходилось приспосабливаться. Но все равно было хорошо. Меня и наши командиры уважали. Расписались мы в Белоруссии. Когда война закончилась, Бориса командир полка в отпуск отпустил. Мы приехали в Полоцк, когда я уже демобилизовалась. Там и расписались 22 августа 1945 года.

Инструктаж технического состава. Раиса Михайлова вторая слева

Технический состав 66-го ИАП измеряет девиацию компаса самолета. Раиса Михайлова крайняя слева

Я родился в городе Ревде Свердловской области. Еще в детстве я начал заниматься в кружке «Юный авиастроитель». Сначала сам учился, а с 7-го класса уже и других учил, то есть, можно сказать, был на руководящей должности. Получалось у меня неплохо. Я построил фюзеляжный самолетик с размахом крыльев примерно 1,2 метра, с резиновым мотором. На соревнованиях по Свердловской области он пролетел 418 метров, и я занял второе место.

Когда руководителя авиамодельного кружка детской технической станции при Доме пионеров забрали в армию, меня и моего товарища, что на соревнованиях занял первое место, назначили его руководителями. Мы разделили между собой оклад, часы занятий и приступили к работе. Помимо всего прочего, нам приходилось обслуживать демонстрации 1 Мая и 7 Ноября. Когда погода была штилевая, мы запускали воздушные шары диаметром 3—4 метра из папиросной бумаги. В то время их называли монгольфьерами. К шарам прикреплялись специальные плакатики: «Да здравствует 7 Ноября!», «За ваши трудовые успехи!».

Подготовить шар к полету было не особо трудно. Ведро с выбитым дном ставилось на костер. Получалась такая своеобразная труба, теплый воздух из которой заполнял воздушный шар. Конечно, перед запуском приходилось делать расчеты, чтобы шар прошел как раз над демонстрантами. Но зато все с восторгом смотрели, как у нас получалось.

Так мы и проработали 6—8 месяцев, а зимой с 1940 на 1941 год я ушел учиться в аэроклуб. Если раньше в аэроклубах занимались без отрыва от производства, то есть работали или учились, а потом шли в аэроклуб, который заканчивали в пределах полутора или двух лет, то я попал в спецнабор. Нас отправили в Арамиль под Свердловском, где поселили в общежитии, нам выдали зимнее обмундирование. Впрочем, от морозов оно спасало далеко не всегда, ведь летать приходилось и при тридцати градусах мороза.

На самолете У-2 кабина открытая. Инструкторам выдавали кротовые маски, а курсантам фетровые, очень неудобные. Эта маска нам не помогала, а скорее вредила. Ее наденешь, очки наденешь, раза два дохнул — очки покрылись льдом, ничего не видно. Инструктор в рупор кричит: смотри то, смотри это. А чего ты увидишь?

Кроме того, в зимнее время было очень трудно определить высоту на посадку. Снег — он ведь с высоты белый, ровный: нигде никаких ориентиров. Тем не менее мы все-таки как-то садились на лыжи. И в результате, представляешь, за каких-то 3,5 месяца все окончили аэроклуб: и теорию, и практику изучили. Конечно, после ускоренного обучения в таких условиях у меня лицо, руки и ноги были обморожены. Та же беда была и у большинства моих товарищей по учебе.

Сразу после аэроклуба, даже не дав заехать домой, отправили в Батайскую авиационную школу пилотов. Она первоначально была организована для гражданской авиации, но когда я там оказался в апреле 1941 года, профиль школы был уже военным. Школа была очень большая. Мне кажется, там было не менее 12 эскадрилий по 150 курсантов в каждой!

Начало 1941 года, война еще не началась, но нас продолжали обучать в ускоренном темпе. Сначала мы учились летать на УТ-2, с тем чтобы впоследствии перейти на УТИ-4 и И-16. Последние были далеко не самыми современными самолетами: уже тогда появились Як-1, ЛаГГ-3, МиГ-3. Но их было еще очень мало. Скажем, в наше училище поступал ЛаГГ-3. Я на нем не летал, только изучал теоретически, поскольку с началом войны эти самолеты были отправлены на фронт, но слышал отзывы, что это был неудачный, тяжелый самолет с маломощным двигателем.

Как началась война? Мы были тогда в лагерях на полевом аэродроме в нескольких километрах от Азова. Нам объявили, что началась война, и сразу дали команду занять оборону. Мы вокруг полевого аэродрома расположились с винтовками и стали дежурить. Была откуда-то информация, что якобы немцы забросили и будут забрасывать десантников в тыл. Нужно было быть внимательными. И вот мы день и ночь там сидели, но никого не поймали: никто не появился ни в воздухе, ни на земле. Конечно, иногда вспыхивали огоньки фонариков, но там было не разобрать, где это и кто сигнализирует.

Училище наше не бомбили, пока мы были там. В этом плане повезло. Однако я не скажу, чтобы у кого-то был шапкозакидательский настрой. «Разобьем малой кровью» — так только в песнях пелось, но патриотизм был безмерный. Начавшееся отступление воспринималось всеми очень болезненно. Но я, например, понимал в какой-то степени, что у нас не хватало техники, самолетов, даже винтовок не хватало. Когда война началась, в Азове, в самом Батайске организовывались казацкие отряды. Они разъезжали там — шашки у них торчат, готовы встать на защиту Родины с клинком. А винтовок нет. Даже нам, курсантам, и то далеко не сразу выдали английские винтовки, наших винтовок не хватало.

Вскоре после начала войны из инструкторов был сформирован полк и отправлен на фронт на матчасти училища. Нас же, когда фронт стал приближаться к Ростову, начали готовить к эвакуации, и вскоре школу перебазировали в Азербайджан. Разместились на аэродромах. А там… бензина нет, боеприпасов нет… Придет приказ подготовить 50 или 100 летчиков. Для этих и бензин дают, и самолеты, а мы, остальные, ходим, изучаем теорию, матчасть, да еще помогаем отобранной сотне получше и побыстрее подготовиться.

К январю 1943 года я уже, по сути, закончил обучение на И-16. И вот, пришел к нам очередной запрос: дать сотню летчиков, пусть даже закончивших на И-16. Отобранные попали в запасной авиационный полк, который переучивал летчиков, поступивших из госпиталей и училищ, и, кроме того, туда же прилетали полки на переучивание на новую матчасть. Но оказалось, что примерно половина из отобранных не прошла штурманскую подготовку, и их вернули обратно. На их место пришлось подбирать других. А у меня тогда как раз были закончены все штурманские полеты. Вот меня и включили в группу. Вот так я окончил училище и был направлен в 25-й запасной авиационный полк.

Выпускался я сержантом. Мне была положена хорошая шинель. Эх, если бы ее выдали мне на самом деле… А то ж я выпускался в солдатской шинели и с обмотками. Летчик называется, сержант, сказать стыдно. Правда, в запасном полку нас снабдили кое-каким обмундированием.

Наш запасной авиаполк стоял в азербайджанском городе Аджикабуле. Он был предназначен для переучивания приходивших с фронта боевых полков на американские «аэрокобры». Однако первые месяцы, пока мой будущий 66-й полк не прибыл в зап, мы учили теорию, немножко подлетывали, но основательно учебой мы там не занимались. Мое обучение в запе продолжилось, когда полк, в который я был зачислен, получил самолеты «аэрокобра». Эти машины мы изучали вместе с боевыми летчиками, которые до этого летали на Як-1. Они уже много повоевали и в смысле техники пилотирования были асы. По сути, им только матчасть нужно было изучить, а мы-то были еще желторотые цыплята. Конечно, за нами старались присматривать, чтобы мы не убились на «кобрах». Слетал я по кругу, в зону на пилотаж. Потом прошли боевое применение: воздушные бои, штурмовку. Воздушные бои мы вели и групповые, и один на один, но чаще пара на пару. Слава богу, учиться нам было у кого, хотя нашего брата было больше половины состава полка. К примеру, с нами был один из лучших летчиков 66-го полка, дважды Герой Советского Союза Камозин Павел Михайлович. Первую Звезду он получил еще в другом полку на ЛаГГ-3.

Если говорить о «кобре», то это была очень строгая машина. Приходилось даже некоторым молодым летчикам запрещать выполнять вертикальные фигуры. Этот самолет срывался в штопор на любой скорости, в любых положениях. Очень капризный, он унес на тот свет немало пилотов.

Еще когда в крутой штопор «кобра» срывалась, можно было на что-то надеяться. Из плоского штопора самолет вообще не выходил. А ведь были еще перевернутый, комбинированный… Один раз так крутанет, другой раз так. По частям, где были «аэрокобры», специально посылали хорошо подготовленных инструкторов, прошедших практику вывода самолета из штопора. И то у нас был случай. Показывать, как выводить самолет из штопора, к нам пришел инспектор по технике пилотирования дивизии. Установили громкоговоритель, на который вывели радиостанцию. Он взлетел и передает по радио, мол, сейчас я буду вам показывать срыв в штопор. Сначала сделал штопор вправо, потом снова набрал соответствующую высоту, сделал штопор влево. И вот, представьте, штопорит он один виток, второй, на вывод дает, а самолет не выходит. Он и так и сяк, но результата никакого. Мы уже видим, что земля приближается, надо прыгать, бросать самолет. Тогда инспектор медленно-медленно в последний раз попытался, и юзом, юзом самолет вышел. Он совершил посадку, со старшими летчиками встретился, а к нам, молодым, даже не подошел. Был перепуганный, на нервах весь.

Но у него еще, можно сказать, удачно все обошлось. А чуть позднее в наш полк попал рыжеволосый Витя Свирин, молодой мужик, боевой такой. Говорил все время нам: «Как это так, такой дорогой самолет, а бросаете его! Надо выводить!» Надо же было случиться, что один раз он на пилотаже тоже сорвался в штопор. Дает на вывод, а самолет ни в какую. Наоборот, из крутого штопора самолет перешел в плоский штопор. Мы отсчитали, что он сделал 22 витка. Кричим Вите: «Прыгай, прыгай!» Но он до последнего хотел спасти самолет, потом возле самой земли уже сбросил дверь, но самому выпрыгнуть не хватило высоты. Не смог даже вылезти из кабины — ударился, погиб.

Таких случаев очень много было. «Кобра» срывалась в штопор даже на большой скорости, но тут ее вывести можно было, а вот на малой практически невозможно. Это происходило потому, что у этой машины мотор стоял позади летчика. Таким образом, у самолета была задняя центровка. Впереди была установлена 37-мм пушка и два крупнокалиберных пулемета. К ним боекомплект: 30 снарядов для пушки и 400 для пулеметов. Когда боекомплекты израсходуются, соответственно центр тяжести переносился назад, и самолет легко входил в штопор. Как противовес в носовую часть самолета крепились два свинцовых кирпича.

— В запасном полку какое было настроение? Летчики хотели на фронт или не очень?

— По-разному. Бывало так, что кто-нибудь получит письмо от родных, что отца или брата убило на фронте, тут же начинает сам проситься на фронт — мол, обидно: «Я здоровый мужик, а сижу в тылу». Много было и тех, кому было так невмоготу отсиживаться в запасе, что они писали рапорт, чтобы их направили в пехотную школу. Их направляли, и они буквально через месяц шли на фронт командирами взводов. Кроме того, уходили в десантные войска.

Но, конечно, были и такие, которым, наоборот, хотелось пересидеть. Скажем, инструктора в 25-м запе. Раз ты переучиваешь боевых летчиков, то и самому надо иметь боевой опыт, хотя бы небольшой. Вот руководство и приняло решение посылать по несколько человек в боевой полк на «стажировку». Некоторые, конечно, с удовольствием летали. А один был такой: его на фронт посылали три раза, он два раза увиливал, но на третий ему пришлось лететь. Прилетел он. У нас в дивизии было три полка: 57-й, 101-й и наш 66-й. Новоприбывших распределили по полкам и ставили ведомыми к опытным летчикам. Те двое, что были у нас, хорошо прошли стажировку. А тот, как рассказывали ребята из другого полка, только услышит по радио, что появился «мессер», сразу у него мотор якобы начинает барахлить, и пытается уйти. Пару раз он так ушел, а на третий его отправили в штрафники.

— Мне говорили, что летчики, которые были сбиты, горели, зачастую также не особенно рвались на фронт…

— Это уже от человека зависит. Был у нас Афанасьев Николай [Афанасьев Николай Тимофеевич, лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 5 самолетов лично и 1 в группе]. В воздушном бою у него загорелся самолет, у него обгорело лицо, руки обгорели. Выпрыгнул, приземлился. Потом, после лечения, вернулся в свой полк и летал до конца войны. Или Иван Ильич Засыпкин — москвич, бывший таксист.

[Засыпкин Иван Ильич, старший лейтенант.

Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 12 самолетов лично и 2 в группе. Награжден орденами Красного Знамени (дважды), Отечественной войны 2-й ст., медалями]

Он закончил аэроклуб на У-2, поступил к нам в полк как летчик связи. И вот он обратился к командиру, что не хочет быть авиационным таксистом. Тот на свой страх и риск выпустил его самостоятельно. Это было еще до того, как я попал в полк, они тогда летали на Як-1. Засыпкина на «яке» сбили под Гудермесом, где тогда стоял полк. Он выпрыгнул с парашютом и приземлился на территорию, занятую немцами. Два дня бродил — никак не получалось пройти к своим. Только на третий день он смог пробраться и вернуться в полк. Никакого панического страха у него внешне не проявлялось. Наоборот, стал у нас командиром звена, когда «аэрокобры» мы получили. Так они, Афанасьев и Засыпкин, пролетали нормально до конца войны.

После войны Засыпкин в Польше погиб. Он тогда уже был командиром эскадрильи. И вот, не могут техники отремонтировать мотор: ремонтируют, ремонтируют — дает перебой. Он говорит: давайте, я его сейчас в воздухе облетаю, приведу его там в порядок. Кто такие вещи делает? Совершил большую глупость. Вылетел, не успел оторваться, мотор раз — и заглох. Хотел сесть впереди. Поляны не было, там были пни, вырублен лес. Начал садиться и, короче, разбился. Его привезли в Москву, похоронили на Новодевичьем кладбище.

— Вернемся к вашим первым дням в 66-м полку, когда вы оказались на фронте.

— На фронт полк перелетел в октябре 1943 года. То есть в запасном авиаполку я пробыл около пяти месяцев. Нужно сказать, что там нас уже одели по-настоящему: с сержантов обмотки сняли, выдали сапоги.

К тому же перед тем, как улететь на фронт, мне присвоили младшего лейтенанта. До этого как было — пришли в полк, а нам звания не дают. А в январе 1943 года уже ведь вышел приказ Сталина, но звание присвоили только перед отправкой на фронт.

Более того, у нас был случай такой. В то время была центральная газета «Сталинский сокол». А у нас в 4-й воздушной армии существовала небольшая газета «Крылья Советов». И вот в ней вышла хвалебная статья об одном летчике, что он, мол, сбил столько-то самолетов. А потом командующий воздушной армией приезжает туда, говорит: «Покажите мне этого летчика». Он пришел. Оказывается, он, во-первых, сержант. А во-вторых, ни одной награды у него нет. Командующий спрашивает: «Как так?» Ему отвечают, что дали два представления, а ничего пока не получили. Ну, и тут же все сделали, сразу при командующем летчику вручили одну награду, а через два дня он получил еще две награды. В общем, их у него целых три стало, и дали ему вместо сержанта офицерское звание.

Вот как было. Но вернусь к своему полку. В нашем полку было 3 эскадрильи по 10 самолетов плюс 3 самолета управления — всего 33 самолета. Командир полка Василий Алексеевич Смирнов [Смирнов Василий Алексеевич, подполковник. Командир 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 131 боевой вылет, в воздушных боях сбил 5 самолетов лично и 1 в группе. Награжден орденами Красного Знамени (дважды), Александра Невского, Красной Звезды, медалями] был родом из Ленинграда. Он с виду был худеньким, маленьким, но летал хорошо, еще в Испанской кампании участвовал. Замполитом был подполковник Воронцов Петр Иванович. Он тоже умел летать, но, как и командир, летал нечасто. А вообще у нас в полку было 5 Героев Советского Союза и Камозин, который, как я уже говорил, был дважды Герой.

— Существует версия, что полк не стал гвардейским из-за драки, учинил которую дважды Герой Павел Камозин. А сам он после этого якобы был переведен в соседний полк. Что можете сказать по этому поводу?

— Драки не было. Не знаю такого. Что он был переведен, это да. Но по какой причине, не знаю. Его разжаловали с комэска на замкомэска, а за что именно, не помню.

Первым командиром моей эскадрильи был Сидоров Николай Григорьевич, Герой Советского Союза. Командиром звена был сначала Засыпкин, а его ведомым Борченко Федор Ильич. К концу войны Засыпкин стал командиром эскадрильи. Командиром звена к тому времени стал Глоба. [Сидоров Николай Григорьевич, майор. Воевал в составе 66-го иап и в составе Управления 329-й иад. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 350 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 16 самолетов лично и 3 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды, медалями.

Борченко Федор Ильич, младший лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях₃ лично сбил 2 самолета противника.

Глоба Алексей Семенович, старший лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 258 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 6 самолетов лично и 2 в группе. Награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны 1₄-й ст. (дважды), Красной Звезды (трижды), медалями]

— У вас был постоянный ведущий?

— Да. Петров Федор Семенович, старший летчик. Мы с ним вместе прошли всю войну. Вот мое первое звено: Засыпкин — Борченко, Петров — Шугаев. [Петров Федор Семенович, лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 157 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 5 самолетов лично и 1 в группе. Награжден орденами Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды, медалями].

— Свой первый боевой вылет помните?

— Не особенно. Наше руководство нас постепенно вводило в строй из запасного полка. Как я рассказывал, новички летали только с опытными летчиками. Мы знали, что если мы боевого опыта не имеем, зато он есть у наших товарищей, а они всегда помогут. Один за всех, все за одного. В результате каждый из нас вошел в строй более-менее нормально. Вводили постепенно, такая возможность была. И тем не менее с октября 1943 года по апрель 1944 года, за 7 месяцев, наши летчики полка выполнили около двух тысяч боевых вылетов. Полк при этом потерял только 12 летчиков. Машин чуть больше — около восемнадцати. Зато мы сами сбили 178 самолетов.

Перед каждым вылетом новичкам ставили задачу не зевать, смотреть во все стороны, крутиться. Нам специально выдавали шелковые шарфы, потому что гимнастерка была шерстяная. В кабине ты не только прямо смотришь, а надо крутить головой на 360 градусов. Если один вылет сделаешь в гимнастерке на голую шею, то шея будет красная. Шарфы помогали. А боев было очень много. За время войны я выполнил 152 боевых вылета, каждый третий с воздушным боем. 50 с лишним воздушных боев, сбил 6 самолетов противника. Один бомбардировщик Ю-87, один «фокке-вульф», остальные «мессеры». За этим как-то первый бой не запомнился.

Первые вылеты были связаны с поддержкой Эльтигенского десанта. Десантники были прижаты к берегу, находились на узкой полоске, длиной 2 километра, шириной 100—200 метров. Поначалу погода была нелетная, но только погода немножко улучшилась: буквально нижняя кромка была в пределах 100 метров, мы начали помогать авиацией. К штурмовикам Ил-2 подвешивали контейнеры с продовольствием и боеприпасами. Эти контейнеры они сбрасывали десантникам. Но как там точно прицелиться? Большая часть попадала в море и к немцам. Тем не менее регулярно Ил-2 летали парой сбрасывать контейнеры, а мы парой их прикрывали.

Запомнилось, как мы шли над Керченским проливом и вдруг видим — в здоровой бочке сидят два десантника. Они нам машут, мы им помахали крыльями и выполняем дальше свое задание. Они гребли в сторону Тамани. Там расстояние километров 20, если не больше. Следующий вылет делаем, смотрим, бочка плавает, а десантников нет. Думаю, наши сняли или немцы, шут его знает…

А не так давно была встреча ветеранов в Керчи, я туда ездил. Посмотрел, какой там памятник установили «45 лет Победы». И вот рассказываю там этот случай. Мне говорят: «Так это ж наши были ребята, живы они до сих пор. Сейчас не приехали, в прошлый год были». Назвали мне их фамилии, дали адреса. Я написал письмо. Ответ пришел. Получается, правда — живы ребята остались.

Что еще запомнилось? Немцы «кобр» боялись. Скажем, мы патрулируем четверкой над своей территорией. Появляется четверка «мессеров». Они нас не атакуют, а если мы их пробуем атаковать, они уходят. Пара на пару — тоже они обычно в бой не вступали. Однако как-то раз группа асов пришла на наш участок. Говорили нам, что эта группа «Удет». Вот они вели бой по-настоящему, как наши летчики, а не то что атаковал зазевавшегося или поврежденный самолет. Нет, они из боя не выходили, пока у них горючее не заканчивалось.

Ну, мы особо с истребителями не связывались. Наша задача не допустить бомбардировщиков к нашему переднему краю. Лапотники ходили большими группами, по четыре-пять девяток, и соответственно прикрытие там — самолетов 20—30. Мы четверкой барражирешали и так, этой четверкой, были обязаны вступить в бой. Там еще была станция наведения, там сидел обычно один генерал, который летчиками управлял. Ему в руководстве воздушной армии ставили задачу, и он передавал нам. Конечно, мы набирали высоту, обеспечивали себе скорость, чтобы атака приносила больший эффект. Для этого приходилось и в сторону уходить, чтобы обеспечить себе преимущество с тактической точки зрения. А генерал наш в таком случае начинал кричать, иногда даже матом ругался: «Куда пошли, мать вашу!» Не понимал он, что специально надо занять тактическое положение, чтобы эффект был большим для общего нашего дела.

Когда мы их атакуем, они сбрасывали бомбы непосредственно над своей территорией. Обычно наше звено за атаку 2—3 самолета сбивало. Правда, один раз у меня был случай: я нажимаю на гашетку, но ни пушки, ни пулеметы не стреляют. Уйти нельзя. Надо имитировать атаку, отвлекать внимание. Прилетел, доложил, потом разобрались. Оказывается, не подвели непосредственно боеприпасы к пулеметам и пушке, снаряды все есть, а туда не вставили. Я нажимаю раз, два, третий раз, ничего.

Запомнился мне день 31 декабря 43-го. Чуть меня не сбили тогда. Новый год был на носу, а погода не ахти. Немцы не летали. Мы тоже воздерживались от полетов. Командир полка во второй половине дня по случаю праздника отправил нас на квартиры, приказал побриться, помыться, подшить подворотнички. Только начали этим делом заниматься, команда — срочно вернуться на аэродром. Оказывается, сверху дали распоряжение штурмовать один из немецких аэродромов. Наших штурмовиков прикрывали «лавочкины», а мы на «кобрах» в свою очередь должны были блокировать аэродром. Для этого мы должны были вылететь раньше. Получилось немножко не так, как задумано. Штурмовики с прикрытием почему-то вылетели раньше нас, а мы уже понеслись за ними. Соответственно подходим к вражескому аэродрому, а в воздухе уже немецкие самолеты. У нас было две группы. Одна группа из восьми самолетов ушла за облака. А нас было семь, один у нас не вылетел почему-то. Получается, только мы подошли к аэродрому, а вокруг нас уже «кресты». Мы сразу вступили в бой. Через некоторое время один из наших закричал: «Я подбит, прикройте!» Оно и неудивительно. Там так все быстро происходило.

Я через несколько минут смотрю, идет наша «кобра», а за ней вплотную «мессер». Я, долго не раздумывая, передал по радио: «Кобра», за тобой «месс»!» Сам сразу нажал на все гашетки пулеметов и пушек. Сбил я его, фрица, даже наземные войска, как потом узнал, мне засчитали. А тогда стреляю, и в это время по мне сзади какой-то фашист тоже как открыл огонь! И нога у меня дернулась от удара. Удар 20-мм снарядом бронебойным лопал мне в сапог. Сапог был яловый и каблук кожаный, еще подковка была по всему каблуку 5-мм толщины. Каблук загнулся на 90 градусов. Однако благодаря этому удару нога дернулась, нажав на педаль, и самолет выскочил из-под обстрела. Как потом выяснилось, в самолет попало два снаряда — один мне в ногу, а второй в крыло. Ну, я вижу, что ранило меня в ногу легко. Попробовал рули — самолет слушается. Пока у меня скорость была, я, не снижая скорости, передал ведущему, что выхожу из боя, подбит. Высота у меня тогда была метров 500—600, прямо под облаками. Я полупёреворотом ушел из этого боя, самолет у меня был не сильно побит, так что приземлиться я смог.

Вскоре меня еще раз чуть не сбили. Мы шли парой. Видим, перпендикулярно нам идет пара из другого полка нашей дивизии. А за нами в тот момент шла пара «мессеров», выжидая момент для атаки. Я передал паре из другого полка: «За нами хвост, помогите». Надеялся, что мы пройдем вроде как приманка, а эти немцев сзади атакуют. Куда там! Но они меня не услышали, а за это время немцы приблизились и открыли огонь. Я еле успел сманеврировать, и в самолет попали только пули — снаряды прошли мимо. Две или три пробоины, конечно, было. Пока я маневрировал, мой ведущий развернулся и сбил один вражеский самолет. Второй фашист сразу ушел в облака, только его и видели.

— Сколько примерно прошло вылетов, когда вы почувствовали, что уже что-то видите вокруг, что-то умеете? С каким настроением летали?

— Где-то полетов 30 мне понадобилось, чтобы осознать себя летчиком, кое-что умеющим в воздухе. Перед вылетами страха я не испытывал, но волнение было. Ведь летишь и не знаешь, что там будет. У меня оно проявлялось вот так: допустим, ты перед заданием обязательно сходишь в туалет по-малому, а перед тем как взлететь, еще раз хочется сходить. Я помню интервью космонавта Берегового. Он же был штурмовиком. Ему задал корреспондент вопрос: «Чем отличается полет в космос от полета на боевое задание?» Он ответил: «В космос я летел и знал на 98—99 процентов, что будет все нормально, что я вернусь. А на войне каждый раз вылетал — я не знал, вернусь или нет». Он правильно ответил.

А в воздухе уже некогда бояться. Если боишься, то собьют. Тут надо работать, смотреть в оба. Когда противника увидишь, надежда только на себя и свою выучку — сможешь ты сманеврировать так, чтобы перехитрить его, значит, можешь и победить. А если слабоватая техника пилотирования, то трудно рассчитывать на что-то. Тем более что в воздушном бою на приборы почти что некогда смотреть. Следишь только за температурой масла, а на остальные приборы уже не смотришь.

Мой товарищ Миша Максименко [Максименко Михаил Исаевич, младший лейтенант. Воевал в составе 66-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 3 самолета лично и 1 в паре. Погиб в воздушном бою 22 января 1944 г.], высокий, худощавый парень, не особо крепкого сложения, так в воздушном бою однажды даже сорвался в штопор, потому что ручку перетянул на выходе из пикирования и потерял сознание. Пришел в себя, а самолет уже почти завис без скорости, и он сорвался. Все же удалось ему уйти от «мессера». Говорил: «Мессер» уже готов был меня съесть». Но потом все же они его съели…

— Вы отметили не особо крепкое сложение своего товарища. Насколько важна была физическая подготовка для летчика?

— Очень важна. Надо было иметь силу. Даже из самолета выброситься на большой скорости — это не каждый может. Надо суметь открыть фонарь или скинуть дверку. Потом собраться и сильно оттолкнуться, чтобы не удариться о стабилизатор. На «кобре» это очень было сложно. Дверку откроешь, и если неправильно прыгнешь, то стабилизатором тебе по спине или ноги отбивает. У нас такой случай был в соседнем полку. Мне самому, к счастью, никогда прыгать не приходилось.

— Каким в то время было ваше отношение к немцам?

— Была очень сильная ненависть. Тем не менее, когда я впервые столкнулся с противником в воздухе, пришлось преодолевать ощущение, что в кабине другого самолета тоже человек сидит. Но когда первый раз я сбил самолет, была радость от того, что уничтожил врага, пришедшего на твою Родину. Однако этот переход к радости нелегко дался. Все, что войной задето, легко не давалось.

— Вернемся к очередности фронтовых событий. После Крыма куда вас направили?

— Мы попали на пополнение под Харьков, на хутор Короткий, а потом в Миргород, под Полтавой. Там было две базы для американских «летающих крепостей» — аэродромы Миргород и Полтава. Наш полк стоял в Петривцах, откуда мы выполняли полеты на прикрытие. Одновременно ждали пополнения летного состава, а потом вводили молодых в строй, учили, как вести бой.

«Крепости» приходили большими группами до 60 самолетов: штук 30 идут в Полтаву, штук 30 к нам в Миргород. А аэродром же у нас полевой был. Соответственно один самолет сядет, потом зарулит, пока пыль осядет, только потом второй садится и т.д. Мы все делали, чтобы не допустить немецких разведчиков к этим аэродромам.

57-й полк стоял непосредственно в Миргороде. Однажды за американцами увязался Ю-88, немецкий разведчик. Ребята из 57-го полка попытались до него добраться, но у них не было кислородных масок. Они популяли по нему, но не достали. Так немец и ушел. Тогда часть самолетов в Полтаву перегнали. А немцы их прежнее место дислокации всю ночь бомбили. Конечно, слишком больших успехов они там не добились, но тем не менее отбомбили, три «крепости» вывели из строя и два самолета-истребителя.

— Вам в тот период приходилось общаться с американцами?

— Только через переводчиков. Ездили в Миргород к ним в военный городок. Там был создан авиационный батальон особого назначения (АБОН), который обеспечивал их и бомбами, и горючим, боепитанием и продовольствием. Снабжали их там как положено: хорошими продуктами, сигаретами. Даже в то время у них было пиво, шампанское. И вот командир нашего полка договорился с командиром АБОНа, чтобы наши летчики тоже могли попользоваться такими же продуктами, как американцы, ведь скоро на фронт идти. Мы раза три ездили. Нам давали полуторку, ехать было недалеко — километров 15—18. Мы приезжали в тамошний ресторанчик. Заказывали и водки, и шампанского. Там покупали пачки по 2—3 папирос «Казбек», «Северной Пальмиры». Потом по 2 пачки не стали давать, только по одной. Американцы там сидели. Мы с ними беседовали. Разговоры вроде шли мирные, о том, что скоро немца разобьем. И тем не менее американцы делали нам… Как бы это назвать… Пакости.

У них был автопарк: «Виллисы», «Доджи». Не меньше сотни машин. В каждой машине ключ торчал. Любой их сержант или даже солдат мог подойти, завести и поехать. Куда? Хоть на базар за семечками. Они так и ездили. Бывало, купят семечек кулек, конфет, а потом бросают нашим пацанам и фотографируют, как те подбирают. Разве это не пакость?

Но случалось и хуже. Начну с того, чем они нам помогали. У нас же всего не хватало. Где-то в 1943-м я только впервые получил приличную шинель, английскую. К тому времени нам уже поставляли английские и американские самолеты. Но давали они нам только то, что было не нужно им самим. Когда мы сидели в их ресторане в Миргороде, то спрашивали их, почему они сами на «кобрах» не летают. Они отвечали, что вроде как им эти самолеты не подходят. У них же уже были истребители «мустанги». Они на «мустангах». А нам их не дали. Иногда создавалось впечатление, что американцы вообще были врагами. Когда закрыли их базу в Миргороде, то все лишнее они должны были перевезти на базу в Полтаве. Они сожгли все, что не смогли перевезти, вплоть до моторчиков, вырабатывающих электричество для освещения их городка. А ведь наш АБОН их обеспечивал. Что им стоило подарить АБОНу то, что оставалось на базе? Тем более что была как раз середина войны — голодное, сложное время. Оставался неприятный осадок…

— Можно ли сказать, что как самолет «кобра» была лучше «мессера»?

— Смотря в чем. Сильна «кобра» была, прежде всего, тем, что на ней секундный залп 10,5 килограмма. Представьте, за 1 секунду такая масса снарядов. Это сила, конечно! А еще обзор из «кобры» был хороший. А из кабины «мессера» — очень плохой. Помню, два румына решили перелететь из Крыма к нам, произвели посадку. Ох, потом наша дивизия с ними мучилась. Они же с крестами. Значит, чтобы их на следующий аэродром сопроводить, приходилось прикрывать. Нашим опытным летчикам разрешали полетать на румынском «мессере» над аэродромом. Некоторые летали. Мне не удалось, но в кабину я забирался. Обзор из нее очень плохой. Не то что в «кобре».

По маневренности «кобра» «мессеру» не уступала. Воюет не машина, а тот, кто в ней сидит. Если летчик крепкий, хорошо держал перегрузки и мог на предельных критических углах выполнить маневр, то на «кобре» вполне успешно можно было тягаться с «мессером». Вот у меня был такой случай. Один раз «мессер» зашел на вираже почти мне в хвост. Ему еще градусов 30 оставалось. А ведь у «мессера» горизонтальная маневренность лучше, чем у «кобры». Но тем не менее я, работая триммерами, вышел в такое положение, что сам начал его обстреливать. Самолет был на грани сваливания в штопор. Один раз стрельнул, вроде очередь впереди прошла. Второй раз — вроде очередь сзади.

Потом еще раз стрельнул, и он свалился. Может, сбил я его, может, нет, а может, он умышленно сделал переворот. А мне вниз нельзя. Он может из пикирования выйти и зайти мне в хвост. Пришлось мне уйти в сторону. Смотрел, смотрел, но так и не нашел его.

Конечно, на малых высотах «кобра» была посредственным самолетом. Поэтому главное — это тактически грамотно построить атаку, набрать высоту, разогнать скорость. Вот еще такой пример.

Я уже говорил, что 31 декабря 1943-го меня чуть не сбили при штурмовке одного из немецких аэродромов. В это же время Камозину было поручено пойти в паре до Владиславовки. Такой перелет мы могли себе позволить. У нас на «кобрах» запас горючего был солидный. Даже были подвесные баки (их при необходимости сбрасывали после выработки бензина, а если боя не вели, то привозили обратно). И вот, Павел Михайлович Камозин со своим ведомым разведали, что им было положено. Возвращаются обратно. В это время Камозин вдруг заметил Ю-52, транспортный самолет, который шел в нашу сторону, в сторону Керчи. Его прикрывала шестерка «мессеров». Павел Михайлович своему ведомому говорит: «Держись!» Отошли они в сторонку, набрали высоту и на большой скорости спикировали на этот транспортный самолет, атаковали. Он загорелся. Они зашли и еще раз по нему ударили. Там шестерка «мессеров» была, а они такое сотворили парой! Потом выяснилось, что в этом самолете летело 30—40 старших офицеров поздравить войска с Новым годом, вручить награды.

Хорошим летчиком был Камозин. И при этом он очень скромно себя вел. Он с любым летчиком на любые темы мог говорить. Такой очень простой, без фанаберии. Причем его очень все уважали. Все Герои, которые у нас в полку были, считали, что Павел Михайлович прирожденный летчик, как пианист. Да, в полку у нас в основном все друг друга уважали, любили, была крепкая дружба…

Так вот, кроме мощной пушки и двух пулеметов калибра 12,7 миллиметра, на первых сериях «кобр» были установлены четыре крыльевых пулемета, а это четыре тысячи патронов. Мы их не снимали. Потом пошли машины с двумя крупнокалиберными пулеметами и пушкой. Какое-то время, правда, были самолеты с двумя подвесными крупнокалиберными пулеметами, но они не прижились. В основном были самолеты с двумя крупнокалиберными пулеметами и 37-мм пушкой.

Радиостанция на «кобре» была шикарная. На И-16, для сравнения, не было никакой рации. На земле выкладывали полотнищами: летите туда, там противник. А в «кобре» уже было 3 радиостанции, 2 передатчика. Кроме того, был еще радиополукомпас.

Для связи с землей настраивали один передатчик, а второй — для связи между самолетами. То есть можно было всегда обменяться репликами по другой линии. Немцы, конечно, занимались радиоперехватом: всех наших летчиков знали по фамилиям. Но наши их тоже слушали и тоже знали.

Наш командир эскадрильи Сидоров Николай Григорьевич одно время практиковал такой «тихий вариант». Примерно за час до вылета звено связывалось между собой по радио, а вылетали через час в обстановке полного радиомолчания. Так нам удавалось подлавливать немцев в воздухе или на земле. Заинтересовался «тихим вариантом» наш замполит. И вот, как-то раз повел командир эскадрильи звено, а он полетел ведущим второй пары, хотя редко летал. Грузный такой был мужик. Мы обычно на 6000 метров поднимались и летали, кислородом даже и не пользовались, молодые ж ребята были, здоровые. А он чуть поднялся лишнего и уже не может дышать. Вот они и пошли на 5000 метров. В результате четверка попала под атаку румынского аса, которого прикрывала пара истребителей. Получилось так, что наши оказались под огнем. Но тем не менее командир эскадрильи этого аса подбил. Даже перехватить нашим удалось, как этот румын передавал что-то вроде: «Радеску-4 — немедленно медпомощь на старт». Значит, он ранен был. Но тем не менее нашу четверку эти «мессера» все же разогнали, хотя никого не сбили.

— А если говорить об обслуживании самолета. Для «кобры» был нужен высокооктановый бензин, всегда ли он был? Или наш лили?

— Всегда был. Не было такого, чтобы наш бензин наливали.

— В полку как-то улучшали «кобру»?

— Если деформировались стабилизаторы на «кобре», их меняли. А еще у нас Камозин, если мне не изменяет память, то ли отпилотировал в зоне, то ли после задания пришел, и у него заклепки полетели. Пришлось на самолет еще ряд заклепок ставить для усиления стабилизатора. Но это не на всех машинах делали.

А вообще, разные «кобры» были. Даже попадались с автоматической системой «шаг — газ», то есть там шаг винта автоматически менялся от положения сектора газа.

О двигателе «кобры» двояко можно сказать. С одной стороны, он неплохой, чистенький против наших. На наших во время войны и герметика-то не было, самолет выбрасывал масло до самого хвоста. А «кобра» в этом плане была здорово сделана. Зато после каждого вылета нужно было с ним возиться. Нужно было снимать фильтр Куно и смотреть, не появилась ли стружка. Если стружка есть, то он заклинит на следующем вылете. Кроме того, если летчик проворонил температуру антифриза или масла, то есть перегрел мотор, считай, что ты будешь садиться на вынужденную или прыгать. Потому что заклинит мотор наверняка.

— У вас был отказ двигателя?

— Был. Один раз мы взлетали группой 12 самолетов. Только оторвался от земли, набрал метров 30, и вдруг смотрю, давление упало. Я сразу нырнул под строй, разворачиваюсь, причем по-боевому развернулся, с глубоким креном, и тут же пошел на посадку. Комдив меня потом даже отругал, мол, будешь так садиться — перевернешься. А что получилось? Когда техник вынимал фильтр Куно, мотор еще не остыл, горячий был. А там же еще фланец тонкий, узкий. Техник взял его отверткой, чтобы от основного фланца отошел, и в результате там осталась зазубринка. А он не заметил и завернул. Я взлетать стал, а зазубринка не дала плотно прижать фильтр. В результате масло выбрасывать стало и давление упало. Техника тогда строго наказали, как иначе.

У меня с наземным экипажем всегда складывались хорошие отношения, потому что без хорошей работы техников и результатов не будет. Конечно, были и такие, кто смотрел на технический состав свысока. Может быть, потому, что все же, что ни говори, из нашего полка за время войны погиб 31 летчик. Из техников или мотористов у нас в полку ни один не погиб. Они готовили самолеты к вылету, без них нельзя было совершить вылет, но равенства перед смертью не было.

У меня самого с техником были скорее товарищеские отношения, чем служебные. Как вы знаете, я был сержантом, когда пришел в полк. А техник самолета был уже лейтенант. То есть у него две звезды, а я только с лычками пришел. Его звали Василий Моргунов. Очень симпатичный, техник замечательный. Ему в полку первому из техников дали орден Красной Звезды.

Помню, уже война закончилась. Вдруг однажды ко мне один сержант — оружейник из нашей эскадрильи — подходит: «Командир, разрешите вас поцеловать». Я недоумеваю: «Почему такая надобность у тебя появилась?» — «Вы мне жизнь спасли». — «Не припомню. Вроде в таких ситуациях я с тобой никогда не был». — «Ну как же, спасли». Он мне рассказал, я тут и сам вспомнил тот самый случай, когда у меня при атаке «юнкерсов» оружие не стреляло, поскольку боекомплект был не подведен. Я тогда в переделку попал и мог настоять, чтобы оружейника засудили и отправили в штрафбат, но не стал. Вот и сказал ему: «Ну, целуй, раз я спас тебе жизнь».

— Летчики из вашего полка в штрафные части попадали?

— Нет. А из соседнего, 57-го полка один попал, но я про него уже рассказывал. Это тот самый стажер из запа.

У нас в полку тоже был стажер с интересной историей — Пушкарев Борис. Тут предварительно надо сказать, что когда сформировали 57-й полк, то его командиром стал Осипов, бывший командир полка ПВО Бакинского округа. Потом на основе полка сделали дивизию, командиром которой этот Осипов и стал. И вот, 57-й полк перевели на фронт, а Пушкарева почему-то оставили в Баку, хотя он и был в 57-м полку. Тогда он пришел в отдел кадров к какой-то девушке и выпросил у нее личное дело. Сразу его за пазуху, и поехал на фронт воевать. На фронте быстро Смерш его вычислил. Но Борис с товарищами успел встретиться, пару дней побыть в полку. И когда смершевцы приехали его забирать, товарищи из 57-го полка спрятали Бориса на чердак. А потом, чтобы замять следы, Пушкарева перевели в наш полк. Его определил командир в эскадрилью. И вот Борис задание какое-то выполнил, его подбили, он сел на вынужденную на переднем крае. Организовали наземные части все внимание к нему. Он пробыл у них, по-моему, три дня. Обычно, подкормили, привели тебя в порядок, и давай быстрей домой. А он расположился там, как на отдыхе. Когда вернулся, командир сразу на него: «Где ты был столько времени?» — «Меня там встретили хорошо». — «Ты трус. Ты специально не хотел возвращаться. Чего ты там отсиживаешься? Все летчики сразу возвращаются». Отругал его как следует, да еще, понимаешь, трусом назвал. Пушкарев решил доказать, что это не так, и на «кобре» выполнить с бреющего полета мертвую петлю. Мертвую петлю выполнять на «кобре» опасно. Ты в любом месте можешь сорваться и не успеешь самолет вывести. А он сделал это не по заданию, а сам. Он тогда то ли вылетал на задание, то ли облет самолета у него был. Не могу точно сейчас сказать, но мы видели, как он выходил метров с 20, и как начал делать петлю: тянет ее, тянет, вот-вот сорвется, но все-таки вытянул. Борис потом рассказывал, что где-то вычитал, что при выполнении петли на «кобре» можно набрать высоту в пределах 70—100 метров. Приблизительно так у него и получилось. Он доказал, что он не трус.

Вообще, ребята у нас были смелые. Скажем, Сергей Шевелев [Шевелев Сергей Николаевич, майор. Воевал в составе 821, 862, 249, 66-го иап и в составе Управления 329-й иад. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 186 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 13 самолетов лично и 2 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды, медалями] к нам пришел. Не помню, откуда именно его перевели. Но был он уже Герой Советского Союза.

Человеком Шевелев был хорошим. Меня особенно любил, сам не знаю, за что. Довелось нам однажды летать вместе. Помню, перед тем, как с Кенигсбергом закончить, нужно было выслать туда разведчиков, узнать, какая погода в этом районе. И вот от командира полка поступила такая команда. Он вызвал штурмана Шевелева, поставил задачу. У него ведомого нет. Командир ему сказал, чтобы выбирал кого хочет. Он говорит: «Мне ведомым или Андрианова Михаила Николаевича, — тот тоже был родом из Владимира, — или Шугаева». Меня он увидел первым. Говорит: «Ну-ка, иди сюда!» Он был тогда майором, а я лейтенант. Спрашивает: «Со мной полетишь на задание?» Отвечаю: «Если надо — конечно». Говорит: «Готовься, скоро вылетаем».

Надо сказать, накануне он, видно, выпил хорошо. С похмелья был. Мы вылетели, я его по радио вызываю — никакого звука. Летим, летим на высоте 300 метров. Сам понимаешь — никакая высота. На случай чего всегда нужно иметь высоту, тем более что и погода позволяла, облачности не было. Однако жжем бензин на такой высоте. Он ноль внимания. Я вышел вперед немножко, показываю — он не реагирует. Пришли в нужный район, посмотрели погоду. Высоту к тому времени немножко поднабрал, около 800—1000 метров. Можно было и побольше, конечно. Потом вдруг появились два «мессера». Когда задачу по разведке выполняешь, в бой не положено вступать. Но Шевелев вступил. Он сбил одного «мессера». А потом мы развернулись немножко, стали отходить. Он узрел аэродром и давай штурмовать. Он штурмует — я захожу штурмую. И тут такой момент. Когда в бой вступили, я свой подвесной бак сбросил, а у него подвесной бак висит. А это ж, по сути, бомба. Пуля попадет в бак, и самолет взорвется. Вот я потом атакую, штурмую, выхожу вперед, у меня подвесного нет, показываю это Шевелеву. Он раза три туда заходил. Потом только, видно, до него дошло, что у меня бака подвесного нет. И пошли мы обратно. Так втихомолку и вернулись. Я его не слышал, и он меня.

— После таких вещей вы что-нибудь сказали?

— Ничего не сказал, зачем?

— А как обычно поступали, когда такие проблемные вылеты случались? Морду били?

— Били. А чего? Тут цена жизнь. Но у нас в полку таких случаев очень мало было, единицы. Один на один ему врежешь, чтобы понял. Мне один раз пришлось так сделать. В конце 1944 года или в начале 1945-го я стал старшим летчиком. А ведомым у меня сначала был Иванов-Алыбин, а потом Бойченко [Бойченко Виктор Степанович, лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 151 боевой вылет, в воздушных боях сбил 7 самолетов лично и 3 в группе. Награжден орденами Красной Звезды, Славы 3-й ст.. медалями], он был командиром звена, но блуданул. Все звено посадил на вынужденную посадку. Его и сняли. И вот он начал пристраиваться ко мне, мол, возьми меня. Я говорю, что у меня есть ведомый, мне не надо. Но настоял он. А Панкратов его уважал очень, сказал мне: «Возьми его, летчик он опытный». Не хотел я его брать, но тут поддался уговорам. И в первом же бою он меня бросил. Так просился и бросил… Притом самый обычный бой был. И четко видно было, что он бросил. Ну, я ему и врезал…

— А если говорить о быте летчиков, каким он был?

— Питание, конечно, было хорошим, разнообразным. Периодов голода не было. Даже у Покрышкина в полку был летчик, которого все звали Бородой (фамилию его не помню) бородатый такой, высокого роста. Ему не хватало летной нормы, так ему давали две нормы. Никого не обижали в этом плане. Кроме того, регулярный осмотр медицинский. Обычно в мирное время через год, а во время войны через 3 месяца. Проходили по всем врачам медицинскую комиссию. Бывало, что и списывали. У нас был Алексей Арестов [Арестов Алексей, младший лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 2 самолета противника] из Новосибирска. Такой хороший летчик, был заместителем командира нашей эскадрильи. У него было воспаление среднего уха, его списали. Потом он устроился на свой Новосибирский завод, стал испытателем, летал на «яках». Мы как-то в командировку за «кобрами» туда прилетали и с ним встретились. Он доволен был, жил хорошо. Как-никак испытатель на заводе, много денег получал.

Теперь, что касается жилья. Обычно мы старались размещаться поэскадрильно. Нам выделяли какое-нибудь помещение, жилой дом. В станице, например, на Кубани выделят дом, где живет старичок или старушка. И еще выделят дневального, чтобы топил этот дом, он же и охранял нас в ночное время. Правда, жить поэскадрильно помещение не всегда позволяло. И в том же Миргороде были моменты, когда трое-четверо живут у одной хозяйки, трое-четверо у другой.

Общались мы в основном поэскадрильно, потому что и все задания выполняли поэскадрильно. Командир полка ставит задачу, соответственно командир эскадрильи собирает свою эскадрилью и тоже ставит задачу. Перед каждым вылетом нам давали соответствующие указания, разъясняли особенности задания, распределяли, кто что делает. Соответственно появлялась сплоченность.

Вечером нам давали 100 граммов фронтовых. И не только после вылетов, а всегда. Давали в основном не водку, а разведенный спирт. Кроме того, иногда прикупали вино у хозяев на Кубани, хоть я ни тогда, ни сейчас в нем не разбираюсь, но выпивал, как и все. Танцы были у нас не всегда. Помещений не было. Иногда к нам даже артисты приезжали. Но в основном мы обходились силами полковой самодеятельности — в полку был хороший баянист.

— С БАО какие были взаимоотношения?

— В основном нормальные.

— В полку женщины были?

— Да, человек тридцать-сорок. Парашютистки, оружейницы… В то время нам командование полка запрещало с ними вступать в близкие отношения. Считалось, что они наши подчиненные, не надо их обижать и прочее. И им мораль читали. Но девушки были разные, некоторые сами стремились. Иногда даже по беременности уезжали. Правда, с нашего полка только одна уехала.

Помимо этого, неподалеку стоял женский полк на У-2. Мы их очень уважали, пользовались они авторитетом. Правда, те, кто в мужских полках были, на них обижаются. Все-таки их и награждали по-другому, не по-мужски.

— А не возникало между летчиками неприязни по поводу того, что одного наградили, а другого нет?

— Нет. Ни один летчик ни разу не жаловался, что он сделал столько-то, а ему дали столько. Даже под 100 граммов это не обсуждалось. Ты же не будешь говорить: «Дайте мне орден, я сделал так много, а мне не дают». Кто был поближе к руководству, те стремились намекнуть что-то, а мы, простые летчики, никогда. У меня в личном деле есть представление на второе Красное Знамя. То есть по первому представлению я орден Красного Знамени получил, а по второму до сих пор нет.

С наградами тогда было сложно. Моим первым орденом была Красная Звезда. В то время положено было: за 30 боевых вылетов или за 2 сбитых самолета — награда. А у меня было к тому времени уже 60 вылетов да еще 2 сбитых. Впрочем, в то время летчики за этим не следили, и никто никаких претензий не предъявлял. А когда война закончилась, Сталин приказал всех ее активных участников представить к награде и к очередному воинскому званию. Я за время войны ни одного воинского звания не получил. Мне звание лейтенанта почему-то присвоили два раза. А положено было сначала через три месяца на фронте давать очередное звание, а потом через шесть месяцев. Меня это как-то обошло стороной.

Что еще? За сбитые самолеты противника нам платили, и не только за самолеты. За истребитель была одна цена, за бомбардировщик — другая, за паровоз — третья, за танк — четвертая. Нам выдавали специальную книжку. Кроме того, платили за вылеты. За 30 вылетов тысячи 3 давали, за 50 еще больше и т. д.

— У вас в полку приписки были?

— Черт его знает. По-моему, не должны были быть. Сужу по сбитым, которые у меня записаны, так мне кажется, что я, наоборот, больше сбил. Хотя там сложно сказать точно. Некогда ведь смотреть, когда собьешь, падает враг или нет: отвлечешься на такое — тебя самого собьют. Поэтому выстрелил и быстро занимаешься своим делом, чтобы самого не сбили. Когда, кроме тебя, летчики из звена видели, они могли дать подтверждение. Но это не всегда бывало. Впрочем, иногда везло. Один раз у меня было так. Мы звеном идем, и я иду крайний. И вдруг вываливается «мессер». Причем на нашей территории это было. В районе косы Чушка. Я разворачиваюсь, стрельнул снизу почти под четыре четверти. И снаряд разорвался у него в кабине. Он и упал. Мои товарищи все это видели. В общем, подтверждение без сучка без задоринки.

Надо сказать, для проверки сбитых специально выделяли людей. Например, я прилетел, говорю, что в таком-то районе считаю, что сбил. Туда посылают специальную комиссию, несколько человек, двоих или троих из полка. Если они сами не находят самолет, то спрашивают в воинских частях, которые там стоят. Наземные могут уточнить место падения, сказать, какого именно числа самолет упал. То есть подтверждение дает воинская часть, которая расположена рядом. Так что вряд ли приписывали. Более того, если на какое-то сбитие подтверждение получить не удавалось, летчики к этому обычно легко относились. Главным было уничтожить врага, напавшего на Родину. Правда, был у нас такой Радченко Николай [Радченко Николай Васильевич, младший лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 6 самолетов лично и 4 в группе. Погиб в воздушном бою 14 февраля 1944 г.], жадноватый парень. Он погиб на моей «двадцатке», когда я за самолетами летал. Вот он был любитель насбивать побыстрей и побольше…

— После «двадцатки» какой был номер вашего самолета?

— Под конец у меня уже 23-й номер был…

Со сбитиями по-разному получалось. У нас Иван Федорович Борченко выполнил 200 с лишним боевых вылетов, а сбил всего один самолет. Зато Иван Ильич, командир звена, говорил что-то вроде того, что сначала одному всех сбитых отдавать, потом насбивать уже следующему. Я сам в этом не участвовал. У моего ведущего даже меньше сбитых, чем у меня. Не знаю, почему. Может, ему техники неправильную пристрелку оружия делали? Он бьет, бьет, а самолет летит и не падает.

— В бою вам с «фоккерами» приходилось встречаться? Кого сложнее сбить, «мессер» или «фоккер»?

— Одинаково сложно. Они почти одинаковые и с точки зрения пилотирования. Я на них не летал, но сужу по тому, как они вели себя в воздушных боях.

— Говорят, немцы не любили лобовых?

— Может быть. А кто их любит? Хотя… Когда наш 66-й полк участвовал в боевых действиях с октября 1941 года по ноябрь 1942 года, то за это время потери составили 15 летчиков. Бои проходили как раз над Подмосковьем, то есть полк участвовал в обороне Москвы. И настрой у наших был такой, что два летчика совершили два тарана. Один Александров¹ таранил Ю-88 и сам погиб. Второй Латышев², дмитровчанин, — таранил Ме-109, остался жив. Ему дали орден Красного Знамени, и все. [Александров Михаил Петрович, лейтенант. Погиб 18 января 1942 г. в воздушном бою. Документами факт тарана не подтверждается. Латышев Алексей Александрович, старшина. 11 сентября 1942 г. в районе юго-восточнее Коптево (Западный фронт) таранным ударом уничтожил истребитель Ме-109. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 2 самолета лично и 3 в группе. Награжден орденом Красного Знамени.]

Вообще, много моих однополчан погибло. Тютин [Тютин Анатолий Дмитриевич, лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 216 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 27 самолетов лично и 1 в груп₄пе. Не вернулся из боевого вылета 23 марта 1944 г.], командир звена из первой эскадрильи, здорово, хорошо воевал. И сам парень был свой. Между прочим, он или ивановский, или владимирский. И вот, сбил он 20 с лишним самолетов. А потом в одном неравном бою и сам погиб.

Андриевский Александр Александрович [Андриевский Александр Александрович, младший лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 1 самолет противника. Погиб в воздушном бою 5 февраля 1944 г.] тоже был хороший, компанейский парень, активный. Он был в первой эскадрилье. Художник замечательный. Он и Белаш, техник по вооружению, вдвоем начали оформлять художественно боевой путь полка. Я сначала не знал, а потом мне как-то довелось взглянуть на то, что они делают. Думаю, какие молодцы, как у них чудесно получается. А вот в смысле пилотирования Андриевский был не ахти. Он раза три садился на вынужденную посадку. Однажды он сел на косе Чушка. Это длинная такая коса, километров на 20—30 вдоль Таманского полуострова. На этой косе всегда были войска: пехотинцы в основном, десантники. А у него мотор встал, куда деваться? И он выбрал там место, сел на колеса. Причем, что характерно, он не надевал шлем — наушники приспособил к пилотке. Она была старенькой, серого цвета, как немецкая. Вылезает оттуда, его сразу обступили наши пехотинцы. Он начал говорить. Они удивляются: «Смотри, он по-русски говорит». Думали, что немец. Хоть на самолете и звезды, а на голове-то пилотка была, не шлемофон. Сам худощавый, длинноносенький. Хороший мужик. Как он потом погиб, точно не могу сказать.

Багров Яков тоже там погиб. Он был командиром 3-й эскадрильи. Имел орден Ленина за сбитые самолеты. Погиб в районе Керченского пролива: просто не вернулся с боевого задания. До этого он всегда казался мне немножко хворым, не особенно разговорчивым.

По-разному гибли. Помню, 7 декабря у нас столкнулись Канюков и Владыкин. [Канюков Михаил Васильевич, младший лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Воздушных побед нет. Погиб в авиакатастрофе (столкновение в воздушном бою) 12 января 1944 г.

Владыкин Алексей Васильевич, младший лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 5 самолетов лично и 1 в группе. Погиб в авиакатастрофе (столкновение в воздушном бою) 12 января 1944 г.] Они атаковали группу Ю-87. Видимо, с двух сторон нападали, и как-то получилось, что столкнулись при атаке. Оба смотрели на противника, не видели друг друга. Так и погибли. Жалко, очень жалко.

Потери поначалу остро переживались, а потом привыкаешь. Раз погиб, теперь что делать. Помянем, и дальше жить и воевать надо. А ведь бывало и так, что задание выполнили, шли четверкой и не увидели, когда сбили одного из них. Считали, что погиб. Потом выяснилось, что зенитка сбила, летчик выпрыгнул и приземлился на немецкую территорию.

А другой еще был в подобной ситуации. Его сбили зенитки. Это Георгий Михайлович Козьмин, летчик первой эскадрильи. Живет сейчас, по-моему, в Москве. Он вернулся в полк, когда война уже закончилась. То есть он сидел или был на проверке, потом только его отпустили. И как раз в тот период случилось, что кто-то из летчиков, стоявших на границе, улетел то ли в Японию, то ли еще куда, сбежал. В ответ на это сразу пришел приказ убрать с приграничных районов всех, кто был в плену. Козьмина сразу перевели.

— Что делали с личными вещами погибших летчиков?

— Какие там вещи? Комбинезон, куртка, брюки. Фотографии высылали. Адъютант начальника штаба эскадрильи все это собирал и отсылал домой. Полных чемоданов ни у кого из летчиков не было.

— Как складывались отношения со Смершем?

— Поскольку постольку. Эксцессов не было.

— Кого было сложнее сбить — истребитель или бомбардировщик?

— В общем же если говорить, бомбардировщик сложнее, чем истребитель, конечно. Если ты сразу не сбил истребитель, то он тебя может сбить. Он же маневрирует. А если еще у твоего противника пилотаж отработан лучше, он перегрузки больше выдерживает, то тут уж, конечно, он может быть победителем.

— Какие задачи ставились вашему полку чаще всего?

В основном занимались прикрытием своих войск. При патрулировании звено держало строй «фронт» с интервалом и дистанцией 50—100 метров. Естественно, что не по прямой идешь, а маневрируешь, чтобы осматривать заднюю полусферу. Головой все не охватишь — приходилось доворачивать самолет. Прикрытие осуществлялось на экономическом режиме работы двигателя. Когда пост ВНОС сообщал о приближении противника, тут мы уже набирали высоту и оттуда атаковали на скорости.

Приходилось сопровождать бомбардировщиков и штурмовиков. Но со штурмовиками мы работали мало. Только когда им надо было закидывать продовольствие и боеприпасы Эльтингенскому десанту. А в основном сопровождали бомбардировщиков: сначала Пе-2, а потом Ту-2 на Берлин. При сопровождении у нас строилась работа поэшелонно. Одно звено шло на одной высоте, второе на другой. Бомбардировщики шли впереди, а мы прикрывали их с обеих сторон.

В конце войны нам начали вешать бомбы: или 2 бомбы по 100 килограммов, или одну бомбу 250 килограммов. Мы обычно бомбили как Ю-87 — переворотом в крутое пикирование. Летали на Данциг, на Сопот бомбить корабли. Попадали? Наверное…

Кроме того, нас часто посылали штурмовать аэродромы. Под конец выработалась такая тактика. Скажем, руководство близлежащих воздушных армий приказывает в такое-то время вылететь полком и отштурмовать определенный аэродром. Другому полку — другой аэродром. Третьему — третий. И вот мы летали целыми полками. Подвешивали к самолетам фанерные чемоданы, и туда складывали 30—50 бомбочек по 2,5 килограмма. Мы летали, сбрасывали эти чемоданы, в воздухе они раскрывались, и бомбочки рассыпались по большой площади, а потом мы начинали штурмовать.

— Списывались ли у вас в полку самолеты ввиду изношенности планера?

— Нет. Одно время даже были разговоры, что американцы якобы обещали, если кто-то налетает на «кобре» определенное, очень большое, количество часов, они летчику вроде подарка дадут меховой костюм. Но это только разговоры. Впрочем, костюмами они и так снабжали. А мы сами летали в куртках, привязывались только поясными ремнями.

— В полку были самолеты дарственные или с надписями?

— Надписи были. Писали сами летчики. Один написал: «Жди меня, и я вернусь!». Другой, Юра Устюжанинов [Андриевский Александр Александрович, младший лейтенант. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях лично сбил 1 самолет противника. Погиб в воздушном бою 5 февраля 1944 г.] нарисовал коня, а с другой стороны цыпленка. Третий рисовал медведя или льва, голову с открытой пастью. Звездочки наши герои пририсовали. Как собьют, так звездочки нарисуют. А я ничего не рисовал, хотя у меня шесть самолетов сбитых было. Сейчас говорят, пять самолетов сбил — ты уже ас. Тогда за это асом не называли.

У нас Шевелев Героя получил еще в Финляндии. У него 10 сбитых. Он ничего не рисовал. А вот Камозин (у него 36 самолетов сбитых лично), Панкратов [Панкратов Сергей Степанович, майор. Воевал в составе 66-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 290 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 16 самолетов лично и 10 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Отечественной войны 1 -й ст. (трижды), Красной Звезды (дважды), медалями] (у него 18 самолетов сбитых), Сидоров (у него 15 самолетов) перед кабиной на передней части фюзеляжа рисовали звездочки.

Еще у нас были отличительные знаки полка на самолетах. Первая эскадрилья — коки винта красные, вторая эскадрилья — голубые, третья эскадрилья — желтые. Полос не было. Тактические номера у самолетов полка были белого цвета и наносились на хвостовой части фюзеляжа.

— Чем вам запомнился День Победы?

— Из нашего полка тогда пятерых послали в Москву. Трех Героев Советского Союза — Сидорова, Панкратова и Шевелева Сергея. А кроме того, еще Ивана Ильича Засыпкина и Борченко (он за время войны сделал 200 вылетов). Их готовили к параду, который состоялся 24-го числа. А нам командир полка Смирнов Василий Алексеевич говорит: «Я вам выделяю полуторку, езжайте и посмотрите Берлин, раз вы участвовали в Берлинской операции». Тогда Добрынин Александр Максимович, командир первой эскадрильи — человек душевный, очень уважаемый человек всеми летчиками полка — взял у фотографов фотоаппарат с кассетами. И вот поехали мы в Берлин. Город посмотрели, рейхстаг. Сфотографировались на фоне рейхстага с левой стороны от входа. Потом подошли к рейхстагу, расписались, кто дотянулся. Там все было расписано. Кто где сумел, прилепил свою роспись. А потом мы залезли на крышу рейхстага и там еще сфотографировались. Три негатива с тех пор сохранились. Я ведь очень увлекался фотографией, и Александр Максимович это знал. Я был с ним в хороших отношениях, хотя и не в приятельских, конечно. Он все-таки постарше меня, командир к тому же. Так вот когда он выезжал из полка, то вручил мне эти негативы.

Список документально зафиксированных воздушных побед Б.А. Шугаева в составе 66-го иап, на самолете «аэрокобра»

31.12.43 Ме-109 сев. -зап. аэродром Орлова Могила

31.12.43 Ме-109 сев. аэродром Орлова Могила

12.01.44 Ю-87 Зап. Тархан

22.01.44 Ме-109 Сев. Андреевка

26.01.44 Ме-109 коса Тузла

09.03.45 ФВ-190 зап. коса Фриш Нерунг

Всего сбитых самолетов — 6 лично;

боевых вылетов — 152;

воздушных боев — около 50.

Источники:

1) ЦАМО РФ, ф. 66 иап, оп. 199755, д. 15 «Журнал боевых действий» (за 1943 г.);

2) ЦАМО РФ, ф. 329 иад, оп. 1, д. 14 «Журнал учета сбитых самолетов противника» (за 1944—1945 гг.).

Заправка самолета Бориса Шугаева

Борис Шугаев в авиамодельном кружке со своей первой фюзеляжной моделью, пролетевшей 120 метров. Ревда, 1936 г.

Летчики 66-го ИАП. Слева направо: Сергей Семенов, Иван Борченко, Иван Засыпкин, Михаил Андрианов, Николай Афанасьев, Алексей Латышев, Алексей Глоба, Николай Цуприков

Летчики 66-го ИАП у разбитого Ю-87. Слева направо: Иван Литвинов, Борис Шугаев, Иван Борченко, Виктор Бойченко

Летчики 66-го ИАП в Берлине. Май 1945 г. Борис Шугаев стоит со шпагой

Борис Шугаев и Иван Борченко, Польша, 1944 г.

Экипаж Бориса Шугаева. Слева направо: моторист Орлов, механик Калинин, Борис Шугаев, механик по вооружению Чук

Я родился в Ростове-на-Дону. До 8 лет жил в Новочеркасске, где мой отец учился в Донском политехническом институте. В 1930 году он его окончил и был направлен в Московскую область, Серпуховской район, на фабрику «Пролетарий». В рабочем поселке Пролетарский я окончил десятилетку, вступил в комсомол и в 1939 году был призван в армию.

Наш 102-й стрелковый полк располагался в Раве-Русской. Мы строили оборонительные сооружения укрепрайона. За 4 дня до начала войны я был направлен в 14-ю военно-авиационную школу первоначального обучения летчиков (ВАШПОЛ), располагавшуюся в Орше. Где-то 30 июня, когда немцы подходили к Орше, училище эвакуировали в Горький, а оттуда одна эскадрилья перелетела в Богородск, а штаб школы и вторая эскадрилья — в Павлово-на-Оке. Здесь мы начали летать на У-2, и, с налетом порядка тридцати часов, я окончил эту школу. 1 января 1942 года нас. 120 человек выпускников, направили в Качинскую школу, располагавшуюся в селе Красный Кут. Собралось там несколько сот курсантов, а самолетов нет, бензина нет. Весну и начало лета я проходил через день в столовую дежурным по кухне. Сутки дежурил, сутки отсыпался, потом опять.

Когда немцы подошли к Сталинграду, из курсантов организовали стрелковый батальон. Меня почему-то поставили старшиной роты, хотя там были ребята старше по званию. Я был старшиной роты дня два, а потом меня забрали в штаб батальона, и я стал писарем.

К счастью, на фронте справились без нас, а мы стали числиться резервом ВВС Красной Армии. Вот так до мая или июня 1943 года мы были в резерве. Занимались хрен знает чем. Помню, к нам приходили председатели колхозов и просили у нашего начальства лошадей: «У нас нет лошадей». — «Ну тогда пару курсантов». Надоела такая жизнь мне вусмерть. Поэтому, когда потребовалась в 3-ю ВАШПОЛ 30 человек, я сам себя вписал в этот список.

Эта ВАШПОЛ располагалась в городе Ибреси в Чувашии. Там нас начали учить полетам на УТ-2. В это время отменили институт комиссаров, а поскольку их высвободилось много, их стали отправлять в школы учиться военным специальностям. К нам тоже пришла такая группа. Нас, курсантов, в сторону, а их стали учить. К этому времени я уже вылетел самостоятельно первым в своей группе, и, чтобы меня потом не провозить снова, меня включили в группу слушателей, состоявшую из бывших политработников. Где-то в ноябре мы закончили летать на УТ-2 (около тридцати часов), и нас опять направили в Качинскую школу. Я туда приехал уже не как курсант, а как слушатель. И нас там стали интенсивно учить на УТИ-4, а затем на Як-1.

— Как вам кабина «яка»?

— После УТИ-4 с его тесной, маленькой кабиной, когда сел на «як», мне показалось, что сижу на бревне, а кругом простор. Кабина большая, да и оснащена она была лучше.

— Управление двигателем, шагом винта во время полета отвлекало от пилотирования?

— Все это было отработано до автоматизма и выполнялось на слух. Причем рева двигателя как будто не слышишь, но замечаешь малейшие изменения его тембра.

Я-то успел окончить школу до окончания войны, а много ребят так и не попало на фронт. Вот как им потом доказать, что он не рыжий? Что не отсиживался в тылу всю войну?

В общем, имея около 80 часов учебного налета, я попал в зап. Там тоже отрабатывали технику пилотирования на Як-7Б, немножко постреляли по конусу и в полк.

Когда 4 сентября 1944 года мы, десять выпускников Качинского училища, прибыли в 89-й гвардейский ордена Богдана Хмельницкого Оршанский истребительный полк, то нас направили в штаб полка. В штабе на стене висел разграфленный лист ватмана. Это был учет боевой работы полка, не помню уж за какой период времени, — но по датам, стоящим сверху граф, видно было — это боевая работа полка за последние месяцы. Слева был список летчиков полка. Таким образом, глядя на этот разграфленный ватман, можно было установить, какой летчик в какой день выполнял боевой вылет, с каким заданием, и если сбивал самолеты, то сколько и когда. Но вот что сразу бросилось в глаза: наверное, половина летчиков была вычеркнута из списка. И против этих вычеркнутых стояло: или погиб, или пропал без вести, или в госпитале. Половина полка за непродолжительный отрезок времени! Да и остальных летчиков не было — они улетели в тыл, получать новые самолеты. Полк располагался в Литовской Республике, недалеко от Каунаса. Запомнились два момента: расположение жилых домов. Не как в России деревня — это ряд домов с хозяйственными пристройками сзади, а здесь отдельно стоящие дома, окруженные подсобками. И стояли они на значительном расстоянии друг от друга — хутора. И неимоверное количество мух. В скором времени нашу десятку посадили на «Дуглас», и мы полетели на юг вдоль фронта. Летели чуть ли не на бреющем полете. В верхней части фюзеляжа было прорезано круглое отверстие, в которое была установлена турель с пулеметом. Там в течение всего полета находился наблюдатель — он же пулеметчик.

Прилетели в Замостье, город на территории Польши. Туда на новых самолетах также прилетели летчики, которых отвозили в тыл для их получения. Наконец нашу десятку распределили по эскадрильям и звеньям. Я попал в первую эскадрилью, первое звено. Старшим летчиком у меня был гвардии лейтенант Юрий Голдобин [Голдобин Юрий Кузьмич, лейтенант. Воевал в составе 89-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 100 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 4 самолета противника] иногда звавший меня по радио «тезкой». Командир звена гвардии старший лейтенант Иван Гончар. Оба имели опыт боев еще на Курской дуге. И тут же появился в полку новый летчик, назначенный командиром нашей эскадрильи, гвардии капитан Гурий Степанович Бисьев. Командиром 89-го полка был майор Виктор Васильевич Власов, [Бисьев Гурий Степанович, капитан. Воевал в составе 42-го гиап и 89-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 100 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 6 самолетов противника.

Власов Виктор Васильевич, майор. Воевал в составе 2-го гиап (23-го иап, 526-го иап), с января 1943 г. командовал 89-м гиап (12-м иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 200 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 8 самолетов лично и 5 в группе. Награжден орденами Красного Знамени (трижды), Александра Невского, медалями] замполит полка гвардии майор Рожков и начальник штаба гвардии подполковник Романенко. Спустя некоторое время в полк поступила еще группа молодых летчиков: к нам в эскадрильи попали младшие лейтенанты Виктор Махонин и Владимир Колесников, которых зачислили в резерв. Наконец стали проверять нашу технику пилотирования. В полку имелись две спарки, которых почему-то прозвали «челитами». В полку был летчик, который вечерами играл на аккордеоне. Он сочинил такую частушку:

У нашей «челиты»

Все дверки открыты,

Течет с нее вода и масло,

На ней лежать опасно,

Но Туренко летает прекрасно!

[Переложена популярная в то время песня «Челита», исполнявшаяся К. Шульженко]

Во многом частушка соответствовала истине — были они изрядно потрепаны. Одну «челиту» передали нашей первой эскадрилье, а вторую — второй.

Взлетно-посадочная полоса на аэродроме была бетонная. Я слетал с проверяющим, командиром эскадрильи. Полет прошел без каких-либо замечаний, и я получил «добро» на самостоятельные полеты. Сел в закрепленный за мной «як», взлетел и стал выполнять полет по «коробочке». Полет шел нормально, и я зашел на посадку. Садиться на бетонку самостоятельно пришлось впервые. И тут еще неожиданно подул боковой ветер, и меня легонько стало сносить в сторону. Я немного растерялся и при посадке допустил ошибку — совершил «козла», притом так, что мой «як» отпрыгнул от земли более чем на два метра. По инструкции при «козле» более двух метров надо немедленно дать полностью газ и, не исправляя посадку, уйти на второй круг. Когда дал газ, то почувствовал, что самолет мне подчиняется, и я, в нарушение инструкции, не ушел на второй круг, а сел и отрулил. Ко мне подошли командир эскадрильи и командир полка, который спросил у комэска: «Ты его проверял?» На что тот ответил, что во время проверочного полета Мовшевич все делал правильно и никаких замечаний к нему не было. Командир полка повернулся ко мне и спросил: «Как тебя звать?» И в ответ, что зовут меня Юра, посоветовал то ли шутя, то ли серьезно: «Будешь заходить на посадку — скажи себе: «Юра, спокойно!» И, повернувшись к командиру эскадрильи, приказал, чтобы он выполнил со мной еще один проверочный полет и, если все нормально, выпустил самостоятельно. И проверочный и самостоятельный полеты выполнил без замечаний, и вообще, сколько я потом летал в полку, проверок больше мне не проводили. Постепенно все молодые летчики нашей эскадрильи были проверены, стали летать самостоятельно. И мы начали отрабатывать групповую слетанность пар и звеньев. Нам говорили так: «Что бы ни случилось, вы должны держаться за ведущим. Если пара не разорвется, значит, есть шанс, что будете жить». А вообще сбивали в первых боях. Если в первых трех-четырех воздушных боях жив остался, то говорили: «Ну, еще полетаешь».

Во второй эскадрилье молодых летчиков решили проверить на высший пилотаж. В первую проверку полетел младший лейтенант Букач, а проверяющим — командир звена гвардии старший лейтенант Курочкин. В зоне старая «челита» стала разваливаться в воздухе. Курочкин приказал: «Прыгай!!» И сам прыгнул, а Букач, видимо растерявшись, так и не смог покинуть самолет.

Когда мы добрались до места падения самолета, то увидели небольшую воронку, куда «ушел» мотор, и в радиусе до сотни метров осколки самолета. Попробовали копать, прокопали два метра, но так до мотора и не докопались. Ничего от младшего лейтенанта Букача не осталось. Насыпали могильный холмик, установили обелиск с фамилией и датами, и все.

На фронте стояло затишье. Только в начале января, в преддверии нашего наступления, полк перелетел на Сандомирский плацдарм. Первый боевой вылет прошел спокойно, но чувствовался мандраж и внутреннее напряжение. Не к теще же на блины летишь! И вот второй боевой вылет. Вдруг я смотрю, мой ведущий пошел на боевой разворот — я за ним. Он — переворот через крыло, я за ним. Вираж. В общем, закрутилось. Я думаю, какого черта на линии фронта он занялся пилотированием. А, думаю, он, наверное, меня проверяет. Я не оторвусь! Вцепился в его хвост, как тогда говорили, зубами. Все мелькает, а мне надо держаться за хвост ведущего. Крутились, крутились, я уже не помню сколько, я начал уставать. Плечевыми ремнями я не пользовался. Я крутился, как мельница, и ничего не видел. Как один старый летчик говорил, надо посмотреть и пронизать взглядом пространство, и если ты ничего не обнаружил, то ближайшие одну-две минуты оттуда никто и не упадет на тебя, смотри в другую сторону. А я вот так крутился и ничего не видел. Потом мне показалось, что нас не четыре, а больше самолетов крутится. Потом раз, смотрю, командир звена перешел в горизонтальный полет. Мы с ведомым пристроились — думаю, слава богу, я не оторвался! Прилетели. Я спрашиваю ведущего: «Слушай, чего это ты высший пилотаж задумал?» Он засмеялся, говорит: «Так мы же воздушный бой вели с «мессерами». Мы с командиром звена по одному сбили». Я ничего не видел! Вот мой первый воздушный бой. Только после второго или третьего боя я начал понимать, что происходит.

— Когда возникает мандраж или страх? Во время боевого вылета, перед ним или при получении задачи?

— Когда задачу получаешь, тут ничего, а когда подходишь к самолету, делаешь его обход, тут уже вообще ни о чем не думаешь, кроме полета. Садишься в самолет, проверяешь управление, делаешь визуальный осмотр. Надо вырулить, ни на кого не налететь, никого не зарубить. Вырулил, а тут взлет, а это сложное дело. Я, когда в школу поступил, спрашиваю: «Что самое тяжелое — высший пилотаж?» А мне говорят: «Нет, самое сложное — посадка, а за ней взлет». Так вот, когда взлетаешь, тут вообще некогда думать. У меня лично страх иногда возникал в определенные моменты полета или после него. Я об этом еще расскажу.

Надо сказать, что, хотя почти все летчики получили новые самолеты, мне достался подержанный. Но черт его знает, я подумал: кому-то надо на нем летать. Однако он вскоре вышел из строя. Однажды мы, прикрывая свои войска, получили по радио новую задачу: пересечь линию фронта и произвести разведку в тылу у немцев. Мы пересекли линию фронта и углубились на немецкую территорию. Когда даешь газ, перед взлетом, на полную мощь мотора, раздается дикий рев, который давит на уши. Но через некоторое время уши адаптируются к звуку, и ты его уже не ощущаешь, как будто его нет. И так весь полет. Но вот мотор остановился, и наступившая тишина бьет по ушам, и вроде чувствуешь физический удар. Мы углубились в тыл немцев, и вдруг привычный уже звук мотора оборвался — как тогда говорили, «мотор обрезал». Тут же инстинктивно отдал ручку управления от себя, чтобы поддержать падающую скорость, ищу приемлемую площадку для посадки, не думая, что на земле немцы. И вдруг — ух! Мотор снова заработал. Через некоторое время ситуация повторилась — только на планировании мотор начинал снова работать.

Когда вернулись на свой аэродром, доложил технику своей эскадрильи о поведении мотора в воздухе. Летчик звена, не доверяя механику, сел в кабину и пустил мотор. Тот работал ровно, без перебоев. Выключив мотор, техник вылез из кабины, и все стали смотреть на меня подозрительно. Уж не трус ли я? Но в следующем полете все повторилось. Я напрочь отказался летать на этом самолете. Тогда один из старых механиков нашей эскадрильи сел в кабину, приказал под колеса шасси подложить колодки (не надеясь на тормоза), посадить на стабилизатор, расположенный на хвосте самолета, двух мотористов, чтобы на максимальном газу хвост не поднялся, и начал гонять мотор на полной мощности продолжительное время. И вот мотор остановился, а потом снова заработал. Вот тут я вздохнул с облегчением. Отогнал его в ПАРМ и после смены мотора вернулся в полк. Вроде окончилось все благополучно, но понервничать пришлось изрядно и на земле и в воздухе.

— На каких самолетах летали?

— Як-9, Як-9Д, Як-9ДТ. Под конец войны нам дали Як-9У. Наш полк входил во Второй гвардейский авиационный корпус — один из корпусов резерва Главного командования. Их бросали туда, где ожидается наступление, с задачей расчищать небо. Редко когда ходили на разведку или штурмовку. Сопровождением бомбардировщиков и штурмовиков мы не занимались. Да, Як-9Д делался для дальнего сопровождения бомбардировщиков. На нем мы могли летать около 4 часов на крейсерской и около 2 — на максимальной скорости. Мы прилетали на линию фронта и просто утюжили все это время воздух, ожидая нападения. В основном летали по «горизонтали», только один раз, помню, делали «качели» — наберем 4500 (выше нельзя было, потому что кислорода у нас не было), а потом вниз, вверх — вниз. Вообще эти вылеты даже без воздушного боя простыми назвать нельзя. Бывало, прилетишь, в рот ничего не лезет, есть не хочется. Видимо, нервное напряжение сказывается. Только вечером по 100 граммов, и обед и ужин, все вместе.

Иногда давали команду с земли пересечь линию фронта, проверить там какую-то дорогу, чего там есть. В одном таком полете в январе 1945 года ведомый командира звена Михаил Молчанов погиб. Мы перелетели линию фронта и полетели вдоль дороги. Рядом с дорогой, в лесочке, мы заметили замаскированные немецкие танки. Мы пролетели над ними, командир звена передал по радио об обнаруженном скоплении, прошли до какого-то города, и, возвращаясь, командир звена решил что-то уточнить. Встали в круг над ними — они поняли, что их обнаружили, и обстреляли нас. Молчанова подожгли. Я еще ему крикнул: «Молчанов, ты горишь! Сейчас перейдем линию фронта, и прыгай с парашютом». Пересекли линию фронта. Ему дали команду прыгать. Но прыгать с «яка», да и вообще из истребителя сложно — скорость-то большая. Чтобы тебе было понятнее, расскажу такой случай. Мы когда на У-2 летали строем в школе, инструктор, летевший ведущим, рукой показывал, куда лететь, что делать. Но у него скорость 100 километров в час, а у истребителя 500. Я, уже летая на «яках», вспомнил этот момент и решил руку высунуть из кабины. Во дурость-то! Ну я же молодой… Хорошо, что я высунул только ладонь — мне чуть руку не вытащило.

Поэтому нас учили прыгать так. Надо отвязаться, перевернуть самолет, отдать ручку, чтобы тебя выбросило. Мой старший летчик горел в самолете на Курской дуге. У него на руках и лице были следы от ожогов. Он говорил, что выпрыгивал так: «Я отстегнулся, ноги подобрал, и ручку от себя дал, и меня вверх выбросило». А тут я смотрю, что Молчанов будет делать, как выпрыгивать? А он ничего этого не сделал. Я видел, как он поднялся над кабиной, сразу его перегнуло, ударило о стабилизатор. Или его тут же убило, или он потерял сознание. Парашют он так и не открыл.

После того как в нашем первом звене погиб Михаил Молчанов, нам в звено дали Виктора Махонина. Но и он недолго летал, а после нескольких боевых вылетов «пропал без вести». Они с командиром звена вылетели парой на задание. По радио слышали, как они переговаривались, а на аэродром выскочил один командир звена, а тот куда делся, неизвестно.

Затем в звено нам дали Толю Пушилина. Он стал ведомым командира звена гвардии старшего лейтенанта Гончара.

Фронт опять ушел дальше на запад, к Одеру. Наш полк получил задание перелететь в город Ельс — первый город на территории Германии. Причем мы должны были летать к линии фронта, поработать над ней и затем, уже повернув назад, совершить посадку на аэродроме у города Ельс. Перелетали звеньями. Так уж получилось, что мое постоянное звено улетело раньше. И меня включили в другое звено, подготовленное к перелету. Взлетели, построились, вышли на ИПМ (исходный пункт маршрута) и взяли курс к Одеру. В район Ченстохова, откуда мы начали перелет, было безоблачно. Уходя на запад, мы встречали все больше и больше облаков, пока они не слились в сплошную облачность; стало сумрачно. Зима. День короткий. Скоро должно начать смеркаться. Мы долетели до Одера, прошли вдоль него, и ведущий направился назад. Где-то справа должен быть наш новый аэродром. Мне казалось, что мы должны уже подворачивать к аэродрому, но ведущий, а за ним и мы, ведомые, не сворачивая, летели на восток, обратно к Ченстохову. Когда мы вернулись на свой аэродром, ведущий распустил строй, чтобы мы заходили на посадку. В это время я загнул «крючочек» — слегка измененную фигуру высшего пилотажа. Когда вывел «як» в горизонтальный полет, увидел, как наша тройка «яков» направляется к ИПМ. Что за шутки? Неужели ведущий решил идти на новый аэродром? Раздумывать некогда, надо срочно пристраиваться. Снова летим по этому маршруту. А смеркается все больше. Подошли к краю сплошной облачности. Ведущий пошел вверх выше облачности, мы за ним; когда выбрались наверх, нас оказалось только трое, один где-то потерялся! Летим тройкой. Приблизительно в районе города Кемпно ведущий стал пробивать облачность. Когда пробили облачность и вышли на Кемпно, нас оказалось только двое. Потерялся еще один. Ну, думаю, теперь моя очередь теряться, не ведущему же теряться! Смеркается все больше. Скоро ночь, а ночным полетам я не учился. Поднял карту — точно, Кемпно. От этого города на юго-запад город Ельс; не долетая его, слева от дороги должен быть наш аэродром. Беру курс на аэродром. Но у ведущего другие планы. Он подлетел ко мне вплотную и машет рукой. Что он хочет? То ли назад лететь. То ли искать пропавшего ведомого. Радио почему-то не работает. А я уже слетал сюда и обратно и опять сюда. Так что горючего у меня уже мало, о чем я стараюсь ему показать жестами. Тогда он старается оттеснить меня назад! Вдоль дороги я заметил пруд, с обеих сторон столбы. Я ныряю между столбами и иду на бреющем вдоль дороги. Он понял, что меня не сбить с моего курса, а так как в конце концов и ему на этот аэродром, то он пригрозил мне кулаком и отвалил в сторону. По расчету времени впереди появился аэродром. Подлетев поближе, увидел наши самолеты и зашел на посадку. Не успел вылезти из «яка», как ко мне подбегает посыльный и говорит, что меня вызывает заместитель командира полка. Подбегаю к нему, докладываю: «Гвардии младший лейтенант Мовшевич прибыл», а он смотрит на меня, глаза у него удивленные, и спрашивает: «А где Пушилин?» Тут до меня дошло. Когда я загнул «крючок», тройка, с которой я вернулся, спокойно пошла на посадку, а новая тройка «яков», во главе с заместителем командира полка и в которую входил гвардии младший лейтенант Толя Пушилин, только что взлетела и, построившись, направилась в перелет на аэродром Ельса. К этой-то тройке «яков» я и пристроился. Заместитель командира полка повернулся ко мне спиной и ушел. А что он мог сказать? Что группу растерял и пропустил приблудного летчика, хорошо хоть своего полка. Совсем стемнело. Дело к ужину. Да после всех волнений и аппетит разгулялся. Надо искать столовую. Когда пришел в столовую, увидел привычную картину: летчики сидят поэскадрильно, а отдельно во главе — командование полка. Не успел появиться, как меня подзывает командир полка гвардии майор Виктор Васильевич Власов. Все ясно, сейчас будет разнос. И поделом мне. Не надо было резвиться! Надо было различить, куда какая тройка летит!!! Вроде бы на то и летчик. Пришлось все рассказать, начиная с «крючка» и до посадки на новом аэродроме. Со всеми перипетиями! И приготовился к разносу. Выслушал меня командир полка и спокойно сказал: иди ужинать. Так все окончилось. Что по этому поводу подумал командир, так мне и осталось неведомо!

Летный состав питался на фронте по 5-й норме. Это одна из высших норм питания. Но все же иногда и ее не хватало, и мы просили у официанток, или, как их тогда называли еще, подавальщиц, добавку, в основном состоящую из какой-либо каши или картофельного пюре. Вот и в этот раз разгулявшийся аппетит потребовал добавки, что я и попросил. И вдруг она мне ответила, что мяса — пожалуйста, а вот с кашами плохо, так как будто б было распоряжение по тылу, что мы находимся на территории противника и должны снабжаться за счет запасов, взятых на трофейных складах. А мяса сколько угодно, и принесла большой кусок свинины.

В дальнейшем мы перелетели в маленький городок, где, по-видимому, была большая кроличья ферма. И нас начали тут же кормить жареной крольчатиной, сколько душе угодно. Но через несколько дней некому или нечем было кормить кроликов — их распустили! Они разбежались по окрестностям. Была зима. Растительности еще никакой, хотя снег почти сошел. И вдоль дорог в канавах на полях стали валяться дохлые, облезлые зверьки. И такой отвратительный вид у них был, что мы просто видеть не могли жареной крольчатины, а не то что есть!

Под Ченстоховом был один анекдотичный случай, тоже связанный со столовой. Вечером по окончании полетов нас отвозили в дом, километрах в десяти от аэродрома, располагавшийся рядом с шоссе. Столовая находилась через дорогу. Как-то поздно вечером мы пришли на ужин. Видимо, по шоссе шла машина с зажженными фарами, или еще что произошло, я не знаю, но немецкий бомбардировщик, а может, и не один, стал бросать бомбы вдоль шоссе. Возникло ощущение, что каждый разрыв все ближе, ближе к столовой, сейчас нас накроет. Поднялся переполох. Кто-то, поднимая скатерти, полез под стол, как будто это поможет. Подбежала официантка, встала на колени, собираясь поднырнуть под стол, как все, — тут подскочил молодой летчик и вместо скатерти поднял у нее юбку, головой вперед, и они мгновенно исчезли под столом. Смешно? Я не смеялся. Я видел в начале войны, так же в одноэтажном здании люди погибли во время бомбардировки. Поэтому я это зафиксировал взглядом и рванул к двери на улицу. Двери были двойные, с небольшим тамбуром. Таких, как я, оказалось человека четыре, а с улицы человека четыре или пять рванули в помещение. И вот в этом тамбуре собрались около десятка здоровых крепких ребят. Сопят, кряхтят, матерятся и стараются протиснуться: мы — туда, они — сюда. Чем бы кончилось, не знаю, но в это время на улице раздался хриплый бас: «Совсем охренели! Дайте друг другу пройти. Немец давно улетел и кофе пьет». Наш пыл прошел. Повернулись. Ребята из-под столов вылезают. Начались подначки…

Наш аэродром располагался на узком поле. Это была полоса приблизительно тысяча метров в длину и шестьдесят-восемьдесят в ширину. Вдоль длинных сторон рос лес с деревьями солидного возраста. На опушке с одной стороны и ближе к одному из торцов поля росла огромная сосна. Выше остальных деревьев метров на десять-двенадцать. В густой кроне этой сосны была сколочена площадка, на которой с утра и до вечера непрерывно находился солдат — наблюдатель за воздухом. В его задачу входило вовремя предупредить о налете немецких самолетов на наш аэродром. Он был соединен телефоном с КП. В торцах этого поля был молодой подрост доз деревьев лиственных пород, так что взлетать и садиться можно было только в одном направлении.

В один из боевых дней подул сильный ветер с правой стороны поперек аэродрома. «Боковик» был такой сильный, что полеты прекратили. В мирное время о полетах в таких условиях не было бы и речи, но на фронте с этим не считались. Пришел приказ выслать срочно звено. Приказ есть приказ! Надо выполнять. Командир полка Виктор Васильевич Власов сам стал инструктировать наше звено, выделенное для боевого вылета. Он стал нам дотошно объяснять, что и как нам делать на взлете при сильном боковом ветре. Впоследствии я узнал, что он долгое время был инструктором в Качин-ской авиационной школе и привык курсантам все «раскладывать по полочкам». Напоследок он несколько раз повторил, чтобы мы придерживали самолет левой ногой, предохраняя от разворота вправо: «Держите левой!» И дал «добро» на взлет.

Первым вырулил и пошел на взлет командир звена гвардии старший лейтенант Гончар, за ним его ведомый гвардии младший лейтенант Толя Пушилин. А когда стал выруливать мой ведущий гвардии лейтенант Юра Голдобин, я решил, что буду взлетать парой. Так как, взлетая по одному, потом надо догонять, пристраиваться, что ведет к потере времени. Во время перестроений нас могут атаковать немецкие истребители, и мы будем попросту мишенями. А когда взлетаешь парой, то сразу взлетает «боевая единица», и надо только набрать высоту и скорость, и можно встречать противника. И так вырулил, пристроился справа от ведущего. Мы нормально взлетели, и Голдобин тут же пристроился к Гончару. Мы, не теряя времени, полетели к линии фронта. Я, как положено, закрутил головой. Заметил, что нас не четыре самолета, а только три! Где же четвертый? Так как командир звена шел впереди и к нему пристроился Голдобин, значит, нет ведомого командира звена Толи Пушилина. Зенитки не стреляли, немецких самолетов не было, значит, что-то, наверное, с мотором. И самолет, по-видимому, остался на аэродроме.

Когда окончилось время и мы должны были возвращаться на аэродром, нам передали по радио приказ идти не на свой аэродром, а на соседний. Где этот аэродром, мы ориентировочно знали и направились туда. Аэродром был больше нашего, и на нем можно было садиться и взлетать с различными курсами в зависимости от направления ветра, а значит, тут ветер, хоть и сильный, не затрудняет посадку, как это было бы на нашем аэродроме. Нас уже ждали. После посадки показали место нашей стоянки. Выделенная техслужба тут же приступила к осмотру и заправке наших самолетов, а мы собрались втроем и стали обсуждать, почему нет с нами Пушилина. Командир звена спросил Голдобина: «Видел, как взлетал Пушилин?» На что Голдобин ответил, что видел, как тот начал разбег, а потом он отвлекся, так как мы стали взлетать парой и он боялся столкнуться. Так ничего и не уяснив, пошли ужинать. Наутро ветер прекратился, и мы перелетели на свой аэродром. Тут все стало ясно. На взлете, когда оторвался от земли, идя в набор высоты, Пушилин, боясь развернуться вправо и помня инструктаж, что надо больше придерживать самолет левой ногой, увлекся этим и сильно уклонился влево. Левым крылом он наскочил на сосну с наблюдателем, перерубил ствол, так что крона сосны вместе с наблюдателем опустилась, как парашют, на землю (говорили, что наблюдатель ошалел, оказавшись неожиданно на земле). Самолет перевернулся и упал в лесок, находящийся в торце аэродрома. К тому времени, когда мы перелетели, Толю уже похоронили. Мы постояли у сильно исковерканного, не подлежавшего ремонту самолета, помянули Пушилина и стали готовиться к очередному боевому вылету. Война продолжалась.

Однажды мы получили задание звеном вылетать на прикрытие наших войск. Наметили полет и разошлись по самолетам, сели в кабины и стали запускать моторы. Три самолета, запустив моторы, начали взлетать, а мой «леченый» самолет не хочет запускаться. На крылья прыгнули два механика, стараясь хоть чем-то помочь мне, а тройка наша взлетела и, построившись, направилась в сторону фронта. Тогда присутствовавший тут же старший из инженеров показал на стоявший рядом самолет и приказал лететь на нем. Я, садясь в самолет, спросил, где механик этого самолета, кто доложит о готовности к полету. Но мне сказали, что самолет в порядке и полностью заправлен, давай скорей догоняй свое звено. Запустил мотор, взлетел и стал нагонять ушедший вперед. И тут, глянув на правое крыло, в которое был вделан уровнемер, увидел, что он стоит почти на нуле. Кончается бензин. Взгляд на левое крыло — там тоже бензиномер на нуле. Что делать? Лететь дальше, но без бензина — упаду. Вернуться назад, а вдруг баки полные, а бензиномеры врут и отключены или черт их знает что! Доказывай на земле, что я не виноват. Подумают, трус — испугался! Решил: «семь бед — один ответ», заложил глубокий вираж и вернулся на аэродром, а там сразу набежало ко мне начальство. Почему вернулся? Ответил, что бензиномеры на нулях! Два механика прыг на крылья и стали отвинчивать крышки бензобаков. Пока я отвязался и отстегнул парашют. Один докладывает: бензобак сухой, а затем и второй повторяет: и этот бензобак пустой. Ух, как гора с плеч!!!

Перелетели на другой аэродром, поспевая за наступающим фронтом. Вдоль аэродрома лес. Под кроны деревьев загнаны наши самолеты, чтобы не видно было, что здесь аэродром. Причем мой самолет стоит, если так можно выразиться, лицом к взлетной полосе. А слева уступом ко мне под 90 градусов стоит еще самолет, немного впереди меня. Наше звено дежурное.

Ракета! Мы должны взлететь! Три самолета уже взлетают, я начал выруливать, а когда катился мимо бокового самолета, остановился, так как заглох мотор. Вот напасть. Тут же мне говорят: давай скорее в соседний самолет. Запуская мотор, хочу выруливать — ручка управления вылетела из руки. Смотрю направо, на сопровождавшего механика, а он показывает — разворачивайся! И тут вспомнил, что передо мной мой же заглохший самолет, который из-за мотора я не вижу. Чуть-чуть я не разбил два самолета. С помощью тормоза и механиков, упершихся в левое крыло, почти на месте разворачиваюсь и выруливаю на старт. Взлет, и через несколько минут догоняю свое звено и пристраиваюсь к нему. Вот теперь порядок!

Я бы не стал сваливать вину на техников. И мотористы, и механик самолетов, и техники звеньев, и инженеры эскадрилий работали с перегрузкой. Особенно зимой, когда на морозе руки пристают к металлу, а в рукавицах внутрь мотора не залезешь. Мы перелетаем на новый аэродром, а несколько самолетов остаются на старом, так как на них проводят ремонтные работы. Затем на отремонтированных самолетах улетают оставшиеся с самолетами летчики, а механики потом на попутных машинах догоняют полк. И так все время, пока идет наступление. Люди работают, а техника отказывает, так как моторесурс ее давно исчерпан.

В марте 1945 года нас посадили на Ли-2, и полетели мы в тыл за новыми самолетами. Кажется, недалеко от города Опельн оканчивалась действующая железная дорога. Туда в ящиках привозили разобранные самолеты — фюзеляж с мотором и рулями высоты и поворота отдельно и центроплан с консолями. При сборке центроплан клали на козелки, устанавливали фюзеляж, привинчивая его шестью болтами. Затем соединяли бензопроводы, воздухопроводы, электрические провода, тяги управления элеронами, и самолет был готов к полетам. Когда мы прилетели, увидели — вдоль кромки аэродрома стояли собранные красавцы — новые Як-9У с моторами ВК-107А.

Надо сказать, что прирост летных качеств был значителен. Скорость стала у земли 610 км/час и 698 км/час на высоте 5500 м. На Як-9Д даешь газ и чувствуешь, как медленно набирается скорость, а на Як-9У при даче газа сразу тело как будто вдавливается в бронеспинку и самолет быстро разгоняется.

— Говорят, что эти двигатели легко перегревались на рулежке?

— Такого недостатка я не помню, но мотор был сырой. Довольно часто у него случались обрывы шатуна, и, как следствие, самолет загорался. После войны мы так три самолета потеряли, и один из них мой. Мне надо было лететь в зону на высший пилотаж, а тут командир эскадрильи меня позвал, попросил меня дать слетать одному «безлошадному». Я был против — война закончилась, каждый свой самолет бережет. В зависимости от того, как ты эксплуатируешь, такой будет твоя характеристика. А тут отдать другому! Комэск мог приказать, но он меня уговаривал: «Ему летать строем, он на максимальной летать не будет. А после полетишь ты». Я понимаю, что все равно он может приказать. Да и тому летать надо, он безлошадный: «Ладно, пусть летит». Лето в Венгрии было жарким. Он надел на себя трусики и комбинезон, перчаток у него не было. И вот они летали над аэродромом, парой. И вдруг у него оборвался шатун, двигатель загорелся. Он тут же развернулся и пошел на посадку. Посадка с планированием и выравниванием занимает секунд сорок. На планировании секунд за 10—15 до выравнивания самолет вспыхнул. Когда он вспыхнул, у него ни перчаток, ничего, прикрыл лицо рукой, выровнял самолет, посадил, прокатился, может быть, метров 100—150 и выскочил из кабины — не мог терпеть. Так вот за эти секунды у него обгорели пальцы, лицо обгорело и колени.

А тогда изучить Як-9У как следует нам не дали. Наверное, решили, это тот же «як» и надо быстрее перелетать на фронт. Мы взлетели звеном и взяли курс на прифронтовой аэродром. Облачность была сплошная, и высота ее достигла 250—300 м. А тут еще под ней пробегали тучки, из которых лил дождь. Вскочишь в полосу дождя, ничего не видно, так как фонарь покрыт пеленой воды, но через небольшое время проскакиваем этот дождь, и с фонаря сдувается вода, и снова все видно. Этих тучек было много, и летели то с просветом, то вслепую. Но настроение не портилось, так как приятно было лететь на мощном самолете. Газ дан чуть больше половины. А скорость по прибору уже более 500 км/час. Как всегда в полете, я вешал планшет с картой на раму, несущую прицел.

После того как выскочили из очередной полосы дождя, мне захотелось сориентировать карту с местностью, чтобы определиться, где мы летим. И хотя за ориентировку отвечали и командир звена и старший летчик, нас с первых шагов в авиации приучали к тому, что летчик в полете должен знать, где он пролетает в данный момент. Я потянул планшет, но не тут-то было. Его что-то держало! Самолет в полете как ни регулируй, точно по «горизонтали» не летит, — это, наверное, как хождение по канату. Если бросить управление, он или опускает нос и начинает планировать, переходя в пикирование, или задирает нос, переходя в так называемое кабрирование, поэтому все время его надо придерживать ручкой управления, чтобы он летел горизонтально. Обычно у меня так был отрегулирован самолет, чтобы он хотел опустить нос, то есть как бы висел на ручке. Бросив управление, нагнулся, чтобы разобраться, что держит планшет. Оказалось, что пол в кабине не плотно прилегает к борту. В образовавшуюся щель планшет провалился и зацепился за пол. Разобраться и освободить планшет — дело нескольких секунд. Но когда я снова взялся за ручку управления, увидел, что самолет шел к земле, до которой оставалось несколько сот метров и десяток секунд полета. Надо срочно выводить самолет из крутого планирования, но если это делать слишком резко, то он может выйти на закритические углы атаки крыла и свалится в штопор! На этой высоте самолет не успеть вывести из штопора, и он врежется в землю. Внутри кабины на борту была приклепана металлическая пластинка, на которой была выштампована надпись-предупреждение: если не вывел самолет из штопора до высоты полутора тысяч метров — немедленно покидай самолет!!! А в данном случае было только несколько сот метров. Но если буду медленно выводить самолет из крутого планирования, просто не успею вывести самолет до встречи с землей. Некоторые говорят, что в такие мгновения перед твоими глазами промелькает вся жизнь. Чушь, до последнего мгновения думаешь, как вывести самолет из критического состояния. Потихоньку перевел самолет в набор высоты. И тут по радио слышу голос Юры: «Тезка, ты что хулиганишь, рубишь макушки деревьев?!» Промолчал. Не стоило в воздухе пускаться в длинные объяснения. Продолжая лететь в строю, сориентировал карту с местностью, уточнил свое местонахождение и благополучно со своим звеном прилетел на аэродром. Вечером во время ужина при освещении «капчужками» из сплющенных гильз снарядов мне почему-то все это вспомнилось, и представилось, как я не успеваю вывести самолет. И возможно разбитый, с изуродованными моими останками он валялся там, в лесу, а здесь товарищи, поминая меня, ломают голову, что же произошло? И почему не передал по радио? И мне задним числом стало так страшно, что, видя, как расползаются напротив меня сидящие летчики, я понял, что теряю сознание. Ногами уперся в перекладину стола, а спиной в стену и надавил что есть силы, так, что заболела спина, но одурь прошла. И пришло решение: думать можно о чем угодно, но переживать то, что могло случиться и уже ушло безвозвратно в прошлое, нельзя!

— Так вам и не дали изучить Як-9У?

— Нет, осваивали уже в боевой обстановке, хотя самолет был совершенно другой. Я как-то взлетел, и прямо передо мной «мессершмитт». Нажимаю на гашетку — не стреляет! Еще раз — не стреляет. А он вот, перед носом, перезаряжаю оружие — не стреляет. Так он и улетел. Когда сел, мне механик говорит: «У тебя же оружие не включено». А я и не знал, что его включать надо. Хорошо, что это над аэродромом было и он удрал, а если бы где-нибудь в бою?

Помню, был яркий весенний день. По голубому небу плыли белые небольшие облака. Они казались очень маленькими, хотя в действительности в поперечнике достигали нескольких десятков километров, да и в высоту поднимались не на один километр. Мы летали звеном, маневрируя между этими облаками. Внизу проходила линия фронта, и где-то на ней находились укрепленные узлы сопротивления — города Коттбус и Форст. Внезапно на одном из маневров увидел, как мимо самолета моего ведущего скользнула трасса, затем другая, и вскоре не только на моего ведущего, но и на остальные два самолета как бы опустилась сетка и опутала их. Это их обстреливали несколько батарей зенитной артиллерии. Я не успел осознать, как то же самое началось около меня! Слева, справа, сзади, спереди начали меня опутывать трассы, а иногда невдалеке возникали «шапки» разрывов крупнокалиберной артиллерии. Тут же руки и ноги автоматически начали действовать, выполняя противозенитный маневр. Повороты вправо, влево, скольжение вправо, влево, маневр по высоте, со сменой скоростного режима. Делалось это автоматически, помимо сознания, поскольку, если начнешь думать, может выработаться какая-то схема уклонений, которая может быть разгадана немецкими зенитчиками, и они могут подловить на маневре. Но раз все делается как бы само собой, без участия мозга, то он начинает вырабатывать черт знает что! Закрадывается страх, появляются обида, злость. Ведь в воздухе нет бугорков, ям, пеньков, кустов, за что можно хоть как-то спрятаться. Потому от всего комплекса мыслей я чувствую, как на глазах закипают слезы — слезы бессилия оттого, что тебя убивают! Я поймал себя на том, что все время резко кланяюсь вперед. Так мне казалось, что я толкаю самолет вперед, вперед, к плывущему облаку. Ну, скорей же! Ну, скорей же! Наконец! Влетел в облако! Глаза сухие.

Слепой полет. Во время него на тебя наваливаются всевозможные мысли: и летишь не туда и не так! И бог знает в каком положении. Надо от всего отключиться и только следить за полетом по приборам, которые фиксируют: куда и как ты летишь, в каком положении находится самолет в воздухе. Находясь в облаке, помнишь, что справа от тебя самолет старшего летчика, а еще дальше самолет командира звена с его ведомым. И чтобы не столкнуться, начинаешь понемногу уклоняться влево. А также стараешься пробиться вверх, чтобы вырваться выше облака. Наконец выскочил, как вынырнул из облака! А там ослепительное солнце, белоснежные облака, голубое небо. Быстро осмотрелся: мы разбрелись. Несколько десятков секунд, и мы собираемся в строй «фронт» и уходим в сторону.

В апреле фронт стабилизировался по реке Нейсе. Мы сидим на аэродроме у города Заган. Город, как и все предыдущие немецкие города, пуст. Немцы сбежали на Запад. Мы готовимся к будущим боевым вылетам. В основном изучаем карту и те районы, в которых будем действовать, и иногда летаем. Один раз мы с моим старшим летчиком — гвардии лейтенантом Юрием Голдобиным слетали на «свободную охоту». Взлетели, ушли за облака, пересекли линию фронта, а там пробили облака к земле в тылу у немцев, где нас никто не ждал. Полетали там: объектов для обстрела не обнаружили и вернулись на аэродром. Город Заган, по-видимому, авиационный город, так как примыкает к нему довольно большой аэродром с бетонными взлетными полосами и бетонными же рулежными дорожками. На аэродроме большие ангары с солидными ремонтными мастерскими. Однажды после обеда и ближе к вечеру летный состав находился на аэродроме: вдруг понадобится срочный вылет шестерки истребителей к Берлину на разведку — обнаружить, куда вышли наши танки. Обычно в таких случаях высылали простое звено — четыре самолета и иногда для прикрытия еще пару истребителей (старший летчик и ведомый), а тут подобрали шестерку смешанного состава. Ведущий гвардии капитан командир нашей 1-й эскадрильи со своим ведомым гвардии младшим лейтенантом Василием Полетаевым — это первая пара, затем вторая пара — командир нашего 1-го звена гвардии старший лейтенант Гончар, его ведомый мой старший летчик гвардии лейтенант Голдобин, и третья пара — гвардии капитан штурман полка (не помню его фамилии) и ведомый у него заместитель командира нашей 1-й эскадрильи гвардии старший лейтенант Перминов [Перминов Леонид Афанасьевич, старший лейтенант. Воевал в составе 89-го гиап (12-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 200 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 2 самолета лично и 2 в группе]. Они собрались, посовещались, разошлись по самолетам, взлетели, набрали высоту и исчезли вдалеке. Мы — группа молодых летчиков — гвардии младших лейтенантов, и среди нас один «старик»; по годам мы почти все ровесники, но он начал воевать с первых дней войны, поэтому и «старик». И хотя он начал воевать с первых дней войны и имел семь сбитых самолетов на своем счету, но он был гвардии лейтенантом и всего-то ведущим пары — старшим летчиком. Не буду называть его фамилии, он не был трусом, но что-то у него не заладилось. Он не говорил, а спрашивать неудобно. Мы о чем-то говорили, как вдруг он сказал: «Не нравится мне это! Полетело одно начальство! Не к добру это!» Нас это как-то покоробило. Мы, наверное, поморщились, и он заметил это: «Вы напрасно так воспринимаете. За время войны всяко было! И элемент суеверия тоже есть. Вот послушайте. Собираясь в боевой вылет, я заметил, что, как только закрываю кабину, надвинув фонарь, тут как тут появляется муха и летает весь вылет по кабине. Когда возвращаюсь и сажаю самолет — она куда-то исчезает. И так вылет за вылетом. Я однажды сел, задвинул фонарь и чувствую, чего-то недостает. Разобрался — нет мухи. И знаете, сбили меня в этом боевом вылете!»

Мы ему начали говорить, что, возможно, мухи-то разные были каждый раз. В ответ он говорит: «Возможно, возможно! А вообще хотел бы, чтобы все окончилось благополучно!» И так мы прикинули: до Берлина со всеми возможными отклонениями лететь минут 30, столько же на возвращение, и там на разведку максимально нужно затратить 30 минут, итого полтора часа на весь полет, через полтора часа должны вернуться. Мы решили до ужина подождать на аэродроме их возвращения и порадоваться сокрушению суеверия. Полтора часа прошло, и они не вернулись. С тяжестью в душе идем ужинать. После ужина и промелькнувшего еще времени надежды исчезли, так как по расчету времени горючее выработалось. Остается надеяться, что где-то они приземлились и находятся в безопасности. Но это не один-два самолета, а шесть. Что же случилось? И уже почти перед сном позвонили из штаба дивизии и сообщили, что штурман полка сел на аэродром бомбардировщиков Пе-2. Начинали в конце 1944 года эскадрильей полного состава — двенадцать самолетов, двенадцать летчиков плюс 2—3 резервных летчика, а сейчас остались старший летчик из 2-го звена, я из 1-го звена, один-два резервных летчика, и все. Где еще наша пятерка, неизвестно! Так, с тяжелым настроением легли спать. Утром во время завтрака поступила мрачная весть: погиб гвардии старший лейтенант Гончар. По моему мнению, один из лучших летчиков полка. На его счету было более сотни боевых вылетов и 17 лично сбитых самолетов. На место его гибели поехала назначенная для похорон команда. К обеду возвратился в полк штурман полка. Как он объяснял командованию полка о случившемся, нам не сообщили, ну а спрашивать старшего по званию и должности мы не имели права. И уже к вечеру в полк приехал на попутной автомашине командир эскадрильи и его заместитель. Что они рассказали командованию полка, осталось неизвестно. Вечером, после ужина, командир эскадрильи вызвал меня к себе и приказал готовиться завтра с ним поехать на место вынужденной посадки. Он коротко сообщил, что они четверкой сели на «вынужденную», что при посадке на его самолете погнулся винт, поэтому на завтра выделяется группа механиков для смены винта и заправки самолетов. Здесь останется заместитель командира эскадрильи, а его самолет с места вынужденной посадки перегнать должен буду я. Утром, после завтрака, приехал бортовой «Форд». На него погрузили новый винт, несколько бочек с бензином, баллоны со сжатым воздухом. В кабину сел командир эскадрильи, а я с механиками в кузов, и покатили! Дороги в Германии отличные, и ехали мы с ветерком, по спидометру превышая сто километров в час. В дороге случилась одна накладка. Вышел из строя водяной радиатор. Ну, думаю, застрянем здесь. Ведь надо произвести разборку и пайку радиатора, а вблизи ни машин, ни людей, ни домов — ничего! Но тут водитель показал шоферскую смекалку: вытащил буханку хлеба, выбрал из нее мякиш, пожевал, помял и полученной массой залепил течь. На мое замечание, что тут же отскочит, он сказал, что доедем. Так и вышло. Через несколько часов мы подъехали к месту. Там оказалось, как потом выяснилось, графское поместье с «барским домом». Это поместье располагалось на территории Польши. Встречал нас старший летчик Юра Голдобин и мой товарищ Вася Полетаев. Посмотрел на них и увидел, что они малость выпивши. Оказалось, что здесь у графа есть небольшой ликерный заводик и ликера было, хоть купайся. Кстати, самого графа с семьей не было. Сбежал! Только неизвестно, до немцев или с ними. Все это происходило недалеко от Познани. Они мне рассказали, что и как произошло. Долетели они до Берлина нормально. Покрутились. Выяснили, где наши, передовые танки. Сведения передали по радио и развернулись для возвращения домой. И тут почему-то вместо того, чтобы лететь курсом на юго-восток к своему аэродрому, они, то есть ведущие, повернули строго на восток. Мы входили в состав 1-го Украинского фронта, а они повернули на территорию 1-го Белорусского фронта. Когда отошли от Берлина, в разрывах облаков промелькнули бомбардировщики «петляковы», и тут штурман полка почему-то их покинул, пристроился к «петляковым» и улетел с ними. А они еще отошли от фронта на восток, и здесь командир эскадрильи, обнаружив подходящую посадочную площадку, передал по радио, что он первый пойдет на посадку и по его сигналу будут садиться все остальные. И тут командир звена И.А.Гончар передал по радио, что он идет на свой аэродром, и стал звать Ю.Голдобина с собой. Мне казалось, что они вместе окончили авиашколу, вместе попали в этот полк, воевали еще на Курской дуге и вообще были друзьями. Сейчас уже не помню, почему Голдобин не присоединился к нему. Наверное, решил, что начальство садится здесь и ему, подчиненному, надо тем более здесь садиться. Надо было садиться здесь и И.А.Гончару, так как если старшие командиры — командир эскадрильи и его заместитель — здесь садятся, то ему, подчиненному, также надо садиться, а он улетел от них и направился на свой аэродром. Почему он это сделал? Мне кажется, в данном случае повлиял один психологический фактор. Дело в том, что было положение, по которому летчик, сбивший 15 самолетов, представлялся к присвоению ему звания Героя Советского Союза. А у И.А.Гончара было на счету 17 лично сбитых самолетов. А тут на него посыпались неприятности, которые, как он думал, отрицательно повлияют на представление его к званию Героя Советского Союза. Сперва у него погиб его ведомый гвардии младший лейтенант М.Молчанов. Затем в одном из боевых вылетов пропал без вести новый его ведомый, заменивший М. Молчанова, — Виктор Махонин. Затем, прилетев после боевого вылета, И.А.Гончар на посадке сел не около «Т», а «промазал» на несколько десятков метров дальше. А в конце посадочной полосы была большая лужа. Самолет вкатился в эту лужу, встал на нос и, перевернувшись, упал по ту сторону лужи. Большинство видевших это и зная И.А.Гончара как первоклассного летчика, решили, что он сильно ранен, раз допустил такие промахи. Все, кто это видел, кинулись к самолету, вручную его приподняли, и из кабины выполз целехонький, без единой царапины И.А. Гончар. Как он объяснял это происшествие командованию полка, я не знаю. Нам он ничего не сказал. Самолет был сильно поломан. После этого он потерял еще одного ведомого, Толю Пушилина, хотя и здесь его вины не было. Вот это все, наверное, и заставило такого дисциплинированного летчика покинуть свою группу и летать искать аэродром, а не садиться на вынужденную! Ну а пока командир эскадрильи выбрал с воздуха более-менее ровное поле и пошел на посадку. К несчастью, он налетел на невидимое сверху какое-то препятствие и погнул винт. Тогда он прошел по полю, наметил безопасную полосу и из снующих тут же мальчишек выложил букву «Т» — посадочный знак. Остальная тройка самолетов села благополучно. Была организована охрана. Наутро командир эскадрильи и его заместитель на попутных машинах отправились на свой аэродром. А пока дело к вечеру, и надо было подумать об ужине. В спешке мы не захватили с собой сухой паек. Стали думать, что к чему. Ну, выпить есть что — ликер, и в достаточном количестве. Ну а дальше? И тут мы узнали, что здесь же, в имении, расположились наши гуртовщики скота из Тульской области. Дело в том, что немцы, придя в Тульскую область, разорили сельское хозяйство и угнали в Германию скотину. Теперь же, когда все немцы сбежали на Запад, побросав все на местах, скотина стала бесхозной. Этот живой трофей надо кормить, поить, а коров еще и доить, иначе он просто погибнет. И вот в разоренных войной областях стали формировать команды, собирающие эти трофеи. Гуртовщики скота были в основном женщины и несколько мужчин-инвалидов, которых полностью комиссовали из армии. Мы обратились к ним: хлеба и многого другого у них не оказалось, но помочь они нам помогли, дали два ведра парного молока и огромные сковородки с жареной свининой. Итак, на ужин у нас появился молочно-ликерный коктейль, а на закуску свинина. После ужина стали думать, как убить время? И тут выяснилось, что у управляющего имением, которое оставил граф, были дети: девочка и мальчик 13—15 лет. Девочка прилично играла на рояле, а мальчик на аккордеоне. Кто и как с ними договорился, не знаю, но были устроены танцы. Дамами были гуртовщицы. Уже поздно ночью пошли спать. Мне и Васе Полетаеву досталась огромная спальня. Две полутораспальные кровати стояли рядом, головами приткнувшись к середине стены. Уже много прошло времени, но я помню обои, которыми были оклеены стены. Они были, кажется, похожи на импортные обои, которые сейчас показывают по телевизору в рекламах. Тут мы заметили, что обои прорезаны с обеих сторон кроватей. При ближайшем рассмотрении было обнаружено, что это двери. Когда их открыли, то увидели, что это были одинаково оборудованные ванные, помимо которых тут были унитазы и раковины. Словом, к каждой кровати был предусмотрен свой санитарный узел. Легли спать, укрывшись какими-то блестящими одеялами. Утром отправились на импровизированный аэродром. Механики начали менять погнутый винт и заправлять самолеты бензином и сжатым воздухом. А мы пошли по полю, выбирая наиболее приемлемую полосу для взлета, и старались убрать все лишнее, что помешало бы взлету. Оконтурили полосу вешками из толстых прутиков. Потом раскрыли карты и проложили курс, а на следующий день взлетели без приключений и вернулись на свой аэродром. И здесь узнали некоторые подробности гибели Гончара. Он, оказывается, прошел недалеко от нашего аэродрома (в нескольких километрах), и если б не сумерки, разыскал аэродром. Но все сильнее вечерело, и надо было скорее садиться. Тут он обнаружил посадочное «Т» — аэродром! Но в наступающей темноте он не разобрался, что за аэродром. А это оказалась взлетно-посадочная полоса для самолета У-2. У У-2 пробег на посадке метров 50—70, а для «яков» нужна посадочная полоса не менее 500 метров. Кругом этого аэродрома были картофельные грядки. И.А. Гончар в наступающей темноте не разглядел это, да еще, идя на посадку, зашел не в створ посадочного «Т», а под углом, что еще более сократило полосу пробега. Посадку он совершил нормально. Но так как впереди ничего не было видно из-за конструкции тогдашних самолетов, ему пришлось, чтобы что-то рассмотреть впереди, куда он катится, положить шею на борт, чтобы выставить хоть немного голову и посмотреть вдоль фюзеляжа. В это время он выскочил на грядки, а скорость еще была большая, и самолет мгновенно перевернулся и придавил бортом к земле шею, повредив шейные позвонки. Он прожил еще несколько часов, но как был без сознания, так и умер. Вот и не будь суеверным?!!

Окончилась война. Наш полк сидел на аэродроме столицы Чехословакии Праги. Я был дежурным и сидел на командном пункте, когда раздался звонок телефона. Звонили из штаба дивизии. К ним поступила правительственная телеграмма, в которой сообщалось, что командиру звена гвардии старшему лейтенанту Гончару Ивану Алексеевичу присвоено звание Герой Советского Союза посмертно.

Я и сам блудил. Мы стояли у Одерского плацдарма, имевшего километров 30 по фронту и в глубину километра четыре. Ну, пятачок, одним словом. Одер шел с востока на запад, потом поворачивал под 90 градусов на север, потом под 90 градусов опять на запад. Наша переправа (с востока на запад) находилась у города Штейнау, возле разрушенного моста. От Штейнау на восток километров 20 наш аэродром. Мы звеном поднялись тысячи на четыре. А погода была отличная, облачности не было. На этой высоте этот пятачок не виден. Крутились, вертелись, и тут выскочил я на солнце, и оно меня слегка ослепило. Когда вывернулся, нормально стал видеть — нет наших самолетов, и все! Куда они делись?! По радио слышу, они тут переговариваются, рядом со мной летают. Кручу головой — нет их, и все! Вообще безобразие, конечно, — потерял своего ведущего. Потом смотрю по часам — время вышло. Можно возвращаться на аэродром. Я увидел, внизу летит пара самолетов, по окраске вроде наши. Я начал к ним пикировать. Скорость набрал большую и, чтобы не попасть во флаттер, вывел самолет в горизонтальный полет. Пока крутился-вертелся, и эта пара исчезла.

Смотрю, на Одере городишко. Мост разрушенный, переправа. Думаю, наш город Штейнау. Пошел прямо к нему на высоте метров 200—300, чтобы сориентироваться и лететь на аэродром. Вдруг как по мне шарахнули зенитки! У меня глаза квадратные. Что такое?! Я самолет к земле прижал, чтобы угловая скорость побольше была, и вынесся оттуда побыстрее. К счастью, не попали. Отлетел подальше. Там какой-то городок. Привязался к нему и хожу — поджилки еще дрожат. Круг, другой, думаю, что такое? Наш город, а меня обстреляли. Потом разобрался, что переправа-то в нем с севера на юг. Значит, это немецкий город Глогау. Разобрался, вышел на Штейнау, обрадовался и полетел на аэродром. Мне надо было засечь время, скорость, а я так рванул. Вроде лечу долго, а аэродрома нет. Лечу — думаю, сейчас через фронт перемахну. Тогда вернулся опять к Штейнау, дал кружочек, немножко успокоился, взял курс, время засек, скорость. Пролетел положенные четыре-пять минут, смотрю, наш аэродром. Слава богу! Наши самолеты на посадку идут, и я сел. Зарулил. Подхожу к старшему летчику и говорю: «Я же оторвался от тебя. Ты уж меня не очень ругай». Он говорит: «Как ты оторвался?! Ты все время был со мной! Ты даже за мной садился!»

Во второй половине апреля 1945 года наш аэродром находился между городами Люккау и Дюббенау, на юг от Берлина километров 80—100. Впервые получили задание лететь на Берлин для прикрытия наших войск, штурмующих столицу Германии.

Наметили маршрут, договорились о взаимодействии, так как от первоначального звена остались только я с моим ведущим гвардии лейтенантом Голдобиным, слетанная пара. Другая пара летчиков была сборная, во главе с командиром эскадрильи, капитаном Бисьевым. Сели в кабины, запустили моторы, вырулили на взлетную полосу. Взлет, набор высоты, и мы звеном — четверкой на высоте полутора-двух тысяч метров идем к

Берлину. Окраины города показались мне чистенькими и ухоженными, и никаких видимых следов войны. Чем ближе к центру, тем все больше разрушений и следов пожаров. Центр, как тогда говорили, «логово фашистского зверя». Вниз было страшно смотреть. Там творилось что-то невероятное! Как будто перемешивалось какое-то дьявольское варево. Клубился черный, белый, рыжий дым. Горели дома, сквозь дымы вырывалось пламя. Отблески выстрелов орудий, разрывы бомб и снарядов. Все это прошивалось разноцветными трассами выстрелов. Мы были на высоте полутора-двух тысяч метров, но и на эту высоту поднимались смрад и какая-то вонь! В воздухе, куда ни посмотри, всюду наши самолеты: «яки», «лавочкины», «кобры», «петляковы»; ниже нас «илы». Иногда появлялись «мессершмитты», но под атаками наших самолетов они тут же исчезали. Возможно, их сбивали, а скорее всего, они «убегали». И все равно мы несли потери. Вовка Колесников был сбит над Берлином. Тяжелый зенитный снаряд попал в его самолет — клубок дыма, огня, и все. Когда развеялось, ни самолета, ничего нет.

Так на Берлин мы летали несколько дней. 2 мая 1945 года наконец немецкий гарнизон в Берлине капитулировал!

— Сколько всего у вас боевых вылетов?

— 49 боевых вылетов, 12 воздушных боев, в которых я сбил лично один «Фокке-Вульф-190». Как получилось? Мы летели звеном строем «фронт» и атаковали группу «фоккеров». Каждый атаковал свой самолет. Я сбил.

В архивных документах отмечена эта воздушная победа Ю.М. Мовшевича: 04.02.45 в р-не юж. Рауден в воздушном бою на самолете Як-9 лично сбил один ФВ-190.

Источник:

ЦАМО РФ, ф. 89 гиап, оп. 207919, д. 3 «Оперативные сводки полка» (за 1945 г.).

4 мая весь личный состав полка посадили на две бортовые машины, и мы поехали посмотреть Берлин. Когда выехали в предместье Берлина, еще раз убедился, что здесь не было войны, но чем ближе к центру, тем больше разрушений и пожаров. Где-то я читал, что и до войны Берлин был сумрачным, из-за того что почти все здания были темно-серого цвета, а теперь, в связи со следами пожаров, стал и того мрачнее. Выехали в центр, к рейхстагу, и на его ступенях мы сфотографировались всем полком. Запомнилась группа немецких пленных солдат, стоящих у рейхстага. Охранял, по-видимому, один наш солдат. Да и куда и зачем им было бежать.

Недалеко валялся опрокинутый набок ларек типа наших «Союзпечать», и из него вывалились газеты, журналы и открытки. Я поднял одну открытку. На ней был изображен один из видов Берлина. Поднял еще и еще — Берлин. Решил на память собрать эти виды. Начал копаться в куче, выбирая открытки. Мне все время попадался какой-то кусок белой материи, мешая мне отыскивать новые открытки. Наконец он мне надоел, и я решил его вытащить. Потянул. Не тут-то было, не идет. Тогда я напрягся и выдернул его. Оказался этот кусок материи нижним бельем трупа мужчины. Рыться в куче мне сразу расхотелось. Тут кто-то подал идею: «Поедем посмотрим имперскую канцелярию». Решено. Мы залезли в свои две грузовые автомашины, впереди в легковой командование полка, и поехали от рейхстага по улице. Вдруг на передней машине кто-то стал стучать по кабине шофера. Машины остановились. Оказалось, кто-то увидел, как из-под подворотни выносят охапки бутылок, по-видимому, с выпивкой. И вот ведь как получается: несколько человек, забыв обо всем на свете, кинулись за дармовой выпивкой, а остальные, повинуясь стадному инстинкту, за ними. Так из-за какой-то выпивки, которую выпил и назавтра забыл, мы не посмотрели имперскую канцелярию, последнее прибежище Гитлера!

Так как поездка к имперской канцелярии не состоялась, мы начали разбредаться кто куда. Почти все дома в этом районе Унтер ден Линден были разбиты: без окон и дверей и с разбитыми крышами и полами между этажей. Мы зашли на 1-й этаж одного из домов. Там, по-видимому, располагалась большая часовая мастерская. На столах стояли, как игрушечные, станочки: токарные, сверлильные, фрезерные и еще какие-то. Разбросано было много деталей…

В последние дни войны мы прикрывали наступление наших войск на Прагу. Стояла ясная погода, истребительные полки, сменяя друг друга, непрерывно находились над нашими войсками. Не помню, чтобы появился хоть один немецкий самолет. Чтобы удобнее было прикрывать свои войска, мы перелетали на юг с аэродрома на аэродром. Наконец перелетели в г. Риза, расположенный на реке Эльба, километрах в 40 или 50 от Дрездена. Сказать, что это были прогулочные полеты, нельзя, так как в некоторых местах шли воздушные бои. Последний немецкий бомбардировщик был сбит над Прагой 12 мая, хотя война официально закончилась. Ну а пока война еще шла, мы обязаны были совершать боевые вылеты. И так как чувствовалось, что война вот-вот кончится, какое-то появилось расхолаживание: не было наблюдателей за воздухом, не стояли наготове дежурные звенья. И однажды часов в 10 утра вдруг над нашим аэродромом появились с десяток «Юнкерсов-87», так называемые «лаптежники». Вот тут мы малость заметались, но, к нашему удивлению, немецкие летчики, увидев, что на аэродроме находятся наши истребители и некоторые из них стали выруливать, чтобы взлететь, вдруг отвернули в стороны и стали садиться на полях вокруг аэродрома. К ним побежали наши автоматчики. Выяснилось, что в этой части командование сказало, что войне капут и летите куда хотите. А так как в Ризе они когда-то располагались, то и решили вернуться домой. Наверное, здесь были их семьи — в кабинах вместо стрелков были жены этих летчиков.

Однажды после летного дня мы вернулись на ночлег в маленькую двухэтажную виллу, выделенную нашей эскадрилье и располагавшуюся на левом, высоком берегу Эльбы. Когда в январе 1945 года мы начали наступление, в эскадрилье было 12 летчиков по штату и несколько сверхштатных, а сейчас, в начале мая, нас осталось человек пять или семь. Остальные погибли за эти 3—3,5 месяца. На втором этаже были спальни, и мы легли спать. И вдруг поднялся шум. На улице возникла страшная стрельба. Мы перепугались, быстро оделись и спустились на первый этаж. В руках у нас были пистолеты «ТТ» — все наше оружие. Мы решили, что это прорывающиеся на запад немцы. Приняли решение отстреливаться до тех пор, пока нас не выручит пехота. Настроение было отвратительное! И вдруг в двери начали сильно стучать, прорываясь к нам. Ну началось! Раздался из-за двери громкий и сильно взволнованный голос нашего постоянного дневального, пожилого солдата Сонина: «Товарищи офицера (он ударение делал на последнее «а»)! Победа!!! Победа!!! Кончилась война!» Мы сперва не поверили. Уж больно было неожиданно! И как будто буднично! А он все ломился и кричал. Осторожно открыли двери. Сонин, встретив нас, все взахлеб кричал: «Победа!!!» Выскочив на улицу, мы увидели… Конечно, бывают очень красивые фейерверки. Но тут над городом висела какая-то разноцветная сеть. Она все время двигалась и меняла цвета. Это из всего, что могло стрелять, — стреляли трассирующими пулями и снарядами. Их прошивали в разных местах разноцветные ракеты. Солдаты, сержанты и офицеры — все перемешались. И я вдруг почувствовал огромное облегчение, как будто тащил на гору огромный груз, а тут все сбросил. Это отступило постоянное нервное напряжение, которое раньше было незаметно. Вдруг понял — все! В меня не будут стрелять ни на земле, ни в воздухе! Не будут бомбить; если и полечу, только в учебный полет — легко и замечательно. На кой хрен мне эта война!

102-й стрелковый полк, первая рота. Николай Валуйский {внизу), старшина роты Петр, Юрий Мовшевич {справа)

Юрий Мовшевич у своего самолета Як-9У

Юрий Мовшевич у своего самолета Як-9У

Юрий Мовшевич

Летчики 89-го ГИАП после боевого вылета. Слева направо: Михаил Молчанов, Юрий Голдобин, Кузнецов, Иван Гончар, Юрий Мовшевич

Родился в селе Ильинское, в крестьянской семье. Нас было 13 детей (к началу войны осталось 9), я — первенец. Детство было тяжелое. В няньках был до второго класса — помогал матери. Когда окончил семь классов, пошел работать в артель. У нас в деревне была артель металлистов — делали игрушки. В 1940 году, весной, меня должны были призвать в армию. А когда вызвали в военкомат, спросили: «Ты летчиком хочешь быть?» Ну кто не хочет быть летчиком? «Тогда, — сказали мне, — поезжай в Реутово, проходи комиссию». Из деревни нас двоих туда направили. Поехали. Я прошел комиссию, а товарищ мой — нет, у него обнаружили плоскостопие — значит, с парашютом прыгать нельзя.

Так я попал в авиацию, в аэроклуб в Реутове.

Жили мы у хозяйки. Кормили нас два раза в день, а ужин — за свой счет. Платили тогда курсантам 250 рублей —- ничего, нам хватало. Мы тогда же не пили…

Начали учиться. Сначала изучали самолет. А зимой, с декабря месяца, начали летать на У-2. К апрелю я уже закончил программу. Приехала комиссия из летного училища. Проверили нашу подготовку, а потом раскидали кого куда.

Я попал в Качинскую краснознаменную школу истребителей. Это было уже весной, в апреле 1941 года. Приехал в училище, принял присягу и начал учиться. Еще до войны успел сделать несколько вылетов на истребителе. Сначала летал на УТ-2, потом на спаренном УТИ-4 и один полет успел совершить до войны на И-16.

22 июня — ночью тревога. Мы — на аэродром. Выкопали щели и сидели в них. Рядом была бухта, бомбить начали ее. Зенитки как дали им! Было видно, половину из всех тех, что прилетали, сбили.

Потом нас эвакуировали. Передислоцировали под Энгельс, в Красный Кут. Боевые самолеты у нас забрали, оставили только УТИ-4, на которых мы продолжали учебу. Потом горючего не стало. Мы сидели на нарах, разутые, раздетые. Я голода особо не ощущал, а некоторым было очень голодно. И при этом ничего у нас не было, все склады там остались. Из нас отбирали тех, кто поспособнее. Когда в нашу часть привозили бензин, руководство школы рассчитывало, скольких могут выпустить, — тех и отбирали. Выпускали нас из школы истребителей постепенно. Подготовят, потом ждут, когда бензинчику еще дадут. Потом, когда стало видно, что советские войска несут большие потери, нам стали давать бензина больше, чтобы уже хватало не на 5—6 человек экадрильи, а побольше. Отбирали ребят, что покрепче. И я попал в их число.

И-16 нам уже не давали, потому что «их все побили». Сначала нам дали три «лагга». Два из них сразу разбили. Бестолковые были эти самолеты, нехорошие, недоработанные. Потом дали Як-1. На нем и выпустили.

В 1943 году я окончил училище, в марте, и был направлен в Рассказово, под Тамбов. В школе я только научился взлету-посадке и пилотажу, а боевого применения не знал. А вот в утапе начали парами летать, звеньями, учились стрельбе по конусу, воздушному бою.

И уже начали туда приезжать представители полков, «покупать» нас. Целые полки начали образовывать. Первый раз к нам приехали командир полка и командир эскадрильи. Набрали нашей молодежи. А кто ее учить-то будет? Через два месяца приехал командир эскадрильи, который стал командиром полка, и опять набрал новичков. Такие потери были…

В утапе я пробыл до июля. Часов сто налетал. Каждый день летали. Приехал начальник боевой подготовки дивизии и отобрал тех, кто покрепче. Нас зачислили в 814-й полк.

В дивизии полки были сильные. В моей второй эскадрилье, за войну 2 летчика всего погибли. Командиром эскадрильи был Тимошенко Афанасий [Тимошенко Афанасий Иванович, майор. Воевал в составе 106-го гиап (814-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 250 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 13 самолетов лично и 1 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды), Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды, медалями. Погиб в результате несчастного случая на аэродроме 3 марта 1945 г.]. Он погиб — его зарубил «ил». Это когда уже в Германии были. На аэродроме находились две дивизии «илов» и полк истребителей. Тимошенко руководил полетами. Молодой летчик выруливал, потом он развернулся и поехал на руководство полетами. Они разбегаться, но все равно многих зарубил. Потом у нас был Савельев [Савельев Евгений Петрович, капитан. Воевал в составе 6-го иап и 106-го гиап (814-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 300 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 15 самолетов лично и 3 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды, медалями], его заместитель, стал командиром эскадрильи — до конца войны.

Нас вводили в строй, давая по несколько полетов. Мы уже были слетанные. Проверяли также в воздушном бою, слетанность пары и начали постепенно брать по несколько человек — по одному, по два, смотря какая обстановка.

Сначала я был в первой эскадрилье, ведомым у Николая Путько [Путько Николай Савельевич, капитан. Воевал в составе 106-го гиап (814-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 333 боевых вылета, в воздушных боях сбил 19 самолетов лично и 6 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (дважды), Красной Звезды (дважды), медалями] — Николай сильный летчик, хохол. С ним сделал 2 вылета. Ходили на прикрытие наземных войск. Вот, говорит, видишь, если немецкие самолеты выше, чем мы, идут — в бой мы не вступаем, но если они начнут, только тогда мы вступаем в бой. Мы в основном прикрывали. Мы только за штурмовиков отвечали: если кого-то у них сбивали, нам боевой вылет не засчитывался, хотя и своих теряли.

В 1943 году нас перевели во 2-ю эскадрилью. Ведомого командира полка Николая Владимировича Забырина [Забырин Николай Владимирович, лейтенант. Воевал в составе 106-го гиап (814-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 315 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 15 самолетов лично и 1 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды, медалями] поставили командиром звена. И дали ему разрешение выбрать вторую пару и ведомого для себя. Он меня взял ведомым и еще Васю Симакина и Кольку Беспалова — вот наше звено.

[Симакин Василий Петрович, лейтенант, воевал в составе 106-го гиап (814-го иап).

Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 200 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 5 самолетов лично и 1 в группе. Награжден боевыми орденами и медалями]

Тяжелые были бои летом 1943 года… Вообще легких боев не бывает, когда ты к штурмовикам привязан. Ведь наш полк в основном занимался сопровождением «илов», и только когда на фронте было затишье, мы ходили на «свободную охоту». Наша дивизия и штурмовая дивизия — 108, 109 и 110-й полки — все время были вместе. Для нас так подбирали аэродром, чтобы мы поближе к линии фронта были. «Илы» проходили через нас, мы к ним пристраиваемся — и пошли. Обычно на шестерку «илов» давали в сопровождение пару, а на двенадцать самолетов — звено. Штурмовики идут примерно на 1000—1200 метров, а мы метров на 400—600 над ними — с этой высоты можно успеть разогнать самолет и отбить атаку. Немцы обычно открывали огонь с дистанции 100—200 метров. Вот тут главное не подпустить его, успеть дать очередь. Необязательно сбивать — очередь перед ним дал, он уже отваливает. Я ведомым был, так что моя задача была прикрыть ведущего, пока он атаку отбивает. Я атакую только по его команде. А без команды кто влезет — обязательно там останется. Дисциплина очень важна. Если Колька Забырин сказал Васе Симакину: «Сиди вверху!» — он ни за что вниз не полезет. Хотя как летчик он был сильнее Кольки. Но дисциплина! Правда, он зенитки боялся. Как только зенитка ударит, он вверх.

Если на сопровождение идем звеном, то мы ходим над ними — двумя парами навстречу друг другу. Делаем как бы восьмерки, чтобы скорость держать побольше.

Немецкие истребители в основном атаковали снизу. Они могли либо подкрадываться к строю «илов», пытаясь слиться с фоном земли, либо, набрав высоту, пикировали сзади строя, с тем чтобы на скорости подойти и атаковать их сзади-снизу.

Когда пришли на цель, штурмовики обычно с ходу били РСами, а потом становились в круг. Мы тоже над ними крутимся. Зенитки нам не страшны — мы же выше. Кольке только один раз раздели хвост. Он пошел выбивать «мессера», атаковавшего «ил», она ударила и посекла ему хвостовую часть фюзеляжа.

От цели штурмовики обычно отходили на бреющем, потом поднимались, смыкали строй, и мы их вели до места встречи. Бывало, их еще «ловить» приходилось. Там же молодые. Он отбомбился и пошел в сторону немцев. Колька кричит: «Лови его!» Я за ним, а он прет, ничего не видит. Как дашь очередь перед носом, только тогда тебя заметит. Крыльями покачаешь, и он разворачивается за тобой. За одним таким дурачком Колька меня послал: «Верни его». Качал, качал я ему крыльями, потом дал очередь — он сообразил. Только я от него метров на 150 отошел в сторону, как ему даст зенитка в плоскость. Такая дыра! Он тянул, тянул, перетянул линию фронта и сразу шлепнулся на живот.

Запомнился вылет 15 июля 1944 года. Тимошенко повел эскадрилью — две шестерки — сопровождать двенадцать «илов» на немецкие склады. Кто их вел, не помню, но заместителем у него был Костя Макавейчик. В первой шестерке вверху была пара Волошина [Волошин Александр Иович, старший лейтенант. Воевал в составе 106-го гиап (814-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 293 боевых вылета, в воздушных боях сбил 16 самолетов лично и 4 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды (трижды), медалями]. Мы его «Курт» звали — он на немца был похож: высокий, костлявый. «Илы» обычно один-два захода делали, а здесь 6 заходов. Штурмовики склады разбили, они начали рваться — дым до 4000 метров стоял. «Фоккеров», причем каких-то новых, я таких ни до ни после не видел, пришло 14, а нас 12. Они с первого захода сбили пару Волошина и Каштанова — они прозевали атаку — и еще четверых внизу. Тимошенко кричит ведущему «илов»: «Уходи, я больше не могу тебя спасать!» — «Сейчас, — говорит, — еще один заход». Троих мы все же сбили. Ширяков [Ширяков Александр Максимович, старший лейтенант. Воевал в составе 106-го гиап (814-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 200 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 12 самолетов лично и 2 в группе. Награжден боевыми орденами и медалями] одного сбил, а его ведомого Кольку Попова подбили. Попали в патронный ящик пушки, и оставшиеся снаряды сдетонировали. Всю приборную доску выбило, ремни плечевые перебило, парашют весь изрешечен, а ему хоть осколок бы попал! Ведущий наших «илов» кричит: «Возьмите маленького в кучу!» Колька Попов так с ними и дошел. И еще сумел посадить самолет на аэродроме. Подогнали трактор, и самолет сразу на свалку. Даже Ким (инженер полка Альберт Никифорович Ким. — А.Д.) не подошел к этому самолету, а он собирал все самолеты, какие попадались на вынужденной. У него все время в запасе были самолеты. Так вот, Колька Попов списался сразу — стал бояться летать. Его перевели на наземную работу. Пока война не закончилась, ходил дежурным по столовой. А Волошина, Каштанова, Лешу Пенязя [Пенязь Алексей Иванович, лейтенант. Воевал в составе 106-го гиап (814-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 100 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 5 самолетов противника. Награжден боевыми орденами и медалями] (забыл, кого еще) подбили — они дотянули до линии фронта и выпрыгнули… В общем, 6 самолетов оставили. А к утру все собрались. Наше звено осталось целым.

Только после этого вылета Волошину хоть и дали Героя Советского Союза, но ему никто не простил, что зевнул. Так его с эскадрильи сначала перевели в другую эскадрилью. Но там же тоже летчики не захотели с ним летать, и он ушел в академию.

Практически всю войну я летал на Як-1. Только под конец нам с Забыриным дали Як-9У. Мы на них порезвились! Як-9У лучше, чем Як-1 и Як-3 — у него маневренность лучше да максимальная скорость 720 км/ч! На нем я с Ме-262 бой вел. Они пришли парой штурмовать аэродром, а я как раз взлетал. Сбить не сбил, но от аэродрома отогнал.

Поначалу он мне так не понравился! На земле греется, рулить нельзя, запустил и сразу взлетай, двадцать метров прорулил — все, мотор закипел. У меня Як-1 был номер 33-й, а у Кольки — 44-й. Механику говорю: «33». Он перетаскивает парашют. Ракета, взлет. Колька ругается. У него на Як-9У скорость 720, а у меня 600. Но я выше его залезу, метров на 100, и нормально.

А вообще мы обычно ходили на 400 километрах — штурмовики-то 350 идут. Это только на «свободной охоте» можно разогнаться.

— Какой из этих самолетов лучше всего приспособлен для сопровождения «илов»?

— Всех лучше Як-3. И скорость быстро набирает, и маневренность у него хорошая, лучше, чем у других «яков», и он легче. Огневая мощь у всех «яков» достаточная.

— Прицеливались по прицелу или по трассе?

— По хвосту. Когда в упор подойдешь, тогда уже и стреляешь. Правда, мне чаще по воздуху приходилось стрелять. Я по немцу все равно не попаду, но перед носом трассу дам, он тут же уходит.

— Как вы оцениваете немецких летчиков?

— Хорошие летчики. Только в конце войны появились слабые, а так сильные летчики были. Они нам не уступали ни по морально-волевым качествам, ни по технике пилотирования. Стреляли хорошо. Если ты в прицел ему попал, то он тебя собьет. Правда, в бой они не ввязывались, если у них не было численного преимущества. Мы к ним относились как к противнику, ненависти я не испытывал.

— Немцы летали намного чаще и больше. Как вы думаете, почему?

— У нас горючего мало было. Мы сидели все время на голодном пайке. Поэтому и не летали каждый день. Поднимут из полка пару или четверку, и все.

— Когда у вас создалось ощущение, что «немец пошел не тот»?

— На Сандомирском плацдарме почувствовал, что кончился немец.

Под конец войны мы в основном на штурмовку ходили, а также сопровождали «илы» — в небе уже было мало немецких истребителей, они уже нас стали бояться, в бой редко вступали.

Летали бомбить аэродром Шпротау. Мне подвесили две «сотки». Моя оружейница Алла Репяха завинтила крепящие болты так, что я не то что сбросить их не смог, но сел и бомбы не сорвались! Я рулю, а от меня народ разбегается. Думаю, не буду на стоянку заруливать. Выключил двигатель, бежит инженер по вооружению дядя Вася. «Что случилось?» Глянул — замок у меня открыт, а бомбы висят. Крикнул оружейников. Спины подставили, он дерг, дерг — не валятся. Кричит: «Ключи». Отвернули, они и шлепнулись.

Был у меня и еще один отказ оружия. Под конец войны. Летали под Берлин. Я бомбы сбросил и пикирую на зенитку, а оружие не стреляет. Рядом шел командир 105-го полка Зайцев [Зайцев Василий Александрович, полковник. Командир 5-го гиап (129-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 427 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 34 самолета противника. Дважды Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Богдана Хмельницкого 2-й ст., Отечественной войны 1-й ст., медалями]. Он сообразил. Шарахнул по ней, а то бы она меня сбила. Он меня потом два дня искал. Приходит: «Ты мне должен». Я говорю: «Я знаю, не вопрос!» — «Я шучу». Дважды Герой. Сильнейший летчик. А тогда я прилетел, оружие осмотрели, и оказалось, что выработались пружины. Дядя Вася их достал, говорит: «На, тебе на память».

Однажды получили задание бомбить какой-то хутор. Подвесили нам две «сотки». Бомбили метров с 200 с горизонтального полета. Колька бомбы сбросил, но не попал. Он ко мне пристроился. Давай, говорит, заходи, а я тебе буду сейчас подсказывать. Кидай! — кричит. Я сбросил — попал во двор, но почувствовал, что что-то в самолете тихо взорвалось. Колька говорит: «Давай еще заход!» Я начал делать второй заход. Смотрю — на фонарь масло пошло. Я отворачиваю. Колька кричит: «Куда?» Я говорю: «Домой. В меня попали». Колька мне подсказал, куда можно сесть на живот. Я посмотрел — мотор еще тянет; раз тянет, можно пока идти. В Шпротау садились. Дотянул до аэродрома кое-как. Выровнял самолет — шлеп! — метров 50 пробежал и остановился. Уже мотор заклинило. Механик подошел, дернул винт — винт не вращается.

Потом как-то бронепоезд разбомбили с пикирования. Это было под Шпротау, в Германии. Мы шли звеном. По-моему, первым сбросил бомбы Вася Симакин, но не в бронепоезд попал, а в рельсы. Разворотил. Бронепоезд встал. Я на Як-9Т с 37-мм пушкой — ударил. Из бронепоезда пар пошел. Он так и остался там.

Вообще Як-9Т с 37-мм пушкой очень тяжелый. Но я на нем в январе 1945-го над Кельцыми двумя снарядами сбил «мессера» (давать очередь больше чем из двух снарядов запрещалось инструкцией). Получилось так. Пошли мы с Колькой на разведку. Я на этом самолете отставал. Он вылезает, я сзади. Потом смотрю — валится на него четверка «мессеров». Он их не видел, а потом смотрю, заметил и в пикирование. Одна пара за ним. Мне ничего не оставалось делать, как попытаться их отсечь. Я задрал нос, прикинул, выстрелил раз, два. Один снаряд попал. Смотрю, от «мессера» щепки полетели, и он повалился вниз. Смотрю, Колька идет. Цел, слава богу. А остальные «мессера» сразу ушли.

— Как засчитывали сбитые самолеты?

— «Илы» подтверждали. Если летали на «свободную охоту», то за подтверждением в войска ездил начальник химслужбы полка. Приписок не было, но однажды пятый гвардейский полк пытался у нас украсть сбитый. Петя Сидоров сбил «мессера». А их летчики шли с задания, увидели и себе приписали. Командир полка позвонил, говорит: что же вы делаете? У меня официально три сбитых, но всего я сбил семь самолетов. Когда у Кольки стало около десяти сбитых, я ему сказал: «На тебя представление написали?» — «Нет». — «Давай мои тебе писать». Он не соглашался: «А тебе?» — «Мне потом». Я же не знал, что завтра война кончится. Мы так и летали до конца войны вместе. Мне предлагали перейти в другую эскадрилью старшим летчиком, но я не захотел. А Колька Героя получил. Было ли мне обидно? Нет. Я же живой остался. За всю войну ни одной царапины.

Колька хорошо видел — он настоящий командир. Если я от Кольки отвалился, он будет меня вызывать до посадки. В соседней эскадрилье был Герой Советского Союза Селифонов Иван Иванович [Селифонов Иван Иванович, старший лейтенант. Воевал в составе 106-го гиап (814-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 110 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 6 самолетов лично и 2 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны 1-й и 2-й ст., Красной Звезды, медалями], тот ничего не видел, хотя сам сильный летчик и сбивал много, но на ведомых ему было плевать. Он их, наверное, человек пять потерял.

— Как строились взаимоотношения с летчиками-штурмовиками?

— Отличные были взаимоотношения. Правда, у нас были к ним претензии. У них стрелки прятались. Некоторые хитрые — доставали где-то бронированные щитки и за них прятались. У него выбиваешь из хвоста, а он, вместо того чтобы стрелять, спрятался.

— Самый опасный немецкий самолет какой? «Фоккер» или «мессер»?

— Для меня безразлично. Я ни тех, ни других не боялся. У меня вообще не было ни переживаний, ни страха. По-видимому, мне не доставалось.

— Как был устроен быт летчиков?

— Пока по нашей территории шли, жили в землянках. Их строили для каждой эскадрильи. Но мы только спали в них, а так мы целый день на аэродроме или в полете. На аэродроме тоже была вырыта землянка для командного пункта эскадрильи. Чем занимались в нелетную погоду? Ее не было, нелетной погоды. «Илы» поднимали почти в любую погоду. А раз они летят, то и мы с ними. Между вылетами играли в домино. Карты у нас не приживались.

Кормили прекрасно. Аппетит всегда был. Вечером 100 граммов давали, если боевой вылет есть. Если два вылета, то 200 граммов. Это чтобы напряжение снять. Давали и курево. Я курить начал в 43-м, закончил в 70-м. В эскадрилье все курили. Немцы тебя как погоняют, ты покрутишься, домой придешь — две штуки подряд выкуришь, тогда ничего.

Летом летали в брюках и гимнастерке. На ногах сапоги. Ордена, документы — все с собой брали. Зимой сначала летали в комбинезонах, потом нам выдали куртки. На ногах унты. Шелковых платков нам не выдавали. Приходилось подшивать воротничок из простынь, что помягче. Но все равно бывало, что натирали шею.

— Плечевыми ремнями пользовались?

— Все время. Надо, чтобы голова вертелась, а не туловище.

— В отпуска отпускали?

— Только после войны. Какой отдых на войне?! Как в 1943 году попали на фронт, так до 48-го никаких отпусков. Полк на переформировку не уходил, только получал новую технику. Переформировка — это когда потери большие. У нас 22 летчика полк потерял с начала войны. В нашей эскадрилье двое погибли — Химушин¹ и еще один, фамилию не помню. В остальных эскадрильях побольше потери были. Они потеряли по 10 летчиков. Чья это заслуга? Командира эскадрильи. Много летчиков погибло, пока полк на «харикейнах» летал. Жуткая машина была. Нам в школе дали «харикейны» — сразу 4 или 5 курсантов разбилось. Мне повезло. Я на нем не летал.

— Как погиб Химушин?

[Химушин Николай Федорович, старший сержант. Воевал в составе 814-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 192 боевых вылета, в воздушных боях сбил 11 самолетов лично и 2 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Отечественной войны 1-й ст.. Красной Звезды, медалями. Подбит в воздушном бою, выпрыгнул из самолета, но не раскрыл парашют (предположительно ударился о стабилизатор истребителя)]

— Перед Курской дугой их с Сашей Ширяковым посылали на разведку. Каждый день в одно и то же время на одной и той же высоте в течение месяца. Их при возвращении подловили 4 аса. Облачность была тысячах на двух и метров 400—600 толщиной. Они шли под облаками. На подходе к линии фронта их атаковала пара. Химушин дал команду Ширякову находиться под облаками, а сам полез за облака. Только в облака вошел — и выходит. Пошел вниз. Видимо, когда он вышел, ему верхняя пара, что была за облаками, и врезала. Снизу облаков пара и сверху облаков, понятно. Он выпрыгивал уже на нашей территории и ударился виском о стабилизатор. Парашют раскрыл, но приземлился мертвый. Его пехота привезла на аэродром. Мы его в Купененске похоронили. Летчик сильнейший.

— Что вы можете сказать о командире полка?

— Кузнецов [Кузнецов Михаил Васильевич, полковник. Воевал в составе 15-го иап, командовал 106-м гиап (814-м иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 375 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 21 самолет противника лично и 6 в группе. Дважды Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (четырежды), Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды (дважды), медалями] был сильнейшим летчиком. Летал много. Часто водил группы. Мы как-то шестеркой пошли под Губин на «охоту». Встретили группу «фоккеров». Их 36, нас 6. Он решил ввязаться в бой. Дает команду: «Атакуем!» По газам и вверх. Он на Як-3. У него одного в полку Як-3 был, а ведомый его Леша Пенязь отстал, потому что он на Як-9Т был. Когда он дал команду «атакуем», Забырин только перевел самолет в пикирование. Я глянул — валится «як», а над ним «фоккер» проходит. Я даже не успел выстрелить, так быстро это все произошло. Посмотрел, Як-3 — командир, в фюзеляже дыра. Надо прикрывать. Ему «фоккер» огромную дыру в фюзеляже сделал и едва не перебил тягу руля высоты. А Колька орет: «Костя, Костя! Где ты?» Что я ему отвечу? У меня же нет передатчика. Орал, орал. Я подошел, покачал крыльями, показал, что у него дырка такая.

И мы потихоньку пошли домой. Я его сопровождал до самой посадки. Колька прилетает: «Где ты был?» Я ему сказал, где я был. Они там штук семь «фоккеров» сбили. Когда до Забырина дошло, что командира нет, он дал команду выходить из боя. В том бою больше никого не потеряли, но Лешку Пенязя ранили. Снаряд отбил ему ручку управления вместе с мизинцем, но он смог посадить самолет.

— Когда последний раз встречались с истребителями противника?

— Весной 1945 года. Наверное, в конце марта — начале апреля. Взлетали тогда с грунтового аэродрома. Грязь была такая, что, пока взлетаешь, радиатор забивался ей напрочь! Ким придумал сделать фанерную заслонку, которую летчик сбрасывал, как только самолет отрывался от земли. Мы взлетали с Колькой на разведку. Идем. Он кричит: «Костя, видишь «фоккеров» 16 штук?» Нам задания не было атаковать. Я покачал крылом: «Вижу». Вдруг команду дает: «Атакуем». Пошли в атаку, и вдруг он выводит самолет, я за ним. Назад глянул — «фоккера» за нами. Все ближе, ближе, у меня скорости нет уйти от них. Смотрю, сейчас будут палить. Я тогда переворот и им в лоб, а он лез вверх. Я эту кучу «провернул» — иду на них в лоб и стреляю со всех точек. Они в разные стороны. Вниз проскочил, думаю куда. Глянул, где Колька, а он уже подходит к облакам. За ним четверка. Я посмотрел — в хвосте никого нет, и на лес спикировал, спрятался. Теперь смотрю за ним. Что он будет делать? Вдруг кричит: «Костя, я ухожу в облака». Я думаю: «Дурак, куда в облака, тебе домой надо идти». Полез в облака. Я над лесом и на свою территорию. Снаряды-то я все выпустил. Я пришел на аэродром, захожу садиться, смотрю, мне ракету. Не обращаю внимания, сажусь. Командир полка подбегает, показывает в воздух: «Смотри!» — а метров на 2000 два разведчика, «мессера» идут. Я говорю: «У меня ящик пустой, чего я туда полезу. Сейчас Колька вывалится». Точно. Но он тоже не увидел их. Он меня искал.

— Сколько у вас боевых вылетов и какие за войну награды?

— Я выполнил 145 боевых вылетов. Награжден двумя орденами Боевого Красного Знамени, двумя орденами Отечественной войны и двумя Красной Звезды.

Список документально зафиксированных воздушных побед К.Г. Звонарева в составе 106-го гиап, на самолетах Як-1 и Як-9

17.08.44 Ме-109 Кельцы

22.02.45 ФВ-190 Губен — Грано

16.04.45 ФВ-190 Котлов

Всего сбитых самолетов— 3 лично;

боевых вылетов— 145.

Источники:

1)ЦАМО РФ, ф. 11 гиад, оп. 1, д. 17 «Приказы дивизии» (за 1944 г,);

2)ЦАМО РФ, ф. 11 гиад, оп. 1, д. 21 «Приказы дивизии» (за 1945 г.).

Родился я на Украине 22 апреля 1923 года в городе Ахтырка Сумской области. Когда в марте 1940 года учился на втором курсе техникума механизации сельского хозяйства, к нам приехал инструктор из Сумского аэроклуба и начал нас агитировать идти в летчики. Я вообще-то собирался поступать в морское училище, но под влиянием его выступления решил попробовать поступить в аэроклуб.

На следующий день я тайком от родителей отправился в райком комсомола. Там прошел мандатную и медицинскую комиссии, вернулся домой, говорю: «Мама, я поеду в Сумы». — «Зачем?» — «Надо». Поехал туда, меня зачислили. Когда через три дня вернулся, то говорю дома: «Я поступил в школу, где готовят летчиков». (Не стал употреблять слово «аэроклуб», не поняли бы.) Родители удивились: «Ой! Как же так?! Как же ты летать будешь?»

Вот так я оказался в аэроклубе. Там мы не только учились, но еще слесарничали и на аэродроме с берданкой самолеты охраняли — все сами делали. Окончив аэроклуб, 10 марта 1941 года я отправился в Конотопское авиационное училище, а оттуда эшелоном в Сталинградское военно-авиационное училище. Привезли нас в Сталинград 11 мая 1941 года. Сначала мы отрабатывали скоростную посадку на У-2, то есть разгоняешь его до 110 километров и сажаешь. Потом пересели на И-15 и И-15БИС.

22 июня я стоял на посту с винтовкой: охранял бомбохранилище. Меня ребята сменили в 6 часов, говорят: «Коля, война началась!» Конечно, сразу было сообразить трудно, как это война? Но вскоре кое-что стало понятно. Наш аэродром моментально стал базой для дальней авиации. Кроме того, мы теперь летали строго в определенные дни. В сентябре нас погрузили на баржи и отправили по Волге до Астрахани, откуда дальше в Кустанай. В Кустанае мы начали летать на И-16. Причем УТИ-4там не было, так что нас сразу с И-15 на него пересадили.

В конце 1942 года в училище пришли истребители Як-1. Мы начали летать на «яках». Мороз был минус сорок. Такой суровой была зима с 42-го на 43-й, что многие обморозились. Кроме того, кормили там неважно: кроху размазни поешь — и на полеты. Мороз 46 градусов, на тележке везут второй завтрак, пайку мяса.

В училище прошли пилотаж, взлет, посадку — и все. Строем не ходили и тактику действия в паре не отрабатывали. Тем не менее в феврале 1943-го я окончил училище на Як-1 и попал в учебно-тренировочный полк под Калачом-Воронежским. Там мы и прошли боевое применение. А 20 июня 1943 года нас перевезли на самолете в боевой полк — 814-й иап, который потом стал 106-м гиап. Летели мы туда вшестером на двухмоторном самолете, который пилотировал летчик Кириллов. На полевом аэродроме нас встретил командир полка, расспросил, кто мы и откуда. Потом спрашивает: «Вы обедали?» — «Нет». Повели нас в столовую. Мы заходим, там все сервировано, как в ресторане. В учебно-тренировочном полку, куда я попал после школы, конечно, тоже хорошо кормили. Но здесь вообще… даже шашлык был!

А полк воюет. Самолеты летают, а мы, «зелененькие», стоим смотрим. К вечеру нас распределили по эскадрильям. Я попал во вторую эскадрилью, в звено Забырина. (Потом мы так всю войну и прошли — Забырин, Звонарев Костя, Симакин и я.)

Мы тогда были младшие лейтенанты, с «кубарями». Первый выпуск офицеров! А на фронте уже были погоны. У каждого офицера обмундирование, портупея, наган (позднее уже вместо него был «ТТ»). Вечером старшина несет по 100 граммов, нам дали по 50 граммов, как новичкам. А вообще очень дружно жили в полку.

Слетали за потрепанными Як-7Б, «горбатыми», как мы их называли, в утап, и мы начали воевать. Перед этим командир полка выпустил меня самостоятельно. Я взлетел, зашел, сел, все получилось нормально. «Молодец! Еще один полет», — говорит он. А некоторые, бывало, как начнут козлить, их заставляли дольше отрабатывать посадку. И только когда уже все было нормально, им разрешали подключаться к работе полка.

Боевое применение, которое нам давали в утапе, было поверхностным. Троих ребят, что пришли вместе со мной и были определены в первую эскадрилью, мы сразу потеряли — Ковалева, Мартынова, Марешко.

В моей второй эскадрилье к новичкам относились бережнее. Все же от командира эскадрильи зависит. Тогда нашей эскадрильей Тимошенко командовал — мировой мужик, жалко, погиб под конец войны, когда уже был заместителем командира полка. Ил-2 его винтом зарубил.

Летали как? Допустим, идет шестерка: пять опытных летчиков, а с ними один молодой. В нашей эскадрилье было пять Героев: Тимошенко, Савельев, Волошин, Забырин Михаил Васильевич и Химушин. В третьей же эскадрилье была в основном молодежь. Хотя командиром был Бобков [Бобков Валентин Васильевич, майор. Воевал в составе 88-го иап и 106-го гиап (814-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 300 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 13 самолетов лично и 4 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды (дважды), медалями], старый летчик.

Конечно, мне повезло, что в нашей эскадрилье был и состав достаточно сильный, и хорошие командиры. После моего прихода и до конца войны больше в эскадрилью никто не приходил — мы никого не потеряли.

— Свой первый боевой вылет помните?

— Первый боевой вылет на облет линии фронта я выполнял с Левой Химушиным, прекрасным летчиком, на счету которого было 8 или 9 самолетов, отличным танцором. Все его уважали. Был случай, когда к нам приехал ансамбль. Попели они, поплясали. Он говорит: «А можно и мне?» Вышел на сцену, да как начал плясать. Они все: «Вот это да!» Оказывается, он в Москве учился в танцевальной школе.

Так вот, мы пошли по реке Чугуев — Северский Донец, встретили «раму». Он за ней, а я, ведомый, — за ним. Догнали ее, он чуть-чуть пострелял, я тоже. Она задымила и сразу ушла вниз. Мы сели, доложили, нам засчитали групповую победу.

С Химушиным вместе я сделал 18 вылетов. Но вскоре погиб он. Они вдвоем с Ширяковым каждое утро, только начинало светать, по одному и тому же маршруту летали на разведку в район Донбасса. Если сейчас анализировать, конечно, глупо это было — не менять маршрут. Видимо, их подстерегли, и Химушина сбили. Он сел на своей территории, но стукнулся при посадке. Посмертно ему было присвоено звание Героя.

Когда Леву нашего сбили, мы на самолетах написали «за Леву!». Мстили за него… И как летчик, и как человек он был очень уважаемый. Жалко его очень было.

— Вы боевые действия начали на Як-7. Что это за машина?

— По сравнению с Як-3 и даже Як-1 самолет этот был тяжелый, на нем особо не покрутишься. (Хотя в конце войны мне приходилось летать на Як-9Т — он был еще тяжелее, как штурмовик.) Огневая мощь меня устраивала. А вот Як-3 машина была исключительная, просто игрушка. Да, запас топлива был на нем небольшой, но позволял находиться в воздухе час — час и 15 минут, а если бомбардировщиков сопровождали на высоте, то и побольше. Кабина тоже была удобная.

Приходилось лететь на разных самолетах. В эскадрилье они не были закреплены за летчиками — не хватало. Какой подготовят, на том и летишь. Личные самолеты были только у командиров эскадрилий, их замов, командиров звеньев, поскольку на них стояли и приемники и передатчики, а у рядовых летчиков почти всю войну были только приемники.

— С какого вылета вы начали чувствовать себя в воздухе более-менее свободно и научились видеть все, что происходит вокруг?

— Пожалуй, понимать, что происходит в воздухе, я стал после пятнадцати-двадцати боевых вылетов. Дело в том, что на первых вылетах явно не хватает внимания следить за обстановкой. Тут остается одно: держаться за ведущим. Он принимает решение, а ты должен не оторваться от него. Состояние очень напряженное, — это же война, знаешь, что тут убивают. Летчик-истребитель должен видеть воздух. Если не досмотрел — расплачивайся. Постепенно втягиваешься, но в любом случае, сколько бы потом ни летали, напряженность присутствует. Это не мандраж, а собранность и готовность к бою.

В боях на Курской дуге мы в основном занимались сопровождением штурмовиков. Потери они несли очень большие. Сколько же их лежало по трассе от Курска до Белгорода! Нам за потерю «ила» от истребителей противника боевой вылет не засчитывался. Так что наша задача — сохранить «илы». Для этого нужно было никуда не отвлекаться, только смотреть, чтобы их не тронули. Обычно «илы» ходили восьмерками. Для их прикрытия выделяли не меньше звена или шестерки истребителей.

До цели штурмовики шли на высоте 1000—1200 метров. Если мы сопровождаем их звеном, то две пары идут по бокам строя, а если нас шестерка, то еще пара идет чуть сзади-сверху. Скорость мы держали примерно 450 километров в час за счет маневра по высоте и направлению. Немцы на встречном курсе к «илам» не подойдут, поэтому основное внимание уделяли задней полусфере. В тот период как раз немцы начали применять атаки строя штурмовиков сзади-снизу. Они пикировали, набирая скорость позади строя «илов», подходили к ним на бреющем и били в брюхо. Крутиться приходилось очень много. Отбил атаку — и тут же возвращаешься на свое место. Если у немцев атака не получилась, они тут же уходили на солнце или в облака, после чего обязательно старались атаковать еще раз, но скорее всего уже сверху по ведущему группы «илов». Когда «илы» подошли к цели, встали в круг, мы тоже метров на 400—600 над ними примерно в таком же круге. Смотрим, чтобы их не атаковали при выходе из пикирования. Очень нужно быть внимательным и при сборе группы: немцы иногда пытались атаковать именно в этот момент.

Домой «илы» возвращались на бреющем полете (до 100 метров), а мы метров на 600 шли. Снизу к ним уже никто не подлезет, а мы сверху прикрываем, и обзор у нас хороший. Такая тактика была правильной.

Более того, если какой-то «ил» был подбит и отставал от остальных, то он все равно мог рассчитывать на нашу защиту. Мы всегда прикрывали основную группу и последнего. Как результат, я не помню, чтобы в нашем полку когда-то не засчитали боевой вылет из-за потери «илов». Каждый командир группы истребителей докладывал начальнику штаба о результатах сопровождения. А перед командиром в свою очередь отчитывались мы, летчики. Помню, говоришь: «Товарищ командир, задание выполнено. Какие замечания?» — «Молодец, хорошо держался», — слышишь в ответ.

— Каким было ваше отношение к летчикам-штурмовикам?

— Мы не то что уважали — жалели их. Мы знали, что они очень незащищенные. Сначала у них даже стрелка сзади не было, потом посадили стрелка, и хоть какая-то появилась опора. Их очень много сбивали. Я, истребитель, на «иле» не смог бы летать. Они же «слепые»! У них везде броня, летчики ничего не видят. К нам иногда были претензии, что, мол, они нас не видели: «Мы летали, истребителей не было». Конечно, если перед носом не пролетишь, не заметят. Помню, когда мы стояли на Украине, был перерыв в боевых действиях, и мы отрабатывали стрельбу по конусу, таскал который «ил». Командир полка решил сам пролететь. И вот Михаил Васильевич взлетел на «иле», сделал два круга и сел. Его спрашивают: «Ну, как?» — «Гроб». Я бы в жизни не смог летать, например, на бомбардировщике. Там летчик как извозчик, только выполняет распоряжения, которые ему штурман дает. Это не по моему темпераменту. У нас же абсолютный индивидуализм.

Надо сказать, что бомбардировщики сопровождать было куда проще: они идут на большой высоте — 5000 м. Мы поднимаемся до 6000 (мы без кислорода на такой высоте летали). Бомбардировщики спокойно идут, группой — девяткой: тройка, тройка и тройка. Пришли они в нужное место, отбомбили и разворачиваются на той же высоте. С ними хлопот особых не было.

— За полтора года войны у вас 117 вылетов. Получается, что редко летали, почему так?

— Полк воевал все лето 1943 года, а в октябре мы уехали в Саратов, где пробыли до марта 1944 года, получали самолеты. Весной 1944 года было затишье, летали только разведчики. Полк начал боевые действия с июня 1944 года. Лето воевали, а потом опять переформировались. Соответственно поэтому у меня не так много боевых вылетов.

Мы летали столько, сколько требовало командование. Больше летать не напрашивались, но и от вылетов не увиливали. Мы выполняли свою боевую работу. Всего я сбил один ФВ-190 лично, «раму» и два Ю-87 в группе…

Так что перерывы в боевой работе связаны только с получением новой матчасти или переформировкой. Никаких перебоев со снабжением горючим или снарядами не было. Естественно, в период вынужденного бездействия мы летали, поддерживали технику пилотирования. Например, под Одессой весь полк освоил ночные полеты. Вели учебные воздушные бои. Причем иногда даже после боевых вылетов. Помню, договорились мы однажды с Симакиным, моим ведущим. И вот, все садятся после задания на аэродром, а мы набираем высоту, разошлись и начинаем вдвоем учебный воздушный бой. Минут 5—10 покрутились и садимся. На Украине наш командир полка Кузнецов на «яке» схлестнулся с командиром 5-го гвардейского Цимбалом на Ла-5 (мы их полк «лопатниками» называли). Крутились, крутились, но так в хвост, чтобы наверняка сбить, никто из них не сумел зайти. Так что безделья не было.

— Какие характеристики истребителя были наиболее важны в ту войну?

— В первую очередь скорость, маневренность. Вот Як-3 был маневренный, но сказать, что он сильно скоростной был, нельзя. Скорость хорошая у него была, за 600, но не более того.

Если говорить вообще о «яках», то управление шагом винта и двигателем в бою не отвлекало от пилотирования. Все это отрабатывалось до автоматизма. Кабина «яков», конечно, не совсем была доработана. Летом в ней было жарковато, зимой холодновато. Зимы-то какие раньше были! А в бою на «яке» жарко, конечно. Ведь мотор водяного охлаждения под тебя дышит. Поэтому мы подшлемники носили, чтобы голова не особо мокрая была.

Фонарь кабины всегда закрывали. Над Бунцлау, когда мы сопровождали «илы», по мне попали. Я только развернулся и чувствую, что-то не то. Вроде все работает, но самолет уже не так летит. Оказалось, что зенитный снаряд разорвался за бронеспинкой. Я был в зимнем меховом шлемофоне. Он-то меня и спас — только несколько осколков пробили его и впились в шею и затылок. Прилетел, в медсанчасти мне ранки замазали — и все. Раз я не обращался в медсанбат, то нигде эта рана и не записана. В военкомате, когда мне давали на 40-летие Победы орден, спросили «Ранен?» — «Легко». — «Записано где-нибудь?» — «Нигде не записано». Так и дали мне орден Отечественной войны второй степени.

— Какие были взаимоотношения с механиками?

— Надо сказать, что к техническому составу мы относились уважительно, начиная от простого моториста и кончая Кимом, инженером полка. Все знали, что их труд обеспечивает полеты. Один летчик, а на него работают десять человек.

У меня только однажды был отказ матчасти — прогорел цилиндр двигателя. Я успел посадить самолет на аэродром. Бывали и отказы оружия, но не часто.

— В чем вы обычно летали?

— В комбинезоне, в гимнастерке. Куртки были только зимние. Вот те, кто на «кобрах» летал, одевались, как короли.

Кормили нас просто отлично по пятой норме. Курили мы все. Перед тем как лететь, покуришь обязательно. Прилетишь, и сразу под хвост самолета — закурить. Обстановка была не то чтобы нервной, но определенное напряжение присутствовало всегда. При этом о случаях какой-то конкретной трусости в нашем полку я не слышал. У нас был комиссар Обшаров, который три раза приходил с парашютом. Говорили, что у него появился настоящий страх, что он боится летать. Но точно я не знаю.

Что касается суеверий, то в приметы мы особо не верили. Ну, говорят, фотографироваться перед вылетом нельзя, так нас особо никто и не фотографировал. Талисмана лично у меня никакого не было.

—На штурмовку вам летать приходилось?

— Да, но не часто. Я летал на штурмовку в Германии, когда мы гнали немцев. Вот тут мы на собственной шкуре испытали адскую работу штурмовиков. Штурмовикам за 30 вылетов давали Героя. А кто там 30 вылетов выдерживал?

Бывало, ходили на «свободную охоту». Как-то под Сандомирским плацдармом штурман полка Герой Советского Союза Киянченко [Киянченко Николай Степанович, майор. Воевал в составе 160-го иап, 5-го гиап и 106-го гиап (814-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 360 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 13 самолетов лично и 4 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина (трижды), Красного Знамени (трижды), Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды (дважды), медалями.] повел четверку «шакалить» за линию фронта. Летели я со своим ведущим Симакиным и Киянченко со своим ведомым. Зашли за Вислу, а у меня температура масла вверх пошла. Передатчика у меня не было, чтобы сообщить. Я развернулся, помахал, и домой. Кое-как перетянул Вислу и сел на живот. Вылез из кабины, достал пистолет. Я вроде был уверен, что это наша территория, но на войне ведь все может быть. Вижу, бегут ко мне. Присмотрелся, наши! Ох уж я обрадовался тут. Подъехал ко мне на «Виллисе» командир пехотного полка. Вышел, встал на плоскость, подбоченился и обращается к шоферу: «Иван, вот это Як-1». Я говорю: «Это Як-3». Полковник посмотрел на меня: «Сиди, летчик, здесь. Тебе пришлют охрану. Мы позвоним твоим». И уехал. Наступила ночь, никакой охраны мне не прислали. Но я без приключений переночевал. В часть обо мне, к счастью, сообщили. Наутро прилетел По-2, привез техника. Я соответственно сел в По-2, а техник остался при моем самолете. Потом уже транспорт послали и перевезли самолет к нам в часть.

— Опишите один боевой день от начала и до конца.

— В полку ежедневно выделялась дежурная эскадрилья, которая держала в готовности номер один (летчики в кабине) дежурное звено. Это звено должно было по сигналу с КП полка, по ракете, взлететь, получить задачу по радио и лететь на ее выполнение. Остальные самолеты, которые не относились к дежурной эскадрилье, вылетали по плану. План этот присылали из вышестоящих инстанций: из дивизии, из корпуса. За день обычно 2—3 вылета получалось. Одна эскадрилья отлетала, заправляется, вторая — моментально в воздух, и так в течение всего дня, но не то чтобы до самых сумерек. Летом в 21 час возвращались, а зимой вообще в 18.00 был отбой. Дежурное же звено стояло в готовности дотемна, а иногда и ночью приходилось дежурить.

После полетов летный состав везли на машине на место жительства, обычно в близлежащую деревню, а техсостав жил прямо на аэродроме.

Жили мы поэскадрильно. На дежурство вставали до рассвета, в темноте. Шли в столовую, там первый завтрак: пончики, кофе. После этого в машину — и на аэродром. Если объявлялась готовность номер один, то все рассаживались по самолетам, а если вторая, то около самолетов были. В 10 часов нам привозили второй завтрак. Поешь и дальше дежуришь.

Обед тоже на аэродром возили. А ужин мы принимали уже в столовой. Там тем летчикам, что летали в этот день, выдавалось по 100 граммов, а нелетавшим ничего не давали. Но из-за этого никто не переживал. Помню, даже когда мы в командировке в Саратове сидели, то возьмем бутылочку на четверых — и пошли на танцы. Там девчата были, оружейницы. Многие из наших на них женились. Савельев — на своей оружейнице Райке. Коля Попов (он сам из Калининграда) — на оружейнице Зинке. Свадьба у них была в ангаре прямо, в Германии. Тогда как раз затишье было перед Берлинской операцией.

Вот так мы и жили. В нелетную погоду и когда просто свободное время было, старались отдохнуть по-человечески. В карты не играли, а вот танцевать танцевали. Еще наши ребята в Польше ходили с карабинами на охоту. Я-то сам был не большой любитель, а ребята ходили на кабанов, приносили зайцев. Их в столовой на ужин жарили.

Кроме того, у нас в полку была очень хорошая самодеятельность. Участвовали в ней все службы. Помню, что смеялись мы до упаду. Конечно, не только своя самодеятельность была, приезжали к нам в полк и концертные бригады.

— Что вам запомнилось как самый страшный эпизод войны?

— 22 февраля 1945-го сели мы в Германии на знаменитом аэродроме Шпротау. И там командир полка Михаил Васильевич Кузнецов (впоследствии дважды Герой Советского Союза) собрал шестерку, чтобы поохотиться, «пошакалить», как мы говорили. У нас был боевой командир, летающий. Есть командиры, которые руководят, а этот летающий. Если начиналась операция, первым вылетал командир полка, Михаил Васильевич Кузнецов, с четверочкой. Первый вылет — посмотреть, что и как. Он летал очень часто. У него было 32 сбитых самолета! Себе в пару он взял Лешу Пенязя, да еще наше звено: Забырин, Звонарев Костя, Симакин и я. Взлетели мы, вышли на линию фронта, и вдруг наземная рация передает Кузнецову: «Идет 20 самолетов «Фокке-Вульф-190» бомбить переправу». А тогда же как раз была Берлинская операция, командующим фронтом был Конев. Сцепились мы с этой группой, разогнали их, семь сбили. Как происходил сам бой? Так не расскажешь, это надо там участвовать. Мы шли выше и встретили их перед линией фронта. Заметив нас, они сразу бомбы сбросили на свою территорию. И начался бой. Ох, как мы тогда крутились, вертелись. Получилось, что «фоккер» как раз передо мной делал разворот — он мне брюхо подставил, мишень! Может быть, немец не сообразил, что делает, там же такая свалка была, что все перед глазами крутилось. Я как дал по нему! Вот это мой единственный лично сбитый. Конечно, я не видел, как он падает, — там не до того было. Когда прилетели, у командира была огромная дырка в хвосте, у меня в плоскости дырка. Такой бой не забудешь. Мы тогда сели, доложили обо всем, обменялись мнениями, приходим на КП. А там нас уже поздравляют. Недоумеваем: «С чем?» — «С орденом Красного Знамени». Вот какая была оперативность командующего фронтом. Нам сразу всем ордена дали за тот бой. Но напряжение там было громадное, их же двадцать, нас шесть. Командиру вообще удивительно повезло, что у него оказалось не пробито рулевое управление. Мы тогда, как сели, все мокрые были. Более напряженного дня у меня не было за всю войну.

— Какими были взаимоотношения с местным населением за пределами СССР?

— С поляками были хорошие. Мы брали у них самогон, в который, как потом выяснилось, они добавляли карбид для крепости. А когда мы в Германию вошли, местное население старалось бежать. Наши технари нашли там целый бассейн спирта. Естественно, возили его оттуда. Мы с Васей Симакиным даже как-то спали на трех жбанах молочных, полных спирта.

Вообще, как мы в Германии жили? Девчата зайцев ловили, ходили доить коров, брошенных местными. А мы ходили по немецким квартирам с пистолетами. Помню, Зинка наша мне говорит: «Если где пальто увидишь, ты мне свистни». А я ей: «Если увидишь бритву «Золинген», то ты мне свистни». Зашли мы в одну квартиру. Там сидят пожилые немец и немка, ничего у них не осталось: уже пехота прошла, свое дело сделала. Да если бы и осталось… Мы особо не мародерствовали, бритву нашли — и все. Нам ведь и не надо было. Еда была, постель была. А посылки домой только после войны нам разрешили отсылать. Еще, помню, мы в Австрии через Военторг все приобретали.

Тут еще какой момент. Ненависти к немцам у меня особо не было. Я ведь не знал, что делается дома. У меня родные пробыли в оккупации под Харьковом до августа 1943 года. 23 августа освободили их, но я уже не знал, где они тогда жили, поэтому даже написать им не мог. После войны, когда первый раз приехал в январе 1946 года, нашел своих родителей, потом пошла переписка. А те, кто знал, что у них с родными что-то произошло, конечно, имели злобу. Для меня же враг был врагом, но я разделял тех, кто воюет, и мирных жителей. К последним мы даже ходили перед окончанием войны. Они нам жарили зайцев, выпивон брали, мы дружили. Они просили хлеба. Мы в столовой брали хлеб, им носили.

— А что вы думаете о немецких летчиках?

— Асы у них были хорошие: по 200 с лишним сбивали, как я узнал после. У них был опыт, у них было больше практики. Как-никак прошли войну на Западном фронте, Сахару. У нас старые кадры соответствовали их уровню, молодежь подтягивалась. Потом уже, когда опыт приходил, вроде и у нас неплохо стало получаться. Основной костяк полка мог с ними драться на равных, а в отдельных случаях и бить их. Мы их не боялись. Они летчики, и мы летчики. Возникал азарт, подобный спортивному, хотелось уничтожить врага, доказать, что ты сильнее.

А выбросившихся с парашютом мы не расстреливали. Говорят, что немцы проявляли такую жестокость, но я не видел. Когда мы вошли в Германию, сразу стало видно, что немец пошел не тот: таким серьезным противником, как вначале, они уже не были.

— Когда вы получили свою первую награду?

— В августе 1944-го. Это был орден Отечественной войны второй степени. Но у нас в этом смысле строевой отдел плохо работал. Об этом все говорили. Взять 5-й полк или 107-й — там все отлично. Там через три месяца звания присваивали. А я так всю войну и прошел младшим лейтенантом. Но тогда никто об этом особо не думал, и о наградах тоже. Все разговоры, зависть и обиды пошли после войны. Помню, мы встречались на День Победы. В третьей эскадрилье был хороший летчик Иванов. Вроде на него было представление на Героя, но почему-то не дали. Он тогда приехал пообщаться, увидел своих однополчан, которые, может быть, летали хуже, но были награждены. И больше он на наши встречи не приезжал. Он был явно обижен, даже высказывался по поводу.

А в войну было проще. Дали Героя Женьке Савельеву, он в Москву ездил из Саратова получать Звезду.

Встретили его мы на обратном пути, в Борисоглебске. Там делали пиво хорошее, но в продаже его не было. Собрали все ордена, нацепили на Женьку и послали его к директору. Его только спросили: «Сколько?» — «Бочонок». Ему тут же принесли.

— Деньги за сбитые давали?

— Да. Не могу вспомнить точно: тысячу или две. Но деньги давали на расчетную книжку, а не сразу на руки. Зарплату не давали. Существовали расчетные книжки.

— Как относились к другим родам войск?

— Летчики всегда были с гонором. Пехота — тьфу, мы сверху! Но танкистов уважали. Танкисты есть танкисты. Понимали, что у них за труд.

— Как подтверждались сбитые самолеты?

— Фотокинопулеметов у нас не было.

— А свои сбитые отдавали тем, кто на Героя шел?

— Ничего не могу сказать, была такая молва. Недавно я встретил одного баскетболиста, у него сын капитан команды. Спрашиваю: «Играет сын?» — «Играет. Кто-нибудь подведет, а он бросает». Так и у нас в авиации.

— Тяжело было переходить от военного времени к мирному?

— Когда война закончилась, первой мыслью было: «Слава богу, мы не будем стрелять и по нам не будут». На парад я съездил, приехал с него в Германию, потом в Чехословакию, в Венгрию, потом в Австрию. В Австрии по нашим самолетам гады еще постреливали ночью трассирующими. Были у нас там тренировочные ночные полеты. Но все равно мы знали, что войны уже не будет. И переходить к мирному времени мне не было тяжело. Что самое удивительное, мне после войны даже не снилась война. Да и сейчас больше спортивные сны снятся. Я ведь судья республиканской категории по лыжным гонкам. 15 лет отработал в Городском комитете, зимой ходил только на лыжах.

А на Великой Отечественной я воевал за Родину. У нас даже символ этого был: под знаменем летали. Защита Родины — дело само собой разумеющееся, вот и не снится. Я даже не помню, когда в последний раз с истребителем противника встречался.

В архивных документах частей и соединений, в которых воевал Н.Е. Беспалов, отмечена только одна его воздушная победа: 22.02.45 в районе Губен — Грано в воздушном бою на самолете Як-3 лично сбил один ФВ-190.

Источник:

ЦАМО РФ, ф. 11 гиад, оп. 1, д. 21 «Приказы дивизии» (за 1945 г.).

Курсанты аэроклуба. Второй справа Николай Беспалов

У самолета Як-3 Николай Беспалов (слева)

Родился я 19 апреля 1923 года в глухой деревушке Лютоголовая под Псковом. Когда мне был год, у меня умер отец (он участвовал в Первой мировой войне и болел туберкулезом). Мать вышла повторно замуж за двоюродного дядю моего отца. И сама умерла, когда мне было семь лет. Остался я с отчимом.

Поступил я в школу, окончил семилетку. Решил поступить в педучилище в Ленинграде, поехал сдавать экзамены. Был я в числе лучших учеников в классе. А там, в Ленинграде, засыпался на экзамене, когда попросили разобрать предложение по членам. Нас ведь как учили: я знал подлежащее, сказуемое и второстепенные члены предложения, но какие именно второстепенные члены — скажем, обстоятельства места, обстоятельства образа действия, обстоятельства времени, — я этого ничего не знал. Вот и не прошел в педучилище.

Поехал обратно в деревню. Там назначили меня помощником счетовода, хоть и было мне 14 лет. Сидел я в конторе, зимой участвовал в лесозаготовке и готовился к поступлению. В следующем году поехал еще раз, уже в город Луга, там тоже было педучилище. Я сдал экзамены, прошел по самой нижней кромке, но все-таки меня зачислили. И, скажу, потом я был в классе педучилища в числе лучших учеников.

В то время прошла эпопея спасения челюскинцев. Летчики были героями! На это наложилась моя детская тяга к небу. Я не думал, что стану летчиком. А тут при училище создали планерный клуб, и я, конечно же, в него записался. Как мы летали? У нас были планеры, которые таскал самолет, были планеры, которые запускал трактор. Представь, такой барабан, на него наматывался трос: барабан крутился, подтягивая планер, и он поднимался метров на триста. Наконец, были самые простые планеры, которые запускались тремя толстыми резиновыми жгутами, как камень из рогатки. На таком планере можно было пролететь метров 50 на высоте нескольких метров. Я летал на таком планере.

Когда я учился на третьем курсе педучилища, из города Боровичи Ленинградской области приехали представители тамошнего аэроклуба. Им нужно было набрать дополнительную группу из 12 человек, и вот они приехали к нам отобрать несколько недостающих курсантов. В тридцатые годы в аэроклубах занимались без отрыва от производства. То есть ребята работали, учились и в свободное время летали. А перед войной подготовка курсантов в аэроклубе была организована с отрывом от производства. Я, поскольку летал уже на планере, был зачислен в эту группу. По моей просьбе из училища взяли моих друзей: Колю Дронкина, Колю Михайлова и Колю Тимофеева… Все они потом погибли, вечная им память. Лужские ребята нас собирались даже побить, потому что из педучилища взяли 4 человека, а из всего города только восемь. Несправедливо, конечно, по отношению к ним.

Приехали мы в Боровичи, нам дали номер в гостинице, и стали мы летать. Зима была очень холодная. Помню, маслом мазали лицо, чтобы его защитить от обморожения.

Я в нашей группе вылетел первым, сказался опыт полетов на планере. А к марту 1941 года весь аэроклуб закончил курс обучения. Нас направили в город Энгельс, что на Волге, под Саратовом, в Энгельсскую военную школу пилотов. В Энгельсе я тоже первым из группы вылетел самостоятельно на самолете Р-5.

22 июня 1941 года началась война. Мы удивлялись тому, что немцы наступают, вроде ведь Красная Армия должна была бить врага на чужой территории малой кровью. Думали, что до старой границы их допустят, а потом турнут обратно. Потом видим, они и старую границу прошли, и дальше пошли. Окончил я училище на Р-5 в августе. Мне присвоили высокое звание сержанта и направили в Аладырь Чувашской ССР инструктором в военную школу первоначального обучения на самолетах У-2.

Осенью 1941 года наши школы расформировали, и на их базе были созданы легкие ночные бомбардировочные полки. Я был зачислен в 716-й легкий ночной бомбардировочный полк. Мы занялись освоением ночных полетов. В то время приборов особых не было. Тем более на У-2 какие могли быть приборы? Только высоту можно было увидеть и давление масла. А так надо было искать визуальные ориентиры. Тем не менее нас обучили полетам в ночных условиях, и где-то в феврале наш 716-й полк отправили на фронт. Мы перелетели на аэродром Яровщина, в тридцати километрах южнее города Лодейное Поле, что на севере Ленинградской области, на реке Свири.

А 4 марта 1942 года я совершил первый боевой вылет с командиром звена на бомбометание.

Говоря об этом, я не могу не высказать своего восхищения самолетом У-2. Это чудесная машина! Скорость у нее была 120 километров в час, моторчик стоял М-11 мощностью 100 лошадиных сил. И этого хватало, чтобы на У-2 навесить две 100-килограммовые фугасные бомбы под плоскости, две 25-килограммовые осколочные бомбы. Пулемета у штурмана не было, но во время войны стали выпускать самолеты, где за кабиной штурмана делали емкости, которые мы называли ведра. Насыпали туда килограммов 50 мелких осколочных и зажигательных бомб. У нас в полку техники устанавливали под плоскости две направляющие для РСов. Попасть ими в точечную цель, например машину, было относительно трудно; но эффектно, когда две огненные стрелы вонзаются в землю. То есть бомбовая нагрузка была около 300 килограммов! А мотор всего сто лошадиных сил! Разве не замечательный самолет?!

— Первый боевой вылет вы выполняли из кабины штурмана?

— Да, в первом вылете меня проверял командир звена на предмет моей способности ориентироваться. Но там было несложно: речки, озера, рельсы железных дорог блестят, хорошо видны. После этого вылета я стал летать самостоятельно. Я сделал со своим штурманом 56 боевых вылетов.

— Какую тактику вы применяли для бомбардировок?

— Летали мы на высоте около 1000 метров. При перелете линии фронта нас обычно обстреливали из стрелкового оружия, но я не помню, чтобы попадали. Прожекторов у финнов не было ни на линии фронта, ни на объектах бомбардировки. Цель обычно обходили стороной, убирали газ до минимума, при этом звук мотора был не громче автомобильного, и с принижением выходили на цель. Сбрасывали бомбы и шли на свою территорию. Осветительные бомбы при необходимости сбрасывали, если что-то разглядеть надо было. Один раз бомбили Вознесение, город в устье Свири на берегу Онежского озера. И сброшенная мной бомба, по всей видимости, попала в склад боеприпасов, потому что произошел такой страшенный взрыв, что самолет тряхнуло на высоте 1000 метров. За время, что я находился в полку, мы потеряли одного летчика по фамилии Уточкин.

Мы были восемнадцатилетними пацанами и баловались, конечно. В апреле 1942 года была предпринята попытка перейти в наступление на Свири, которое провалилось. Много было раненых, и наш полк привлекли к эвакуации их с передовой. Мы с моим другом Сергеем Ефремовым брили землю на минимальной высоте. Я один раз увлекся, не заметил, что торчала какая-то ель, макушка которой распорола плоскость.

Летом того же года мне дали поручение отвезти пакет в штаб дивизии, который находился на соседнем аэродроме. Я летел ивдоль реки Язь. Увидел купающихся и решил хвастануть, снизиться до минимума, пройтись у них над головами. А в том месте проходила ЛЭП от Свирской электростанции. Я эти пять проводов не заметил и врезался в них. У меня остановился мотор. Впереди была площадка, но я не дотянул до нее с метр-полтора и сунулся носом в берег. Лицо разбил, одно шасси влезло в кабину и ногу мне поранило. Поругали меня за поломку самолета, но поскольку приказ был днем на У-2 летать не выше 50 метров, не наказали.

Надо отдать должное техникам. Они, как волшебники, самолет восстановили.

— Как получилось, что вы стали истребителем?

— В августе 1942 года была предпринята первая попытка прорвать блокаду Ленинграда. Но эта попытка оказалась неудачной. В этой операции участвовал 524-й истребительный авиаполк, который также базировался на аэродроме Яровщина. Им командовал генерал-майор авиации Иван Алексеевич Лакеев. Замечательный был человек, один из первых генералов в авиации, получивший в Испании звание Героя Советского Союза. В августовских боях полк воевал на Волховском фронте и понес большие потери в живой силе и технике. Поэтому после их возвращения четырех человек (меня и моих друзей Васю Назаренко, Юзефа Гавриленко и Сергея Ефремова -— они все трое впоследствии погибли, царство им небесное) осенью 1942-го перевели в 524-й истребительный авиаполк. Нас на УТИ-4 провезли и пересадили на ЛаГГ-3 и в начале 1943 года я сделал на нем первый боевой вылет. Так я стал истребителем.

Сколько я сделал вылетов на ЛаГГ-3, я не помню. Мне, к счастью, не пришлось встретиться с противником в воздушном бою, а то бы было худо. Ваш покорный слуга на первое боевое задание, на прикрытие своих войск полетел, имея 7 часов налета на истребителе. Ну какой я был истребитель? Я больше обузой был для товарищей. Ведь за 7 часов только успеваешь научиться держаться в воздухе и делать элементарные маневры.

Истребителем непросто было быть. Иногда, например, во время Свирско-Петрозаводской операции, до пяти вылетов в день мы делали, а иногда сидишь и несколько недель даже не летаешь, особенно зимой. Мы переживали, когда нелетная погода. Помню Мишу Чайковского. Он в таких случаях говаривал: «Давно не летали, а так подраться хочется…» Хороший парень! Ну, а как иначе? В бою адреналин вырабатывается, да и знали, за что воюем, рвались в бой.

Хотя были, конечно, и случаи трусости в полку. Одного летчика разжаловали и отправили в штрафной батальон за то, что он все время в воздушном бою и даже когда зенитки стреляли, отрывался от группы и уходил в сторону. Тоже Мишкой его звали. Как-то мина разорвалась, ему ноги побило — искупил кровью и вернулся в полк. И вот год прошел после этих событий. Его спрашивают: «Мишка, что это у тебя за дырки на брюках?» — «Это меня в штрафбате ранило!» — «Да ты же был в зеленых брюках». Он, оказывается, получил новые, синие брюки и для того, чтобы показать, что он дрался за Родину, взял на этих новых брюках наколол дырки. Его потом перевели на У-2 в звено связи.

— Сколько всего вылетов у вас за войну?

— Всего за войну я сделал около 200 боевых вылетов на истребителе.

— А чем вы занимались в периоды, о которых только что говорили, когда были прикованы кземле?

— Играли в домино. Время от времени устраивали танцы. Не часто, правда, но в землянке у нас был клуб. Так что танцевали. Еще, помню, довелось мне отдохнуть в доме отдыха. Я прилетел тогда в штаб ВВС 7-й армии. Эта армия не входила в состав Карельского фронта. И вообще, все армии двигались с востока на запад, а она на север. Один шутник говорил: «Мы и к войне стоим боком». И вот, там у них был фронтовой дом отдыха.

Впрочем, мы и без домов отдыха на жизнь не жаловались. Кормили нас отлично. Полкилограмма мяса полагалось на день, 100 граммов масла, 100 граммов сахара. Ели столько, сколько надо было. Особенно на Ленинградском фронте, в блокаде были, там кормили хуже, а летная норма и норма подводников были очень высокими. Мы знаем, что кто-то голодал, а мы в это время питались, как надо. Но летчику и нельзя голодать, у летчика перегрузки. Во время воздушного боя девятикратная нагрузка. Глаза потемнеют, и сознание потерять можно. Техников кормили хуже, конечно. Пшенкой в основном.

А нам еще фронтовые сто граммов давали. Помню хорошо такую деталь, было это году в 1942-м, что ли. Пришли мы в столовую, накрыли нам стол, и один летчик где-то задержался. Принесли 100 граммов фронтовые, и мы решили подшутить: взяли водку вылили и налили ему воды. Он приходит. Говорит: «Ваше здоровье!» — и залпом выпил эти 100 граммов. Крякнул: «А!» — и заморгал глазами. А как же без шуток? Мы ведь молодые мальчишки были.

— Какими были взаимоотношения с БАО?

— Мы к ним не имели никакого отношения. Они работали, нас всем обеспечивали, кормили, поили, обували, одевали, поставляли горючее. Помню, когда мы прибыли в 524-й полк, командир полка был генерал-майор Лакеев и командиром БАО был майор. Командир БАО подходит, подает руку, мол, здорово. А Лакеев: «Ну, Иван Алексеевич, ты что? А ну доложи как следует!» Потом у них, насколько мне известно, были дружеские отношения.

— В полку дружили эскадрильей или полком?

— Мы и эскадрильей, и полком дружили. У нас было 2 эскадрильи — 24 летчика и звено управления. Это командир полка, штурман полка, комиссар полка. А потом, в 1943 году, полк стал трехэскадрильным. Мы все друг друга знали — нас всего-то было около 200 человек. Была настоящая фронтовая дружба, верность слову. Ребята все были славные. С техниками у нас были братские отношения. Мы в самолетах не особо разбирались. Все от них зависело. У меня был замечательный техник, который всю войну меня обслуживал, Саша Елизаров.

— Если говорить о камуфляже — как вы раскрашивали самолет?

— Зимой обычно раскрашивали сверху белыми пятнами, низ оставался голубой. А что делали с камуфляжем летом, я не помню. Наверное, должны были закрашивать, зимний камуфляж ведь демаскировал.

Как еще красили? Кок винта красили. Тузы рисовали. В нашем полку не было фирменного знака. На фюзеляже писался номер, на хвосте тоже.

— Зимой аэродром укатывали?

— Да, были бревна-волокуши. Трактор возил их, трамбовал ими. Они тяжелые были, и снег получался как асфальт. Никаких казусов не случалось, взлетали как положено.

— Женщины в полку были?

— Много. Две летчицы, Вера Зенкова и Нина Добромысова, летали на Ла-5. [Зенкова Аполлинария Ивановна, младший лейтенант. Воевала в составе 415-го иап. Сбитых самолетов нет. Награждена орденом Отечественной войны 2-й ст.

Добромысова Ксения Ефремовна, младший лейтенант. Воевала в составе 415-го иап. Сбитых самолетов нет. Награждена орденом Отечественной войны 2-й ст.] Одна из них сбила «109-й» даже. Еще оружейницы были девчата, прибористки и радистки. Мы к женщинам-летчицам относились с уважением. Они летали, надо сказать, здорово и выполняли боевую работу наравнее с мужчинами. Обе прошли войну, остались живы.

—А бытовали ли у вас приметы, предчувствия, суеверия?

— Бриться не полагалось перед полетом. Других вроде примет не было. Уходя в бой, мы не боялись настолько сильно, чтобы тщательно следить за приметами. Скажу честно, по сравнению с пехотой, на которую сыпались бомбы, снаряды, мины, пули, война для меня не была такой уж страшной. Ведь летчик сидит в кабине, слышит, как рокочет мотор, иногда стреляет. Правда, один раз, помню, в Норвегии, я летел над каким-то немецким аэродромом, и зенитки открыли огонь. Я слышал звук от разрывающихся рядом снарядов, но мне страшно не было. Даже в самый опасный момент, когда зенитка меня подбила над вражеской территорией и мне до своих надо было дотянуть, все равно как-то страха особого не было.

В конце 1943 года мы полетели в Тбилиси получать новые самолеты. До Москвы летели на четырехмоторном бомбардировщике ТБ-3. Нас загрузили в самолет человек 20 и полетели на бреющем. Где-то в Калининской области на одном из двигателей произошел обрыв шатуна, он загорелся. Мы тогда, конечно, все сидели без парашютов, летели бреющим полетом. Рядом в плоскости находятся баки с несколькими тоннами топлива. Как-то страшновато стало. Среди нас был мой однополчанин, инженер. Он знал, что когда ТБ-3 бьются, то шансов выжить больше у тех, кто находится в хвосте. Он рванул в хвост. Смотрим, самолет снижается, начал по земле вначале царапать, а потом покатился. А поперек поля, на которое мы садились, канава. Сначала наш четырехмоторный ТБ-3 встал на нос, а потом попутным ветром его положило на спину. Мы внутри хорошенько покувыркались. Толстой доской, которой был прикрыт бомболюк, мне попало по ноге. Нос был смят, и стрелка со штурманом пришлось выпиливать из кабины. Самое интересное, что пострадал только один человек, тот самый мой однополчанин, который убежал в хвост! Он описал огромную дугу вместе с хвостом и ударился так, что его пришлось отправить в госпиталь. Однако чудо не в этом, а в том, что, когда самолет на нос встал, горящий мотор сорвало с моторамы, он въехал в бак с бензином и погас. Было это девятого октября 1943 года, и температура была девять градусов мороза. Такие вот две девятки.

Так вот, в канавку, где мы приземлились, сразу ручей бензина потек. А во время войны бензин же был дефицитом из дефицитов. И тут сразу колхозники приехали и начали черпать этот бензин. Там, оказывается, недалеко была деревня и поле. Мы могли бы сесть благополучно, если бы самолет дотянул. Интересный момент, что, когда мы пришли в деревню, бабушки говорят: «Родненькие, как же это получается? Когда вы летите, самолетик какой маленький, а вас там сколько было!»

Кое-как, но мы все же добрались до Тбилиси. В Тбилиси был авиационный завод, где делали самолет ЛаГГ-3. Машина тяжелая, с плохой маневренностью. Правда, одно преимущество было у ЛаГГа — мало горючего расходовал. Сделан он был весь из дерева. Это, конечно, большой плюс был, когда мы потеряли практически все алюминиевые заводы.

Получили мы хорошие модернизированные ЛаГГ-3, маневренные, скоростные. Долетели на них до Вологды. До дома оставался один перелет, когда пришел приказ направить 6 человек в город Иваново для получения новых самолетов Ла-5, и я уехал на переучивание.

Ла-5 — отличнейший самолет, но летом в кабине было очень жарко и душно, тем более что летали с закрытым фонарем кабины, только на посадке его открывали, чтобы землю лучше видеть. Бывало, что подошвы кирзовых сапог ломались от долгого соприкосновения с высокой температурой.

— Вы летали на машинах с двигателями воздушного охлаждения и водяного. Какой из них лучше?

— Двигатели воздушного охлаждения более устойчивы к боевым повреждениям. Ла-5 на семи цилиндрах домой, бывало, приводили.

— Говорят, что завести двигатель Ла-5 помогал техник, было такое?

— Нет. Нужна была помощь техника, только чтобы подключить сжатый воздух. А так открываешь вентиль, сжатый воздух начинает вращать винт, включаешь зажигание, и мотор заработал.

Бывало, что, когда Ла-5 заруливал, техник ложился на крыло и показывал, куда вести, лоб закрывал. При перебазировании с аэродрома на аэродром техников сажали в фюзеляж.

— В воздухе не было такого, что путали «фокке-вульф» с Ла-5?

— Нет. У летчиков все-таки глаз был наметанный.

— Бомбы на Ла-5 подвешивали?

— Да, 100 килограммов. Я несколько вылетов сделал на бомбежку немецких аэродромов.

В начале 1944 года уже в составе 415-го иап я перелетел на фронт. Летом я провел свой первый воздушный бой, оказавшийся успешным. Нас подняли на перехват финских самолетов «Кертисс-36» на высоту 7000 метров. На таких высотах мы обычно не летали — не было кислородного оборудования. Для организма все-таки было тяжело. Я на развороте даже потерял сознание. Финны нас увидели, и сразу вниз, а мы за ними. Один финн увязался за моим ведущим, командиром звена Юзефом Гавриленко, и меня не видел. А я оказался за ним. Никаких особых маневров не пришлось делать, и с первой очереди мне удалось его сбить. Это выдающийся случай. Редко кто сбивает в первом бою.

Вскоре я стал старшим летчиком, ведущим, а Сергей Ефремов был моим ведомым. Мы летали на разведку, штурмовку. Потом Сергей уже сам стал ведущим. И вот тогда произошла уже упомянутая мной история, когда меня один раз зениткой сбило. Сергей Ефремов с Мишей Родионовым полетели на разведку и на перегоне прихватили железнодорожный состав с горючим в цистернах. Они его проштурмовали и зажгли. Получился пожар, если не на всю Финляндию, то на половину. Полыхало здорово! Мне дали команду с моим напарником Васей Беловым полететь и найти что-то похожее. Мы полетели, но на перегонах ничего не нашли. Вышли на станцию Свирь. Я смотрю, эшелона четыре стоят. Говорю Васе: «Будем штурмовать!»

Сделали первый заход, постреляли, зенитного огня не было, да и под нашим огнем ничего не загорелось. Я Васе, мол, давай еще один заход сделаем. И только я свалил во второй раз машину в пикирование, раздался звук как удар бича. Это где-то у меня над головой, в 15—30 сантиметрах, полетел снаряд. Конечно, тысячу раз по мне стреляли, но я только дважды слышал, что у меня где-то над кабиной полетел снаряд. Я не успел испугаться, как в следующий момент почувствовал впереди глухой удар, и самолет затрясло со страшной силой. Было это километрах в сорока за линией фронта. Мотор стал сдавать. Высота была метров 800—1000. Я со снижением потянул к линии фронта. Перетянул Свирь, и, когда мотор совсем сдох, я пристроил машину на пузо на какую-то поляну. Оказалось, мне снарядом отрубило лопасть винта. Поэтому самолет стало трясти со страшной силой. Кроме того, осколками пробило маслорадиатор, и масло вытекло. Я вылез, помахал Васе Белову, который меня сопровождал, он улетел. Через некоторое время вижу четверку наших истребителей. Они покрутились — видимо, искали меня, но не нашли. Думаю, куда мне идти? В той стороне, где должны быть наши, идет стрельба из минометов, пулеметы строчат. Я решил, что до своих не дотянул, сел на финской территории, на их плацдарме на левом берегу реки.

Первая надежда на спасение у меня появилась, только когда я нашел окурок цигарки, скрученной из газеты на русском языке, валявшийся в траве. Значит, свои рядом! Потом вижу, едет группа всадников, я спрятался в кустики. Они в накидках, в капюшонах, не знаю, кто это — наши или финны. Когда поближе подъехали, слышу родную речь, с родными дополнениями. Тут я смело вышел, решил, что я у своих. Как оказалось потом, впереди был полигон, на котором обучались войска.

Привели меня к генералу. И вот, такая картинка: площадочка, обсаженная срубленными молодыми елочками, в окружении этих елочек стоит стол, на столе стоит самовар, за столом сидит генерал и из блюдечка гоняет чай. Я говорю: «Товарищ генерал, меня сбили. Пожалуйста, распорядитесь, чтобы выставили охрану у самолета». Приказал он выставить охрану. Правда, как выяснилось потом, охранник оказался ненадежным, и из самолета стащили радиостанцию. Мой техник, который был в нескольких десятках километров от линии фронта, чуть не пошел под трибунал, потому что исчезновение радиосредства в районе линии фронта — это ЧП.

Сдал я тогда самолет охране, а сам двинулся в сторону своего аэродрома. Трудно было двигаться, потому что все ехало в сторону линии фронта. Это ж было как раз накануне наступления наших войск на Свири. Мне чуть ли не сутки потребовались, чтобы добраться до своего аэродрома. Я видел, какая мощная техника была сосредоточена: артиллерия, «катюши», танки. Но без такого сосредоточения сил против финнов воевать невозможно. Финны умело воевали. Хорошо, что немцев было 70 миллионов, а финнов только 25, а то бы мы проиграли, если бы наоборот…

Они заслужили уважение тем, что умело воевали. Но все-таки мы испытывали к ним некоторую ненависть. Была мысль по отношению к ним: «Зачем ты пришел в Ленинградскую область, что тебе тут надо?» Они всячески старались нас сбить. Понятно, что и мы, как могли, убивали их на земле и в воздухе. Особой ненавистью не пылали. Но это же был враг, его, конечно, надо было бить и убивать.

Если говорить о финских летчиках, то, учитывая их самолеты, летали они хорошо. Их «кертиссы» и «бристоли» могли противостоять нашим «ишакам», а против «лавочкиных» и по вооружению, и по скорости, и по маневренности были слабоваты. Не случайно финны часто уклонялись от боя с нами — понимали, что у них шансов мало.

На аэродроме уже и не ждали моего возвращения. Ребята обрадовались. Тут же мне дали новый самолет — у нас были запасные машины.

— Потери большие были в эскадрилье?

— Многих моих товарищей похоронили. Это и Володя Куприянов, и Вася Темный, и Сергей Ефремов, и Миша Родионов, и Юзеф Гавриленко, и Василий Назаренко. Порядка эскадрильи в течение всей войны.

По-разному погибали. Мой товарищ по 524-му полку Борис прилетел с задания, вылез из кабины, снимал парашют. А техник полез в кабину, нажал на гашетку, и пушка выстрелила, снаряд попал в лопасть. И осколком в висок его убило.

Вообще большинство потерь остались неизвестны. Я не знаю, где могила Сергея Ефремова, Миши Родионова. Искать ведь было некогда, это ж война.

Мы очень жалели товарищей. Я до сих пор всех жалею. С Сергеем Ефремовым мы были большие друзья. Конечно, переживали. Но как-то вместе с тем, видимо, понимали, что война есть война. Это как-то притупляло горечь утрат.

17 июня началось наступление. Я в основном специализировался на разведке — из порядка 200 боевых вылетов, что я совершил на истребителе, 86 — на разведку. Помню, однажды уехали мои товарищи за новой порцией самолетов, а мне дали поручение на разведку со штурмовкой, «свободную охоту». Во время таких вылетов мы жгли автомашины, взрывали склады, корабль один раз прихватили. Он привез по Ладожскому озеру пополнение. Потопить, к сожалению, не удалось, но обстреляли. Помню, финны прыгали в воду с корабля. Побили их прилично.

Основной аэродром у финнов был в Нурмалице, на берегу Ладожского озера. Мы часто туда ходили на «охоту». Один раз я «Кертисс-36» на посадке подловил. Летчик на пузо самолет посадил, но я его еще из пушек обработал, чтобы наверняка. Еще раз полетели, финны тоже не дураки. Раз пришли истребители, то не взлетают, потому что на взлете истребитель беспомощный.

Начали мы штурмовать машины возле аэродрома. В тридцати километрах от Нурмалица располагался аэродром Видлица, и, видимо, оттуда вызвали четверку «кертиссов». Мы увлеклись штурмовкой, за воздухом не смотрим. Вдруг вижу, у Сергея на хвосте висит пара. Я стал набирать высоту, чтобы помочь ему, но, оказывается, у меня у самого пара висела. И он мне крикнул по радио: «Сашка, у тебя на хвосте пара!»

Тут замечу, что радиостанция РСИ-4 была слабенькой. По ней только на близком расстоянии разговаривать можно было, но и то хорошо, что хоть такая была. Я ручку от себя. Финн как дал! А у него пулеметов 8 было на «кертиссе». Мимо меня пролетел сноп трассирующих пуль. Видимо, упреждение большое взял, а если бы поменьше, то изрешетил бы меня и мы бы с тобой сейчас не разговаривали. В самолет попала всего одна пуля, но перебила тягу левого элерона. Я нырнул вниз — сказалось превосходство в скорости, и я смог оторваться. Так что Ефремов меня спас…

Как-то комиссар полка говорил мне, что сбили финского летчика. Когда его допрашивали, он сказал, что им в Нурмалице наши самолеты «лавочкины», сороковой и десятка, ни пройти, ни проехать не дают. А это ж я летал на 40-м, а Сергей Ефремов на «десятке». Приятно было от противника такое услышать. Мы действительно им шороху давали.

После окончания Выборгско-Петрозаводской операции нас перебросили на север, на аэродром Алакуртти, для участия в Петсамо-Киркенесской операции.

Там погибли два моих друга. Сергей Ефремов и Миша Родионов. Как получилось? Прилетели два «фоккера». А мои друзья тогда дежурили. Взлетели, стали набирать высоту недалеко от фашистов. А те с одного захода их обоих и сбили.

После Северной Норвегии нас перебросили в Северную Польшу. Там нас щадили, поскольку мы пришли с другой линии фронта: посылали на простенькие задания. К тому же там у нас такой перевес был в авиации.

Даже самолеты не маскировали, они стояли на аэродромах рядами. И днем, по сути дела, немецкие летчики боялись появляться над нашей территорией. Войну закончил я на аэродроме Штаргардт под Штетином.

— Приходилось ли вам выполнять задания на сопровождение штурмовиков?

— Очень много. Потери у них были очень большие, но я не помню, чтобы мне приходилось вести воздушный бой при сопровождении штурмовиков. Когда началось наступление на Свири, потребовалось разбомбить переправу — мост через реку Свирь. Туда отправили полк штурмовиков, который мы прикрывали. Заходит первый штурмовик бомбить, его сбивают, он врезается в берег. Заходит второй штурмовик, его сбивают, он в берег врезается. Заходит третий штурмовик, пикирует, его зенитки встречают, и он в Свирь ныряет. После этого уже летчики бочком без пикирования заходили. Но мост, по-моему, все равно не разбомбили. Ширина его была всего три метра, в такую цель очень трудно бомбой попасть в таких условиях.

Был еще такой у меня эпизод. Полетел я на разведку, нашел какие-то склады. И приказали их четверке наших «илов» разбомбить, а я их должен был прикрывать. Но я обратно без них прилетел, их все четыре сбили.

Но когда штурмовика зенитка сбивает, тут уж мы, истребители, ни при чем. Мы штурмовиков прикрывали только от вражеских истребителей, от зениток прикрыть не могли. Абсолютно никаких упреков от начальства не было. Все понимали.

Другой случай. «Ил» пошел на разведку, а я парой его прикрывал. Вышли мы на немецкий аэродром, это в Северной Норвегии было. По «илу» открыли зенитки огонь, и он решил их обстрелять. Я видел, как снаряды его пушек засыпали зенитную батарею и перебили личный состав. А потом «ил» вышел из пикирования, пролетел метров 500—600 и сам врезался в лес, взорвался.

— Вы, имея достаточно большой опыт ночных полетов, летали на истребителях ночью?

— Нет, на истребителях я ночью не летал. В сумерки поднимался, когда разведчик прилетел на соседний аэродром, а ночью не летал.

— Какой из самолетов наиболее серьезный, бомбардировщик или истребитель?

— Бомбардировщик, конечно. В них стрелки сидят. К тому же он более живучий. Не случайно за сбитый истребитель платили 1000 рублей, а за бомбардировщик — 2000 рублей. Что делали с деньгами? Я сдавал в Фонд обороны. У меня ведь отца, матери не было, только тети, дяди. Но они оставались на оккупированной территории.

— Сколько самолетов вам удалось сбить за время войны?

— У меня семь сбитых самолетов. Из них три «кертисса», два «109-х» (это уже потом, на Севере), а еще Ю-88 и До-217.

О двух «кертиссах» я вам рассказывал подробно. Первый я сбил в первом бою, второй над аэродромом. А с третьим какая история. Мы парой вышли в лоб четверке. Я выбрал одного, открыл огонь, и он взорвался прямо в воздухе. Боя как такового не было. Мы на встречных проскочили — и все.

Как сбил Ю-88? Мы вылетали на задание на разведку, и он шел на разведку над нашим аэродромом. Нам по радио передали, что над нами противник. Мы его с Васей Беловым тут же и свалили.

— Если сравнивать немецких «фоккера» и «мессера», какая машина была сильнее?

— Я на них не летал. «Мессер» был очень хорош, более маневренный, чем «фоккер».

За войну меня наградили двумя орденами Красного Знамени и орденом Отечественной войны. Я этим горжусь.

— Как сложилась ваша судьба после войны?

— По состоянию здоровья в 1946 году меня уволили в запас. Это была, конечно, трагедия. Я думал, что вся моя жизнь будет связана с авиацией, но не получилось.

Война мне не снится, но фронтовая ностальгия есть. Хочется встретить однополчан, но теперь это уже практически невероятно.

Список документально зафиксированных воздушных побед А.Ф.Васильева в составе 415-го иап, на самолете Ла-5

27.03.44 «Кертисс» аэродром Нурмалица

28.05.44 «Кертисс» юго-вост. Заостровье

Всего сбитых самолетов — 2 лично;

боевых вылетов — 200 (на истребителях).

Источник:

ЦАМО РФ, ф. 415 иап, оп. 223338, д. 2 «Отчеты о боевой работе полка» (за 1944 г.). К сожалению, документы по личному составу авиачастей, в которых служил Васильев, по большей части не сохранились (например, практически отсутствует фонд 524-го иап), поэтому дать биографические справки по большинству однополчан летчика, а также документально подтвердить список побед не представляется возможным.

Александр Васильев и Василий Белов, 1944 г.

Александр Васильев, Василий Белов и механик самолета, с которым Александр Васильев прошел всю войну, Александр Елизаров

Эскадрилья 524-го полка. Комэск Емец, Николай Рулин, Борис Малеев, Василий Репин, Александр Васильев у самолета ЛаГГ-3

Слева направо: комэск Михаил Чайковский, Александр Васильев, Василий Стоян, Михаил Эпштейн, Акимов, Петр Резвых, Щетинин, Бескоровайный, Михаил Затолокин, Литвинов, Копытин, стоит справа Василий

Летчики 716-го ЛНБАП. Александр Васильев стоит в середине

Слева направо: Николай Ремизов, Василий Белов, Александр Васильев, Михаил Чайковский

Родился и жил я в Кировограде, на Украине. Жили мы на окраине города. А рядом располагался аэродром авиационной бригады. С детства я видел, как летали истребители и бомбардировщики, а однажды самолет даже разбился неподалеку от нашего дома. Летчик выпрыгнул, и мы, ребятня, бегали смотреть. Так что стать летчиком было мечтой моего детства.

Отец у меня погиб рано, семья жила бедно, и, закончив только 7 классов, я поступил в машиностроительный техникум, чтобы получать стипендию и тем самым помогать матери.

При городском Осоавиахиме мы организовали кружок и на общественные деньги купили планер. Запускали его на резиновом амортизаторе, как из огромной рогатки. Летали на нем, пока одна девушка его не грохнула. А потом, когда прозвучал призыв: «дать стране 150 тысяч летчиков!» у нас в Кировограде был организован аэроклуб. Я попал в его первый набор, который шел в три группы: пилотов, летчиков-наблюдателей и техников. Я еще подумал: «Пилот — это хорошо, но летчик-наблюдатель — это же лучше!» Я же не знал, что это штурманы! И пошел записываться. Но мне, к счастью, отказали в приеме в эту группу: «Нет. Ты же на планере летал, давай пилотом». Вот так я стал учиться. В течение года по вечерам и в выходные мы занимались теорией и практикой — мне же еще в техникуме учиться нужно было! Помню, ходили по городу строем, в летных комбинезонах — красота!

После окончания аэроклуба на самолете У-2 в 1937 году нам предложили идти в летную школу, что я сделал с удовольствием. Я был зачислен в Одесскую школу имени Полины Осипенко. Набор школы состоял из двух частей: в одну входили те, кто не имел летной практики, во вторую — ребята из аэроклубов. Много было парней с Кавказа (грузин, армян, азербайджанцев) и с Украины. Тех, кто не летал, готовили два года — год на У-2 и второй год на Р-5, а мы проучились меньше года, сразу вылетели на Р-5. Я-то хотел быть истребителем, но в армии не спрашивают — сказали, будешь летать на Р-5, значит, летаешь на Р-5.

Что я могу сказать про курсантов училища? В основном это были ребята из вузов и техникумов. Некоторые недостатки общего образования восполняли инструктора и шефы из Одесского оперного театра, куда мы ходили по субботам и воскресеньям. Конечно, бывали мы и в других театрах. Кроме того, в курсантской столовой стояли столики на 4 человека, как в ресторане, и играл духовой оркестр. Старшина ходил и объяснял, как держать вилку, ложку. Это многим потом пригодилось.

В 1938 году, проучившись всего год, я закончил учебу. Тогда все рвались туда, где какие-то события происходят. Мы написали рапорта направить нас на Дальний Восток, где только что прошли бои с японцами на Халхин-Голе. Но, опять же, начальству было виднее, и меня направили в Гатчину, под Ленинград. На этом самом первом российском аэродроме базировалась 333-я отдельная разведывательная эскадрилья на Р-5. Тренировались мы очень много, летали днем и ночью.

Когда в 1939 году началась финская война, нашу эскадрилью направили на Север. Мы сидели на озере Коолаярве, что на запад от Кандалакши. Основными задачами нашей эскадрильи были разведка и бомбежка. Финны действовали небольшими отрядами. Найти их в лесу можно было только по оставленной лыжне. Если заставали их отряды на открытом месте, при пересечении замерзших озер, то тут мы их хорошо обстреливали и бомбили. Нам везло, что с самолетами финскими не приходилось встречаться. На Р-5 вести бой с вражеским самолетом — дело безнадежное. У нас ведь вооружение какое было? Впереди ПВ-1 (тот же «максим», только авиационный), а сзади два спаренных пулемета Дегтярева.

Кроме того, мы снабжали по воздуху наши окруженные дивизии. Война нехорошая была… Руководство хреновое. Ну что эти солдатики могли сделать в своих ботинках с обмотками, тоненьких шинелях и буденновках? Две дивизии, по сути, замерзли. Помню, наша эскадрилья жила в школе. Спали в спортивном зале на нарах, а недалеко от школы в палатке была устроена баня. Мыться же где-то надо было. И вот мы один раз приходим в баню, а туда привезли машину трупов. Они скрюченные. Их в баню затаскивают, отогревают, и они начинают распрямляться. На это было страшно смотреть. Их выпрямили и похоронили как положено…

Нам исключительно повезло, что никакой ПВО на том участке фронта у финнов не было. Они по нам стреляли из стрелкового оружия, но у нас в эскадрилье потерь не было. Правда, уже после войны, когда мы возвращались в Гатчину и сели на Лодейном Поле, комиссар эскадрильи не удержал самолет на пробеге (летали на лыжах, а при сильном ветре его трудно удержать). Самолет развернуло ветром, и он винтом зацепил лежавшие на аэродроме штабеля бомботары, в результате чего поломал концы винта. Так как я в эскадрилье был самым младшим, то меня высадили, комиссар забрал мой самолет и улетел в Гатчину, а меня оставили ждать, когда пришлют новый винт. Но тут мне подфартило. У меня был очень опытный техник. По сравнению со мной, мальчишкой, он был стариком. Он посмотрел самолет, пошел, достал ножовку, отпилил каждую лопасть винта, так чтобы они стали одинакового размера, проверил, зачистил, запустил двигатель — не трясет! И мы с ним на этом самолете прилетели домой.

За участие в финской войне я был награжден орденом Красной Звезды, который мне вручил лично Михаил Иванович Калинин. Это потом орденоносцев стало много, а тогда, перед войной, я мог получить ежегодный бесплатный билет в мягкий вагон!

Хотя если честно, то перед войной жили трудно. Посуди сам — жилья не было. Перед финской я жил на частной квартире в каком-то коридорчике, где стояла моя раскладушка. Только после финской летчики переселились в общежитие, устроенное в одном из крыльев дворца Павла Первого. Там нам выделили комнату, в которой разместилось 18 человек!

Я в нашей комнате считался самым богатым. У меня был патефон, редкость по тем временам, и велосипед. Потом появились и часы. Часы купить было невозможно, с трудом я разыскал и купил серебряные часики в виде медальона. Но я же не буду медальон носить! Отдал его в мастерскую, там к медальону припаяли ушки, получились ручные часы.

Как мы размещались в комнате? Посредине стоял стол, вокруг кровати. На столе стоял мой патефон, вокруг которого лежали груды пластинок. Вечером пойдем гулять с девушками, возвращаемся кто в полночь, кто позже. Как правило, приходили, ставили свои любимые пластинки и ложились спать, а патефон продолжал играть, пока следующий не придет и не поменяет пластинку. К слову, больше всего многие любили слушать Клавдию Шульженко. Ездили мы и в Ленинград, ходили в театры.

Одевали нас хорошо, да и денежное содержание у нас было отличное. Мы ведь считались военной элитой. У нас была красивая темно-синяя форма. А летное обмундирование такое: теплые фетровые бурки с заворотом, комбинезоны меховые, реглан. Гимнастерка, брюки, бриджи и сапоги — это уже повседневная форма.

Я сразу после финской войны пошел на курсы для подготовки в Академию при Доме офицеров. Мне, как украинцу, русский язык не давался. Помню, когда мы писали первый диктант по русскому языку, учительница поставила мне не двойку, а единицу. Прошло какое-то время. После следующего диктанта она говорит: «О, Гайдаенко, у вас значительные успехи, я вам уже двойку поставила!» Вот как было, но, тем не менее, я ходил на курсы. Когда мы перегоняли Р-5 (их надо было сдать, чтобы получить СБ), то сели под Москвой в Монино, где располагалась академия. Посмотрел я, как слушателей гоняют строевой подготовкой, и решил, что не пойду в академию. Что я буду так мучиться?

Летом 1940 года нас перебазировали в Кексгольм, сейчас он называется Приозерском, а оттуда отправили под Псков, где мы приняли участие во вводе войск в Эстонию. Как нам тогда говорили: «Мы подаем братскую руку помощи дружескому эстонскому народу». Скажу о том, что видел своими глазами. У нас тогда какая задача была? Допустим, идет колонна по дороге, впереди легковая машина «Эмка», а за ней машины, танки, пехота. Мы должны были найти эту колонну, определить ее местоположение и сбросить им вымпел с указаниями направления движения. После этого мы должны были дождаться ответа, который они напишут, и забрать его. Забирали его так: между двумя шестами натягивалась веревка, но не привязывалась, а закреплялась свободно. Посередине привязывалось послание. Задача наша была — пройти низко, выпустить «кошку», зацепить веревку и подтянуть послание в кабину. Вот такая связь была в те времена.

Что меня там удивило. Во-первых, тогда все машины красили в зеленый цвет, а в Эстонии ездили красные автобусы. Во-вторых, летишь над каким-нибудь поселком, деревенькой, и толпа людей с красными флагами выходит встречать войска. Наших же никого до этого там не было! Никто не мог заставить, как говорят сейчас, выйти эстонцев встречать! А сейчас говорят, что мы оккупанты. Но ведь ввод войск был по договору с эстонским правительством. Кроме того, нашим войскам была директива: с населением, боже упаси, не вступать ни в какие конфликты.

В августе мы опять вернулись в Кексгольм. Получили новые самолеты СБ. Эскадрилью объединили еще с двумя, создав разведывательный полк, который перебазировался под Ленинград, в Сиверскую, поскольку аэродром Кексгольм был маловат для СБ. Переучивание на СБ далось мне легко. После Р-5 самолет мне понравился, но он все равно уже был устаревший,

В декабре вышел известный приказ наркома обороны Тимошенко. Меня, лейтенанта, командира звена, орденоносца, посадили в казарму! Причем, так как я был командиром звена, меня еще назначили старшим по казарме. Ох, хватил же я горя с этой срочной службой! Представляешь, приехали из училищ лейтенанты-летчики, пришли летнабы, а тут приходит приказ, и их разжалуют в сержанты. Мало того, что запихивают в казарму, так еще и звание снимают! Это ж позор перед девушками, знакомыми, родными! Конечно, дисциплина после этого резко упала. Трудно мне было держать эту банду молодых летунов. Конечно, то, что положено по программе летной подготовки, мы выполняли, но летчики ходили в самоволки, пьянствовали. Причем если на выпивку не хватало денег, то ребята что-нибудь продавали из постельного белья (общежитие летного состава здесь было оборудовано как надо: одеяла новенькие, подушки, простыни). Бардак, одним словом… Один у нас был комсомолец, отличился. Его вызвали на собрание: «Что же ты пьешь, безобразничаешь? Мы тебя исключим из комсомола!» А он ответил: «Подумаешь! Исключайте! А я буду беспартийный большевик!» Думаю, меня здорово спасло начало войны, а то бы посадили меня за недостачу казенного имущества…

Вообще-то, что вот-вот будет война, мы все чувствовали. Однако подготовка шла своим чередом. 21 июня я и несколько других летчиков были отпущены в отпуск. Я решил съездить в Кексгольм, к знакомой девушке, а потом домой, на Украину. Пока собирался - тревога. Мы по тревоге выходили на аэродром, расчехляли наши белые, как лебеди, самолеты СБ, прогревали моторы, готовили к вылету. Подготовили фотоаппараты, и цементные учебные бомбы подвесили на всякий случай. Все делаем как обычно по учебной тревоге. Никто ведь не знал, что тревога боевая! Только часов в 9-10 утра объявили отбой учебной тревоге - боевая тревога. Так для меня началась война.

Мы сняли учебные бомбы, повесили боевые. Поступила команда перекрасить самолеты в защитный цвет. Мы этим занимались пару дней. Сиверскую в первые дни война не доставала. Мы выполнили два-три вылета через Финский залив в Финляндию на разведку, а затем нашу эскадрилью перебросили на север, на аэродром Африканда. Там стоял бомбардировочный полк 1-й сад, в которую входили также 145-й и 147-й истребительные полки.

Аэродром бомбили каждый день. Приходили Ю-88 без сопровождения и безнаказанно бомбили. На аэродроме никакой ПВО не было! Много наших самолетов вывели они из строя, поэтому нашу эскадрилью туда и перебросили. Это ж какое руководство было?! Два истребительных полка у них, а бомбардировочный полк не прикрытый!

Вскоре эшелоном по железной дороге привезли десятка полтора МиГ-3. Спрашивают: «Кто хочет переучиться на истребитель?» Я изъявил желание. Нам прислали из 145-го полка командира эскадрильи Новожилова [Новожилов Алексей Ефимович, капитан. Воевал в составе 19-го гиап (145-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 216 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 1 самолет лично и 19 в группе. Награжден боевыми орденами и медалями] и учебный самолет УТИ-4, на котором он нас стал вывозить.

Конечно, после СБ летать на УТИ-4 было непросто. Новожилов в итоге из пяти добровольцев самостоятельно выпустил только двоих: меня и еще одного летчика. Остальные сами отказались, потому что И-16 и УТИ-4 были очень строгими самолетами. На СБ штурвал двумя руками таскаешь, а на И-16 стоит чуть ручку потянуть, и он начинает бочки крутить.

Так я стал истребителем. Попал в 145-й полк. Правда, на МиГ-3 полетать не пришлось — разбомбили их. Дали мне старый И-16, на котором толщина слоя краски была в палец, и от 145-го полка нашу группу из 5 летчиков посадили в Алакуртти. Оттуда летали на разведку, штурмовали войска. Вооружен самолет был двумя ШКАСами. Больше двух очередей этот пулемет не давал — заклинивало его от перегрева.

Помню, нам дали задание. Во время отступления тяжелый танк КВ увяз в болоте, и его бросили. Хотя бы подорвали! Где там… И нам, подумай только, приказали уничтожить этот танк. ШКАСами! Соображать же надо было! Ну, мы, конечно, полетали, постреляли… А толку?

Только один раз я вел воздушный бой на И-16. Нас вылетела группа из трех или четырех самолетов, и встретился нам «физельшторьх» [Fieseler Storch — немецкий легкий 4-местный одномоторный самолет связи]. Гоняли мы его, гоняли — никак сбить не можем! Уже один пулемет у меня отказал. Но все-таки сбили.

Вскоре немцы подошли к речушке, что протекала по границе нашего аэродрома. Они с одного ее берега стали, а мы с другой стороны. Три дня не могли взлететь — стоял туман. Хорошо, что немцы не наступали дальше. Батальон аэродромного обслуживания ушел, а нам оставил из провизии только немножко хлеба и шпроты. Хлеб мы быстренько съели и оставшееся время питались этими шпротами, так что уже тошнило от них. Я до сих пор шпроты есть не могу.

На третий день погода улучшилась, мы запустили двигатели и сразу, даже не гоняя их, взлетели и рванули через реку. Перелетели в Африканду, и буквально тут же, в конце сентября, пришел приказ отправить нас на переучивание. ТБ-3 отвез нас в Сейму под Горький, где мы получили ЛаГГ-3.

Ну, как переучивались? Учебных «лаггов» не было. В Сейме огромная стоянка самолетов, которые с завода пригоняли. Нам отсчитали наши машины, говорят: «Облетайте и сматывайтесь отсюда!» Все быстрее нужно было делать, ведь там много полков. Мы сделали пару полетов по кругу. Самолет, конечно, намного сложнее, чем И-16. У того только ручка и газ, ну еще управление шторками радиатора. А тут управляемый шаг винта, гидравлическая система выпуска и уборки шасси. Но ничего — освоили.

Перелет давался очень тяжело — октябрь, погоды нет. Полк остался за Иваново, а нас пять экипажей из эскадрильи Кутахова вырвались вперед, сев в Обозерский.

Помню, декабрь месяц, холодно, мороз под 40 градусов, техников нет. Приходилось самим на ночь сливать воду и масло, а утром приезжал водомаслозаправщик, заливать горячую воду, горячее масло, гонять двигатели и ждать «у моря погоды». Погоды нет.

Вечером опять сливаем.

Там мы услышали про контрнаступление под Москвой. Какая радость была! Ведь до этого все время отступали, а тут наши пошли вперед. Мы давай звонить наверх, чтобы быстрей на фронт отправили. Что тут сидеть? Нам прислали Пе-2, который должен был нас лидировать. Штурманом на этой «пешке» оказался лейтенант, которого я знал по Кировограду, гулял на его свадьбе. И вот погода выдалась. Облачность низкая, но лететь можно. Мы вылетели, он впереди нас идет, а облачность все прижимает нас и прижимает. «Пешка» раз — и в облака. А мы остались внизу. Сомкнули строй, «встали» на железную дорогу и по железной дороге дошли до Беломорска. Очень трудно было. Такая погода, что чуть не за ветки деревьев цеплялись. Пришли, сели. Нас спрашивают, где Пе-2? Мы говорим, не знаем. А он влез в облака и разбился — наверное, не умел пилотировать в сложных метеоусловиях.

Пока наш полк не прилетел, нашу пятерку зачислили в 609-й иап, которым командовал Леонид Гальченко [Гальченко Леонид Акимович, подполковник. Воевал в составе 145-го иап, командовал 609-м иап, затем служил в Управлении 259-й иад, 258-й сад и 324-й иад. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 310 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 13 самолетов лично и 10 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (четырежды), Отечественной войны 1-й ст. (дважды), Красной Звезды, медалями]. Он до осени 1941-го командовал эскадрильей в нашем 145-м полку, а потом был назначен командиром полка. И вот мы с ними воевали против финнов в районе Сегежа, южнее Беломорска. Один раз группой мы встретили английские самолеты «брюстеры», были такие у финнов. Стали с ними вести бой и парочку сбили. Когда дрались, они уходили в облака, я тоже вошел в облака. Я умел летать в облаках — сказался опыт полетов на Р-5 и СБ. Ну, я выскочил за облака и вижу: один наш «лагг» летает и очередь за очередью дает. Но по кому же он стреляет? Подошел ближе, смотрю, на хвосте черная кошка — знак самолета Гальченко. Самолетов не хватало, и на нем в тот вылет летел его любимчик Виктор Миронов [Миронов Виктор Петрович, капитан. Воевал в составе 145-го иап и 609-го иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 200 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 7 самолетов лично и 13 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени, медалями. Погиб в авиакатастрофе 16 февраля 1943 г]. Заметив меня, самолет ушел в облака.

Мы сели. Стали выяснять, кто что сбил. Миронов говорит, что он сбил. Мол, посмотрите, сколько я израсходовал боеприпасов, а другие насколько меньше. Я ему говорю: «Да ты же, сволочь, расстрелял их за облаками. Там никого не было, а ты просто в воздух стрелял. Я же видел». И до того разругались, что я сказал: «Больше в этом полку ноги моей не будет». А уже наш полк прилетел, но меня не отпускают. Говорят: «Будешь в этом полку воевать». Ну, мы в следующий раз полетели на задание. Там боя не было, возвращаемся на аэродром, они садятся, а я развернулся и к себе в полк улетел. Прилетел, командир полка говорит: «Молодец, пошли они к такой-то матери!»

Я думаю, что не только в Миронове дело, но вообще у Гальченко так бывало. Пижон он был. Сам он, правда, летал неплохо.

Из нашего 145-го, впоследствии 19-го гвардейского полка многие уходили в другие полки командирами, не только Гальченко. Например, Мироненко Владимира Сергеевича [Мироненко Владимир Сергеевич, майор. Воевал в составе 19-го гиап (145-го иап), затем командовал 195-м иап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 200 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 5 самолетов лично и 27 в группе. Награжден боевыми орденами и медалями. Погиб в авиакатастрофе 1 февраля 1944 г.] в 1943-м взяли командиром 195-го полка. До этого он был командиром эскадрильи, а я у него замом. Правда, потом погиб Владимир Сергеевич обидно. Он выпить любил. Страшное дело это пьянство. Он собрал летчиков, говорит: «Мудаки вы такие, летать не можете, вас же посбивают! Смотрите, как надо летать!» Взлетел, начал на ЛаГГ-3 на малой высоте пилотаж делать и разбился. Кстати, Миронов тоже разбился. Ему дали Ла-5, новый самолет в то время, и он прилетел как-то один к нам, на наш аэродром, в Шонгуй — показать пилотаж, и тоже разбился. Меня тогда не было, но ребята рассказывали. Много было таких потерь.

Вот так. Воевал на ЛаГГ-3 я с конца 1941 года, а в 1942 году мы первые в Союзе получили «кобры».

Первые «кобры» пришли из Англии. Причем англичане не так, как мы, отправляли самолеты. Мы ведь перед отправкой все помоем, вылижем, а они, как их «кобры» были грязные, на колесах земля, так и привезли нам их такими морским путем на кораблях. Доставили «кобры» в Африканду. Главной сложностью было то, что с машинами не привезли никаких инструкций. Мы, к примеру, никак не могли допереть, как у них работают тормоза. У нас тормоза пневматические, на ручке был рычаг, который надо было зажать, а у «кобры», как у бомбардировщика, тормоза гидравлические, и выжимались они носком сапога на педали. Долго мы крутились, пока это разгадали. Другая особенность: «кобра» трехточечная, а наши самолеты все с хвостовым колесом. Соответственно на нашем самолете взлет осуществлялся так: ручку на себя, бежишь, набираешь скорость, отдаешь немного ручку, поднимаешь хвост, еще разгоняешься, потом добираешь ручку и взлетаешь. А на «кобре» хвост поднимать необходимости не было. Но у нас же инструкции не было, мы не знали. Взлетали, как было положено по нашим нормам, как привыкли. Первым на «кобре» вылетал Кутахов.

[Кутахов Павел Степанович, подполковник.

Старший лейтенант Павел Кутахов (слева) и летчики полка наблюдают за пилотажем истребителя в зоне

Воевал в составе 19-го иап (145-го иап), командовал 20-м гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 367 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 14 самолетов лично и 28 в группе. Дважды Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина (четырежды), Красного Знамени (5 раз), Александра Невского, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды (дважды), медалями]. Он ручку на разбеге на себя взял, потом отдал ее. Самолет бежит, бежит и никак не взлетает. Наконец скорость набрал, а тут уже конец аэродрома, но все-таки машина взлетела. Потом мы доперли, что ручку надо держать нейтрально, пусть машина бежит, пока не наберет скорость подъема передней ноги, а потом уже можно ее отрывать.

Когда мы самолет освоили, то очень хорошо дрались. Причем это ж был 1942-й, самый тяжелый год. Немцы рвались к Мурманску, а мы защищали его небо. Вначале у фашистов были старенькие «мессера» 109-й и 110-й. Мы стали их гонять. «Кобры», особенно первые английские, их превосходили. Они легкие были. На них стояла 20-мм пушка, два крупнокалиберных пулемета и 4 крыльевых винтовочного калибра. Я, например, на своей «кобре» снял крыльевые пулеметы, и она у меня даже на «вертикаль» отлично шла. Немцам с нами было не сравниться. Но это продолжалось до тех пор, пока немцы не прислали более современные «109-е». Они опять стали нас прижимать.

— На одну гашетку оружие выводили?

— Нет, а надо бы. Гашетка пулеметов выжималась указательным пальцем, а пушки — большим. В бою про пушку часто забываешь. Это у Покрышкина было здорово придумано, но тогда передача опыта была плохо организована. Можно ж было по всем частям сообщить, что есть такое предложение, хотите делайте, хотите нет. Да и дел всего-то: провода переключил, и все. Это не то что на И-16, где от гашеток на оружие тросики шли. Бывало, ее не можешь выжать одним пальцем, приходилось двумя руками выжимать.

— Какие вам чаще всего ставили задачи?

— Наши полки перебрасывали от Беломорска на юге до Мурманска на севере. Чаще всего мы занимались прикрытием Мурманска, железной дороги и прикрытием войск. Иногда сопровождали ударные самолеты. Одно время нам был придан полк на «илах», он потом стал 17-м гвардейским. Там летчики были подготовлены еще хуже, чем наши молодые. Ориентировались они плохо. Приходилось выделять один экипаж, который выполнял роль лидера. Он должен был найти цель, спикировать на нее, тогда они наносили удар. Был такой дикий случай. Пошли мы сопровождать «илы». Они взлетели, собрались, мы пристроились сзади, и один из нас вышел вперед и пошел лидировать. Ну, летим, попали в плохую погоду — снежные заряды, не пройти никак к линии фронта. Походили, вышли к Мурманску, а там зенитки на каждом корабле и на всех сопках стояли. Когда в Мурманск приходили караваны, порт был забит. Любая бомба попала бы точно в цель. Там нельзя было летать никому: стреляли по любому самолету без разбора. И вот, зенитки как начали рубить, но мы «илы» все-таки благополучно отвернули. Пришли на их аэродром в Мурмаши, и лидер, который шел впереди, просто со снижением прошел, сделал «горку». Однако летчики-штурмовики настолько напуганы зенитным огнем, что зашли и по своему аэродрому отбомбились, а потом на него же и сели. Вот какой был уровень подготовки летчиков…

— В вашем 19-м полку оборонительный круг применяли?

— Иногда применяли. Только не просто круг, а спираль — восходящую или нисходящую. Сбить на спирали очень трудно. Здесь, как и на пикировании, очень сложно взять упреждение.

— 16 мая 1942 года вас сбили?

— Да. Дело было так. Восьмерку во главе с Кутаховым подняли на прикрытие Мурманска. Кутахов, или, как мы его звали, «отец», вел группу, а я замыкал. Замыкающим меня или Бочкова [Бочков Иван Васильевич, майор. Воевал в составе 19-го гиап (145-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил более 300 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 7 самолетов лично и 26 в группе. Герой Советского Союза (посмертно), награжден орденами Ленина (дважды), Красного Знамени, Отечественной войны 1-й ст., медалями. Погиб в воздушном бою 4 апреля 1943 г.] ставили, поскольку у нас было отличное зрение. Как тогда говорили: «Немцы еще только взлетают, а вы их уже считаете». На встречных курсах мы перехватили группу немецких самолетов: штук двенадцать Ю-88 и истребителей примерно столько же.

Немцы отвернули, пошли на петлю. Мы идем параллельно, не атакуем. Они опять разворачиваются на Мурманск, и мы тоже — не пускаем фашистов. Они опять разворачиваются, и мы разворачиваемся. Таких два или три маневра сделали туда-сюда. Мы ему: «Отец, давай, чего ты тянешь? Атакуй!» И это при том, что их явно больше было! Немцы в таких случаях в атаку не шли, а нам не терпелось ринуться в бой. Кутахов пошел в атаку на группу бомбардировщиков, и его первого сбили. Он выпрыгнул. Я его сразу узнал — он высокий, худой, ноги длинные. Я вижу, под куполом человек с длинными ногами, ясно: Кутахов.

Конечно, переживал в тот момент за него. Немцы ж были сволочи. И неправду говорят, будто они рыцари были… Нет! Они добивали тех, кто на парашютах выпрыгивал. Кутахов висит на парашюте, а они заходят и стреляют. Я старался не допустить прицельной атаки, крутился вокруг него. И по мне попали. Вообще в воздушном бою, если видишь противника, он тебя не собьет. Я вам объясню почему. Для того чтобы попасть, надо взять упреждение, а это значит, враг должен закрыть капотом твой самолет и вынести прицел в точку, где предположительно будешь находиться ты в следующие несколько секунд. Если ты активно маневрируешь, то выбрать такую точку практически нереально. Тем не менее пока я крутился, мне попала одна пуля, но очень неудачно — перебила правый трос руля поворота и, как потом оказалось, пробила масляный бак. Вправо я уже не мог повернуться, но мог выполнять левый вираж и идти по прямой за счет крена.

Бой закончился. Пошли мы на аэродром на малой высоте. Только тут я почувствовал запах гари. Масло вытекло, двигатель заклинило, и он начал гореть. А высота-то маленькая: прыгать невозможно! Что делать? Хорошо, что в Заполярье в это время снега еще много. Увидел я небольшую долинку и решил садиться в нее. Причем я знал, что у меня самолет горит, и после посадки надо немедленно его покинуть. Ремни я зафиксировал, чтобы самому не убиться при ударе самолета о землю, уперся рукой в приборную доску и сажаю самолет. Сел и ничего дальше не помню. Когда пришел в себя, то находился в метрах 10—15 от самолета, который дымил, но не горел. Вот так в бессознательном состоянии отстегнул ремни, сбросил дверь и прополз эти метры.

Это был тяжелый бой. Особых побед там у нас не было. Но, с другой стороны, хотя меня и сбили фактически, эту победу немцы не могут засчитать — они же не видели, что я сбит. Вот сбитие Кутахова они могут доказать, потому что он выпрыгнул с парашютом. Так же было и с теми машинами, что мы сбивали. Подобьешь фашиста, он не дотянет, где-то упадет, но ты ведь не знаешь об этом. А могло быть и наоборот: он задымит, ты его сбитым считаешь, но он все-таки дотянет.

— Что вы можете сказать о достоинствах и недостатках «кобры»?

— Прежде всего я должен сказать, что любил этот самолет. Я только на нем стал уверенно вести воздушный бой. Конечно, и на ЛаГГ-3 я дрался и победу имел. Он был лучше, чем И-16, но не то…

Кабина, радио, обзор, управляемость «кобры» были великолепными. Из недостатков можно выделить «слабый хвост». При определенных нагрузках он скручивался. В полку хвостовое оперение всех машин укрепляли уголками.

Мощности двигателя «кобры» было недостаточно, чтобы вести бой на «вертикали». «Мессер» ее превосходил в этом маневре существенно. Кроме того, во время боя приходилось все время следить за наддувом. На наших самолетах в бою я давал газ до конца, сектор газа аж сгибается, а я все давлю. А на «кобре» этого делать было нельзя. Если я до конца дам газ, то произойдет перенаддув, повысится степень сжатия, произойдет детонация, и двигатель откажет. Поэтому на «кобре» надо было летать осторожно, все время следить за наддувом.

Вообще двигатель на «кобре» был «нежным», требовавшим хороших масел и ухода. В нем применялись посеребренные подшипники. Пока он новый, еще ничего, а после того как его отремонтировали на нашей базе, уже никуда не годный. Черт его знает, какие там подшипники ставили… Вот такие двигатели часто отказывали. Но у меня самого, к счастью, отказов двигателя не было.

Кроме того, я считаю, что 20-мм пушка на «кобре» была хуже нашей ШВАК. У последней была выше скорострельность, а это очень важная характеристика. Но будь моя воля, я бы оставил хотя бы эту 20-мм пушку, но не ставил 37-мм. Из нее стреляешь — пух-пух-пух. Допустим, я взял упреждение, выстрелил: один снаряд прошел выше, а второй, который должен был бы попасть, так поздно летит, что проходит ниже. Конечно, если из нее попал, то тут шансов у врага нет, но попасть было крайне тяжело. К тому же очень ограниченный боезапас.

— Как стреляли?

— На «кобре» стоял хороший прицел, так что стреляли мы по нему, а не «по заклепкам». Бывало, давали пристрелочную очередь из крупнокалиберных пулеметов, но сам я считал, что такая «трасса» вредна. В бою ведь важнее всего внезапность. Мы больше всего побед одерживали тогда, когда нас противник не видел. Нужно, чтобы неожиданно ты подошел и ему врезал. А некоторым летчикам не терпится стрелять. Такие дадут очередь, «трасса» летит, враг ее видит и сразу уходит. А когда трассирующих патронов в ленте нет, то ты подходишь и бьешь. Не попал — еще ближе подходишь. Во всяком случае, с моей точки зрения, так было лучше, и я просил пулеметы трассирующими не заряжать, но выполнялась моя просьба не часто.

Зато кабина в «кобре» была намного лучше, чем в ЛаГГ-3. Обзор назад и вбок был очень хороший. И самое главное, на ней была по тем временам прекрасная радиостанция. И даже радиополукомпас был. Когда ЛаГГ-3 мы получили, то не на всех были радиостанции. У ведомых был приемник, а ведущих приемник и передатчик. Что это значит в бою? Я увидел — а у меня только приемник, я ничего сказать не могу. Но это еще что. На И-16 когда летали, там вообще никакой радиостанции не было. Как, спрашивается, воевать, наводить? Нам, бывало, скажут — лети в тот район и ищи. Правда, в 1942 году, когда мы «кобры» получили, наведение с земли уже было организовано. Но локаторов было недостаточно.

В кабине был хороший бортпаек. На каждый прием пищи полагалась отдельная упаковка, в ней все парафином залито и положены продукты. Еще там была хорошая аптечка. В ней специальный шприц с обезболивающим. Тебе надо только колпачок снять, и можешь себя сразу уколоть. Перевязочные материалы были отличные. Но этим можно было воспользоваться, только если ты с самолетом сядешь. А так как это было маловероятно, летчики брали 3—4 плитки шоколада, обматывали их изолентой и прикручивали к парашюту или клали в карман. С собой брали пистолет и еще пару обойм. Ракетницу не брали. Кроме штатного «ТТ», у меня был небольшой немецкий пистолет «Маузер». Мне, к счастью, личное оружие применять не пришлось, но мы на земле в свободное время стреляли. Патронов много было.

Про то, что «кобру» было тяжело вывести из штопора, сказано много. Когда я был в 20-м гиап, при переучивании на самолет «киттихаук» летчик Купцов в зоне сорвался в штопор. Я стоял на старте, следил, как он пилотирует. Я ему командую: «Выводи, ручку отдай». Потом вижу, что самолет уже низко, кричу: «Прыгай, прыгай!» Не прыгает. За лесом самолет скрылся, и потом оттуда дым пошел — все. А это же Кольский полуостров: ни деревень, ничего нет. Только железная дорога, вдоль нее все и расположено. Быстро добраться до места падения не получилось. Вылетели туда на У-2. Нашли место падения, но поскольку местность болотистая, то машина ушла глубоко. Копались, копались, но так и не смогли определить, там летчик или нет, а парашют не нашли. Мы решили, что он погиб. Прошло два дня, нет его. Как у нас принято, устроили похороны. Мы в таких случаях брали гроб, что-нибудь клали в него и хоронили. И вот траурная процессия идет к кладбищу. Вдруг из леса появляется человек, весь в грязи, исхудавший. Спрашивает: «Кого хоронят?» Ему отвечают: «Да летчик Купцов разбился». — «А чего вы меня хороните, я еще жив». Оказывается, он выпрыгнул на малой высоте, парашют у него успел раскрыться, но он ушибся. Потом парашют собрал и пошел. Блудил по лесу два дня, никак не мог выйти на аэродром. И все-таки вышел на железную дорогу, добрался в полк. Конечно, после этого надо мной все друзья смеялись: «Расскажи, как ты Купцова хоронил!»

Если же сравнивать наши самолеты, выпускавшиеся уже во время войны, с теми, что поставлялись по ленд-лизу, наши были лучше. Вот такой пример.

В 1944 году на Севере война закончилась. Нашу дивизию оставили, а остальные части уехали на Дальний Восток. Мой полк летал на «киттихауках». Я узнал, что в Вологде стоят самолеты Як-7Б. Полк, который на них летал, ушел, а самолеты оставил. Я договорился, поехали мы туда и забрали двенадцать Як-7Б. Кутахов, командир 20-го гвардейского полка, где-то достал Як-3. Раз войны у нас, на Севере, уже не было, решили сделать сборы и провести воздушные бои. И вот полетели мы на сборы: Кутахов на Як-3, а я на Як-7Б. Новожилов и еще один командир полка были на «кобрах». Так в этих учебных боях мы эти «кобры» на «яках» загоняли!

Мне кажется, что из самолетов, которые пошли во время войны, самыми лучшими были «яки», особенно Як-3. Если там сидит опытный летчик, то сбить его невозможно: настолько он был маневренный, но и Як-7Б тоже были серьезными машинами.

— Вешали вам на «кобры» бомбы?

— Нет. У нас не было бомбодержателей.

— Летали с подвесными баками?

— Да. Перегоночный бак на «кобре» был только для перегонки. Он ставился посередине под фюзеляж. Мы его заправляли, когда гнали самолеты из Красноярска по специальной трассе.

— С англичанами и американцами приходилось общаться, воевать вместе?

— Мы встречались с англичанами, они были не у нас, а у моряков во Втором гвардейском. Как-то мы попали в Мурманск, там с ними встретились, устроили грандиозную пьянку. Водку было трудно достать, пили одеколон. Если его водой развести, то получалась такая мутная жидкость, которую называли «белый платочек». Напились все капитально… Так что нормальные были взаимоотношения. Что летчикам делить?

— Чем занимались в свободное время?

— Сидели байки травили. Кто любил выпить, тот выпивал. Как, например, наш Петр Аксентьевич. Помню, один раз погоды нет, а значит, нет полетов. Сидим в землянке, собираемся на танцы идти. А летали тогда в ватных брюках и в канадских куртках. На танцы же не пойдешь так. Каждому летчику командир БАО из нескольких солдатских брюк сшил бриджи. Я свои ищу — нету! Говорю: «Петр Аксентьевич, ты не видел мои брюки?» — «Какие?» — «Темно-синие бриджи». — «А позавчера, помнишь, я принес пол-литра? Так это твои брюки были». Вот так!

Таких любителей было немного. Кутахов, скажем, не пьянствовал и не любил это дело. А я, например, вообще пить не могу — сильно потом болею. И тогда не пил и не курил. Отдавал свои 100 граммов другим летчикам, а потом мне стали давать вместо водки плитку шоколада. А знаешь, как впервые я попробовал алкоголь? Это было на финской. Один наш техник ухитрился получить бочоночек спирта, когда мы улетали на Север. Морозы были такие, что водка замерзала! Ее присылали в чекушках по 100 граммов. Если мороз был свыше 40 градусов, то в этой бутылке выпадали кристаллы льда. В этом случае бутылку отогревали руками, пока они не растают, и пили.

А летали-то мы на Р-5, в открытой кабине. Конечно, у нас были специальные маски с прорезями для глаз. Поверх них нужно было надевать очки, но они сразу запотевали, поэтому мы без очков летали, прячась от ветра за козырьком кабины. Нос и руки были у меня обморожены…

Перед перелетом на Север техник мне говорит: «Тебе надо обязательно выпить, а то пропадешь. И надо спирт пить, а не водку, эту гадость. Немножко налить в стакан, вдохнуть, выпить, сделать выдох и водичкой запить. Давай?» Я согласился попробовать. Он мне налил. Я выпил и не могу ни вдох, ни выдох сделать. Он говорит: «На, запей водой». А вместо воды налил водки. Ошибся! Я чуть не помер тогда. Ужас! Зато сразу понял, что спиртное — это не мое.

Мне и без водки удавалось расслабляться. Даже после боя. Мы с ребятами шутили, веселились, даже танцы устраивали. Ведь нам потом в полк девушек дали. Мужчин всех забрали в пехоту, а вместо них прислали девушек. Один раз прилетал ансамбль песни и пляски к нам на Север. Когда они ехали, их пробомбили, никого не убили, но попугали здорово. Мы в это время стояли в Африканде. Они приехали к нам давать концерт. После него был ужин, с выпивкой, как положено. Братия напилась и давай стрелять. Началась паника. Я говорю: «Спокойно, это Гвардия развлекается!»

Что еще рассказать о фронтовом быте… Суеверий у нас особо не было. Только перед вылетом не фотографировались. И вообще мало фотографировались. А брились как положено. С этим у нас примет связано не было. Талисманов тоже никаких не заводили.

— Романы на фронте были?

— А как же. Сколько я пострадал из-за этих романов, не дай бог…

—Политическая работа много отнимала времени?

— Нет. Такой был у нас случай, прислали нам освобожденного секретаря парткома. Он не был летчиком — такой лапоть. И вот, когда открыли союзники Второй фронт, у нас, как обычно в подобных случаях, собрали митинг. Там говорили о том, что союзники наконец-то открыли Второй фронт и высадились во Франции под руководством генерала Эйзенхауэра. И, значит, помимо прочих, выступает этот секретарь парткома. Он говорит: «Товарищи, наконец-то союзники нам помогают, открыли Второй фронт под руководством генерала Эзенахера…» Весь митинг упал от хохота. После этого его так и прозвали Эзенахер.

Вот вам и политическая работа… Нет, она много крови не портила. Нормально мы жили.

— Фотокинопулеметами пользовались?

— Да, они были. Фотокинопулемет имеет задержку, и если я уже отпустил гашетку, пулеметы не стреляют, а фотопулемет еще несколько секунд продолжает работать, специально, чтобы увидеть результат. Но когда идет маневренный бой, то ничего не увидишь, ты ведь на месте не стоишь. Поэтому сбитые в основном подтверждали наземные войска, посты ВНОС. А если летали группой, то подтверждали летчики группы. Но нам не всегда верили. Направляли разведчиков, чтобы те подтвердили. А если над морем сбили, тут уж некому было подтвердить.

У нас в полку был принцип, которого в других полках не было. Если на задание вылетала группа и сбивала самолет, то эту победу писали всем летчикам группы. Потому, посмотри, у меня записано в группе 26 сбитых самолетов, а лично сбитых только четыре. Понимаешь? Мы за личными счетами не гнались. Важно не записать себе сбитый самолет, а сохранить группу, своих летчиков. Пусть даже меньше сбить, черт с ним! Но главное, чтобы все остались живы. Это было абсолютно правильно. Да, конечно, получалось, что счета у всех летчиков большие, а сбили, в общем-то, немного. Если суммировать всех летчиков, то получается огромная цифра. Так нельзя. Мы все считали точно и честно, не старались обмануть кого-то. Запись сбитых всей группе — это была защита дружеских отношений, духа коллективизма, чтобы летчики не рвались геройствовать поодиночке, стремясь награды заработать. Конечно, были и те, кто себе хотел приписать победы. Например, Кривошеев [Кривошеее Ефим Автономович, Воевал в составе 19-го гиап (145-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил 96 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 5 самолетов лично и 15 в группе. Герой Советского Союза (посмертно), награжден орденами Ленина (дважды). Погиб в воздушном бою 9 сентября 1942 г. при таране самолета противника], который старался себе насбивать. Мы все равно старались его прикрыть, но не уберегли — погиб…

А этих четырех я как сбил? К примеру, один раз вылетели мы группой на задание. Мы тогда еще на «лаггах» летали. У меня был замечательный самолет, пятиточечный первых выпусков, хорошо отполированный, почти черный, с пятнами. Я его «коброй» называл, хотя «кобр» у нас тогда еще не было. Я уже говорил, что очень хорошо видел, и разглядел разведчика. Кутахов мне говорит: «Ну, если видишь, давай!» Я набираю высоту больше шести тысяч. Без кислорода! Мы ведь обычно всегда летали низко, а тут я за разведчиком полез. Лечу вдоль железной дороги. Стал догонять этот «Дорнье-215». Он вначале ровно шел, фотографировал, что ему надо было, меня не видел. Наконец немецкий стрелок увидел меня, начал стрелять. Я старался немножко маневрировать, чтобы подойти поближе. Ну, подошел и как ему врезал. Он задымил, перешел в пикирование, я за ним. Так и пикировали, пока он не упал.

Однажды послали меня сопровождать нашего разведчика Пе-2. Самолетов не было, и я вылетел один. Мы уже обратно возвращались. Я шел сбоку-сзади и выше со стороны солнца. И тут раз — пара немцев. Они догнали этот разведчик, а меня не увидели. Я сверху спикировал и одного сбил на глазах у этого Пе-2. Второй немец спикировал и ушел. Этого мне засчитали, а порою с подтверждением было очень трудно. Собьешь, а внизу населения нет, никто не видел…

Наш 145-й, ставший весной 1942 года 19-м гвардейским, авиаполк был посильнее соседнего 20-го гвардейского (бывший 147-й иап). Потери в нем были намного выше, чем у нас, и где-то в августе 1942 года меня перевели туда на усиление. Я не хотел туда ехать, но Туркин, командующий ВВС 14-й армии, прислал У-2, буквально с приказом: «Связать Гайдаенко и отвезти в 20-й полк». Что тут сделаешь?

В 20-м полку к тому моменту из старых летчиков никого не осталось, и прислали молодых ребят, только из училищ. Много, конечно, сейчас вранья о наших потерях в первый период войны. Но много и правды. Били нас немцы, ох, как били! Почему? Сами судите. В это время 20-й полк отвели с аэродрома Мурмаши немножко в тыл, чтобы переучивать полк. Я принял эскадрилью. Знаешь, из кого она состояла? У меня был заместитель, капитан, получивший 10 лет условно за трусость. Ему дали возможность летать, мол, если еще провинишься, то пойдешь в штрафбат. И еще был под моим началом командир звена, офицер, а остальные летчики только из училищ прибыли сержантами, в обмотках, в ботиночках, в шинелишках. Стал я с ними беседовать, спрашиваю: «Какой у вас налет?» Старший из них объясняет: «Летали мы на И-16, у меня самый большой налет: 10 самостоятельных полетов. Остальные сделали 3—5 полетов». Вот такие летчики! Разве можно на фронт присылать таких?!

А знаешь, как подготовка наших летчиков проходила? В начале войны был запрещен высший пилотаж! Когда я переучивался на И-16, так Новожилову говорю: «Покажи, как бой вести, я же после «СБ», там никакого пилотажа». Он отвечает: «Во-первых, пилотаж запрещен, во-вторых, в бой попадешь — сам будешь крутиться как надо. А не сможешь — значит, собьют». Вот такое обучение! Но я-то хоть имел опыт, большой общий налет днем и ночью, а эти пришли… Их надо было еще год учить! Не меньше! В последующем были созданы так называемые запы. Но и там недостаточно учили. Там должны были обучать воздушному бою и всему прочему, но в запах жаловались, что горючего не дают, запчастей на самолетах нет, все шло на фронт.

А ведь 20-й полк летал на «киттихауках». Вот этих сержантов надо было переучивать на них. «Киттихаук» — сложный самолет. На разбеге, если резко взять ручку, чтобы поднять хвост, его начинает разворачивать. Так же и при посадке. А как только он начинает разворачиваться, накреняется и ломает консоль. Каждый полет молодые ломают самолеты… Потом я все-таки сбежал с этого полка. Что я буду делать с этими сержантами? Убьют же! Подобрал четверых летчиков, получше, и перебрался опять в 19-й гвардейский полк, где возглавил третью эскадрилью.

Мы чуть позднее молодежь так старались вводить. Брали по одному человеку в группу из 6—8 самолетов. И то однажды был такой случай. Взяли одного ведомым к командиру эскадрильи Мироненко. Завязался бой. Этот новичок ошалел, уцепился за Мироненко и стреляет по нему. То есть он уже не различал, где какой самолет. Мы ему кричали по радио, а тут же бой идет, не до этого, а он еще и по нашим стреляет. В конце концов немец зашел и сбил его. Вот такой был случай.

— У вас основная результативная боевая работа связана с 1942 годом?

— Да. Основная интенсивность боевых действий на Севере была в 1941—1942 годах. Тогда немцы рвались к Мурманску. А потом были уже эпизодические бои. Но все равно потери шли… Бочков погиб. Иван был хорошим парнем. Он до войны был в 147-м полку, считался плохим летчиком. Отличником он не был, но и хулиганом не слыл. Говорили, что был он какой-то забитый. У него была симпатичная жена, но блядь, извини за выражение. Со всеми гуляла… А когда война началась, все семьи были эвакуированы. Оставшись без жены, Иван стал летать хорошо, выпрямился: такой красивый парень, все девки вокруг него крутились. Но он скромный был в этом плане и хорошо воевал, получил звание Герой Советского Союза. И вот погиб… Как, я не знаю.

Кроме того, в конце 1942 года меня второй раз подбили, и пришлось мне садиться на лес. В итоге сломал позвоночник. Хорошо еще, что приземлился недалеко от аэродрома и меня тут же начали искать. Если бы не нашли, я, наверное, там бы и замерз, поскольку из-за травмы позвоночника сам вылезти из кабины я не мог. Сейчас на кагэбистов бочку катят, а у нас был представитель Смерша, бывший инженер из Ленинграда, хороший мужик, старше меня. Я с ним дружил до самой его смерти. Так вот он возглавил группу поиска, которая меня вытащила.

Пока меня не было, командир полка Новожилов 12 марта 1943 года угробил почти всю мою эскадрилью. Немножко вернусь назад в своем рассказе. В самом начале войны полком командовал Николай Иванович Шмельков, но он у нас пробыл недолго, и командиром стал Георгий Александрович Рейфшнейдер.

Командир полка Георгий Рейфшнейдер у самолета Р-39 «Аэрокобра»

Он сам летал не часто, но умел организовать боевую работу. Он первый стал проводить разборы каждого боевого вылета, вырабатывать вместе с летчиками тактику действий. Он не указания давал, а позволял летчикам принимать решения. Поэтому при нем полк здорово поднялся. В середине 1942 года Рейфшнейдера, сменившего фамилию на Калугин, забрали командиром дивизии штурмовиков. Ходил тогда такой анекдот. Один говорит: «У нас командир дивизии Калугин, такой толковый». Второй: «До чего ваш Калугин похож на нашего Рейфшнейдера». Мы просили поставить командиром полка Кутахова, но назначили Новожилова. Это был «колхозник», уже в то время практически пожилой дед. Он страшно боялся начальства, и если что скажут сверху, так спешил выполнять, не думая. В тот день ему позвонили на командный пункт, приказали поднять эскадрилью. Он дал ракету в воздух, не глядя, что кругом немцы ходят. На взлете сбили четверых. Вот говорят, что немцы были рыцарями. У меня ведомым был Ивченко, такой высокий, симпатичный парень, я из 20-го полка его забрал. Так он сел вынужденно на озеро. Как сядешь — надо за самолет прятаться, а он от самолета побежал. И фашисты расстреляли его на земле. Вот какое рыцарство!

После того как меня сбили, я долго не летал, по госпиталям валялся. Тогда медкомиссий особых не было — если сам не заявишь, что летать не можешь, так и будешь летать. Я, подлечившись, приехал в полк и начал потихонечку летать. Поначалу тяжело было. Я на боевые вылеты не летал, два раза ездил в Красноярск перегонять «кобры». А потом начал летать, снова воевать, и все было нормально. Через некоторое время меня назначили инспектором по технике пилотирования дивизии, а затем командиром 152-го полка.

— Звездочки когда начали рисовать?

— Не помню. Вначале никто не рисовал. У нас всегда летчиков было больше, чем самолетов. Редко когда самолет был закреплен за кем-то. Сегодня ты на одном летишь, завтра на другом.

— Когда перешли на четырехсамолетное звено?

— Где-то в середине 1942 года стали летать парами. Даже по одному летали — самолетов не хватало. Помню, подняли меня на прикрытие войск, лечу один, больше никого нет. А Туркин, командующий авиацией, наслышался про Покрышкина и его этажерку и с командного пункта кричит: «Ходите в два эшелона. Один вверху, второй внизу». Я отвечаю: «Да, да. Я сейчас крен сделаю, одно крыло будет вверху, а другое внизу! Вот и будет два эшелона!» Начальства во время войны не стеснялись.

— Максимальное количество вылетов в день?

— По-разному было. Летом 5—6 вылетов, день большой. Зимой солнца нет, только 2—3 часа сумерек. Выполняли один-два вылета.

— Что вы можете сказать о немецких летчиках?

— Это были очень хорошие, подготовленные летчики. Да и техника у них была на уровне. Хотя, наверное, раз мы их сбивали, значит, и у них были недостатки. Одно замечу: воевали они не так, как мы. Мы могли, если нам поставлено задание, вшестером ввязаться в бой против тридцати их самолетов. А немцы при таком раскладе ни за что не вступили бы в бой. Я не знаю, как на других театрах, но у нас стабильно: если их меньшинство, они поворачиваются и уходят. Точно так же, если ты сверху, а у него высота меньше. Но воевать они умели. К сожалению, о немцах, против которых мы воевали, у нас сведений практически не было и с их сбитыми летчиками нам общаться не давали.

— Случаи трусости у вас в эскадрилье, в полку были?

— Наш Петр Авксентьевич Хижняк [Хижняк Петр Авксентьевич, старший лейтенант. Воевал в составе 19-го гиап (145-го иап). Всего за время участия в боевых действиях в воздушных боях сбил 1 самолет лично и 2 в группе. Погиб в воздушном бою 20 августа 1943 г.] был трусоват. Такой пример. Когда мы переучились на «кобры» в Африканде, он полетел на Алакуртти. И вот он летит на большой высоте. Никого нет, радио на «кобре» хорошее. Он говорит: «Мессера», выходите, Петр Аксентьевич над вами!» А Кутахов в это время стоял с микрофоном на старте и возьми да скажи: «Сзади 109-е!» Петр Авксентьевич затих. А минут через 20 на малой высоте пришла его «кобра». Его потом решили убрать из полка.

— Что вы можете сказать о Кутахове?

— Он как летчик был отличный, но характер у него был жесткий. Помню, 837-й полк на «харрикейнах» прислали («харрикейны» — поганые самолеты. Просто гадость). Мы их называли зверинец, поскольку у них самолеты были разрисованы тиграми, львами, медведями. Они сели в Мурмашах, а мы были в Шонгуе. Кутахов считался опытным, и командующий приказал ему вылететь в Мурмаши и рассказать летному составу вновь прибывшего полка о театре военных действий. Кутахов полетел. Там собрали летчиков. Говорят: «Вот, местный командир эскадрильи Кутахов вам расскажет, как тут идут бои». Некоторые зашикали: «Подумаешь, что, мы сами не знаем?» Кутахов услышал это: «Ах, так?! Да пошли вы к едрене матери!» Поворачивается, за шлемофон, сел и улетел обратно. Через два дня от их полка ничего не осталось. Расколошматили их в пух и прах. Ребят, оставшихся из того полка, отдали нам уже без самолетов. Один Кутаков был у нас в эскадрилье. Он сам москвич, интеллигентный. У нас летчики все грубоватые, матом могут послать. Он вначале даже краснел. Потом обтерся, летал нормально, жив остался.

Ну, а Кутахов — он мог послать и даже в морду дать, если что. Но, когда воевали, он был, безусловно, боец настоящий, и умел руководить полком. А это умеют немногие. У нас с ним были нормальные отношения, но нельзя сказать, что он мне давал какие-то поблажки. После войны, когда он стал заместителем, а затем и главкомом, у него стали проявляться крайне неприятные черты — обостренное самолюбие, любовь к подхалимам. Но главком он был хороший.

— Что для вас война?

— Это была тяжелая обязанность. Конечно, я был рад, когда она закончилась. Тем более что никакого удовольствия от ведения боя я не испытывал. Когда я сбивал, было приятно, но я бы не сказал, что мне хотелось часто это повторять. А вот летчиком оставаться хотелось.

Список документально зафиксированных воздушных побед И.Д. Гайдаенко в составе 145-го иап (19-го гиап), на самолетах ЛаГГ-3 и «аэрокобра»

19.02.42 Ме-109 ст. 11-й километр в группе

19.02.42 Ме-109 зап. ст. Лоухи в группе

26.02.42 Ме-109 Лох-губа в группе

04.03.42 До-215 оз. Большое Северное

14.03.42 До-215 зап. г. Ганкашваара в паре

15.06.42 Ме-109 зап. Мурмаши

15.06.42 Ю-88 ап. Мурманск в группе

18.06.42 Ме-109 зап. Мурманск в паре

18.06.42 Ме-109 высота 225,4

22.06.42 Ме-109 зап. оз. Пял-Явр в группе

22.06.42 Ме-109 зап. оз. Пяйве-Явр в группе

22.06.42 Ме-109 зап. Мурманск в группе

28.06.42 Ме-110 оз. Медвежье в группе

02.07.42 Ме-109 оз. Ольховое в группе

08.07.42 Ме-109 юго-вост. аэродром Шонгуй в группе

16.10.44 Ю-87 зап. аэродром Луостари

Всего сбитых самолетов — 4 + 23 (найдено по документам — 4+12);

боевых вылетов — около 220;

воздушных боев — более 20.

Источники:

1) ЦАМО РФ, ф. 19 гиап, оп. 143443, д. 1 «История полка»;

2) ЦАМО РФ, ф. 19 гиап, оп. 841949, д. 1 «Дополнение к истории полка»;

3) ЦАМО РФ, ф. 16 гиад, оп. 1, д. 43 «Приказы дивизии по общим вопросам» (за 1942 г.);

4) ЦАМО РФ, ф. 16 гиад, оп. 1, д. 44 «Приказы дивизии по общим вопросам» (за 1943 г.);

5) ЦАМО РФ, ф. 16 гиад, оп. 1, д. 45 «Приказы дивизии по общим вопросам» (за 1944 г.).

Летчики 145-го ИАП. Слева направо: неизвестный, Иван Бочков, Павел Кутахов, Иван Шевченко, Мироненко. Сидят: Гайдаенко, Анатолий Никитин, Михаил Карпенко

Выпускная фотография летчиков Одесской школы пилотов

«Аэрокобра» 19-го ГИАП, потерпевшая аварию в тренировочном полете

Иван Гайдаенко в кабине своей «аэрокобры»

Летчики 20-го ГИАП на политинформации

У самолета «Аэрокобра» летчики 19-го ГИАП Кутахов, Бородай, Рейфшнейдер (Калугин), Фомченков, Гайдаенко, Миусов, Бочков, Тимофеев, Мироненко, Новожилов, Фатеев, Семеньков, Кривошеев. Аэродром Шонгуй, 1942 г.

На построении 19-го ГИАП. Командир полка Новожилов, начальник штаба, инженер полка Фома Журавлев, Иван Гайдаенко стоит со знаменем полка, летчик Кутаков

Техники готовят самолет МиГ-3 с мотором АШ-82 к вылету

Инструктаж у самолета Р-40 «Киттихаук»

Механики ремонтируют самолет «Харрикейн»

Взлетает Як-7В

Трофейный ФВ-190 в Высшей школе воздушного боя, г. Люберцы, 1944 г.

Обломки сбитого Me-109 в лесах Карелии

Летчик у сбитого Ю-87

Як-9М из состава 21-го ИАП ВВС КБФ, 1944 г.

Як-7Б летчика 31-го ГИАП младшего лейтенанта Н.Выдригана, осень 1943 г.

Як-1 летчика 31-го ГИАП майора А.Решетова, 1944 г.

Р-39Q "Аэрокобра" из состава 101-го ГИАП, лето 1944 г.

Р-39Q "Аэрокобра" летчика 66-го ИАП младшего лейтенанта Б.Шугаева, 1945 г.

Р-39N "Аэрокобра" летчика 129-го ГИАП старшего лейтенанта Н.Гулаева, зима 1943/44 г.

Р-39N "Аэрокобра" летчика 129-го ГИАП младшего лейтенанта С.Букчина, зима 1943/44 г.

"Аэрокобра" Мк.1 летчика 19-го ГИАП капитана И.Гайдаенко, осень 1942 г.

Ла-5Ф из состава 31-го ИАП, весна 1944 г.

Ла-5ФН летчика 415-го ГИАП лейтенанта А.Васильева, 1944 г.

ЛаГГ-3 из состава 524-го ИАП, сентябрь 1942 г.

И-153 из состава 71-го ИАП ВВС КБФ, 1942 г.

И-16 из состава 145-го ИАП, июнь - июль 1941 г.