Небольшое примечание к предисловию (я перенес послесловие вперед).

Роман А. Палея — единственное крупное произведение из прочитанных мной книг тех лет на тему биологии (30-е — начало 50-х гг.), в котором автор не пытается бездумно повторять вслед за сторонниками Лысенко ругань в сторону генетиков. После этого романа следующие книги Палея увидели свет лишь в 60-х гг.

Впрочем, и отношение к Лысенко давно следует переменить — тогда, в конце 20-х гг., советскими государственными деятелями была сделана — я считаю, что вынуждено, — ставка на быстроту достижения результата, которое как раз и не могли дать генетики. А сторонники Лысенко это обещали и, самое главное, быстро (практически в течение 30-х гг.) выдали новые сорта растений и породы домашнего скота. В дальнейшем выяснилась неустойчивость и тенденция к быстрой деградации таких приспособленных сортов и пород, но это было много позже. А тогда… уже в середине 30-х гг. началась борьба с вейсманистами-морганистами и советское государство практически перестало выделять средства на дальнейшее развитие генетики. Лысенко подняли на флаг и понесли перед собой, а когда выяснились все недостатки, так же быстро затоптали в грязь.

В научной фантастике — одновременно началась печататься пресловутая и многократно обруганная критиками «фантастика ближнего прицела» — шла бурная поддержка Лысенко и его методов. Впрочем, это тема отдельной статьи.

Оценку научных предположений романа вы можете найти в предисловии (то есть, послесловии) — я полностью с ним согласен и ничего не могу дополнить.

Фантазия — необходимое условие в творчестве художника и писателя. Но без фантазии не может жить и развиваться и наука. В основе всякой творческой работы советского ученого лежит мечта открыть что-то новое, узнать никому не известное, изобрести и построить такие аппараты и приборы, которые раньше не существовали, и поставить все это на службу народу.

Таким образом, фантазия, мечта о новом объединяют интересы ученого и писателя, хотя средства и пути осуществления, которыми достигают своих целей ученый и художник, не совпадают. Тем не менее каждый по-своему интересуется и часто с пристальным вниманием следит за успехами другого.

В научно-фантастической литературе наиболее сближаются и перекрещиваются пути науки и искусства.

Здесь особенно остро и своеобразно сочетаются элементы фантазии с реальностью. Избирая темой такого произведения определенную область науки и изобретательства, писатель имеет право и возможность в своей фантазии значительно опередить и превзойти реальные достижения науки сегодняшнего дня. От того, насколько мечта писателя сумеет опередить уже осуществленные достижения науки и предугадать ее дальнейшие открытия, в значительной мере зависит познавательная ценность научно-фантастического произведения. Она пробуждает пытливость и творческие искания среди молодых поколений, призванных сделать реальным то, о чем мечтает в своих фантазиях писатель.

Но в то же время перед писателем часто стоит угроза оторваться от реального, если фантастика переходит в область беспочвенного мечтания.

Автор должен быть хорошо знаком с состоянием данной области науки и техники, чтобы в сюжетном развитии и действии научно-фантастического произведения достаточно понятно и убедительно обосновать весь ход событий.

В предвидении дальнейшего, вероятного, по мнению писателя, развития знаний науки и техники следует направить мысль читателя на разрешение действительно актуальных проблем науки и техники, представляющих народнохозяйственную и общественную ценность, но не увлекать читателя в область произвольных, надуманных фантазий.

Все эти соображения особенно должен иметь в виду советский писатель, пишущий для советской молодежи, который никогда не вправе забывать громадное общественное, научно-образовательное и воспитательное значение научно-фантастической литературы как весьма действенного средства, мобилизующего мысль и волю читателя на разрешение таких задач, которые были бы одновременно и достаточно фантастичны и увлекательны и в то же время реально осуществимы в перспективах и в рамках времени, примерно — жизни данного или ближайших поколений.

Когда путешественники вышли из редакции, уже наступили бледные северные сумерки.

Через полчаса они были у дома Якушева. Дом находился на краю города и стоял среди обширного сада. Сразу было видно, что хозяин — знаток и любитель цветов. Пышными кустами разрослись золотые шары, рядом с ними темнели пурпурные георгины. Бледно-розовые флоксы перемежались на клумбах с синими гелиотропами и пестрыми астрами. Огоньки настурций, от бледно-желтых до почти алых, пылали среди поздней зелени. И тонкий, едва уловимый аромат растворялся в воздухе.

Двор был окружен невысоким забором. Гущин постучал в калитку. Никто не отозвался. Он стал стучать настойчивее.

— Погоди, не шуми так, — остановил его Цветков.

Он нащупал с внутренней стороны задвижку, отвел ее и легонько толкнул калитку. Она открылась. Цветков и Гущин пошли по тропинке к дому. Позади дома поднимался густой столб дыма, в нем мелькали искры.

Зайдя за угол, они увидели хозяина. Согнувшись над самоваром, он энергично раздувал его.

Рядом лежала кучка сосновых шишек.

— Добрый вечер, Сергей Иваныч! — громко сказал Гущин. (Имя и отчество Якушева сообщил Путятин.)

Якушев неторопливо выпрямился. Это был мужчина средних лет, высокий, плечистый, смуглый и черноволосый, как цыган.

— Добрый вечер, — медленно ответил он. — А что за люди? Откуда меня знаете?

— Да мы только сегодня приехали из Москвы, — сказал Цветков, — и главным образом, чтобы вас повидать, Сергей Иваныч.

— Вот как! — недоверчиво отозвался Якушев и внимательно посмотрел на гостей.

Они смущенно замолчали. Наконец охотник сказал:

— Ну что ж! Поговорим. Пойдемте в дом.

И громко произнес:

— Елена Михайловна! Пойди-ко сюда!

На крылечко вышла пожилая женщина, невысокая и полная. Увидев незнакомых, она сдержанно поздоровалась.

— Погляди-ко за самоваром, Елена Михайловна, — сказал Якушев.

И обратился к гостям:

— Прошу.

И с простотой человека, очевидно мало привыкшего бывать на людях, он первый вошел в дверь.

После нарядного цветника Якушева жилье его казалось особенно скромным.

Дощатые стены, стол и лавки по обеим сторонам, два стула, шкаф, комод — вот и вся мебель. На стенах несколько фотографий и два ружья. Только широкая кровать с пышной пирамидой подушек нарушала спартанский стиль комнаты.

— Прошу, садитесь к столу, — пригласил Якушев гостей; у него был северный окающий выговор.

— Мы к вам по делу, Сергей Иваныч, — начал Гущин.

— Понимаю, — сказал Якушев. — О деле и поговорим.

Гости представились. Но разговор вначале не ладился, Якушев держался настороженно.

Вскоре вошла хозяйка с кипящим самоваром.

Была неуловимая спорая быстрота в неторопливых на взгляд движениях этой женщины. Не успели москвичи оглянуться, как на столе появились кринка с топленым молоком, домашние сдобные булки, старинная резная деревянная сахарница, масленка.

Москвичи даже смутились: вышло, будто они напросились на угощение.

Но хозяева были так деловито радушны, что неловкость гостей быстро сгладилась. Сергей Иванович намазывал ломти пушистой булки толстым слоем масла, Елена Михайловна разливала крепкий чай.

— Мы были в редакции газеты, видели Путятина, — говорил Гущин, — от него и адрес ваш узнали. Мы насчет необыкновенной утки, которую вы убили.

Наливая чай в блюдце, Якушев спросил:

— На что же вам эта утка?

— Знаете, — пояснил Цветков, — мы предполагаем, что с этой уткой кто-то опыт производил. Наши ученые добились искусственной линьки живых птиц, и теперь это широко применяют в птицеводстве. Но нам хотелось бы выяснить, откуда взялась такая птица в этих краях.

— Чего же от меня хотите?

— А мы хотели расспросить вас подробнее, как у нее с перьями, — сказал Цветков.

— И как она без перьев летала, — добавил Гущин.

— Без перьев птицы не летают, — сказал Якушев.

Он объяснил, что перья на утке были, но их было мало, а пуха почти вовсе не было. И летала утка плохо — неровно, будто слепая.

— А не заметили вы, — спросил Гущин, — с какой стороны она летела?

Подумав, Якушев ответил:

— Помню: с полуночи.

— Но вряд ли она издалека летела? — полувопросительно заметил Цветков.

— Да нет, не могла! — убежденно ответил Якушев.

Гущин даже вскочил со стула: выходит, разгадка где-то здесь, близко! И даже направление поисков ясно. Он готов был тотчас же отправиться дальше. Но прежде всего надо было выяснить, куда и как ехать. А кроме того, Якушев и его жена так заинтересовались линькой птиц, что уйти тут же от новых знакомых было неловко.

Гущин застонал от боли.

Он лежал с закрытыми глазами и прислушивался, где болит. Но это нелегко было определить. Нестерпимо саднило все тело. Кажется, сильнее всего болели спина, руки и ноги.

Он осторожно дышал. Когда лежишь совсем неподвижно, сдерживая дыхание, не открывая глаз, как будто боль легче.

Но как спокойно! Лодку уже не качает. Неужели кончился шторм?

Полная тишина. И как тепло!

Он чуть-чуть приоткрыл глава. Дрожащая радужная сетка ресниц мешает смотреть. Неужели он увидит опять синеву моря и блеск солнца?

Нет. Вообще нельзя сразу понять, что он видит.

Дневной свет. Комната. Обыкновенное прямоугольное окно, нисколько не похожее на иллюминатор. Грубо сколоченный деревянный стол… Стулья… Нет, табуретки.

…Так, значит, их все-таки спасли… Надо сейчас же связаться с редакцией!

Он широко раскрывает глаза. Оштукатуренные, не очень светлые стены. Разве на судах бывают такие?

Он слегка поворачивается. И вскрикивает от пронизывающей боли.

Открывается дверь. Входит капитан Платов и говорит:

— Ну, очнулись? Очень больно?

— Да, — со стоном отвечает Гущин и видит, что это вовсе не Платов. Это даже ничем, кроме роста, не похожий на него человек.

С виду он пожилой, сухой и крепкий, синие глаза неподвижны, а голос напряжен, негибок, как у научившегося говорить глухонемого. Одет он в черный, наглухо застегнутый сюртук.

Человек подходит к Гущину улыбаясь, но улыбка у него какая-то неподвижная.

— Где мой товарищ? — тревожно спрашивает Гущин.

— Недалеко, — отвечает вошедший, — в соседней комнате. Он отделался легче, чем вы. Вы когда-нибудь выигрывали крупно в лотерею?

— При чем здесь лотерея? — удивляется Гущин.

— При том, что вам невероятно повезло, — говорит незнакомец. — Вы выиграли жизнь, тогда как был один шанс из миллиона.

У него заметный иностранный акцент, но говорит он по-русски довольно правильно.

— У меня сильные боли, — пожаловался Гущин.

— Пустяки, — отвечает собеседник. — У вас только все тело покрыто ссадинами, ушибами. Но ни вывиха, ни перелома, никакого серьезного повреждения, Я сделал вам перевязку. Вот примите-ка вторую порцию лекарства — это будет и последняя.

Он берет со стола склянку и наливает из нее в столовую ложку бесцветную жидкость. Гущин проглатывает безвкусное лекарство. При этом ему приходится высоко поднять голову — опять очень больно, он с трудом подавляет стон.

— Вы судовой врач? — догадывается Гущин.

— Почему судовой? — удивляется собеседник. — Я никогда с судами дела не имел.

— Как не имели? Ведь вы и сейчас на судне?

— На каком судне? — изумляется собеседник. — Я говорю: с судами дел не имел, где судятся.

— Да не судебный, а судовой!.. О, как больно!

— Потерпите, скоро пройдет.

— А где Миронов? И куда мы идем?

— Никуда не идем. Вы лежите…

Превозмогая боль, Гущин сел на койке.

— …теперь вы сидите, а я стою. И никакого Миронова здесь нет. Вашего товарища зовут Юрий Михайлович Цветков.

— Совершенно верно! Он жив?

— Вполне. Здоровье удовлетворительное. Даже лучше вашего.

— Я могу его видеть?

— Обязательно. Сейчас будем обедать. Вы ведь еще ничего не ели.

— О да!

Несмотря на боль, Гущин почувствовал сильный голод.

— Но мы не на дрифтере? — осторожно спросил он, уже догадываясь, что тут что-то не так.

— На каком дрифтере? Вы у меня в доме.

— В доме?

Гущин огляделся. Как же он раньше не сообразил! Действительно, ничего похожего на судно.

…Гудел и бесновался шторм, была морозная мгла, бешеные валы, смерть летела в лицо. Потом — провал, пустота. И пробуждение здесь… Но где же?

Хозяин как-то странно улыбнулся и пристально посмотрел на него неподвижными глазами.

— Вы мой гость, — ровным голосом произнес он, — а я еще не слышал от вас вашего имени.

Гущин смутился.

— Ничего, — сказал хозяин, — я уже знаю от Юрия Михайловича, что вас зовут Лев Петрович Гущин. А меня… Пойдемте обедать! — перебил он себя, открывая дверь в соседнюю комнату.

Боль как будто и вправду стала легче. Во всяком случае, Гущин забыл о ней, когда увидел Цветкова, живого и невредимого, если не считать большого сизого подтека под заплывшим левым глазом и крупной шишки с той же стороны. Минуту они смотрели один на другого, потом бросились друг другу в объятия. Может ли быть большая радость, чем увидеть живым друга, с кем уже простился навсегда?! Резкое движение вызвало сильную боль, но Гущин не обращал на нее внимания и смотрел, смотрел на Цветкова, в его светлые внимательные и ласковые глаза.

Руки Цветкова, покрытые веснушками и рыжеватыми волосками, были в нескольких местах перевязаны, рукава были высоко засучены.

— Тебе очень больно, Юра?

— Нет, не очень. Тебе, как видно, хуже.

Цветков сочувственно смотрел на резко похудевшее, заострившееся лицо товарища, его померкшие глаза.

— Нет, как будто начинает проходить.

Хозяин смотрел на них неподвижным взглядом и улыбался.

— Ну, сядем, — сказал он. — Сейчас нам подадут обед… А пока вам, видно, не терпится узнать, где вы.

Цветков и Гущин напряженно вглядывались в лицо хозяина.

Где же они, в самом деле?

Комната не больше десяти квадратных метров. Деревянная кровать, аккуратно застланная, небольшой круглый столик, за которым они не очень просторно поместились втроем; видимо, самодельный, некрашеный шкаф. Стол накрыт чистой, но вылинявшей светлой клеенкой. На стене — выцветший от времени портрет. Это женщина, пожилая, но моложавая, с добрым и в то же время энергичным лицом, с густыми, в разлет бровями.

— Вы находитесь на острове, — сказал хозяин.

— На каком? — удивился Гущин.

— Как мы здесь очутились? — спросил Цветков.

— Очутились вы здесь очень просто и вместе с тем весьма необыкновенно: вас выбросило на берег волной вместе с вашим катером. От него остались только щепки.

— Но что же это за остров? Где он находится? Как называется? — расспрашивал Гущин.

— Где он, это я вам как-нибудь покажу на карте, — ответил хозяин, — хотя он на ней и не обозначен. И названия он до сих пор никакого не имеет.

— Вот так приключение, Юра! — воскликнул Гущин. — Попали на никому неизвестный остров!

— Никому не известный, кроме нашего любезного хозяина и, очевидно, спасителя, имени которого мы пока не знаем, — добавил Цветков.

Но хозяин не торопился отвечать на дипломатический полувопрос. К тому же в этот момент постучали в дверь. Вошла низенькая женщина с лицом монгольского типа. Она поздоровалась с гостями и молча, осторожно ступая на коротких, словно подпиленных ногах, подошла к столу. В руках у нее был железный поднос, а на нем — помятые алюминиевые тарелки. Женщина поставила перед каждым тарелку с рыбой и положила вилки — старые, немного погнутые.

Гости поблагодарили кивками. Хозяин произнес несколько непонятных слов, и женщина вышла, тихо притворив за собой дверь.

— Ну, прошу кушать без стеснения, — сказал хозяин, принимаясь за еду.

Голодные гости тут же последовали его примеру.

На каждой тарелке лежал сбоку маленький ломтик хлеба.

— Хлеба у нас мало, — сказал хозяин, — извините, а вот рыбы сколько угодно.

«Итак, он здесь не один, — подумал про себя Цветков. — Да кто же он, наконец?»

Слова хозяина о том, что хлеба на острове мало, смутили Гущина. Но есть хотелось сильно, и он отложил свои сомнения до другого раза. Очевидно, Цветкову тоже стало неловко.

Не совсем искренним движением он, не прекращая еды, немного отодвинул от себя тарелку. Хозяин это заметил.

— Да вы не стесняйтесь, — сказал он. — Проголодались вы, конечно, сильно, а пищи у нас вполне достаточно. Вот потом посмотрите мое хозяйство и убедитесь. Если захотите, и сами примете в нем участие.

Гущин вспыхнул. «Что, ему кажется — мы тут жить останемся?» — подумал он, но промолчал.

Хозяин, не вставая с места, выдвинул ящик стола, вынул из него стеклянную трубочку, заткнутую пробкой, и высыпал на стол шесть маленьких пилюль.

— Комбинация витаминов, — пояснил он. — Фруктов у нас почти нет, овощей не так уж много, — это очень хороший набор. Я в течение десяти лет испытываю его на себе, своих сотрудниках и детях. Суточная порция — две штуки.

— Десять лет! — воскликнул Гущин. — Да в чем же тут, наконец, дело?

Женщина вошла снова. На этот раз в тарелках аппетитно дымилось вареное мясо, тут же лежал гарнир: алые помидоры и мелко нарезанный зеленый лук.

«Неплохо, — подумал Гущин. — Какой-то необитаемый остров в Арктике, а подают говядину и свежие овощи».

— Нравится мясо? — спросил хозяин.

— Очень! — ответил Цветков. — Но это, кажется, не говядина…

— Вы правы, — подтвердил хозяин, — это мясо белого медведя.

Короткий северный день уходил, сгустились сумерки. Хозяин встал и подошел к двери. Щелкнул выключатель, вспыхнула под потолком яркая лампочка.

— А я думал, вы здесь освещаетесь какими-нибудь коптилками из ворвани! — воскликнул Гущин. — Откуда вы получаете энергию?

— Вот что, — сказал хозяин, — это утомительно для вас будет, если я вам буду рассказывать. Сегодня еще отдохните, а завтра сделаем экскурсию по острову, я вам покажу все хозяйство. Так и начнете свое знакомство с новым местожительством.

— Но мы не собираемся оставаться здесь надолго, — вежливо сказал Цветков. — Мы вам бесконечно благодарны за гостеприимство, не говоря уже о том, что, по-видимому, обязаны вам жизнью, — и все же нам нужно возвращаться.

— Или продолжать путешествие, — добавил Гущин.

— Куда возвращаться? Какое путешествие? — спросил хозяин.

— Какое путешествие — этого в двух словах не объяснишь, — сказал Цветков, — а возвращаться домой, в Москву.

— Зачем? — спросил хозяин, и в голосе его прозвучала недружелюбная нотка.

Гости опешили.

— То есть, как «зачем»? — воскликнул Гущин. — Зачем люди стремятся на родину?

— Разная бывает родина! — резко сказал хозяин.

Лицо его стало жестким и словно покрылось тенью. Он махнул рукой и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.

Так вот куда занес их шторм! Прямо к цели их поисков!

В сильном волнении смотрел Гущин на птицу. Кто здесь может заниматься научными экспериментами? Не саамы же? Значит, этот «господин Орнульф», этот странный отшельник, — ученый? Это он и есть тот самый, кого они разыскивали?

Глаза Гущина встретились со взглядом хозяина, столь же удивленным.

— Кто это «она»? — спросил Орнульф.

— Лысая утка, — пояснил Гущин.

— Как это «лысая»? — не сразу понял Орнульф. — Ах, вы хотите сказать, что у нее мало перьев?

— Вот именно.

— Но почему она вас так заинтересовала? Однако здесь, на ветру, трудно разговаривать. Пойдемте сюда.

Неподалеку от озера находилась постройка вроде длинного сарая.

— Это наше подсобное помещение, — сказал Орнульф.

Он открыл дверь, и они очутились в темном тамбуре. Хозяин прикрыл наружную дверь и открыл внутреннюю. Они вошли в помещение, плотно притворив дверь.

— Ну вот, мы здесь можем поговорить, — сказал Орнульф.

Он открыл большую проволочную клетку, стоявшую у стены, и посадил в нее птицу.

Она забилась в угол и нахохлилась.

— Ничего, отойдет, — сказал хозяин, — привыкнет. А перья скоро вырастут.

— Вы ее кормили щитовидной железой? — спросил Цветков.

— Э, да вы разбираетесь в этом! — удивился Орнульф. — Вы биолог, эндокринолог?

— Да, — коротко ответил Цветков и, не находя нужным умалчивать, добавил: — Я ученик Рашкова.

Холодные синие глаза хозяина вдруг сверкнули:

— Рашкова?! Как… как он живет?

— Разве вы знакомы с ним? — удивился Цветков.

— Нет. Но, конечно, знаю. Как же его не знать!

— Николай Фомич живет отлично, — сказал Цветков.

— Не может быть! — вырвалось у хозяина.

— Да почему же? — удивился Цветков.

— А если отлично, — я его не уважаю!

Цветков оторопел. Ведь он десять лет назад прочитал в газетах о смерти Таусена! Это был один из известнейших эндокринологов Западной Европы. В 1939 году было напечатано сообщение о его самоубийстве. Он оставил мрачное письмо. Цветкову даже запомнились некоторые выражения из этого письма. В нем говорилось, что для человечества наступает «беспросветная ночь». Так вот откуда уверенность Таусена в том, что фашисты владеют миром! Но почему же он не знает, что происходит на свете? И как он оказался в живых?

Цветков пристально глядел на Таусена.

«Итак, Рашков и в этом был прав! Действительно мы имеем дело с выдающимся ученым».

— Лева, — взволнованно сказал Юрий, — оказывается, наш хозяин — крупнейший ученый! И в некотором роде — воскресший из мертвых!

— Да, — безразличным тоном подтвердил Таусен и добавил: — За десять лет я вчера впервые увидел вас, людей с Большой земли.

— Как же вы сюда попали? — нетерпеливо спросил Гущин.

— И почему вы оторваны от всего мира? — недоумевал Цветков.

— Господа, — сказал Таусен, — я не могу вам ответить в двух словах, это история многих лет. И мне даже трудно привыкнуть к мысли, что я могу об этом кому-нибудь рассказывать. Знаете что? Сегодня нам, как видно, не придется больше осматривать остров. После обеда я постараюсь вам рассказать все. А с островом вы еще успеете познакомиться детально, у вас будет очень много времени…

— Почему же? — подозрительно спросил Гущин. — Разве вы собираетесь надолго задержать нас здесь?

— Я совсем не хочу делать ничего против вашего желания, — сказал Таусен, — но не думайте, что отсюда можно выбраться в любой момент. У нас еще не холодно, но кругом пловучие льды. Только весной — и то не каждый год — можно доплыть до Большой земли.

— Но мы можем радировать нашему правительству! — воскликнул Гущин.

— Здесь нет радио, — медленно произнес Таусен.

— Мы так и думали, — сказал Цветков. — Но почему же?

— Так вышло, — ответил хозяин. — Я потом расскажу вам. Да… радиостанции у нас нет, и построить ее мы не сможем. Нет ни материалов, ни знающих людей. Я биолог, а не техник. Из моих помощников только Эрик, которого вы видели, справляется с электростанцией, но о радиотехнике он понятия не имеет. А вы?

— Я, как вы уже знаете, тоже биолог, — сказал Цветков.

— А я — журналист, — сказал Гущин. — Кое-какое представление о радиотехнике имею, но поэтому-то мне и ясно, что радиостанции нам не построить.

Внезапно раздался резкий гортанный крик. Гущин вздрогнул.

— Что вы? — невесело улыбнулся Таусен. — Это ведь утка, которая так заинтересовала вас.

Птица оправилась в тепле. В клетке стоял большой таз с водой. Она начала было плескаться в нем. Полетели брызги. Птица выскочила, стала отряхиваться.

И тут же принялась за корм.

Однако сейчас уже не она интересовала москвичей. Им хотелось поскорее узнать про судьбу Таусена. Что заставило его пойти на такую странную мистификацию и скрыться от людей?

Они нетерпеливо ждали, когда Таусен начнет рассказывать о себе.

Быстро потускнел короткий полярный день. Сразу же после обеда пришлось включить свет. И до поздней ночи гости Таусена слушали его необычайное повествование.

— Я начну издалека, — говорил он, — так будет яснее. Я уроженец Осло.

Родился в богатой семье. Тогда еще наша столица называлась Христианией. У моего отца был довольно крупный маргариновый завод. Жили мы в собственном небольшом, но комфортабельном особняке. В столице Норвегии я и провел большую часть своей жизни.

Когда я кончил гимназию, отец настаивая, чтобы я поступил в политехникум в Тронхейме. Но у меня уже тогда появился интерес к биологии. Я поступил на медицинский факультет университета, окончил его и перешел на биологический.

Я был оставлен при университете, стал доцентом, а потом вскоре и профессором. Я очень увлекся самостоятельными исследованиями.

Особенно меня интересовала внутренняя секреция. Я много работал над гипофизом — нижним придатком головного мозга. Ну, вы не специалист, — обратился он к Гущину, — скажу вам немного подробнее. Этот орган залегает на нижней поверхности головного мозга, на дне черепной коробки, где есть углубление. Оно называется благодаря своей форме «турецким седлом». Так вот гипофиз заполняет это углубление. Один из гормонов передней доли гипофиза имеет огромное значение для роста организма.

— Мы видели в Ильинске акромегалика, — заметил Гущин.

— А где это Ильинск? — спросил Таусен и, не дожидаясь ответа, сказал: — Вы знаете, отчего это бывает? Человек до зрелого возраста развивается нормально, и вдруг гипофиз у него начинает разрастаться и отделять в кровь повышенное количество гормона. Тогда, хотя общий рост уже не может увеличиться, уродливо разрастаются отдельные части тела — особенно кисти рук, ступни, язык, нос, скулы и другие части лица. Ученые выяснили, что акромегалия связана с разрастанием гипофиза. Если гипофиз чрезмерно разрастается в ранней юности, то человек будет великаном, а если недоразовьется — выйдет карлик.

Вдруг Таусен прервал себя и обратился к Цветкову:

— Простите меня, коллега, я увлекся и рассказываю вашему товарищу.

— А я слушаю с интересом, — не совсем искренне сказал Гущин: на самом деле его гораздо больше интересовала необычайная судьба Таусена, чем происхождение и лечение акромегалии.

Затем Таусен погрузился в воспоминания и, не глядя на своих слушателей, рассказывал, словно сам перед собой воскрешал прожитые годы. В его приглушенном голосе чувствовалась грусть.

— Я добился серьезных результатов в этом направлении. Я работал над опытными животными, как скульптор. Это было особенно увлекательно, потому что моим материалом были не глина и камень, а живое, чувствующее, подвижное тело…

И мне удалось сделать для лечения больных людей кое-что полезное.

В то же время я занимался и другими физиологическими, в частности эндокринологическими, проблемами.

Конечно, работы вашего великого Павлова — по физиологии головного мозга, по вопросам сна — произвели на меня огромное впечатление. Я изучил русский язык, чтобы читать его труды в подлиннике. Я даже поехал к Павлову в Колтуши и некоторое время работал там как один из его внимательнейших учеников. Я многому у него научился. Меня всегда поражали своеобразие и смелость его исследовательских методов. Весь мир это должен признать: без Сеченова, без Павлова разве возможно было бы современное развитие физиологии? Вы, наверное, не хуже меня знаете, какое значение имеют русские физиологи. В Колтушах я научился уважать вашу науку и ценить ваших людей.

Он задумался и, казалось, все глубже погружался в воспоминания.

— Я забыл сказать… По окончании биологического факультета я женился. У меня был сын…

Последнее слово он произнес внезапно изменившимся голосом — глухим и хриплым. Потом опять задумался и молчал очень долго.

— Когда отец мой умер, я остался единственным наследником его большого состояния, — снова начал он. — Мать умерла раньше, еще совсем молодой, а больше детей у них не было. В моем распоряжении оказалось крупное, хорошо поставленное предприятие. Но я вовсе не чувствовал призвания к промышленной деятельности. Я продал завод. Часть капитала я употребил на покупку загородного имения и на устройство в нем лаборатории. Остальную, довольно значительную сумму я превратил в золото и хранил его у себя дома. В дальнейшем я убедился, что был прав, не доверив свой капитал банку. Эти средства дали мне возможность уехать сюда.

Жена моя была… да, была хорошей подругой. Она не стремилась к светской жизни. Ее вполне устраивали мирная сельская жизнь, научные труды. Я забыл сказать, что она тоже была физиологом, и под некоторыми опубликованными моими работами заслуженно стоит и ее имя.

Вскоре меня избрали действительным членом Норвежской Академии наук.

Это был долгий период моей интенсивной работы. Между прочим, к тому периоду относятся мои труды о химическом составе гормонов.

Я не принадлежал к числу тех ученых, которые ничем не интересуются, кроме своей специальности. Я немало читал по технике, интересовался географией.

Кое-что мне здесь пригодилось.

Страшным ударом для меня была смерть жены. Она умерла всего пятидесяти лет.

От рака желудка. Меня возмущает бессилие, с каким мы до сих пор стоим перед этой болезнью.

— Это уже не так, — спокойно сказал Цветков.

Таусен встал, подошел к двери, включил свет. Гост поразились тому, как изменилось сразу выражение его лица. Медленно, с заметно усилившимся акцентом, Таусен переспросил:

— Вы хотите сказать, что рак желудка научились лечить?

— А вы не знаете? — спросил Цветков. — Впрочем, конечно, вы не можете знать.

Да, мы теперь уже не считаем рак страшной болезнью. У нас в Советском Союзе его лечат теперь очень успешно.

Все замолчали.

— Расскажите… — начал снова Таусен, — или нет, не рассказывайте. Потом.

Вам придется многое мне рассказать. Сначала я окончу свою историю… если вам не наскучило.

— Ну вот, — говорил Таусен, глядя на черный прямоугольник окна, за которым мерцали звезды, — я все-таки этот удар перенес. Продолжал работать. У меня был большой запас жизненной энергии.

В 1933 году Гитлер захватил власть в Германии. Были у нас такие люди, которые говорили, что Норвегии это не касается. Я считал этих людей очень недальновидными. С тех пор я с большой тревогой следил за международным положением.

В 1938 году немцы, с согласия западноевропейских политиков, захватили Австрию, в 1939 — Чехословакию и Клайпедскую область.

В сентябре 1939 года Германия напала на Польшу. Польскую армию гитлеровская военная машина разбила в десять дней. И я решил, что машина эта в самый короткий срок покорит весь мир.

— Не все у вас так думали! — возразил Гущин.

Таусен помолчал, но затем продолжал рассказывать — по-прежнему неторопливо.

— Омерзительнее Гитлера, с его расистскими законами, уничтожением всего светлого и прогрессивного, еврейскими погромами, для меня ничего не было. И постепенно во мне назрела мысль — уйти из жизни.

Впрочем, умирать не хотелось. Но и жить было невыносимо тяжело.

Простите… Я рассказываю не совсем связно — как приходит на память…

Был у меня друг, товарищ по гимназии, Петер Рольфсен. Интересы у нас были разные. Я ушел в науку, он занялся китобойным промыслом. Его влекли путешествия, приключения, но вместе с тем он был энергичный и удачливый предприниматель. Не знаю, что с ним сейчас… Из него мог бы выйти незаурядный исследователь полярных стран, но его влекла практическая деятельность. Может быть, именно различие профессий, как это нередко бывает, способствовало нашей дружбе. Он с интересом слушал рассказы о моих научных занятиях, любил бывать у меня в лаборатории. Я увлекался рассказами о его путешествиях. Находчивый, пренебрегающий опасностью, он подчас попадал в такие места, где до него никто не бывал. Он мог бы претендовать на серьезные географические открытия, но всегда был беспечен на этот счет. На своем китобойном судне он больше всего плавал в Тихом океане, у берегов Антарктики, так как в Арктике киты уже сильно истреблены. Но и в Северном Ледовитом океане он путешествовал немало, и не всегда это вызывалось только практическими соображениями: его гонял по морям беспокойный исследовательский дух. В своих плаваниях он и наткнулся на этот остров, никому до тех пор не известный.

Гольфстрим — эта мощная магистраль теплофикации Европы — разделяется на несколько ветвей. Под именем норвежского Атлантического течения он огибает Нордкап… Впрочем, это все вы знаете и сами.

Таусен встал, снял с этажерки атлас в прочном черном переплете, нашел нужную карту.

— Видите, по карте нагляднее, — говорил он, ведя сухим длинным пальцем с тщательно подрезанным ногтем. — У северного побережья Скандинавского полуострова — это у нас, в Норвегии — остров Магерейя. А вот на нем мыс Нордкап, или Нуркап. Я там однажды побывал с Рольфсеном — вскоре после того, как умерла моя жена. Он уговорил меня поплавать, рассеяться. Но это мрачное место. Страшно высокая скала — местами до трехсот метров, темная, безжизненная, почти отвесная. Однако хотя это один из самых северных пунктов Европы — он несколько севернее семьдесят первой параллели — море здесь никогда не замерзает: здесь проходит Гольфстрим. Теперь, — палец его скользнул резко вверх и чуть налево, — видите: здесь остров Медвежий. Вот сюда к востоку, между этим островом и Норвегией, течение отделяет ветвь.

Здесь она обозначена красными линиями, она называется Нордкапским течением.

Другая ветвь идет к северу и направляется к Шпицбергену, к заливу Сторфь» рд.

Нордкапское течение идет до кольского меридиана и здесь разделяется на несколько ветвей. Южная идет вдоль берега Мурмана, километрах в шестидесяти от него. И там гавани не замерзают. Вот видите: к северо-западу от города Мурманска — Семь Островов. Сюда доходит южная ветвь и отсюда идет к востоку.

Видите мыс Канин? Теплое течение не достигает этого мыса километров на сто и поворачивает к северо-востоку, к Гусиной Земле, а оттуда на север, идет вдоль западного берега Новой Земли и там уже где-то пропадает в холодных водах.

Это основное, что известно о Гольфстриме. Но почти никому неизвестно, что Рольфсен нашел новую ветвь и, следуя по ней, обнаружил этот остров. Вот его точное расположение: семьдесят третий градус северной широты и сорок шестой градус восточной долготы от Гринвича.

Цветков и Гущин устремили глаза на ничем не отмеченную точку в широкой синеве Баренцева моря, куда указывал Таусен. Так вот где находится клочок суши, на который их выбросил шторм!

— Я продолжал свою научную работу, — говорил Таусен, — но у меня уже не было прежней энергии. Руки опускались.

Время от времени мне приходила в голову мысль об острове Рольфсена: уйти туда, скрыться от всех. Конечно, чистая случайность, что остров этот до тех пор не был найден больше никем. Но эта случайность могла продлиться еще неопределенное время, тем более, думал я, что людям теперь будет не до этого. Да, уйти туда! Умирать не хотелось, но не хотелось и жить в мире, где началась отвратительная, страшная бойня.

Эта мысль постепенно овладела мною, и я начал готовиться. Быть может, вначале я не совсем ясно отдавал себе во всем отчет.

Я продал дом и почти все имущество. Понемногу сворачивал лаборатории, отпускал сотрудников. И ни с кем, даже с Рольфсеном, не делился своими мыслями.

Курс бумажных денег и всех ценных бумаг страшно падал. И вот тут-то я оказался прав, что хранил часть своих средств в золоте, а не в ценных бумагах. А ведь надо мной по этому поводу смеялись многие, в том числе и Рольфсен.

Все трещало и рушилось. Третьего сентября Франция и Англия объявили войну Гитлеру. И я решил, что он очень скоро победит их…

Таусен замолчал. Молчали и гости. Лицо Таусена выражало мучительное страдание, но усилием воли он справился с собой. Сочувствие к сильному страдающему человеку испытывали друзья — к человеку, умеющему подавлять и скрывать свою боль.

Гости не решались дальше расспрашивать.

— Да, — сказал наконец Таусен, — тогда меня постиг второй страшный удар. Мой сын…

Они не узнали его голоса. Но тут же Таусен снова продолжал обычным тоном, в котором чувствовалось теперь какое-то нарочитое спокойствие:

— Он был чудесный мальчик. Нет, я говорю не как отец. Это было общее мнение.

Его звали Олаф. Он был не в меня — в мать. Красивый, мужественный. И очень горячий, порывистый. Из него вышел бы крупный ученый. Его интересовала физика, радиоактивность. Он поехал учиться в Париж. И там нашел себе невесту: я не видел ее, но знаю, что он не мог сделать плохой выбор. Он писал о ней восторженные письма. Она была польская еврейка. Сын уехал к ней на каникулы летом 1939 года — к ее родителям, а в сентябре немцы разгромили Польшу.

Письма, конечно, прекратились… Я страшно тревожился. Я знал, что фашисты делают с евреями. И знал, что сын не оставит ее.

Скоро приехал оттуда один наш соотечественник и рассказал…

Таусен продолжал говорить ровно, только голос его стал глухим.

— Они не успели уехать. Невесту Олафа схватили гестаповцы. Может быть, на его месте другой поступил бы иначе. Не знаю. Я не могу его осуждать. Я восхищаюсь им. Я бы и сам сделал так же. Это произошло при нем. У него был револьвер. Он знал, что его невесту ждет гибель, из их рук она не уйдет, что будут страшные мучения… И сын начал стрелять в гестаповцев. Убил двоих, а последними пулями — ее и себя…

Я хотел умереть. Но, видно, подсознательно я крепко привязан к жизни. В те дни я как-то проговорился Рольфсену, что мечтал об его острове. Он ухватился за эту идею, потому что знал: я был близок к самоубийству, И Рольфсен стал торопить меня готовиться к экспедиции.

Пользуясь консультацией Рольфсена, я закупил все необходимое. По его совету я приобрел ветроэлектрическую станцию. Купил два разборных дома, судно, орудия лова, сани. Впрочем, не буду вас утомлять перечислением того, что было заготовлено… Была у меня и портативная приемно-передаточная радиостанция…

— Куда же она девалась? — вскрикнул Гущин.

— Погибла при выгрузке. Я рассчитывал по радио знать, что происходите в мире… Сам связываться с людьми не собирался, но кто знает… Вот теперь как она необходима! Заряжать для нее аккумуляторы можно было от ветряка…

— Ну, а запасы пищи? Ведь пришлось, наверно, везти с собой очень много? — спросил Цветков.

— Нет, сравнительно немного. Вы сами убедитесь, что природа здесь хорошо снабжает нас. Правда, это требует тяжелых трудов. И порой очень опасно… Мы взяли с собой только сахар, соль, большой запас витаминов, чай, кофе… Да, еще спички. Папирос и табаку не брали — никто из нас не курит. Очень хорошо, что и вы не курите, а то страдали бы здесь.

Рольфсен нашел мне и этих людей — саамов. Они раньше жили на северном побережье Норвегии. Оба главы семейств — Арне и Эрик, с которым вы познакомились — принимали участие в некоторых плаваниях Рольфсена. Одно время они работали на его китобойном судне и вместе с ним побывали на этом острове. Остров им очень понравился своими природными особенностями, они охотно согласились переселиться сюда. Очень хорошие люди… Честные, работящие и добрые друзья. — Теплая нотка прозвучала в его голосе. — Приготовления я держал в глубокой тайне. С помощью Рольфсена я достал ложные документы, чтобы отправиться под видом частной полярной экспедиции. Я написал и отослал в редакцию одной из газет свое якобы предсмертное письмо…

— Это мы знаем… — сказал Цветков.

— Тем лучше. Значит, можно не все рассказывать. Газеты подхватили сенсацию.

Труп мой не был найден, и по этому поводу высказывались всевозможные догадки. А я в это время заканчивал последние приготовления.

Судно стояло в одной из гаваней на северном побережье Норвегии и было готово в любой момент поднять якорь. То немногое, что я должен был еще взять из дому, было упаковано в чемоданы.

И вот в самый последний момент Рольфсен предложил мне остаться. В том, что он искренне и охотно помигал мне в подготовке экспедиции, у меня не могло быть ни малейшего сомнения. Он вместе со мной продумал все до последней мелочи, нашел мне отличных помощников и друзей — саамов. Но все это он делал, чтобы отвлечь меня от мысли о самоубийстве. На худой конец, — говорил он, — лучше уйти от жизни на остров, чем смерть. Но и этот уход — малодушие.

Мне теперь трудно сказать… Может быть, ему и удалось бы убедить меня… Я был в том состоянии неустойчивого равновесия, когда случайная гирька может решить дело. Тут сыграло роль одно влияние, противоположное Рольфсену.

Среди моих сотрудников был один человек… Его имя вам ничего не скажет…

Довольно молодой, лет тридцати пяти. Несколько странный. Очень замкнутый и до крайности молчаливый. Нет, даже не то что молчаливый… Когда он говорил, он не смотрел на вас, а как будто следил только за своими словами. В глазах некоторых это придавало ему вид вдумчивого, серьезного человека, знающего цену своим словам. Откровенно говори, мне почему-то он был несимпатичен. Я чувствовал в нем что-то ускользающее, прячущееся… Но я убеждал себя, что я несправедлив к нему. Он был старателен, исполнителен. Инициативы в научных исследованиях он не проявлял, но был достаточно восприимчив к чужим идеям и даже мог их развивать — правда, в заданном направлении. Нужно сказать, что товарищи по работе не любили его, однако никто не мог объяснить причину этой антипатии. Я считал неправильным отрицательное отношение только на основе неопределенных впечатлений и потому всячески защищал его от других, как и от себя самого. Мне казалось, он был благодарен мне, и это нас как-то сближало… Хотя, конечно, о подлинной близости, о дружбе речи быть не могло.

Когда… я потерял сына… он первый выразил мне глубокое сочувствие — очень скупо и немногословно, однако у меня не было оснований сомневаться в его искренности. В это страшное время он сумел стать человеком если не близким мне, то, во всяком случае, таким, который больше других находился около меня. А я чувствовал себя беспредельно одиноким… Он так же смотрел на события, как и я… Правда, я не слышал в его тоне негодования, ненависти, когда он говорил о фашистах… Да он и говорил о них немного. Но он тоже был убежден, что цивилизация идет к неизбежной гибели, и находил, что я прав в своем намерении уйти от мира… Я ему открыл свою тайну, но не рассказал подробно, что именно намерен предпринять. Впрочем, он и не расспрашивал. А меня что-то самого, удерживало от окончательной откровенности с ним.

Странным мне казалось, что он, так же мрачно смотря на судьбу мира, как и я, не делал для себя какого-либо вывода. А меня он старался укрепить в решении уйти от людей. Конечно, если бы моя психика была в нормальном состоянии, я задумался бы над этим. Но я был так угнетен… Я не расспрашивал его… Так и осталась эта недоговоренность между нами… Можно сказать, он способствовал тому, что я окончательно принял решение.

Однажды ночью он пришел ко мне. Была глубокая осень. Помню, как шумели за окном дождь, ветер. Моя квартира была запущена, казалась нежилой. Стояли уложенные чемоданы. Я был словно один в мире. Один с репродуктором.

Бесстрастный голос ликтора говорил об успехах фашистов.

Он пришел ко мне. Я не удивился. Я был как во сне. Помню, что я говорил с ним о безнадежности, о том, что фашизм навсегда завладел миром. Он соглашался со мной. Против обыкновения, он говорил энергично, убежденно, я слушал его, как гипнотизера.

— Да, надо уйти, — говорил он. — В мире ничего не будет. Мир умирает. Надо уйти! Науки не будет. Искусства не будет. Радости не будет. Надо уйти и навсегда забыть о человечестве. Оно дало покорить себя.

Его слова были той маленькой гирькой, которая склонила чашу колебавшихся весов.

В последние месяцы своего пребывания на материке я работал над вопросом о значении эпифиза для развития организма.

Цветков вдруг привстал, что-то хотел сказать, но опять сел и продолжал слушать.

— Он очень интересовался этой работой, и, странное дело, чем больше мы оба убеждались в том, что вообще вся культурная жизнь человечества идет к гибели, тем больше приглядывался он к моей работе, тем энергичнее принимал в ней участие, записывал результаты исследований. Меня удивляла его непоследовательность, но, как я уже говорил, я тогда неспособен был вдумываться…

— А как его звали? — спросил Цветков.

— Это вам ничего не скажет… Андреас…

— Рихард Андреас? Автор книги «Влияние гормона эпифиза на раннее созревание животных»?

Таусен вскочил.

— Не может быть! — резко сказал он. — Он выпустил такую книгу? Когда? Вы видели ее?

— Книга эта вышла незадолго до оккупации Норвегии Гитлером. Я прочел о ней в одном журнале, а позже читал ее в английском переводе.

— Но ведь это же точное название темы моей работы. Значит…

— Значит, понятно, зачем он поддержал ваше намерение, — заметил Цветков.

— Но, позвольте… — медленно заговорил Таусен, — нельзя делать такие скорые выводы. Зачем предполагать в людях непременно низкие побуждения? Он заинтересовался темой. Меня не стало. Может быть, его пессимизм потом рассеялся… Хотя не знаю, почему бы это могло быть… И, быть может, он продолжал работать самостоятельно…

— Не ищите оправданий для Андреаса, — возразил Цветков. — Вы говорите, он пессимистически смотрел на судьбу человечества из-за тогдашних успехов фашистов? Могу вам сообщить существенный факт из его биографии: как только Гитлер захватил Норвегию, Андреас тотчас же перешел на его сторону и стал одним из идеологов расовой теории.

— Подлец! — вскричал Таусен.

— Вот именно, — сказал Цветков. — Конечно, подлец и гнусный лицемер! Он уже наказан по заслугам.

— Да, теперь понятно, — сказал Гущин. — Если вы открыли ему свое намерение исчезнуть из мира, он, конечно, никому не сказал! Но как только мы свяжемся с людьми, ваш приоритет будет восстановлен!

— Однако мы ждем продолжения вашей истории, — напомнил Цветков.

Таусен несколько успокоился и стал рассказывать дальше:

— Итак, я решился… Я и Рольфсену предложил отправиться со мною, но он категорически отказался: «Я все-таки хочу посмотреть, чем все это кончится и как сложится, — говорил он. — И какова бы ни была судьба человечества, я разделю ее».

Мы тепло расстались с ним. Это был единственный человек, который провожал меня и знал, куда я отправляюсь.

Вскоре мое судно отплыло из гавани. Стояла поздняя осень, условия для плавания были неблагоприятны, но ждать весны я не хотел.

— И вы были правы, — заметил Цветков, — потому что весной тысяча девятьсот сорокового года Гитлер напал на Норвегию.

— И, конечно, легко захватил ее! — убежденно сказал Таусен.

— Да.

— А потом он, по-моему, легко и быстро должен был разбить Францию, захватить Бельгию, Люксембург, Данию.

— Так оно и было.

— Вот видите! И затем та же участь в короткий срок должна была постигнуть Англию…

— А вот тут вы ошибаетесь! — вскричал Гущин — Это ему удалось труднее?

— Это ему совсем не удалось, — сказал Цветков, — потому что Советская Армия спасла Европу и все человечество.

Наступило молчание. Таусен сидел неподвижно, прямо. Его синие ледяные глаза потеплели.

Таусен поднялся с табурета и начал ходить взад и вперед по комнате. Его прежняя скованность исчезла.

— Скажите же мне, — спросил Таусен, — что произошло в мире?! — Он уже не говорил медленно и размеренно. Фразы стали не такими точными, резче зазвучал в них скандинавский акцент. — Я хочу знать! Если это все правда… Как это вышло? Что было? Все, все скажите!

И в этот вечер Таусен узнал обо всем, что произошло за последние годы, обо всех событиях, каких не приходилось испытывать человечеству за сотни лет.

Молодые люди чувствовали, что их слушатель потрясен, что в нем совершается глубокий душевный перелом, исчезает его ледяная оболочка. Он останавливал их, переспрашивал. Рассказчики перебивали, дополняли друг друга. Они видели, как от их слов постепенно рассеивается темный кошмар, так долго владевший Таусеном. Он слушал о том, как фашистская Германия напала на Советский Союз, использовала внезапность нападения и захватила большую территорию. Но в самом начале войны вождь советского народа Сталин твердо заявил, что фашистская армия будет разбита.

Как мог он это предвидеть с такой уверенностью? Однако Таусен теперь познакомился с людьми оттуда, и они говорили, что это осуществилось.

Чудо совершилось!

Но он — человек науки. Чудес не бывает.

Он узнал о страшных зверствах фашистов, о миллионах истребленных людей, о разрушенных музеях, сожженных неповторимых произведениях искусства, о душегубках и лагерях смерти. Но не это его поразило. Все это фашисты показали уже при нем. Потрясали только масштабы злодеяний, чудовищные цифры растерзанных людей: полтора миллиона в Майданеке, четыре миллиона в Освенциме, десятки миллионов людей, угнанных на каторгу, сотни советских городов и тысячи сел, от которых остались только груды щебня, кое-где уцелевшие стены и печные трубы; противотанковые рвы и шахты, заваленные грудами трупов; более шести миллионов замученных евреев.

Гущин вспомнил ненастный летний вечер в Москве, у памятника Пушкину. Он проходил мимо театра кинохроники и зашел туда. Показывали лагерь смерти. И Таусен услышал про тюки упакованных женских волос для матрацев, про склады аккуратно уложенной и подготовленной к отправке обуви. Склад очков — громадное помещение, где были ссыпаны горы очков. Сколько же было глаз, которые больше никогда не откроются!

По лицу Таусена текли слезы. Он опять встал и начал шагать по комнате.

Голос Гущина срывался.

Таусен узнал, как после широкого наступления избалованная легкими успехами в Европе фашистская армия получила ошеломляющий удар под Москвой. Немцы были уже в предместьях Москвы и предвкушали, как они войдут в великую столицу, — а им пришлось поспешно отступать, бросая танки и пушки.

Потом — сокрушительные удары под Ленинградом и Новгородом, в Крыму и в других местах.

Много еще пришлось вынести советским людям. Страшные и величественные картины блокады Ленинграда возникали перед Таусеном из сдержанного, но взволнованного рассказа Цветкова и Гущина.

— Чудес не бывает, — сказал Таусен. — Откуда же русские брали столько оружия, боеприпасов и снаряжения для такой грандиозной войны? Вы сами говорите, что вначале этого всего у вас было недостаточно.

В ответ Таусен услышал о том, как работали советские люди в годы войны, как перенесли на Восток заводы, и скоро оттуда помчались на фронт сотни и тысячи эшелонов с оружием. Он узнал, как воины закрывали своей грудью амбразуры вражеских дотов, как женщины вместе с подростками выполняли тяжелую мужскую работу.

— Нет, это не чудо! — сказал он, останавливаясь посреди комнаты и горящими глазами глядя на своих гостей. — Вы не могли не победить!

Он услышал, как огромная немецкая армия была зажата в смертельные тиски под Сталинградом и разгромлена впрах. И тогда решилась судьбы войны. Было еще много жестоких кровопролитных боев до того, как десятки тысяч советских пушек загремели у Берлина и победоносное красное знамя взвилось над рейхстагом.

— Рассказывайте еще, еще!

Таусен услышал о том, как суд народов десять месяцев разбирал неслыханные преступления фашистских правителей в Германии и дал им то, что они заслужили: виселицу и петлю. С облегчением узнал о том, что предатель его родины Квислинг поплатился расстрелом за измену родине, и о том, как суды Советского Союза и стран новой демократии покарали фашистских бандитов. Он узнал, как капитулировала Япония, как за четыре года было восстановлено и стало еще крепче народное хозяйство Советской страны, как работают освобожденные народы, создавая новую жизнь.

Наконец наступило молчание и такая тишина, что стук в дверь заставил всех вздрогнуть, словно выстрел. На самом деле стучали очень тихо. Таусен даже не сразу сообразил, что это стучит его работница. Он что-то односложно ответил ей.

Вкусный ужин был приготовлен из жареной птицы, и Цветков подумал: «А хозяин, пожалуй, и не думал окончательно отрекаться от жизни, если он так заботится о еде. А теперь… Теперь академику надо вернуться к людям, к работе… Он много может дать, ведь он уже понял…»

А Гущину казалось, что скоро исполнится то, к чему он стремился.

Ведь Таусен говорил о судне, на котором он приплыл сюда. Правда, он говорил, что оно в плохом состоянии… Но Гущин видел судно целым и невредимым. В его воображении оно было похоже на дрифтер. Оно стояло в бухте, чуть покачиваясь на легкой зыби. Его дымящаяся труба слегка откинута назад, и все оно напряжено, как бегун, ожидающий сигнала, чтобы сорваться с места. Шумно дышит его машина…

Не будучи в силах оторваться от зрелища, которое стояло перед ним как галлюцинация, Гущин спросил хозяина:

— Как ваше судно? Можно его наладить?

— Нет, — сказал Таусен, — я не ошибусь, если скажу, что его фактически не существует.

Мечта налетела на действительность, как поезд на препятствие, и крушение было тем сильнее, чем стремительнее было движение.

Спустя секунду Гущин спросил:

— Что же с ним все-таки стало?

— Ведь я вам еще не досказал всей истории, — ответил Таусен. — Я уже говорил, что предпринял свое путешествие в неблагоприятное время года, Баренцево море зимой замерзает, кроме довольно широкой части у норвежских берегов, где его согревает теплое течение. Граница незамерзающего моря идет от острова Медвежьего на восток, потом уклоняется к юго-востоку, затем резко поворачивает к югу, где доходит до берегов Кольского полуострова, примерно около острова Кокуева.

Таусен опять раскрыл атлас:

— Вот видите: здесь эта граница показана штриховой линией.

Плаванье было так трудно, что ни при каких других обстоятельствах я не решился бы на него. Рольфсен меня обо всем предупреждал. Собственно говоря, тут был огромный риск. Неудивительно, что я на него пошел. Перед этим я вообще был готов расстаться с жизнью. Но саамы вели себя исключительно храбро. Они привыкли к полярной жизни, полной тяжелых трудов и опасностей. А переселение на этот остров их привлекало, как я уже говорил вам. Я хочу добавить, что здесь оказалось небольшое стало диких северных оленей. Они легко приручаются. У саамов своих оленей не было, а они очень любят этих животных и дорожат ими.

Весь экипаж судна состоял из меня и саамов. Обязанности капитана выполнял глава второй семьи — Арне.

Да, так вот: примерно за сороковым градусов долготы пошли тяжелые пловучие льды. И, собственно, мы не добрались бы до этого острова, если бы не ветвь теплого течения, по которой мы следовали. Она широка, но льды в нее проникали, и чем дальше, тем больше. Не раз казалось, что наше небольшое судно треснет среди них, как ореховая скорлупа. Но Арне вел его упорно искусно.

С большим трудом и опасностями мы доплыли до острова. Было уже очень холодно, и над теплой водой, по которой мы шли, почти все время поднимались густые туманы. Трудность и опасность плавания от них сильно увеличивались.

Мы вошли в бухту — я вам, кажется, говорил, что здесь есть очень удобная естественная бухта. Наше судно с его мелкой осадкой подошло почти к самому берегу. Мы сразу принялись за выгрузку. И вот тут-то мы потеряли радиоустановку.

— Как же? — быстро спросил Гущин.

— Нелепая случайность. Ящик с лампами упал в море.

— Да ведь вы говорите — там неглубоко!

— Очень мелко.

— Так в чем же дело?

— К несчастью, ящик попал под киль судна, разбился, и все сплющилось в лепешку.

— Эх! — с досадой вырвалось у Гущина.

— Саамы очень горевали, — сказал Таусен. — Но это было непоправимо. Я тоже сначала огорчился. Но потом… — Он махнул рукой. — Вспомните, в каком я был состоянии, когда ушел от людей…

Таусен замолчал, отдавшись воспоминаниям.

Он отчетливо помнил тот пасмурный день. Был небольшой сравнительно мороз — градусов десять. Сильный ровный ветер дул непрерывно. Саамы — и взрослые и дети — были очень оживлены. Все радовались, что благополучно окончен долгий опасный путь. Саамы были счастливы, что у них будет здесь свободный промысел в необозримых морских просторах, свои олени, свой остров — пусть небольшой.

Таусен и сам был возбужден и доволен. Трудный путь был позади.

Цель была достигнута, а это всегда радует сильного человека. Занялись выгрузкой и устройством на острове.

Таусен оставил позади жизнь, оставил все и, как он думал, навсегда.

Если бы он мог чувствовать и радоваться так, как эти непосредственные дети природы! — думал он, глядя на довольные, счастливые лица саамов. Таусен успел сдружиться с ними за время пути.

Никогда не забудет он первых дней на острове. Это было незадолго до наступления полярной ночи. Дни быстро кончались, но долго длились сумерки.

Людей не приходилось торопить.

Саамы так старались, что в первый же день до темноты успели собрать один дом.

— Ночевали мы на судне, — продолжал рассказывать Таусен. — На следующий день собрали большой дом. Дома эти очень просты, собираются быстро. Но жить в них еще нельзя было — не было отопления, и мы два дня оставались на судне.

На третий день смонтировали ветряк, сделали проводку, установили лампы и поэтому смогли работать и после наступления темноты. Поставили электропечи, провели освещение и на четвертый день перебрались в дома…

— Позвольте… — перебил Гущин. — Значит, вы собрали дома и смонтировали ветряк у самой бухты?

— Совершенно верно. Там мы прожили первую зиму. Мы думали, что поселиться у самого моря будет удобнее, но не учли, что пресная вода, необходимая нам и нашим животным, была очень далеко, а отправляться за ней нам приходилось гораздо чаще, чем в море. И в первое же лето мы перенесли сюда дома и ветряк, а следующей зимой соорудили ледяную постройку.

— Какую же? — спросил Гущин.

— Вы в ней были, — ответил Таусен.

— Это куда утку отнесли?

— Совершенно верно.

— Да неужто! Я и не заметил, что она ледяная.

— Здесь леса нет, — объяснил Таусен, — а нам трудно было даже привезти достаточно дерева для мебели.

— Это неплохо придумано, — сказал Цветков. — У нас в Москве и в других городах есть ледяные склады для продуктов, и они стоят по нескольку лет.

— Помещение, в котором вы были, — продолжал Таусен, — лишь часть ледяной постройки. В нем я держу подопытных птиц. В других помещениях — моя лаборатория и склады. Все они, по мере надобности, отапливаются такими же электрическими печами, как и жилые дома. Нужна, конечно, хорошая изоляция.

Как видите, я неплохо справился и со строительными задачами. Правда, я предварительно взял с Большой земли литературу по этому вопросу.

— Ну, а судно? — спросил, явно волнуясь, Гущин. — Что же все-таки с ним? Я жду, когда вы скажете, что с ним сталось. Вы на нем прибыли, вы его не уничтожили — куда же оно девалось?

— Стоит в бухте, — спокойно ответил Таусен.

Гущин вскочил, глаза его заблестели.

— Чего же мы ждем? — вскричал он. — Скорее туда!

— Незачем, — сказал Таусен. — От него остались одни обломки. Его и бури трепали и волны. Мы о нем не заботились. Я решил, что оно нам никогда не понадобится. Так что, как видите, вернуться на Большую землю не на чем.

— Нет, нет, мы вернемся! — горячо и убежденно сказал Гущин.

— Я тоже в этом не сомневаюсь, — спокойно подтвердил Цветков.

Наступило молчание.

Таусен задумался.

Да, советские люди — люди незнакомого ему, иного склада…

Он подумал о том, что, наверно, когда немцы заняли огромную часть русской земли и уже подходили к Москве, русские были так же убеждены в своей победе.

Одни из них, вероятно, говорили об этом пылко, как Гущин, другие — спокойно, как Цветков, в зависимости от темперамента.

Но ни у кого не было и малейшего сомнения. Иначе разве они могли бы победить?

После обеда, когда за окном сгустились сумерки и в комнате зажгли свет, Таусен признался, что очень устал от ночных событий и сегодняшней охоты.

— Да и вам, мои молодые друзья, не мешает отдохнуть.

— Послушай-ка, — сказал Гущин Цветкову, как только они остались одни, — зачем ты дал мне знак молчать?

— Когда это? — не сразу понял Цветков.

— Когда я чуть не сказал о наших гигантах.

— А зачем? Сам увидит. Тогда это будет убедительнее. Ведь ему кажется, что он неслыханную вещь сотворил. И вдруг так его разочаровать! Нельзя же без подготовки — десять лет он был оторван от мира…

— Ты, пожалуй, прав.

— Ну вот. А тогда это будет нагляднее, и, главное, огорчение смягчится радостью, что он опять в широкой человеческой среде, что сможет работать вместе с большими учеными.

— Ты убежден, Юра, что мы скоро будем там и что он отправится с нами?

— Безусловно. А ты?

— И я тоже убежден.

Внезапно Цветков схватил Гущина за руку, глаза его потемнели.

— Что ты, Юра! — удивился Гущин.

Цветков приложил палец к губам, делая знак молчать.

И тогда они услышали слабый, отдаленный звук выстрела.

— Это второй, — шепнул Юрий. — Скорей на крыльцо!

Они выбежали из дома. Морозный ветер слегка пощипывал лицо.

И вдруг в тишине со стороны бухты раздалось еще несколько смягченных расстоянием выстрелов.

— Кто может там стрелять? Ведь наши все дома, — удивился Гущин.

Он бросился в дом, схватил ружье, вернулся и выстрелил подряд три раза. И снова, словно в ответ, со стороны бухты донеслись три негромких выстрела.

— Да ведь это люди с Большой земли! Люди, Юрка! — закричал Гущин.

Он обхватил приятеля и закружил его. Выбежал на крыльцо Таусен. В большом доме вспыхнул свет. Оттуда бежали саамы.

— Что случилось? — встревоженно спросил Таусен.

— Люди, люди с Большой земли! — громко повторил Гущин.

— Да, это, очевидно, так, — сказал Таусен, когда ему объяснили, в чем дело.

И новым для него, взволнованным и резким тоном добавил:

— Мы сейчас отправимся им навстречу. Может быть, они дают сигнал и им нужна помощь?

Гущин с трудом сдерживал дрожь. Ему показалось, что у него под меховой шапкой зашевелились волосы.

Возбужденно переговариваясь, выбежали саамы.

Таусен отдал им распоряжения и скрылся в доме.

Через несколько минут Таусен, Гущин и Цветков были готовы. У крыльца их ждала группа вооруженных саамов.

Не успели они отойти от дома, как их нагнал еще один человек. Таусен осветил его фонариком. Москвичи с удивлением узнали Ганса. Правда, Таусен накануне сказал им, что рана Ганса не тяжела, и все же они не ожидали так скоро увидеть его на ногах.

Между Гансом и Таусеном произошел короткий разговор. Речь Ганса была так выразительна, что Цветков и Гущин поняли ее без труда: он настаивал, чтобы его взяли с собой, и при этом энергично двигал правой рукой, показывая, что она не болит. Но Таусен не согласился. Ганс, опечаленный, повернул к дому, а маленький отряд быстро направился к бухте.

— Да неужели они не двигаются? — возмущался Гущин. — В чем дело, не пойму!

Долго шли они молча, шагая в ногу, вглядываясь в даль.

Наконец между холмами засинело мере. На беспредельной синеве ритмично вспыхивали белые барашки.

Люди прошли между холмами и вышли к бухте. Теперь вода стояла высоко — был прилив. Печальная развалина судна «Мария» чуть колыхалась на прибрежных волках. А неподалеку от нее, вплотную к суше…

— Да это ракетоплан! — крикнул Гущин сдавленным голосом.

От машины поднялся человек и пустился бегом к ним навстречу с криком «ура».

Гущин первый бросился обнимать незнакомца и, не рассчитав своих движений, повалился вместе с ним на землю.

Незнакомец быстро встал и помог подняться Гущину. Он был очень молод — вряд ли старше двадцати лет. Вздернутая верхняя губа придавала ему мальчишеский вид. Он был строен и крепок. Приветливым и в то же время недоумевающим взглядом смотрел он на островитян.

Гущин обернулся к Таусену; он видел впервые, как оживилось его лицо, засверкали глаза. Цветков молча взял руку Таусена, сжал ее, ощутил ее дрожь.

Саамы тоже с волнением смотрели на пришельца.

Юноша почувствовал неловкость от загнувшегося молчания.

— Кто вы такие, товарищи? — спросил он.

Дорогой нетерпеливый Гущин несколько раз уходил далеко вперед, но каждый раз Таусен сердито кричал ему вдогонку, чтобы он не отрывался от группы.

«Где они? Ждут у самой бухты или идут навстречу? — думал Гущин. — Может быть, они уже совсем близко — в темноте не видно, и через несколько минут или даже секунд мы с ними встретимся!»

Подойдя к Таусену, он поделился с ним своими соображениями.

— Повторите сигналы! — сказал Таусен.

Гущин на ходу вскинул винтовку и трижды выстрелил. Ветер, ровный, настойчивый, дул в сторону бухты. Через несколько секунд оттуда раздались три отчетливых выстрела — они звучали слабо, издалека.

— Видно, они и не думают двигаться к нам! Что их там держит? — с досадой говорил Гущин.

— Придем — увидим, — лаконически возразил Таусен.

Гущину хотелось броситься бегом, но он решил не сердить больше Таусена и с трудом сдерживал себя. Цветков почувствовал его состояние.

— Потерпи, Сурок, — шепнул он ему, — немного осталось.

Небо на востоке стало сереть. Начиналось утро. Медленно заалел на пасмурном небе восход невидимого за облаками солнца.

Рассвело. Перед ними расстилалась пустынная равнина. Вдали виднелись холмы.

— Повторить сигналы еще раз? — спросил Гущин.

— Не помешает, — согласился Таусен. — Пусть слышат, что мы приближаемся.

Гущин снова выстрелил три раза. Тотчас же раздались ответные выстрелы.

— Они приближаются! — радостно воскликнул он.

— Это мы приближаемся к ним, — возразил Таусен.

— Мы русские! — закричал Гущин.

От ракетоплана отделился и приблизился к ним еще один человек. Гущин сразу узнал его. Правда он впервые видел знаменитого полярного летчика, но хорошо знал его по портретам. Острые глаза, вертикальная морщинка на лбу над переносицей, молодое дерзкое лицо. Оно хорошо давалось художникам, фотографам и кинооператорам.

— Здравствуйте, товарищ Петров! — крикнул Гущин и схватил летчика за руку.

— О, смотрите-ка, это, видно, знакомые! — заметил юный спутник Петрова.

— А кто хоть заочно не знаком с Петровым? — восхищенно говорил Гущин, все еще пожимая обеими руками маленькую крепкую руку Петрова.

Таусен схватил вторую руку Петрова и крепко сжал ее.

— Спасибо за теплый прием! — сказал Петров. — Мы с Ирининым, — он кивнул на своего юного спутника, — страшно рады вам. Во-первых, потому, что нашли русских людей там, где не ждали…

— Мы не все русские, — перебил Таусен.

Петров посмотрел на него и саамов, во все глаза глядевших на новых людей.

— А как вы здорово говорите по-русски! — поразился Петров. — А вы? — обратился он к саамам.

— Нет, они, к сожалению, не говорят по-русски, — сказал Таусен. — Но какая счастливая случайность…

— Что случайность? — удивился Петров.

— То, что вы сюда залетели.

— Да что же это все-таки за остров? — спросил Иринин. — Его ни на одной карте нет.

Но Петров не дал ответить на вопрос Иринина и обратился к Таусену:

— Это вовсе не случайность… Впрочем, об этом после. А то мы никогда не договоримся. Давайте сначала познакомимся. Мою фамилию вы уже знаете. А товарищ Иринин — техник-радист, мой верный товарищ в полетах и приключениях.

Он вопросительно посмотрел на Таусена.

Тот церемонно поклонился:

— Академик Орнульф Таусен.

Имя Таусена было незнакомо Петрову, но звание академика внушило расположение.

— Я очень рад, — сказал он. — У меня такое впечатление, что все вы давно не видели людей с Большой земли.

— Это не совсем так, — возразил Таусен. — Вот эти два молодых человека прибыли сюда только неделю назад, а я и все остальные действительно живем здесь десять лет.

— Ого! — удивился Петров. — Как же вы сюда попали? И зачем? И что вы здесь делаете? А на чем прибыли эти два товарища?

— Ну, — сказал Цветков, — на ваши вопросы отвечать очень долго. Скажите лучше, что значит ваш ответ, что вы не случайно попали сюда? И почему вы ночью стреляли?

— Боюсь, — ответил Петров, — что на ваши вопросы так же долго придется отвечать, как на мои.

Таусен как радушный хозяин вмешался в разговор и пригласил всех отправиться к дому.

— По дороге обо всем побеседуем. Должны же вы отдохнуть с пути! А затем я вас познакомлю и с островом и со всеми его обитателями.

— А много здесь населения? — спросил Петров.

— Семнадцать человек, включая недавно прибывших, — ответил Таусен.

— А итти к вам далеко?

— Часа два с половиной.

— Конечно, — сказал Петров, — мы охотно и с благодарностью готовы воспользоваться вашим приглашением. Да ведь нам вдвоем уходить нельзя, а остаться одному из нас — обидно. Тут невозможно оставить машину без присмотра. На нас уж какие-то чудовища напали ночью. Мы в темноте хорошенько не разглядели.

— Это вы в них и стреляли? — спросил Цветков.

— Ну да!

— Кто же это мог быть? — удивился Таусен.

— Вы же сами, академик, сказали, что лучше побеседовать по дороге. А то мы до вечера друг друга будем засыпать вопросами. Тебе, Дима, — ничего не поделаешь, — придется подежурить в машине.

— Досадно, но ничего не поделаешь! — сказал Иринин.

— Может, ты боишься остаться один?

— Чего и когда я боялся? — обиделся Иринин. — Вам по дороге все расскажут. А когда я узнаю?

— Узнаешь. Не бросать же машину на произвол судьбы! Кстати, — обратился он к островитянам, — куда это вы направлялись целым отрядом?

— К вам на помощь, — ответил Таусен.

— Я так и думал. Спасибо… Так видишь, Димочка, мне все-таки необходимо как командиру машины раньше всего ознакомиться с неизвестным доселе островом, связаться с населением и потом, не медля, подробно обо всем доложить. При первой возможности вернусь или пришлю тебе смену. А ты пока радируй в Москву о ночных происшествиях, о том, что обнаружили остров… Будьте добры, академик, сказать координаты.

Таусен сказал.

— Ну вот, сообщи…

— Позвольте, товарищ Петров… — вдруг сказал Гущин, тяжело дыша от волнения. — Да… как ваше имя-отчество?

— Александр Филимонович.

— Позвольте, Александр Филимонович, — ведь нам надо раньше всего связаться с Большой землей. Нас, наверно, считают там погибшими.

— Э! — воскликнул Петров. — Да вы, начерно, те самые, кого я ищу!

— А кого вы ищете? — спросил Цветков.

— Гущина и Цветкова.

Едва Петров произнес эти слова, как Гущин кинулся к нему.

Петров отступил на шаг, крепко уперся, и только потому дружественный натиск Гущина не сбил его с ног, как Иринина.

Иринин засмеялся:

— Это здесь род приветствия, на острове: вновь прибывших обязательно сбивают с ног.

— Но не со всеми это удается, — отшутился Петров.

— Александр Филимонович! — воскликнул Гущин. — Дайте же нам связаться с нашими близкими! И с газетой!

— Ну, конечно, связывайтесь, друзья! — сказал Петров. — Разумеется, это раньше всего, а потом уж познакомимся с островом. Но как ни велико ваше нетерпение, сначала мне придется доложить о выполнении данного мне поручения.

Петров старался по возможности сократить свой доклад: он понимал, с каким нетерпением около кабины ждали своей очереди его новые знакомые. Гущин не мог стоять на месте — прохаживался взад и вперед, словно из угла в угол воображаемой комнаты, и ни с кем не разговаривал.

А Цветков стоял спокойно у борта ракетоплана и беседовал с Ирининым. Гущин бросал на него быстрые взгляды и завидовал его выдержке, которую всегда хотел и никогда не умел в себе выработать. Таусен что-то объяснял саамам, и они с сочувствием поглядывали на Гущина и Цветкова.

— Ну, — крикнул наконец Петров, распахнув дверь кабины, — прошу, друзья! Кто первый?

Гущин стремглав бросился к нему, но тут же остановился, словно его схватила чья-то невидимая рука, и сказал:

— Цветков первый!

— Да иди ты! Я вижу, тебе неймется, — возразил Цветков.

Но Гущин заупрямился. Цветков хорошо знал нрав своего друга — его уж теперь никакими силами не сдвинешь. Юрий улыбнулся, махнул рукой и вошел в кабину.

— Вы, случайно, не знаете, где может быть академик Рашков? — спросил он на ходу Петрова.

— Еще бы! Знаю, конечно. Он в рыболовецком колхозе «Победа». Как только узнал, что вы попали в шторм, прибыл туда тотчас же. Он следит за поисками.

Я вас сейчас свяжу с ним.

— Нет, раньше всего с матерью, пожалуйста, — слегка смущенно сказал Юрий.

И вот через минуту он услышал ее знакомый родной голос. Но что-то новое появилось в нем. Нотка усталости? Он видит на экране телевизора еще молодое лицо матери: прямой, худощавой и высокой, как он, с такими же огненно-рыжими, но уже чуть выцветающими волосами, с таким же прямым крупным носом, — и он замечает незнакомые морщинки в углах рта. «Это я отнял часть ее молодости — ведь она, наверно, прощалась со мной навсегда!»

После нескольких коротких нежных слов Юрий спохватился:

— А теперь, мама, я позвоню Рашкову.

— Ну конечно, — ответила она. — Теперь только часы остались до нашей встречи!

На экране видеофона появилось полное лицо Рашкова, его белокурые седеющие, зачесанные назад волосы, голубые смеющиеся глаза.

— Ну-ну, — скороговоркой произносит Рашков, — я не хочу говорить о моей радости — ведь вас считали уже погибшими…

— А искали все-таки? — улыбнулся Цветков.

— Как же не искать! Люди-то наши! — смеется Рашков.

— Вы знаете, Николай Фомич…

— Все знаю, — перебивает Рашков, — и про Таусена, и про остров, и про чудовищ…

Цветков изумился, но потом сообразил, что донесение Петрова, очевидно, сейчас же транслировалось. Ну что ж, тем лучше — не надо повторять…

— Скоро увидимся, и все расскажете подробно, — говорит Рашков.

— А где увидимся? — спрашивает Цветков.

— Я вас буду ждать здесь, если, конечно, хозяин вашей машины не возражает и поднимет вас за облака.

— Хозяин машины не возражает, — вмешался в разговор Петров. — Только это будет еще не сегодня — мне надо познакомиться с островом: здесь, оказывается, целая колония.

Но тут терпение Гущина подошло к концу, и он встал в дверях кабины. Цветков и Петров посторонились и спустили его. Гущин прежде всего соединился с редакцией. Но, к его большой радости, там тоже новости уже знали.

— А подробно обо всем по приезде, — сказал заведующий отделом. — У вас, наверно; материала на целый ряд очерков.

— Даже на роман! — уверил Гущин.

Теперь можно поговорить с близкими. Но родных у Гущина нет, его близкие — это его товарищи и друзья.

Отец его погиб на фронте во время Отечественной войны, а мать и сестра умерли от голода в Ленинграде во время блокады. Самый близкий и дорогой его друг — Лена. Она работает в Мичуринске. Скоро он увидел ее на экране — она стояла в оранжерее, у ветки, усыпанной гигантскими плодами. Лена подняла голову, и вдруг такая волна света залила ее круглое, курносое лицо, что Гущин сощурился, как от солнца.

— Лева, — сказала она тихо, с глубоким вздохом облегчения, — жив, ты жив!

— А ты думала, что мы погибли? — спросил Гущин.

— Ни минуты не думала, — упрямо ответила Лена, сдвигая брови.

— Почему? — удивился Гущин.

— А я знаю: вы не такие, чтобы погибнуть! — почти сердито ответила она.

На следующее утро Петров решил заняться осмотром острова. Эрик отправился к ракетоплану, чтобы заменить Арне на дежурстве, а Таусен повел своих новых гостей осматривать ветросиловую станцию, дома, ледяную постройку, лабораторию, горячий источник, огород, сад и поле. Им показали стадо оленей, которым гордились саамы. На острове в изобилии рос олений мох — ягель.

— Вы прямо Робинзон, — сказал Петров Таусену.

— Не совсем, — возразил Таусен. — Робинзон долго был один, потом ему помогал только Пятница. А у меня, видите, четырнадцать верных друзей. Без них я пропал бы.

— Но вы добровольно не откажетесь сейчас от многих миллионов друзей, — продолжал Петров. — И потом все, что вы сделали, обнаруживает, конечно, ваш организаторский талант, а все это можно развернуть в таких масштабах!..

Он взглянул на Таусена, который молча потупился, и поспешил переменить разговор:

— А ведь это чудо, что до сих пор никто на вас не наткнулся. Доплыть сюда трудновато, но долететь — пустяк.

И он предложил Таусену, не откладывая, собираться в дорогу.

Какие могут быть сборы? И что ему брать с собой? Разве Отто? Иринин очень сдружился с гигантским псом и настаивал, чтобы его взяли. Петров не возражал.

Решили взять также карликов — оленя и тюленя. Тюленя поместили в банке с водой и закрыли ее плотной пробковой крышкой. У пробки крупные поры, воздух в банку будет проникать, тем более что полет будет недолгий.

Из вещей Таусена взяли несколько сделанных им чучел исполинской гагарки и с десяток ее законсервированных яиц. Таусен захватил с собой богатую коллекцию фотографий, которые он сделал на острове.

— А вы нам не говорили, что занимаетесь фотографией, — заметил Цветков.

— Я уже два года не занимаюсь этим, — ответил Таусен. — Вышли бумага и материалы, хотя я взял их много.

В небольшой ящик были уложены снимки с видами острова, фотографии ветряка и других сооружений, озера, источника, сада, огорода и поля, складов, бухты с разбитым судном, берега с норландботом и сараями. Но с особенной любовью Таусен уложил портреты своих друзей — саамов, снятых отдельно и группами.

Все было готово к отъезду.

Таусену одновременно было и радостно и тяжело.

«Осталось сесть в машину и в одну секунду расстаться с островом, — думал он, — остров, где прошло столько долгих и странных лет».

Но не в острове, конечно, дело, а в людях. В людях, с которыми он так сжился, столько перенес и вытерпел…

Вот они все: бесстрашный Эрик, рулевой и охотник, умелый и находчивый техник; всегда живой и веселый Арне, оленевод. Он очень любит животных, он постоянный помощник Таусена при научных экспериментах. Тяжело расставаться с милой Амалией, тихой и молчаливой, преданной старому ученому всей душой! Она такая исполнительная и точная!

А неутомимая, упорная в труде Марта! Как будет не хватать ее!

Вот Инга — белокурая дочка Эрика и Амалии. Когда отплыли из Норвегии, ей только что исполнилось три года. Теперь ей уже четырнадцать. Она очень способная, отлично учится, все на лету схватывает. Недавно Таусен начал заниматься с ней английским языком, и она сделала большие успехи. Кто ее теперь будет учить? Да, но теперь у нее будет все, чего она была лишена… по его вине: радио, газеты, книги.

Инга еще ребенок, но она уже в море ходит, на рыбную ловлю…

На год старше ее Кнуд.

Мальчик, любимец Таусена, как бы почувствовал, что в этот момент академик подумал о нем. Он встретил взгляд Таусена и подошел к нему.

— Господин Орнульф, — сказал он, — нам теперь, наверно, будет много лучше, чем было. Говорят, у нас будут удивительные вещи: радио и газета… Только я не знаю, что это такое, — наивно добавил он.

— Скоро узнаешь, — рассеянно сказал Таусен.

— Нам будет много лучше, — повторил Кнуд, — но…

Но тут с него разом слетела вся выдержка взрослого охотника. Он разрыдался и бросился на шею Таусену. Академик обнял его и поднял глаза на окружающих.

Вот стоят старшие из молодого поколения — двое юношей и три девушки, уже вполне сложившиеся люди. Такие на континенте служат в армии, выходят замуж, женятся. В каком жестоком и эгоистическом ослеплении он был, когда намеревался заточить их на этом острове, лишить их нормальной человеческой жизни! И как снисходительно отнеслись саамы к его эгоизму!

Как взрыв от детонации рождает другие взрывы, так рыдание Кнуда вызвало бурную вспышку горя среди саамов.

Приезжие с волнением наблюдали эту картину. Таусен прерывисто говорил по-норвежски:

— Ну, друзья мои… Но мы не будем так оторваны… Я буду навещать вас…

Петров примиряюще сказал:

— Вот что, господин Таусен: по-моему, надо, чтобы кто-нибудь из саамов отправился с нами на Большую землю.

Таусен обернулся к нему.

— Надо же привезти газеты, радио, — продолжал Петров, — да еще многое, наверно, будет нужно.

— Конечно, нужно, — подхватил Таусен. — Нужны новые аккумуляторы для ветросиловой станции — кончится же когда-нибудь наш запас — электролампы, ружья, патроны, снасти… да мало ли… Конечно, все это нужно!.. Кому же полететь?

Он задумался на минутку:

— Пусть летит Кнуд.

Мальчик, услышан свое имя, вопросительно взглянул на Таусена. Академик сказал ему по-норвежски о своем намерении. Кнуд опять бросился ему на шею — на этот раз с криком восторга. Арне смотрел на сына и улыбался.

Марта, на лице которой еще не высохли слезы от предстоящей разлуки с Таусеном, снова заплакала.

— Разве ты не хочешь, чтобы Кнуд первым побывал на Большой земле, увидел людей и их жизнь? — спросил Таусен ее по-норвежски.

— Конечно, хочу! — ответила она, быстро вытирая слезы.

В колхозе «Победа» уже знали из радиопередач, что Цветков и Гущин нашлись живыми и невредимыми на неведомом острове и летят к ним вместе с академиком Таусеном, который считался давно умершим. Шумная толпа собралась на берегу.

Ракетоплан сел в гавани, подрулил к самому берегу, ярко освещенному электрическими фонарями.

Первым вышел из машины Таусен, медленно, осторожно ступая по мягкому песку.

— Шагай смелее! — крикнул кто-то из толпы. — Сухая вода!

Таусен остановился.

— Не понимаю! — громко сказал он. — Как это сухая вода?

— Сухой водой у нас отлив называют, — объяснил кто-то.

— Товарищи, а ведь это и есть академик Таусен! — сказал другой голос.

Из толпы вышел невысокий человек. Он потряс руку Таусена и представился:

— Председатель колхоза Миронов.

Таусен молча ответил крепким пожатием.

К Миронову уже подходили Цветков и Гущин.

— Живые, живые! — говорил Миронов, обнимая их поочередно и целуя в щеки.

Москвичи почувствовали при этом объятия угловатость и твердость его искусственной левой руки.

— Живые, живые! — повторяли они, обнимая Миронова.

Вышли и два последних пассажира ракетоплана.

Вдруг толпа в ужасе шарахнулась: из машины большим прыжком выскочил Отто и остановился, рассматривая незнакомое общество.

И без того страшный по размерам, да еще без левого глаза, пес казался чудовищем.

— Ай, — завизжала какая-то женщина, — что же вы его не держите?

— Это медведь! — крикнул кто-то из мужчин.

Еще одна женщина взвизгнула.

— Тише! — сказал Миронов громким, хотя и дрогнувшим голосом. — Не бойтесь, он наверняка ручной, а то бы разве взяли его?

— Конечно! И притом это вовсе не медведь, а просто собака, — объяснил Таусен.

— Ну да, как бы не так! — возразил кто-то из колхозников.

Но Отто, словно подтверждая слова своего хозяина, залаял так оглушительно, что поморы сперва испугались, а потом весело расхохотались.

— И впрямь собака! — воскликнул тот же колхозник, который принял Отто за медведя.

Кнуд нес в руках клетку с крошечным оленем. Но всех так ошеломил Отто, что на клетку никто не обратил внимания, как и на банку с тюленем в руках Иринина.

Цветков с беспокойством оглядывался кругом: а где же Рашков?

В это время кто-то положил руку ему на плечо. Цветков обернулся и увидел своего учителя.

— Простите, Юрий Михайлович, я задержался у телефона — говорил с институтом…

Рокочущий басок звучал ласково, и Цветкову стало вдруг неловко, что всемирно известный ученый, пожилой человек, такой занятой, оставил институт, свою работу — пусть на неделю, — чтобы встретить его, что он, Юрий, причинил столько волнений и ему, и матери, и всем…

«Но он же не меня одного встречает», — думал, оправдываясь перед самим собой, Цветков.

К Рашкову подошел Таусен.

Они познакомились.

— Второй раз я в России, — глухо сказал Таусен. — И в этот раз после того, как она спасла мир… А у вас, господин Рашков, я должен просить извинения.

— Да за что же? — удивился Рашков.

— За то, что я плохо подумал о вас… Ну, хорошо, теперь все будет ясно, — засмеялся он.

Гущин и Цветков впервые услышали его смех; он был какой-то отрывистый, непривычный.

Прибывших засыпали расспросами, им пожимали руки, их обнимали.

Наконец Миронов скомандовал:

— Пошли к жилу! Это что за порядок — гостей у воды держать?

Рашков отыскал Гущина и крепко пожал ему руку.

Все направились к поселку.

По дороге Таусен обратился с просьбой к Миронову устроить привезенных животных.

— Это собаку?

— Не только.

Таусен подозвал Кнуда и Иринина и показал Миронову оленя в клетке и тюленя в банке. Председатель ахнул:

— Вот так чудо! Рогатая мышка! А лягушка к чему?

— Это не мышь и не лягушка, — сказал Таусен. — Я потом все объясню. Так обещаете устроить?

— Сейчас все будет в порядке, — ответил Миронов и, подозвав из толпы колхозников парнишку, что-то сказал ему, а потом обратился к Таусену: — Не беспокойтесь, всех устроим, как кому полагается.

Пока дошли, успели продрогнуть. В большой избе Миронова их встретило уютное тепло. Стол был уставлен закусками и вином. Высокая худощавая хозяйка, в платке, плотно закрывающем волосы, кланяясь, говорила нараспев:

— Добро пожаловать, гости дорогие, жданные, званые! Не порато богат ужин, порато рады вам!

— А я думал, я хорошо знаю русский язык, — растерянно сказал Таусен. — Что это за «порато»?

— Знаете, академик, — успокоил его Миронов, — иных наших поморских словечек и в России не знают. «Порато рады» значит «очень рады».

В избу вошли еще несколько колхозников. Все уселись за стол, стало шумно и весело. Цветкова и Гущина попросили рассказать подробно обо всем, что с ними произошло после их отъезда на катере.

Все слушали, затаив дыхание, лишь изредка тихо вскрикивали женщины.

Один Кнуд не понимал рассказа. Но он не чувствовал себя одиноким. Он сидел рядом с хозяйкой, она подкладывала ему на тарелку лучшие куски. Хозяйка вспомнила своего сына, убитого на войне; она с нежностью гладила Кнуда по коротко остриженным волосам, приговаривая:

— Ничего, ничего, зуек! Не скучай, хороший! Мамка далеко — ну, ничего.

Мальчику было хорошо, тепло. Голос Гущина звучал в его ушах уже нечленораздельно, лампа мигала, гасла… И Кнуд задремал, сидя за столом.

Хозяйке пришлось увести его в соседнюю комнату и уложить спать.

В этот же день на железнодорожной станции неподалеку от колхоза с поезда сошли два человека и направились к колхозу. Один из них, сухощавый, крепкий мужчина лет пятидесяти, с черными живыми глазами, похожий на цыгана, помог выйти из вагона своему спутнику, тучному, со странной, шестиугольной формы головой и невероятно крупными чертами лица.

На улице они встретили Миронова. Вид у него был очень усталый: колхозные дела не останавливались, а встреча островитян вызвала немало дополнительных забот.

Но Миронова это не угнетало: кипучей его энергии хватило бы и на большее.

Увидев новых людей, он подошел к ним и отрекомендовался:

— Председатель колхоза Миронов. А вы к кому?

— А вот как раз к вам, — обрадовался чернявый и представился: — Охотник Якушев из Ильинска. Что, Цветков и Гущин еще у вас?

— Да, — ответил Миронов и с гордостью добавил: — Гостей у нас много, еще и два академика — Таусен и Рашков… А у вас что же, дело к Цветкову и Гущину?

— Да как сказать… — ответил Якушев. — Мы к Цветкову за советом, хоть он и не доктор… Они вдвоем у меня в Ильинске были проездом. От меня и направились лысых уток разыскивать, — улыбнулся охотник.

— Ну, ладно, — сказал Миронов. — Что же мы будем на улице стоять, пойдемте-ка пока в правление.

И уже на ходу заметил:

— Они и тут насчет этих уток интересовались, и даже одна такая на них налетела.

— Молодцы, — обрадовался Якушев, — все же добились своего! Добрались и до Таусена. Люблю настойчивых! Я решил, узнав, что они у вас задержатся, съездить поздравить их. Не знал я, конечно, долго ли они тут останутся, ну, да риск невелик. И Таусена заодно повидать — очень, видно, любопытный человек. А вот этот товарищ, — Якушев кивнул на спутника, который с трудом поспевал за ними, хоть шли не быстро, — попросился со мной: «Хочу, говорит, использовать случай, что Рашков и Таусен тут. Попрошу их посмотреть на меня, — оба большие ученые, а Таусен еще и врач».

— Вы больной? — спросил Миронов, с участием глядя на неуклюжего человека.

— Сло… новая болезнь, — ответил тот.

— Болезнь внутренней секреции, — объяснил Якушев, — как сказали наши врачи.

Жалко товарища! Хороший человек, ценный работник. Бухгалтер по специальности. Уже с полгода перешел на инвалидность. Михайлов его фамилия.

Миронов протянул руку новому знакомому, и тот слабо пожал ее, с трудом подняв свою.

— И что же, трудно излечивается? — сочувственно спросил Миронов, поднимаясь на крыльцо правления.

— Трудно, — сказал Якушев, — хоть врачи у нас хорошие…

Из-за угла вышли Гущин и Цветков — они возвращались с радиостанции. Гущин издали увидел ильинских знакомых.

— Вот так встреча! — закричал он. — Как вы сюда попали, Сергей Иваныч?

— Вас повидать, — сказал охотник. — По правде сказать, не ожидал.

— Чего не ожидали? — не понял Гущин.

— Всего. Что достигнете насчет уток. Что спасетесь, как в шторм попали. Что Таусена найдете. Да и сам не ожидал, что так захочу вас повидать — сюда приеду.

Для председателя колхоза Миронова этот день был самый беспокойный. Принять как следует такое количество гостей — не просто, а Миронов любил угостить, принять.

За исключением больного Михайлова — он после дороги чувствовал себя неважно, — все гости с интересом знакомились с работой колхозников-поморов. Особенно любопытно было все Таусену и Кнуду. Мальчик всюду ходил вместе с академиком, и тот неустанно переводил и объяснял ему.

Как раз в этот день в гавань колхоза вернулся с богатым уловом траулер.

Почти одновременно с ним прибыло несколько самолетов за рыбой для Москвы и Ленинграда. Таусен долго смотрел, как автоматические краны перегружали живую, бьющуюся рыбу в цистерны на самолетах. Груды блестящей чешуи на мгновение мелькали в воздухе и с плеском опускались в воду. Через час погрузка была закончена, и самолеты один за другим исчезли в облачном небе.

И Таусен вспомнил с грустью свой остров, тяжелый, часто опасный промысел, норландбот, которым недавно так гордился…

Он ходил по новым улицам поселка, осмотрел клуб с большой библиотекой и вместительным зрительным залом.

— Здесь можно дать любой спектакль, но кто же здесь играет? — удивился он.

— Приезжают артисты, часто из лучших театров столицы, — спокойно ответил Миронов.

Таусен бросил на него недоверчивый взгляд.

— Ничего, академик, — сказал Цветков, — скоро вы перестанете удивляться таким вещам.

А Миронов добавил:

— Только этим летом у нас были опера и балет Московского Большого театра.

Таусен побывал и на консервном заводе. Он видел, как свежая рыба, поданная на заводской конвейер, выходит в другом конце завода в банках, балыками и другими копчеными изделиями. Он видел, как электрический ток мгновенно сушит огромные партии рыбы, подготовляемой к отправке.

— У вас красиво распланированы улицы и площади, есть театр и завод, — говорил Таусен. — Так что же это — деревня или город?

— Это, — сказал Гущин, — ваш первый наглядный урок, ваше первое знакомство с нашей политикой: социализм уничтожает различие между городом и деревней.

— Ну-ка, бывшая моя вдова, — обратился Миронов к своей жене, напряженно следившей за беседой, — ты слушать-то слушай, а потчевать не забывай!

Таусен поднял брови:

— Оказывается, я совсем плохо знаю русский язык. Я думал… или это опять какое-нибудь поморское выражение… Вдова — ведь это жена покойника?

— Совершенно верно, — сказал Миронов.

— А вы говорите: «бывшая моя вдова». Выходит, что вы бывший покойник?

— Выходит так, — подтвердил Миронов.

— Но ведь это невозможно! — сказал Таусен. — Или вы так странно шутите?

— Товарищ Миронов не шутит, — вмешался Рашков. — Он действительно умер в госпитале во время Великой Отечественной войны.

— Тысяча восемьсот двенадцатого года? — уже окончательно растерявшись, спросил Таусен.

— Вот что значит оторваться от жизни! — заметил Гущин. — Великой Отечественной войной у нас называется война тысяча девятьсот сорок первого — сорок пятого годов против немецких фашистов.

— Но как же наш уважаемый хозяин мог умереть, если он жив? — все более изумлялся Таусен.

— Пожалуй, правильнее будет, если вы спросите наоборот, — заметил Рашков, — как он мог остаться в живых, если он умер?

— Ну, пожалуй так, — согласился Таусен.

— В одном из боев, — сказал Рашков, — товарищ Миронов получил несколько тяжелых осколочных ранений. Тогда же он лишился левой руки… Да, да, — прибавил он, перехватив удивленный взгляд Таусена, — у нас теперь делают такие протезы, которыми и работать можно, и вообще, кто о них не знает, не различит… Да, бой был горячий! Сергея Петровича подобрали не сразу, он попал в госпиталь только через два часа после ранения — в очень тяжелом состоянии, без сознания. Во время операции потерял много крови. Врачи безуспешно боролись за его жизнь. Сердце остановилось, дыхание прекратилось.

Рефлексов не было. Миронов умер. По заключению хирурга, смерть последовала от шока и большой потери крови. Произошло это…

— Могу сказать точно, — подхватил Миронов, — третьего марта тысяча девятьсот сорок четвертого года в девятнадцать часов сорок одну минуту.

Наступило молчание. Жена Миронова пристально посмотрела на мужа; худое лицо его было сосредоточенно, на него легла тень воспоминаний о тяжком времени.

Таусен выпрямился:

— Я читал в свое время о подобных вещах, но чтобы дело дошло до оживления умерших…

— Дошло! — подтвердил Рашков. — Через три с половиной минуты после смерти Миронова ему начали делать искусственное дыхание и артериовенозное нагнетание крови. Когда человек умирает, а тем более, когда он умер, ему бесполезно вливать кровь в вену — она не дойдет до сердца. Врачи пришли к выводу, что в таких случаях надо вводить кровь в артерию по направлению к сердцу… Через минуту сердце начало биться, а через три минуты восстановилось дыхание. Еще через час появились первые признаки сознания. Но состояние оставалось тяжелым. Постепенно, однако, дело наладилось. Мало того: у Сергея Петровича скоро началось воспаление легких, но его организм и с этим справился!

— А чем объясняется такая последовательность? — спросил Гущин. — Сперва сердце начало биться, потом появилось дыхание, а сознание — в последнюю очередь и только через час?

— Дельный вопрос, — сказал Таусен.

— И даже принципиальный, — подтвердил Рашков. — Сейчас объясню: дело в том, что не все органы нашего тела, если можно так выразиться, «живучи» в одинаковой мере. Менее всего живуч головной мозг, особенно его кора, которая и служит органом сознания. Поэтому при умирании сознание исчезает раньше всего. Потом умирают те мозговые центры, которые управляют дыханием. А сердце может жить значительно дольше. Еще две тысячи лет назад древнегреческие ученые вырезали сердце у живой черепахи, и оно билось в течение многих часов. Довольно давно делали такие опыты с сердцем лягушек. В прошлом столетии уже производили эксперименты с сердцами теплокровных животных — для этого нужно было пропускать через них кровь, нагретую до тридцати восьми — тридцати девяти градусов и снабженную кислородом. Позже ученые с успехом заменили кровь физиологическим — проще говоря, солевым — раствором. А когда стали прибавлять к этому раствору немного сахара, сердце билось сильнее и дольше.

Такие же опыты делали и с вырезанной кишкой кролика.

Кусок кишки помещали в физиологический раствор, и он жил, извивался, как в живом теле. Изолированный желудок, печень, если через них пропускать физиологический раствор, выполняли ту же сложную работу, которую они делают в живом организме.

Ленинградский профессор Кравков лучше всех разработал методику опытов с изолированным ухом кролика. Оно удобно потому, что почти лишено мяса и, значит, живет вне тела уже не часы, а многие дни, если же его высушить и потом осторожно отмочить, то и несколько месяцев.

— Так почему же, — спросил Гущин, — можно оживлять умерших только через несколько минут после смерти, а позже нельзя?

— Давайте условимся, — возразил Рашков, — выражаться с научной точностью.

Умершего человека, то есть такого, в организме которого уже наступили посмертные необратимые изменения, никакая наука не воскресит. Речь идет только о так называемой клинической смерти, то есть такой, когда еще можно вернуть к жизни центральную нервную систему. Без нее невозможно ни дыхание, ни сердцебиение в живом организме, никакая другая его жизнедеятельность.

А центральную нервную систему, как правило, можно оживить лишь через пять-шесть минут. Такие опыты давно уже делались, например, с отрезанными собачьими головами. Впервые опубликовал сообщение о таком опыте еще лет шестьдесят назад один французский ученый — Броун-Секар. Он писал, что пропустил свежую кровь через сосуды отрезанной головы собаки, потом громко произнес кличку, которую собака носила при жизни, и голова отозвалась, как умела — повернула глаза. Этому факту не поверили многие ученые — настолько это казалось неправдоподобным. А позже не раз повторяли этот опыт. Через отрезанную голову собаки пропускали ее собственную кровь, и голова жила несколько часов: двигала глазами, отделяла слюну, когда в рот вводили сухари или кислоту. Особенно удались эти опыты нашим соотечественникам — докторам Брюханенко и Чечулину и бельгийскому ученому Геймансу. Все это доказывает, что когда внешние признаки смерти уже наступили, организм в течение нескольких минут еще не мертв, в нем только происходит процесс умирания, и если нет непоправимых разрушений, его можно оживить или, выражаясь научным языком, восстановить его жизненные функции.

Для многих присутствующих объяснения Рашкова были новостью, и неудивительно, что все с таким вниманием и интересом слушали.

Странно было, что столь же напряженно слушает его Таусен, которому все эти факты из истории физиологии были давно известны.

Когда Рашков кончил объяснения, он обратил к Таусену извиняющийся взгляд. Но тот понял его и поспешил возразить:

— Нет, нет, Николай Фомич, я слушал вас даже с увлечением, и я сожалею о тех годах, которые так бесполезно провел в добровольном заточении, а мог провести у вас, среди советских людей. Вы так радушно меня приняли!

— Итак, дорогой Таусен, — сказал Рашков, — вы уже побывали в нашем степном заповеднике, где в широких масштабах ведутся экспериментальные работы над домашними животными. Что вы на это скажете, дорогой коллега?

Разговор происходил в кабинете Рашкова, где он месяц назад предложил Цветкову отправиться в командировку. Так же тихо было в громадной комнате, вдоль стен которой тянулись до потолка высокие книжные полки. На столе вперемешку стояли дорогие безделушки из кости и хрусталя и банки с заспиртованными аксолотлями. На подставке возвышалось чучело курицы с обличьем петуха — результат искусственного воздействия на гормональную систему птицы — как память о первых работах Рашкова. Тут же на столе лежала стопка св» рстанных листов его новой книги. Сквозь двойные рамы смутно доносился шум Садовой. Все было, как в тот вечер, только против Рашкова сидел не Цветков, а Таусен — тот самый «талантливый чудак», существование которого они тогда только предполагали. Таусен сидел, прямой, высокий, и с потеплевшим выражением синих глаз смотрел на могучую фигуру Рашкова, на его белокурые, высоко зачесанные назад волосы, в которых тонула седина.

— Мне трудно рассказать обо всех впечатлениях и обо всем, что я пережил за это короткое время, — говорил Таусен.

Его голос уже не был таким равнодушно-деревянным, как в тот день, когда его впервые услышали Гущин и Цветков. В нем звучали живые человеческие интонации, хотя некоторая скованность речи еще напоминала о долгих годах добровольного заточения.

— Нет, я видел немного, — возразил он сам себе. — Очевидно, это лишь ничтожная доля того, что мне еще предстоит увидеть. Но этого хватит, чтобы понять… понять, как бессмысленно я истратил десять лет! — И он замолчал.

Рашков встал из-за стола, подошел к Таусену и, положив ему руку на плечо, сказал:

— Вы еще многое успеете сделать!

Таусен заговорил снова:

— Да, я видел свиней, о существовании которых никогда не мог предположить: сплошная масса жира! Как мне не приходило в голову! Им вводят в кровь инсулин, и это вызывает усиленное образование жира. Конечно, я понимаю, что это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Сколько надо настойчивого труда и сколько надо проделать опытов, чтоб найти дозировку, которая давала бы наилучший эффект и в то же время не вредила бы здоровью животных! Я все, все это понимаю! Но идея-то, она ведь сама напрашивается: давно известно — инсулин способствует образованию жира в организме, преобразует сахар в жир. В этом и заключается сахарная болезнь: поджелудочная железа перестает выделять инсулин, сахар не усваивается организмом, и больной истощается. Ясно, что если искусственно увеличить содержание инсулина в организме, то и выработка жира резко увеличится…

Почему же я за все годы не подумал об этом?

Рашков молчал. Таусен сам ответил на свой вопрос:

— Потому что, делая свои опыты, я не думал о том, что они могут дать людям… А это — главный рычаг… Да, я занимался наукой ради науки!

Горькая ирония над самим собой прозвучала в его голосе.

— А знаете, — сказал Рашков, — мы сейчас и другим способом достигаем того же результата.

— Каким же? — быстро спросил Таусен.

— Облучаем заднюю долю гипофиза направленным пучком ультрафиолетовых лучей.

Таусен насторожился:

— Это должно вызвать ослабление деятельности задней части гипофиза!

— Конечно!

— Позвольте… — Таусен явно волновался. — И это тоже должно вести к сильнейшему ожирению!

— Так оно и есть, — сказал Рашков.

— И что же лучше: облучение или введение инсулина?

— Мы это проверяем, — ответил Рашков. — И то и другое — дело новое. Впрочем, проверяем только, какой метод дает лучшие результаты. И оба метода уже применяются в животноводстве. Откормленных такими способами свиней и коров можно встретить на многих фермах Советского Союза.

— Я видел, — продолжал Таусен, — снежно-белых лисиц искусственной окраски. И этого ваши помощники добились, вводя животным гормон щитовидной железы в комбинации с некоторыми другими железами. Мне и это вполне понятно: ведь цвет волос у человека, например, зависит от содержания в крови гормона щитовидной железы — седина, то есть отсутствие пигмента, появляется при увеличении количества этого гормона. Но я бы никогда не догадался, для чего нужны такие звери. А оказывается, белый мех можно окрашивать во все цвета, и потому он высоко ценится меховыми фабриками. Я видел замечательную породу овец — асканийских рамбулье. Какие крупные животные! В каждом больше ста килограммов живого веса, и овца дает до двадцати килограммов в год тончайшей шерсти! Я видел небывалых овец: у них и тончайшее руно и огромные жирные курдюки… Всего не упомнить. И все это за короткий срок создано вашими эндокринологами и селекционерами!

— Это работа не только наших ученых, но и всего нашего народа, — сказал Рашков. — Наряду с учеными у нас каждый может вносить в науку свой посильный вклад. Сила и особенность нашей науки в том, что она не отгораживается от народа, а помогает ему строить лучшую жизнь.

Хозяин нагнулся к настольной лампе, повернул выключатель, и кабинет погрузился в тьму. На стену против окна лег слабый отблеск уличного света.

Рашков подошел к стене, дернул за шнурок, раздвинул шторку, и Таусен увидел за ней светящуюся географическую карту. Красная линия огибала государственную границу Советского Союза. Границы союзных и автономных республик, областей и районов светились зелеными, фиолетовыми и оранжевыми пунктирными линиями. Синим цветом горели пятна морей и озер, зеленым — низменности, ярко-белым и желтым — плоскогорья, коричневым — горные хребты и вершины. Голубым сиянием отливали извилистые линии рек, темно-синим — прямые, как по линейке проведенные, каналы и оранжевым — железные дороги.

Сияющими звездочками разной величины и цвета блестели города, а в центре Европейской части Союза светилась розовым Спасская башня Кремля, увенчанная рубиновой звездой.

Широкая спина Рашкова заслонила на миг карту. В руке у академика появилась светящаяся указка.

— Вы правы, — сказал он, — вам предстоит увидеть еще очень многое… Вот новое море около города Рыбинска. Это мы его создали. Богатейшие рыбные ловли там, где шумели хвойные леса. Мощная электростанция… Вот Днепрогэс.

Мы создавали его дважды, и теперь он сильнее и красивее, чем был. Около него восстановлены грандиозные заводы.

Указка метнулась в широкие просторы Средней Азии:

— Вот Кара-Кумский канал. Он протянулся в пустыне на сотни верст. Там, где несколько лет назад лежали выжженные солнцем пески, создана плодородная страна величиной с небольшое европейское государство.

Указка коснулась звездочки, обозначающей город Новосибирск:

— Здесь один из наших талантливых зоотехников вывел новую породу северной свиньи, исключительно продуктивную и настолько приспособленную к суровым условиям северных сибирских районов, что ее можно разводить даже за Полярным кругом.

Указка ушла далеко на запад и коснулась другой звездочки:

— Это город Мичуринск — центр творческой работы по ботанике. Здесь мы с вами обязательно побываем. Думаю, что и наш друг Гущин охотно съездит с нами туда. Я слышал, что у него там кое-какие личные дела… Тут родина тех растительных чудес, которые вы уже повидали на побережье. Здесь выведены гибриды груши и лимона, яблока и апельсина — плоды необыкновенного вкуса, они легко переносят климат Центральной России и уже обильно растут в московских садах.

Белое сияние указки замелькало по желтому цвету Памирского плоскогорья:

— Здесь скрестили домашних овец с крупным диким бараном архаром — предком домашней овцы, который водится в горных районах Памира и Тянь-Шаня.

Получилась новая порода овец, отлично приспособленная к горным условиям…

Вы увидите своими глазами, как мы переделываем природу. Мы заселяли моря и озера такими породами рыб, которые в них прежде не водились. Мы поселили пушных зверей — белку, енота, бобра и других — в тех лесах, где они не жили никогда. Хлопок и рожь продвинулись далеко на север, под Москвой вызревают виноград, отличные арбузы и дыни. Мы создаем моря; меняем направление рек, сносим горы, меняем климат…

— Каким же я был… — с досадой начал Таусен.

Но Рашков прервал его:

— Предупреждаю: никаких упреков по адресу коллеги Таусена — он мой гость!

Рашков включил свет и увидел улыбку на лице Таусена. Но улыбка тут же сменилась выражением глубокой задумчивости.

— Да, — сказал Рашков, — я рад, что вы поняли, в чем подлинный смысл нашей науки: в том, чтобы вместе со всем народом неустанно работать для создания изобилия. Изобилия всего: еды, одежды, жилищ, здоровья, произведений искусства и научных ценностей. А изобилие всех материальных и духовных благ, доступных всему народу, может быть только при коммунизме. И мы строим коммунизм и приближаемся к нему с каждым днем, с каждым усилием нашего вдохновенного труда!

Таусен долго молчал. Потом произнес очень тихо:

— Вы… и ваш народ… распахнули мне дверь в новую жизнь… Не только мне, — поправил он себя, — всему человечеству!