Наш собственный опыт социо-сексуальных отношений здесь совершенно непригоден. Геттениане не рассматривают друг друга в качестве Мужчин и Женщин. Нашему воображению почти невозможно это представить. Ведь какой первый вопрос мы задаем, узнав о рождении ребенка?
И все же вы не можете употреблять по отношению к геттенианам местоимение «это». У них есть определенная потенция; во время каждого сексуального цикла они могут видоизменяться в ту или иную сторону. Никаких психологических привычек после этого не остается, и мать нескольких детей может быть отцом других детей.
Здесь нет деления человечества на сильную и слабую половину, на защищающих и защищаемых. Все пользуются уважением, и ко всем относятся, главным образом, как к человеческим существам. Вы не можете представить геттенианина в роли Мужчины или Женщины, хотя, обращаясь к ним, вы выбираете для собеседника роль, которая отвечает вашим ожиданиям в отношениях между лицами одного и того же или противоположного пола. Земляне обретают тут совершенно потрясающий опыт…
УРСУЛА КРЕБЕР ЛЕ ГУИН, дочь антрополога А.Л. Кребера и писательницы Теодоры Кребер, родилась в Беркли (Калифорния) в 1929 году. Она посещала колледж в Редклиффе и Колумбии, и в 1951 году вышла замуж в Париже за С.А. Ле Гуина. Ее семья с тремя детьми живет в Портленде (Орегон).
Романы Урсулы К. Ле Гуин включают в себя «Мир Рокканона», «Планету изгнания», «Город иллюзий» и «Левую руку тьмы». Последний роман привлек к себе широкое внимание, удостоившись самых высоких оценок критики и читателей, он получил премии и «Хьюго» (присуждают писатели-профессионалы), и «Небьюла» (награда читателей).
Получив в 1975 году «Хьюго» и «Небьюла» за «Перемещенных», Урсула К. Ле Гуин стала первым автором,
Наш собственный опыт социо-сексуальных отношений здесь совершенно непригоден. Геттениане не рассматривают друг друга в качестве Мужчин и Женщин. Нашему воображению почти невозможно это представить. Ведь какой первый вопрос мы задаем, узнав о рождении ребенка?
И все же вы не можете употреблять по отношению к геттенианам местоимение «это». У них есть определенная потенция; во время каждого сексуального цикла они могут видоизменяться в ту или иную сторону. Никаких психологических привычек после этого не остается, и мать нескольких детей может быть отцом других детей.
Здесь нет деления человечества на сильную и слабую половину, на защищающих и защищаемых. Все пользуются уважением, и ко всем относятся, главным образом, как к человеческим существам. Вы не можете представить геттенианина в роли Мужчины или Женщины, хотя, обращаясь к ним, вы выбираете для собеседника роль, которая отвечает вашим ожиданиям в отношениях между лицами одного и того же или противоположного пола. Земляне обретают тут совершенно потрясающий опыт…
ПОСВЯЩАЕТСЯ
Чарльзу,
Я буду передавать мое сообщение в виде свободного рассказа, потому что еще ребенком в родном доме я понял, что Правда — это всего лишь воображение. Стиль повествования заставляет звучать громче те или иные факты подобно жемчугам наших морей, которые, прикоснувшись к коже одной женщины, вспыхивают до ослепительного блеска, а на шее другой меркнут, тускнеют и рассыпаются в пыль. В фактах не больше твердости, округлости и блеска, чем в жемчугах. Но и к тем и к другим надо относиться очень внимательно.
История эта касается не только меня, и рассказывать ее буду не только я. Строго говоря, я даже не знаю, кому она принадлежит доподлинно — вам судить. Но таковой я ее вижу, и если некоторые ее детали заставят дрогнуть мой голос, у вас есть право отбросить их, но ни одна из них не лжива, и все они имеют отношение к моему рассказу.
Он берет начало с 44-й ежедневной записи года 1491-го, которая на планете Зима, среди народа Кархида, падает на день Одхархахад месяца Тува или же на двадцать второй день третьего месяца весны Года Первого. Здесь всегда Год Первый. Только в каждый День Нового Года меняется датировка и прошлого и будущих годов, чтобы они оставались неизменными по отношению к понятию «Сейчас». Итак, была весна Года Первого в Эренранге, столице Кархида, и жизнь моя достигла высшей точки, хотя я не знал этого.
Я был на параде. Я шел сразу же за госсиворами и как раз перед Королем. Лил непрестанный дождь.
Над мрачными башнями висели дождевые облака; дождь, падающий в провалы глубоких улиц, темные, исхлестанные штормами камни города, по которым медленно тянется блистающая золотом лента процессии. Первыми идут купцы, властители и артисты Города Эренранга, занимающие место в процессии согласно своему рангу, в торжественных одеяниях, двигаясь сквозь потоки дождя столь же невозмутимо и величественно, как рыба в море. Лица их мудры и спокойны. Идут они не в ногу. На этом параде нет солдат, и никто даже не пытается им подражать.
Следующими идут лорды и мэры, и представители — по одному или по пять, или по сорок пять, или по четыреста — от каждого Домена и Со-Домена в Кархиде, огромная, ярко разукрашенная процессия, которая движется под звуки металлических рогов и полых труб из кости и сухого дерева, под сухие чистые звуки электрических флейт. Разнообразные знамена Великих Доменов трепещут под ветром с дождем, мешая свои сплетения цветов с желтыми стягами, которыми украшен путь процессии, и музыка, что сопровождает шествие каждой группы, сливается в разноголосицу ритмов, которые эхом отдаются в глубинах каменных улиц.
Следующими двигались отряды жонглеров, из рук которых сверкающим фейерверком взлетали в небо золотые отполированные шары; они ловили их и снова запускали блистающие водопады искр, которые опускались им в руки. Казалось, что их кисти испускают фонтаны света, исходящего от золотых сфер, но светило уже клонилось к закату.
Далее шли сорок человек в желтом, играющие на госсиворах. Госсиворы, на которых можно было играть только в присутствии Короля, производили омерзительные звуки. И сорок инструментов все разом потрясали окружающий мир, сотрясали башни Эренранга, отбрасывали последние порывы дождя из низко нависших облаков. И если такова Королевская Музыка, не стоит удивляться, что Король Кархида сумасшедший.
За ними двигалась королевская группа — стражники и чиновники, двор и должностные лица, сенаторы и их заместители, канцлеры, послы и лорды Королевства, каждый из которых выступал с чувством огромного достоинства; и среди них шествовал Король Аргавен XV, в белой тунике, накидке и брюках, в гамашах из кожи шафранового цвета и остроконечной желтой шляпе. Золотое кольцо было его единственным украшением и знаком его сана. За этой группой восемь кряжистых мужиков несли королевские носилки, украшенные желтыми сапфирами, которые столетиями служат королям, являясь высокочтимой реликвией того, что Было-Давным-Давно. По бокам носилок шествовали восемь стражников, вооруженных «сокрушительным огнем» — также реликвиями варварского прошлого, но они были отнюдь не декоративным украшением, а были заряжены пулями из мягкого железа. По пятам за Королем шествовала Смерть. За ней двигались студенты Школы Искусств, Сотоварищи, Торговцы и Королевские Очаги. Шли длинные ряды детей и молодежи в белом и красном, в золотом и зеленом, и наконец парад завершали неторопливо ползущие ряды черных машин.
Королевская партия, в которой находился и я, разместилась на помосте из свежесрубленных бревен под неоконченной Аркой Речных Ворот. Поводом к параду послужила церемония завершения арки, которая включала в себя и новую Дорогу, и речной Порт Эренранга, обширное строительство которых потребовало и осушения почвы, и строительства и прокладывания новых дорог, что в целом заняло пять лет и должно было войти в анналы царствования Аргавена XV в Кархиде. Все мы в своих пышных нарядах тесно сгрудились на платформе. Дождь прекратился, и нас грели лучи солнца, блистательного, лучистого, предательского солнца Зимы. Я перекинулся парой слов с соседом слева: «Жарко. В самом деле жарко».
Человек слева от меня — приземистый смуглый кархидец с лоснящимися густыми волосами, в тяжелом плаще зеленой кожи, украшенном золотом, в толстой белой рубашке и таких же толстых брюках, с толстой серебряной цепью на шее со звеньями толщиной в руку — этот человек, обильно потея, ответил:
— Так оно и есть.
Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу на платформе, взнесенной над городским людом, и лица их напоминали россыпь круглой коричневой гальки, скопление которой поблескивало слюдяными искорками внимательных глаз.
Наконец Король ступил на лестницу из свежих досок, что вела с платформы к вершине арки, проем в своде которой высился над причалами и простором реки. Как только он появился над скопищем лиц, толпа зашевелилась, выдохнув неясным бормотанием: «Аргавен!». Он никак не ответил. Но никто и не ждал ничего. Госсиворы издали громовой, мгновенно стихнувший рев. Молчание. Тишина. Солнце заливало город, реку, толпу и Короля. Каменщики внизу включили электрическую лебедку, и по мере того, как Король поднимался все выше и выше, вместе с ним поднимался на своих канатах и краеугольный камень. Он поднимался, покачиваясь и примеряясь, чтобы беззвучно стать точно на место, закрыв своим многотонным весом проем в арке, два отдельных контрфорса которой ныне сливались в одно целое, в завершенную арку. Каменщик с кельмой и ведерком уже ждал Короля на лесах; все остальные рабочие толпились у канатов, как роя мух. Каменщик и Король преклонили колени, высоко над толпой, освещенные ярким солнцем, и приступили к последней операции. Взяв кельму, Король стал заделывать длинную щель между замковым камнем и телом устоя. Он почти ни разу не брызнул известковым раствором, а сразу же вручил кельму каменщику, но все, что ему полагалось, проделал медленно и торжественно. Цемент, который на самом верху пошел в дело, был розового цвета, отличаясь, от прочего, которым была выложена арка, и, понаблюдав за кропотливой деятельностью Короля, я спросил у того же соседа слева:
— Замковые камни у вас всегда крепятся красным цементом?
Ибо таким же цементом были скреплены все замковые камни на арках Старого Моста, который величественной дугой простерся над рекой.
Вытирая пот со смуглого лба, этот мужчина — я должен говорить «мужчина», употребляя местоимения «он» и «его» — этот мужчина ответил:
— Давным-давно замковые камни всегда крепились замесом из измельченных костей с кровью. Из человеческих костей и человеческой крови. Видите ли, если кровь не скрепит ее, арка может рухнуть. В наши дни мы используем кровь животных.
Мне не раз приходилось сталкиваться с такой манерой разговора: вежливой и настороженной, с примесью иронии, словно бы говоривший каждый раз бывал обеспокоен: как я, иностранец, чужак, увижу и оценю его — обычная настороженность, свойственная представителю изолированной расы, да к тому же обладающему высоким рангом. Он был одним из самых могущественных людей в стране; я не уверен, что смогу правильно подобрать точный исторический эквивалент для определения его ранга — или вице-, или премьер-министр, или канцлер; кархидский термин звучит как Ухо Короля. Он был лордом Домена и лордом Королевства и движущей силой многих событий. Имя его было Терем Харт рем ир Эстравен.
Похоже, что Король кончил заниматься каменной кладкой, и я приободрился, но он стал заниматься другой стороной замкового камня. В Кархиде проявлять нетерпение не имеет смысла. Их можно считать кем угодно, но только не флегматиками, хотя их можно называть упрямыми и неуступчивыми, но в конце концов камень лег на свое место. Толпа на Набережной Сесс с удовольствием наблюдала за действиями Короля, но мне все это надоело, и было невыносимо жарко. Так на Зиме мне еще никогда не было жарко, я не испытывал желания испытать это снова и был не в состоянии оценить значимость события, при котором присутствовал. Я был одет для Времени Льда, а не для солнца: на мне были бесчисленные слои одежды, включая вязаное белье из древесного волокна, из искусственного волокна, мех и кожа — непробиваемые латы от холода, без которых я должен был себя чувствовать, как увядшая редиска. Рассеянно я смотрел на толпы, движущиеся мимо платформы, на стяги их Доменов и кланов, колышущиеся и блистающие на солнце, между делом спрашивая Эстравена, что значит то или иное знамя. У него был ответ на каждый мой вопрос, хотя мимо нас плыли сотни знамен, некоторые из которых представляли весьма отдаленные Домены, Очаги и племена со Штормовых Берегов Перинга и Земли Керма.
— Я сам из Земель Керма, — сказал он, когда я выразил восхищение его знаниями. — Во всяком случае, знать все Домены — это моя обязанность. Они представляют собой Кархид. Править этой страной — значит править ее лордами. До сих пор это не удавалось. Знаете ли вы выражение: «Кархид — это не народ, а семейная ссора»? — Выражения этого я не знал и предположил, что Эстравен его выдумал, это было похоже на него.
В это время один из членов
Пока я размышлял, солнце этих миров снова скрылось среди скопившихся облаков, и скоро струи дождя стали поливать вздыбившуюся гладь реки и толпы, собравшиеся под темнеющим небом на Набережной. Когда Король спустился с лесов, солнце блеснуло в последний раз, залив мгновенным сиянием и его фигуру в белом, и величественную арку, прорисованную на фоне чернеющего штормового неба. Облака нависали все ниже. Холодный ветер со свистом пронесся по улице Дворца и Порта, река обрела свинцово-серый цвет, а деревья на Набережной затрепетали. Парад был завершен. Через полчаса пошел снег.
Когда машина Короля двинулась по улице Дворца и Порта, а толпа стала шевелиться и растекаться подобно галечной отмели под натиском неторопливого прибоя, Эстравен снова повернулся ко мне, сказав:
— Не пообедаете ли вы сегодня вечером со мной, мистер Ай?
Приняв его предложение, я испытал скорее удивление, чем удовольствие. Эстравен немало сделал для меня за последние шесть—восемь месяцев, но я не рассчитывал получить от него такой знак благоволения, как приглашение в дом. Хардж рем ир Тибе по-прежнему держался рядом с нами, подслушивая, и я предполагал, что он ожидал услышать. Почувствовав раздражение от того, что меня впутывают в какую-то интригу, присущую, скорее, женщинам, я сошел с платформы и затерялся в толпе, проталкиваясь сквозь которую презирал себя за ту роль, которая была мне отведена. Я был не намного выше среднего геттенианина, но в толпе разница была заметнее.
Через пару кварталов я повернулся, чтобы двинуться к моим апартаментам, и внезапно толпа стала редеть, увидев, что рядом со мной идет Тибе.
— Все прошло безупречно, — сказал кузен Короля, улыбаясь мне. Его длинные, чистые, желтоватые зубы появились и исчезли на таком же желтоватом лице, покрытом морщинами, хотя он был отнюдь не стар.
— Прекрасное освящение, сулящее успех новому Порту, — сказал я.
— Да, в самом деле. — Снова показались его зубы.
— Церемония укладки замкового камня была очень внушительной.
— Именно так. Она пришла к нам из давних времен. Но я не сомневаюсь, что Лорд Эстравен все объяснил вам.
— Лорд Эстравен очень любезен.
Я старался говорить вяло и равнодушно, но все же слова, сказанные мною Тибе, обретали какой-то двойственный смысл.
— О да, в самом деле именно так, — сказал Тибе. — Лорд Эстравен в самом деле пользуется широкой известностью из-за своей любви к иностранцам. — Он снова улыбнулся, и каждый из его тридцати двух зубов, казалось, смотрел на меня с каким-то странным двойным смыслом.
— Мало кто из иностранцев ощущает себя столь покинутым, как я, Лорд Тибе. И я очень благодарен, если встречаю любезность.
— Да, конечно, да, конечно! Благодарность — редкое возвышенное чувство, воспеваемое поэтами. Оно столь редко встречается в Эренранге, и я не сомневаюсь лишь потому, что оно непрактично. В какие трудные времена, которым чужда благодарность, мы живем. Все идет не так, как в дни наших предков, не так ли?
— Вряд ли мне это известно, сэр, но такие же сетования я слышал и в других мирах.
Тибе посмотрел на меня так, словно хотел удостовериться, не сошел ли я с ума. Затем он снова обнажил свои длинные желтые зубы.
— Ах да! В самом деле! Я совсем забыл, что вы прибыли с другой планеты. Хотя я не сомневаюсь, что, если бы вы могли забыть этот факт, жизнь здесь в Эренранге стала бы для вас куда проще, безопаснее и живее, а? Это именно так! Вот моя машина, я оставил ее здесь на полпути. Я был бы рад предложить вам подвезти вас на ваш остров, но на мне лежат определенные обязанности, и я спешу в Дом Короля, чтобы мои бедные родственники не потеряли хорошего расположения духа, понимаете? В самом деле! — сказал кузен Короля, влезая в маленький черный электромобиль и, повернувшись ко мне, он еще раз одарил меня лицезрением своих зубов и глаз в паутинке морщин.
Я двинулся к себе домой на мой остров.[2] Его палисадник перед фасадом наконец показался из-под растаявшего снега, а зимняя дверь, взнесенная над почвой на десять футов, была открыта на те несколько месяцев, пока не вернется осень и не повалят глубокие снега. Неподалеку от здания, утопая в грязи, во льду и топча первые стремительные весенние ростки, стояла, разговаривая, какая-то молодая пара. Их правые руки были сплетены. Они были в первой стадии кеммера. Тяжелые мягкие хлопья снега плясали над их головами, когда они босоногими, сплетясь руками, глаза в глаза, стояли в ледяной грязи. Весна приходит на Зиму.
Перекусив на острове, я к тому времени, когда гонг на Башне Ремми пробил Четвертый Час, был во Дворце, готовясь к ужину. Кархидцы плотно едят четыре раза в день — завтрак, ленч, обед и ужин — не считая того, что в перерывах они все время что-то грызут и жуют. На Зиме нет крупных животных, мясо которых можно пускать в пищу, и нет молочных продуктов, таких, как сыр, масло или молоко; единственная белковая пища, богатая углеводами — это разнообразные яйца, рыба, орехи и хайнское зерно. Диета низкокалорийна для такого сурового климата, и поэтому приходится есть достаточно часто. Мне пришлось приучиться перекусывать буквально каждые несколько минут. И прошло не меньше года, прежде чем я понял, что геттениане испытывают не столько постоянную жадность к еде, сколько непреходящее чувство голода.
По-прежнему падал снег, пелену которого прорезали легкие весенние молнии, что было куда приятнее, чем бесконечный дождь. Я шел к Дворцу и предстал перед ним в тихих сумерках снегопада, заблудившись лишь один раз. Дворец Эренранга представлял собой целый внутренний город: обнесенное стеной скопище дворцов, башен, садов, двориков, монастырей, крытых мостиков, открытых, заглубленных в землю проходов, рощ и голубятен — продукт паранойи, властвовавшей здесь неисчислимое количество лет. Над всем этим сплетением поднимались мрачные, красные, отшлифованные стены Королевского Дома, в пределах которого не мог обитать никто, кроме самого Короля. Все остальные: слуги, лорды, министры, парламентарии, стража и все прочие проводили ночи в других дворцах или фортах, или в каких-то бараках, или домах вне периметра стен. Домом Эстравена, знаком высшего королевского благоволения, было Красное Угловое Жилище, возведенное 440 лет назад Хармесом, возлюбленным кеммерингом Эмрана III, чья красота прославляется до сих пор и кто был похищен, искалечен и возвращен помешанным дурачком наемниками Внутренних Земель. Эмран III умер через сорок лет, не переставая пылать жаждой мести к своей несчастной земле: Эмран Несчастный. История эта была столь древней, что трагизм ее поблек и осыпался, и только какая-то атмосфера бесконечной верности и меланхолии чувствовалась в древней кладке и тихих тенях этого дома. Обнесенный стеной садик был невелик, и деревья серем склонялись над выложенным камнем бассейном. В слабом свете, падавшем из окон дома, я видел, как падают тяжелые теплые хлопья снега и как опускаются с деревьев в темную воду бассейна белые пушинки. Эстравен с непокрытой головой и без плаща, стоял, ожидая меня на холоде и рассеянно наблюдая за странным смешением в вечерней мгле снега и семян. Тихим голосом поприветствовав меня, он ввел меня в дом. Других гостей не было.
Я удивился этому, но так как мы сразу же пошли к столу, о делах во время еды не могло быть и речи; кроме того, мое удивление переключилось на пищу, которая была восхитительной, даже твердые земляные яблоки под руками повара превратились в нечто неописуемое. После ужина, сев у огня, мы отдали должное горячему пиву. В мире, где непременной принадлежностью сервировки является небольшое приспособление, которым вы разбиваете в вашем бокале лед, что образуется между двумя переменами блюд, горячее пиво было вещью, которую вы могли оценить по достоинству.
За столом Эстравен был полон дружелюбия; теперь, сидя по другую сторону очага, он стал молчалив и тих. Хотя я был на Зиме уже примерно два года, я все же был далек от умения смотреть на обитателей этой планеты их собственными глазами. Я пытался, но все мои усилия привели к тому, что первым делом я пытался увидеть в геттенианах мужчин или женщин, что было совершенно несущественно для них, хотя так важно для меня. Прихлебывая пахнущее дымком пиво, я думал, что поведение Эстравена за столом, скорее, было бы присуще женщине, с ее очарованием, тактом, с ее ловкостью и изысканностью. Не в этой ли мягкой женственности его поведения кроется причина того, что я недолюбливал его и не доверял ему? Может быть, именно потому, что я не мог думать об этом смуглом, ироничном, влиятельном существе, сидящем в отблесках камина рядом со мной, как о женщине и, воспринимая его как мужчину, я ощущал какой-то обман, фальшь: но было ли тому виной в самом деле его поведение или мое отношение к нему? Его голос был мягок и порой звучен, но неглубок, его с трудом можно было счесть голосом мужчины, и еще меньше он походил на голос женщины… но что он произносил?
— Прошу прощения, — говорил он, — что я так долго был вынужден отказываться от удовольствия видеть вас гостем в моем доме, теперь этому пришел конец, и между нами не будет больше стоять вопрос о покровительстве.
Я несколько удивился его словам. До нынешнего времени он в самом деле оказывал мне покровительство при дворе. Неужели он имел в виду, что завтрашняя аудиенция у Короля, которую он выхлопотал для меня, поднимет меня до высот, соизмеримых с его положением?
— Боюсь, что не совсем понимаю вас, — сказал я.
Он замолк, и было видно, что и им овладело удивление.
— Понимаете ли, — сказал он наконец, — ситуация такова… вы должны понимать, что я больше не могу действовать в вашу пользу при Королевском дворе.
Он говорил, словно стеснялся меня, а не себя. Ясно, что в его приглашении, которое я принял, был какой-то скрытый смысл, которого я не мог уловить. Но моя ошибка заключалась в манере поведения, а его — в морали. Первым делом я подумал, что был совершенно прав, когда все время не доверял Эстравену. Значит, больше он не был влиятелен, не был могуществен, он потерял свое влияние. Все эти месяцы в Эренранге он был тем, кто слышал меня, отвечал на мои вопросы, посылал врачей и инженеров, которые изучали мой странный инопланетный организм и мой корабль; он представлял меня людям, с которыми я хотел познакомиться, и в течение первого года моего пребывания постепенно поднимал мой статус от чудовища, существование которого с трудом можно было себе представить, до сегодняшнего облика таинственного Посланца, представляемого самому Королю. И теперь, когда я должен предстать перед глазами опасного и непредсказуемого его величества, он внезапно холодно объявляет мне, что отказывает в своей поддержке.
— Вы заверили меня, что я могу положиться на вас…
— Это были непродуманные слова.
— Вы хотите сказать, что, организовав мне эту аудиенцию, вы отказываетесь поддержать перед Королем мою миссию, как вы… — я почувствовал, что должен резко остановиться перед словом «обещали».
— Я не могу.
Я был предельно разгневан, но не хотел, чтобы он видел мой гнев и не слышал моих просьб.
— Не скажете ли мне, в чем дело?
После паузы он промолвил:
— Да.
И снова замолчал. В наступившей тишине я подумал, что такой глупый и растерянный иностранец, как я, никогда не поймет причины поступков премьер-министра Королевства, когда он не понимает и, скорее всего, никогда не поймет основы, на которой зиждется власть и деятельность правительства в этом Королевстве. Вне всякого сомнения, что все дело было в
— Вы слышали, что Король сказал мне во время сегодняшней церемонии?
— Нет.
Отделенный камином, Эстравен наклонился ко мне, поднял кувшин с пивом с горячих углей и наполнил мой кубок. Больше он ничего не сказал, и поэтому я решился:
— В моем присутствии Король не разговаривал с вами.
— И в моем тоже, — сказал он.
Наконец я понял, что не уловил какой-то намек. Проклиная эту женскую увертливость, я сказал:
— Хотите ли вы мне сказать, Лорд Эстравен, что вы потеряли расположение Короля?
Я решил, что слова мои больно укололи его, но он не дал воли своим чувствам, сказав только:
— Я ничего не пытаюсь вам говорить, мистер Ай.
— Ради Бога, мне это так нужно!
Он с любопытством взглянул на меня.
— Ну что ж, попробуем. При дворе есть некоторые люди, которые, применим ваши слова, пользуются расположением Короля, но отнюдь не питают расположения к вашему присутствию и к вашей миссии здесь.
«И поэтому ты спешишь присоединиться к ним, продавая меня, чтобы спасти свою шкуру, — подумал я, — но стараешься умолчать об этом». Эстравен был типичным придворным, политиком, и я был сущим дураком, доверяя ему. Даже в бисексуальном обществе политик редко бывал цельным человеком. Его приглашение на обед означало, что, по его мнению, я приму его предательство столь же легко, как он совершил его. Стремление спасти свое лицо было для него куда важнее, чем честность. Я заставил себя произнести слова:
— Я сожалею, что ваша любезность ко мне навлекла на вас неприятности.
Скрытая ярость тлеющих углей. Я почувствовал ощущение морального превосходства над ним, но длилось оно недолго: он был слишком непредсказуем.
Он откинулся назад, так, что отблески пламени падали на его колени, на его маленькие, сильные, прекрасной лепки руки и на серебряный кубок, который он держал, но лицо его оставалось в тени: смуглое лицо, затененное низко растущими волосами, густыми бровями и ресницами, на котором застыло невозмутимо мрачноватое выражение. Возможно ли что-либо прочесть на лице кошки, выдры, кита? «Некоторые геттениане, — подумал я, — напоминают этих созданий; их глубоко посаженные блестящие глаза совершенно не меняются, когда они слушают вас».
— Я сам навлек на себя неприятности, — сказал он, — действиями, которые не имеют к вам отношения, мистер Ай. Вы знаете, что между Кархидом и Оргорейном существует давний спор по поводу участка границы в верховьях Северного Водопада около Сассинота. Дед Аргавена объявил, что Долина Синотт принадлежит Кархиду, но Сотрапезники никогда не признавали этих претензий. С тех пор выпало немало снега, и толща его все росла. Я помог некоторым кархидским фермерам, которые жили в долине, переселиться на восток, поближе к старой границе, предполагая, что спор разрешится сам собой, если долина будет просто оставлена Орготе, которая существует там уже несколько тысяч лет. Несколько лет назад я был в Администрации Северного Водопада, и мне довелось узнать некоторых из этих фермеров. Мне была ужасна и неприемлема мысль, что они могут погибнуть при беспорядках или быть высланными на Добровольческие Фермы в Оргорейне. Почему бы не устранить сам предмет спора? Но идея эта была признана непатриотической. Она была сочтена трусливой, подрывающей шифтгреттор самого Короля.
И его ирония, и детали относительно спора из-за границы с Оргорейном меня не интересовали. Я вернулся к предмету нашего разговора, который и привел нас к камину. Доверять ему или нет, может ли он принести мне еще какую-то пользу или нет?
— Прошу прощения, — сказал я, — но мне очень жаль, если тот вопрос о нескольких фермерах может подорвать успех моей миссии у Короля. На карте стоит гораздо больше, чем несколько миль национальной границы.
— Да. Гораздо больше. Но, может быть, Эйкумена, которая простирается на несколько сот световых лет от края до края, проявит по отношению к нам определенное терпение.
— Столпы Эйкумены — очень терпеливые люди, сир. Они будут ждать и сто лет, и пятьсот лет, пока Кархид и остальная часть Геттена обдумают и решат, объединяться им или нет с остальным человечеством. Мною руководят отнюдь не личные надежды и интересы, и не личные разочарования. Я основывался на том, что с вашей поддержкой…
— Я тоже. М-да, похоже, что Ледники сегодняшней ночью не замерзнут… — Дежурная фраза легко слетела с его губ, но чувствовалось, что он думал о чем-то другом. Он раздумывал. Я решил, что в своей игре он хочет обойти меня с другого фланга.
— Вы явились в мою страну, — наконец сказал он, — в странное время. Все меняется, и мы стоим на пороге нового поворота. Нет, он будет не такой крутой, как все, что нам довелось пережить. Я предполагал, что ваше присутствие, ваша миссия помогут нам предотвратить ошибки, дадут нам возможность нового выбора. Но в настоящий момент и в настоящем месте… все это очень сомнительно, мистер Ай.
Его велеречивость выводила меня из себя, и я сказал:
— Вы хотите сказать, что момент неподходящий. Следует ли это воспринимать как совет отменить аудиенцию?
На кархидском мой промах звучал еще более непростительно, но Эстравен ни моргнул, ни улыбнулся.
— Боюсь, что такая привилегия есть только у Короля, — мягко сказал он.
— Ох, Господи, в самом деле. Я не это имел в виду. — На мгновение я склонил голову на руки. Выросший в открытом, свободном в своих словах и мыслях обществе Земли, я никогда не был специалистом протокольных тонкостей, не обладал бесстрастностью, столь ценимой в Кархиде. Я знал, что представлял собой Король — история Земли была полна такими, но у меня не было опыта общения с привилегиями и, соответственно, такта понимания их важности. Подняв кубок, я отпил горячего крепкого пива.
— Ну что ж, значит, я скажу Королю куда меньше того, что я собирался, когда обладал вашей поддержкой.
— Хорошо.
— Почему хорошо? — спросил я.
— Видите ли, мистер Ай, вы здоровый человек. И я здоров. Но понимаете ли, ни вы, ни я не Король… Я предполагаю, что вы собирались сказать Аргавену, руководствуясь соображениями здравого смысла, что ваша миссия здесь заключается в желании наладить союз между Геттеном и остальной Эйкуменой. Здраво рассуждая, обо всем этом он уже знает, потому что, как вам известно, я изложил ему вашу историю, стараясь заинтересовать его вами. Для этого, увы, было выбрано плохое время, и это было плохо сделано. Будучи слишком заинтересованным в исходе дела, я забыл, что он Король и на все смотрит со своей, королевской точки зрения. Все мои слова означали для него только одно: его власть находится под угрозой, его Королевство — лишь пылинка в необъятном космосе, его власть смешна для людей, которые правят сотнями миров.
— Но Эйкумена не правит, она координирует. Ее власть слагается лишь из власти составляющих ее миров и государств. В союзе с Эйкуменой Кархид станет подвергаться куда меньшим опасностям и обретет куда большее величие, чем это было до сих пор.
Эстравен помедлил с ответом. Он сидел, глядя в огонь, чьи мерцающие отблески отражались на металле кубка и на серебре широкой цепи, лежащей на его плечах, знаке его сана. Нас окружала тишина старинного дома. Стол наш накрывали слуги, но кархидцы, у которых никогда не было института рабства или неискупаемого долга, нуждаются в исполнении обязанностей, а не в слугах, поэтому к настоящему времени весь штат Дворца удалился по своим домам. Человек такого ранга, как Эстравен, должен был иметь где-то стражу, потому что покушения были живой традицией в Кархиде, но я не видел и не слышал никого из охраны. Мы были одни в доме.
И я был совершенно один — рядом с непонятным мне человеком в окружении стен мрачного Дворца, в странном городе, облик которого то и дело меняли завалы снега, в средоточии Ледяного Века, который длился в чужом непонятном мире.
Все, что мне довелось услышать и сегодня вечером, и с того дня, как я прибыл на Зиму, внезапно предстало передо мной во всей глупости и несерьезности. Неужели я мог предполагать, что этот человек, да и любой другой поверит в мои сказки о других мирах, других расах, об обширных добровольных союзах государств где-то в дальнем космосе? Все это было чепухой. Я появился в Кархиде на каком-то странном корабле, физически я в некоторых аспектах отличался от кархидцев, что и требовалось объяснить. Но мои собственные объяснения были абсурдны. В настоящий момент я и сам им не верил.
— Я верю вам, — сказал чужак, незнакомец, единственный, который был рядом со мной, и настолько силен был мой порыв самобичевания, что я с изумлением посмотрел на него. — Боюсь, что Аргавен тоже верит вам. Но он вам не доверяет. Частично потому, что он не доверяет и мне. Я совершал ошибки, был слишком беззаботным. Больше я не могу просить, чтобы вы мне доверяли, тем более, что сейчас вы подвергаетесь опасности. Я забыл, что представляет собой Король, забыл, что у Короля есть свои собственные глаза и уши в Кархиде, забыл, что есть такое понятие, как патриотизм, и что Король — образец патриота. Разрешите задать вам вопрос, мистер Ай: знаете ли вы из своего собственного опыта, что такое патриотизм?
— Нет, — сказал я, потрясенный страстностью, которая внезапно обрушилась на меня. — Думаю, что мне это неизвестно. Если под патриотизмом вы не подразумеваете любовь к тому месту, где ты родился, которое мне знакомо.
— Нет, когда я говорю о патриотизме, я имею в виду не любовь. Я говорю о страхе. О страхе перед всеми остальными. Термин этот скорее политический, чем поэтический: ненависть, соперничество, агрессия. Он растет в нас, этот страх. Он растет в нас год за годом. И мы слишком далеко ушли по этой дороге. И вы, кто пришел из мира, столетия назад переросшего национальные границы, кто с трудом понимает, о чем я говорю, кто показывает нам новые пути… — Он резко остановился. Помолчав, он взял себя в руки и продолжил, снова обретя спокойствие и холодность. — Я не решился представить ваше дело Королю, потому что мною руководил страх. Но страх не за себя. Я действовал не из патриотических побуждений. Здесь, на Геттене, есть, кроме того, и другие нации.
Я не имел представления, к чему он клонит, но был уверен, что слова его говорят отнюдь не о том, о чем он хотел по-настоящему сказать. Из всех темных, упрямых, загадочных душ, которые мне довелось встретить в этом городе, он был самым непостижимым. Я изнемогал, блуждая по лабиринтам его иносказаний. Я не знал, что ему ответить. Помолчав, он продолжил, небрежно роняя слова:
— Если я правильно понял вас, Эйкумена озабочена, в основном, глобальными интересами человечества. Например, у Орготы есть опыт подчинения местных интересов основным, чего совершенно нет у Кархида. И Сотрапезники Оргорейна в большинстве своем здравомыслящие люди, пусть даже и не очень умные, в то время как Король Кархида не просто болен, но и просто глуп.
Было ясно, что Эстравен не питает к нему никакой преданности. Я сказал с легким отвращением:
— Если дело в этом, то служить ему, должно быть, достаточно трудно.
— Я не уверен, что служил именно Королю, — сказал его премьер-министр. — Или даже собирался это делать. Я никому не служу. Человек должен следовать за своей собственной тенью…
Гонг на Башне Ремми пробил Шестой Час, полночь, и я воспринял его звуки как повод извиниться и уйти. В холле, когда я накидывал плащ, он сказал:
— В настоящее время я потерял все свои возможности, и я надеюсь, что вы покинете Эренранг (почему он пришел к этой мысли?), но я верю, что придет день, когда я снова смогу задавать вам вопросы. Мне так много нужно узнать. Особенно о вашей мысленной речи, вы только начали объяснять, что это такое.
Его любознательность казалась совершенно искренней. Она была пронизана наглостью, свойственной влиятельным людям. Его обещание помочь мне тоже казалось искренним. Я сказал, что да, конечно, в любое время, когда он захочет, и на этом мы завершили вечер. Он проводил меня через сад, снежные завалы в котором освещались красноватым светом большой одутловатой луны Геттена. Я поежился, когда мы вышли на воздух, потому что стало уже подмораживать, и он спросил с вежливым удивлением:
— Вам холодно?
Для него, конечно, погода эта была приятной весенней ночной прохладой.
Я был подавлен и устал.
— Мне было холодно с той минуты, когда я очутился в этом мире, — сказал я.
— Как вы называете этот мир на своем языке?
— Геттен.
— У вас нет для него собственного наименования?
— Есть, его дала Первая Исследовательская Группа. Они назвали его Зима.
Мы остановились у ворот стены, которой был обнесен сад. Стены и крыши Дворца были завалены снегом, на который тут и там падали золотистые отблески света из окон. Оказавшись под узкой аркой, я невольно посмотрел наверх, интересуясь, неужели и здесь замковый камень скреплен смесью из костей и крови? Оставив меня, Эстравен пошел обратно; неискренность при встречах и расставаниях была ему не свойственна. Я двинулся по тихим аллеям и переходам Дворца, и легкий, светящийся под луной снег трещал под моими ногами, и я шел к дому по глубоким провалам городских улиц. Мне было холодно, меня терзали вероломство, обман, одиночество и страх.
Примерно двести лет назад на Штормовом Берегу Перинга жили два брата, которые принесли обет кеммеринга друг другу. В те времена, как и сейчас, родные братья имели право быть в кеммере друг с другом, пока один из них не производил на свет ребенка, и после этого они должны были расстаться, то есть, им никогда не разрешалось приносить обет кеммеринга на всю жизнь. И все же они пошли на это. Когда ребенок был зачат, Лорд Шата приказал им порвать их обет и никогда больше не встречаться в кеммере. Услышав это повеление, один из двух братьев, тот, кто родил ребенка, впал в отчаяние и, не слушая ни советов, ни утешений, принял яд, совершив самоубийство. Тогда люди этого Очага восстали против другого брата и прогнали его и из Очага и из Домена, возложив вину за самоубийство на него. И так как его собственный лорд изгнал его, и история эта предшествовала его появлению, никто не осмеливался принимать его, и после трех дней, когда он считался гостем, все отсылали его прочь как изгнанника вне закона. Так он скитался с места на место, пока не увидел, что в его собственной земле для него не осталось ни капли добра и преступлению его нет прощения.[3] Поскольку он был еще молодым человеком, не закаленным в испытаниях, он не мог поверить в это. Когда он понял, что все в самом деле так и есть, он вернулся в Земли Шата и встал в дверях Внешнего Очага, представ беглецом и изгнанником. И возникнув на пороге, он обратился к тем, с кем сидел у очага:
— Среди людей я человек без лица. На меня смотрят и меня не видят. Я говорю, и меня не слышат. Я прихожу, и мне не рады. Нет для меня места у огня, нет пищи на столе для меня, нет ложа, на котором я могу отдохнуть. Но все же у меня есть имя — Геттерен зовут меня. Это имя проклятием лежит на мне, и я бросаю его в Очаг, а вместе с ним и мой позор. И ныне безымянным я ухожу искать своей смерти. — И тогда сидящие у очага повскакивали с мест с криками и шумом, полные желания убить его, потому убийство куда более легкий грех, чем самоубийство. Ему удалось уйти от них, и он направился на север, через всю страну к Ледникам, и преследователи не смогли настичь его. Удрученные, они вернулись в Шат. Но Геттерен продолжал свой путь и через два дня добрался до Льдов Перинга.[4]
Два дня он шел на север по льдам. У него не было с собой еды, он не мог согреть свое тело ничем, кроме плаща. На льду ничего не растет и там не водятся животные. Стоял месяц Сасми, и первый снег падал днем и ночью. Согнувшись, он в одиночку шел сквозь бури. На второй день он понял, что слабеет. На вторую ночь ему пришлось прилечь и немного поспать. Проснувшись на третье утро, он увидел, что руки его отморожены, и ног он тоже не чувствует, но он не мог расшнуровать сапоги, чтобы взглянуть на них, поскольку руки почти не слушались его. Он пополз, опираясь на колени и локти. В действиях его не было смысла, поскольку было все равно, умрет ли он на этом льду или где-то в другом месте, но он чувствовал, что должен двигаться на север.
Прошло много времени, пока снег перестал падать и ветер стих. Встало солнце. Двигаясь на четвереньках, он не видел, что делается перед ним, потому что меховой капюшон плаща падал ему на глаза. Ни руки его, ни ноги, ни лицо больше не чувствовали холода, и он решил, что мороз окончательно одержал над ним верх. Все же он мог еще двигаться. Снег, покрывавший льды, предстал перед ним странным видением — ему казалось, что его окружает белая трава, растущая изо льда. Нагнувшись пощупать ее, он сразу выпрямился, потому что она обожгла его как лезвием. Он больше не мог ползти и сел, откинув капюшон и оглядевшись. Всюду, куда достигал его взор, лежали поля белой травы, ослепительно сверкающей под солнцем. Он видел стволы белых деревьев, с белыми листьями на ветках. Ярко светило солнце, ветер стих, и все вокруг было полно белого света.
Геттерен стянул перчатки и взглянул на свои руки. Они были белы как снег. Но окоченение прошло, и он мог сгибать пальцы и попытался встать. Он не чувствовал ни боли, ни холода, ни голода.
Далеко на севере надо льдами возвышалась белая башня, как замок Домена, и с той стороны кто-то двигался к нему. Прошло немного времени, и Геттерен увидел, что человек этот обнажен, кожа его бела и волосы тоже были белого цвета. Он подошел ближе и, оказавшись совсем рядом, заговорил. Геттерен спросил:
— Кто ты?
Белый человек сказал:
— Я твой брат и кеммеринг, Ход.
Ход — таково было имя его брата, который убил себя. И Геттерен увидел, что и тело и лицо белого человека в самом деле напоминали ему о брате. Но в животе его жизни уже не было, и голос его был слаб, как шуршание раскалывающегося льда.
— Что это за место? — спросил Геттерен.
Ход ответил:
— Это Место внутри Молний. Мы, те, кто убивает себя, живем здесь. Здесь мы с тобой можем быть верны нашему обету.
Геттерен был испуган, и он сказал:
— Я не останусь тут. Если ты пойдешь вместе со мной в южные земли от нашего Очага, мы сможем там остаться вместе и хранить наш обет до конца жизни и никто не будет знать о нашем проступке. Но ты нарушил свой обет, когда расстался с ним вместе со своей жизнью. И теперь ты не можешь называть меня по имени.
Это было правдой. Ход пошевелил белыми губами, но не мог назвать имени своего брата.
Он подбежал к брату, протянув руки, чтобы поддержать его, и схватил его за левую руку. Геттерен вырвал руку и отпрянул от него. Он двинулся к югу и во время движения видел, как перед ним встает белая стена падающего снега, и когда он вошел в нее, то снова опустился на колени, потому что не мог идти, а только ползти.
На девятый день своего пребывания во льдах, он был найден людьми Очага Орхоч, который лежит к северо-востоку от Шата. Они не знали ни кто он, ни откуда пришел, потому что они нашли его ползущим по снегу, отощавшим, ослепшим от белизны снега, с лицом, почерневшим от солнца и мороза, забывшим все слова. И все же он был здоров, если не считать его левой руки, которая отмерзла и которую пришлось ампутировать. Кое-кто из здешних говорил, что это Геттерен из Шата, о котором они слышали разговоры; другие говорили, что этого не может быть, потому что Геттерен ушел во льды с первыми осенними молниями и, конечно же, погиб. Сам он отрицал, что имя его звучит как Геттерен. Поправившись, он оставил Орхоч и Штормовой Берег и ушел в южные земли, назвавшись Эннохом.
Когда Эннох, живший в долинах Рера, был уже пожилым человеком, он встретил человека из своих краев и спросил его:
— Как поживает Домен Шат?
Человек сказал ему, что у Шата дела плохи. Затухают очаги и скудеют пашни, люди чахнут от болезней, посевы вымерзают, и урожаи гниют — и так уж длится много лет. Тогда Эннох сказал ему:
— Я Геттерен из Шата, — и рассказал ему, как он поднялся на льды и кого он там встретил. В конце своего повествования он сказал:
— Скажи всем в Шате, что возвращаю себе свое имя и свою тень.
Прошло много дней, после которых Геттерен заболел и умер. Путешественник донес его имя до Шата, и все увидели, что с того времени дела в Домене пошли лучше и стало как и должно быть и на полях, и в домах, и у очагов.
Спал я допоздна и весь остаток утра провел, читая свои заметки о манерах, принятых во Дворце, и работы моих предшественников, исследования касательно психологии геттениан и их поведения. Я не вдумывался в то, что читал, и это не имело значения, так как я все уже знал наизусть и читал лишь для того, чтобы заглушить внутренний голос, который продолжал нашептывать мне: «
Дворцовая стража и слуги вели меня в приемную по длинным холлам и коридорам Дома Короля. Посыльный, попросив подождать, оставил меня одного в большой комнате без окон. Здесь я ждал, полный напряжения. Продав свой четвертый рубин (Исследователи сообщили, что геттениане ценят углеродные образования куда выше, чем на Земле, и я прибыл на Зиму с полным карманом камней, которыми я мог расплачиваться), я использовал треть вырученной суммы на торжественное одеяние ко вчерашнему параду и сегодняшней аудиенции; все на мне было новым, очень плотным и хорошо скроенным, как вся одежда на Кархиде — белая вязаная рубашка, серые брюки, длинный плащ в виде накидки,
Как и все помещения в Доме Короля, эта комната была высока, с красными стенами, голыми, обветшавшими, с прокисшим запахом, словно мусор не выносили отсюда несколько столетий. В камине гудело пламя, но от него не было прока. Огонь в Кархиде предназначен для того, чтобы греть душу, а не плоть. Век Созидания в Кархиде, ознаменованный созданием механической индустрии, насчитывает три тысячи лет, и за эти тридцать веков они создали великолепные и экономичные системы центрального отопления, использующие пар, электричество и другие принципы; но системы так и не были установлены в домах. Возможно потому, что в таком случае они могли бы потерять свою психологическую сопротивляемость погоде, как арктические птицы, побывавшие в теплой палатке и выпущенные наружу, отмораживают лапки. Поэтому мне, тропической птице, было холодно; холодно и снаружи и внутри; безнадежный холод пронизывал меня до костей. Я стал ходить, чтобы согреться. Кроме камина в большой приемной практически ничего больше не было: стул и стол, на котором стояли кубок с удлиненными гранями и древнее радио или просто деревянный футляр, украшенный серебром и костью, великолепный образчик ручной работы. Оно играло чуть слышно, и я повернул тумблер, чтобы сделать звук погромче, услышав, как песни маршевого ритма сменились объявлением, что будет передаваться Дворцовый Бюллетень. Кархидцы, как правило, читают довольно мало и предпочитают знакомиться с новостями и литературой скорее на слух, чем глазами; книги и телевизоры встречаются куда реже, чем радио, а газет вообще не существует. Дома у себя я пропустил утренний бюллетень, да и сейчас слушал вполуха, занятый другими мыслями, пока несколько раз повторенное имя не приковало к себе мое внимание, и я остановился. Что там об Эстравене? Оповещение стало читаться во второй раз.
«Терем Харт рем ир Эстравен, Лорд Эстре в Керме, сим указом лишается Королевского титула и места в Ассамблее Королевства, и ему повелено покинуть Королевство и все Домены его. Если он не покинет Королевство и его Домены за срок в три дня или в течение жизни вернется в Королевство, любой человек может предать его смерти. Ни один житель Кархида не смеет оказать милость Харту рем ир Эстравену, заговорив с ним или дав ему приют в своем доме или на своих землях под страхом наказания, и ни один житель Кархида не может дать или ссудить Харту рем ир Эстравену деньги или добро, не имеет права расплачиваться за него или возвращать ему долги под страхом сурового наказания. И пусть все жители Кархида знают и передают, что наказание, за которое Харт рем ир Эстравен подвергнут изгнанию, именуется Предательство: он доказал это своим поведением в Ассамблее и во Дворце, делая вид, что преданно служит Королю; он подрывал суверенитет нации Кархида и унижал его мощь, пытаясь подчинить их дьявольскому измышлению какого-то Союза Людей, и ныне все должны знать, что такого Союза не существует, потому что он был бесплодной фантазией скрытого предателя, который хотел ослабить Власть Кархида, воплощенную в Короле, на благо подлинно существующим врагам нашей страны. Одорни Тува. Восьмой Час, дано во Дворце Эренранга и подписано: АРГАВЕН ХАРДЖ.
Указ этот должен быть отпечатан и приколочен ко всем воротам города и на всех почтовых станциях в его окружении, чтобы дальше он передавался из уст в уста».
Первое мое импульсивное движение было очень простым. Я резко выключил радио, словно стараясь заставить его замолчать и не давать свидетельств против меня, и поспешно пошел к дверям. Здесь я, понятно, остановился. Вернувшись к столу у камина, я задумался в неподвижности. Во мне больше не было ни спокойствия, ни решимости. Я хотел открыть свой чемоданчик, вынуть ансибл и послать через весь Хайн сигнал «Срочно! Нужен совет!» Я подавил и это намерение, которое было еще более глупым, чем первое импульсивное движение. К счастью, у меня не было много времени на другие поступки, продиктованные импульсами. Двустворчатая дверь в дальнем конце приемной открылась, и посыльный, выросший на пороге, отступил в сторону, пропуская меня со словами:
— Дженри Ай! — мое имя Дженли, но кархидцы не произносят звук «л» — в Красный Зал, где стоял Король Аргавен XV.
Этот Красный Зал был величественной, огромной, длинной комнатой с высоким потолком. До камина было не меньше полумили. Полмили до стропил потолка, с которых свисали пыльные пурпуровые складки знамен, истрепанных временем. Окна представляли собой только щели или прорези в толстых стенах, высоко над потолком, из которых чуть сочился свет. Мои новые сапоги четко клацали по полу, когда я шел к Королю через зал, завершая шестимесячное путешествие.
Аргавен стоял перед центральным и самым большим камином из всех трех, на низком обширном возвышении или платформе — невысокий человек с красноватым лицом, с выпирающим животиком; держался он очень прямо, и его темный силуэт, освещенный сзади пламенем камина был неразличим, я видел только мерцание большого перстня-печатки на пальце.
Я остановился у края платформы и, как мне было указано, застыл в молчании и неподвижности.
— Поднимайтесь, мистер Ай. Садитесь.
Я повиновался, заняв кресло, стоящее справа от камина. Ко всему этому я уже был подготовлен. Аргавен не садился, он стоял в десяти футах от меня, за спиной его с ревом бушевало пламя, и наконец он сказал:
— Поведайте мне то, что вы хотели сказать, мистер Ай. Говорят, что вы доставили какое-то послание.
Повернувшееся ко мне красноватое от жара лицо, в провалах и рытвинах, которые подчеркивали отблески пламени очага, было плоским и тупым, как луна, одутловатая красновато-коричневая луна Зимы. При ближайшем рассмотрении в Аргавене было куда меньше королевского величия, меньше человечности, чем он старался изображать в толпе своих придворных. Голос у него был тонким, и он смотрел на меня с презрительной надменностью, вздернув свою голову буйно помешанного.
— Милорд, все, что я хотел сказать, вылетело у меня из головы. Я только сейчас узнал о предательстве Лорда Эстравена.
В ответ на мои слова Аргавен выдавил натянуто-ослепительную улыбку и расхохотался визгливым смехом, как разгневанная женщина, делающая вид, что ей ужасно весело.
— Будь он проклят, — сказал он, — этот надменный, гнусный, вероломный предатель! Прошлым вечером вы обедали с ним, не так ли? И он, конечно, рассказывал вам, какая он могущественная личность, и как он управляет Королем, и как просто он уговорил меня вступить с вами в ту сделку, о которой говорил мне — а? Об этом он говорил вам, мистер Ай?
Я помедлил.
— Если вам это интересно, я могу рассказать вам, что он мне говорил о вас. Он советовал мне отказать вам в аудиенции, потомить вас в ожидании и даже, может быть, отослать вас в Оргорейн или на острова. Всю эту половину месяца он твердил мне это, черт бы побрал его наглость! И теперь он выслан в Оргорейн, ха-ха-ха! — И опять я услышал этот визгливый фальшивый смех, когда он хлопал в ладоши, покатываясь от хохота. На дальнем конце платформы из-за занавесей немедленно показался молчаливый стражник. Аргавен рявкнул на него, и тот исчез. Все еще смеясь и пофыркивая, Аргавен подошел поближе и внимательно уставился мне в лицо. В темных точках его зрачков плавали оранжевые искорки. Я почувствовал, что боюсь его куда больше, чем мне представлялось.
Я решил не вилять среди недомолвок и недосказанностей и говорить прямо и откровенно.
— Я могу задать вам только один вопрос, сир — имею ли я отношение к преступлениям Эстравена?
— Вы? Нет. — Он почти уткнулся в меня лицом. — Я не знаю, в чем ваша дьявольская сущность, мистер Ай — то ли вы сексуальное извращение, то ли вы искусственное чудовище, то ли вы пришелец из тех Доменов, где лежит пустота — но вы не предатель, вы были всего лишь игрушкой в его руках. Игрушки я не наказываю. Они могут причинить вред только в руках плохих людей. И разрешите дать мне вам один совет. — Аргавен сказал это с неподдельным воодушевлением, лучась удовлетворением, и в этот момент мне пришло в голову, что за два года никто и никогда не давал мне никаких советов. Они отвечали на вопросы, но они никогда не давали мне прямых советов, даже Эстравен на вершине своего величия. Должно быть, сказывался шифтгреттор. — Пусть никто больше не использует вас, мистер Ай, — произнес Король. — Держитесь подальше от всех групп. Врите только то, что придет вам в голову, делайте только свои дела. И никому не доверяйте. Понимаете? Никому не доверяйте. Да будет проклят этот хладнокровный лживый предатель. Я доверял ему. Я повесил серебряную цепь на его проклятую шею. Хотелось бы мне, чтобы он висел на ней. Я никогда не доверял ему. Никогда. Никому не доверяйте. Пусть он подохнет с голоду в помойных ямах Мишнора, пусть ему кишки вывернет, но никогда… — Король Аргавен поперхнулся, дернулся, переведя дыхание с рвотным звуком, и повернулся ко мне спиной. Он ткнул ногой большое полено в камине, искры от которого, взлетев веером в воздух, осели ему на волосы и на плащ, и он стал сбивать их ладонью.
Не поворачиваясь ко мне, он проговорил высоким злобным голосом:
— Говорите то, что вы хотели сказать, мистер Ай.
— Могу ли я задать вам вопрос, сир?
— Да. — Стоя лицом к пламени, он переминался с ноги на ногу. Я был вынужден обращаться к его спине.
— Верите ли вы в то, что я тот, за кого себя выдаю?
— У Эстравена были врачи, которые слали мне бесконечные записи о вас, и еще больше их поступало от инженеров из Мастерских, которые занимались вашим кораблем. Они не могут все до одного врать, и все они говорят, что вы не человек. Ну и что?
— А то, сир, что есть и другие, как я. То есть, я всего лишь представитель…
— Этого союза, этой Власти, ну да, очень хорошо. Ради чего они прислали вас сюда, что вы хотите у меня попросить?
Хотя Аргавен не отличался ни здоровьем, ни умом, ни проницательностью, он здорово поднаторел в увертках и нападках, в риторических красотах, употреблявшихся в разговорах между теми, чьей главной целью в жизни было утверждение величия своего шифтгреттора на самом высоком уровне. Тонкости этих взаимоотношений по-прежнему были для меня белым пятном, но мне кое-что было известно о том напряженном аспекте их, который касался престижа, и о бесконечных словесных дуэлях, которые вытекали из него. Поэтому я не стал вступать в подобную дуэль с Аргавеном, а попытался убедить его в том, что само по себе было непредставимо.
— Я не делаю из этого тайны, сир. Эйкумена хочет вступить в Союз с народами Геттена.
— Чего ради?
— Материальные выгоды. Развитие знаний. Расширение и углубление интеллектуальной жизни. Обогащение всеобщей гармонии для вящей славы Божьей. Любопытство. Приключения. Удовольствие.
Я говорил не таким языком, которым пользуются те, кто правит людьми — короли, завоеватели, диктаторы и генералы; на этом языке не существовало ответов на его вопрос. Аргавен мрачно и недоверчиво смотрел в пламя, переминаясь с ноги на ногу.
— Как велико это королевство в Нигде, эта Эйкумена?
— Пределы Эйкумены включают в себя восемьдесят три обитаемые планеты, и на них три тысячи народов или антропологических групп…
— Три тысячи? Понимаю. А теперь скажите мне, зачем нам, единственным среди этих трех тысяч, иметь дело со всеми этими скоплениями чудовищ, живущих где-то в Пустоте. — Он повернулся, чтобы взглянуть на меня, потому что сейчас он чувствовал себя в пылу дуэли и задал этот риторический вопрос, который можно было воспринимать почти как шутку. Но шутка лишь скользнула по поверхности разговора. Он был — как Эстравен и предупреждал меня — встревожен и неуверен.
— Да, три тысячи народов на восьмидесяти трех планетах, сир, но ближайшая из них отстоит от Геттена на семнадцать лет пути почти со скоростью света. Если вы думаете, что соседи могут ввергнуть Геттен в мятежи и сумятицу, оцените расстояние, на котором они находятся от вас. В пространствах космоса такое понятие, как беспорядки, не имеет смысла. — Я не употреблял слова «война» по веской причине: такого понятия не было в кархидском языке. — Имеет смысл, скорее всего, торговля. Идеями и технологией, со связью через ансибл; продуктами труда и изобретениями, которые доставляют корабли, автоматические или управляемые экипажем. Посольствами, учеными и купцами, кое-кто из которых может прибыть сюда, а некоторые из ваших могут отправиться в дальние миры. Эйкумена — не королевство, а координатор, дом совета для торговли и знаний; без нее связи между мирами, где обитают люди, могут придти в беспорядок, а торговля подвергаться опасности, как вы понимаете. Человеческая жизнь слишком коротка, чтобы можно было осуществлять контакт между мирами через джамп-время, без разветвленной сети связи и управления из центра, без контроля, который обеспечивает непрерывность деятельности; именно в силу всех этих причин и становятся членами Эйкумены… Ведь все мы люди, и вы знаете это, сир. Все мы. Все миры, где живут люди, много периодов назад были заселены из одного мира, из Хайна. Все мы разные, но все мы дети одного Очага…
Никому не удавалось увидеть, как Король в чем-то заинтересован или убедить его в чем-то. Я позволил себе предположить, что его шифтгреттор на Кархиде возрастет, если он поймет, что существование Эйкумены ничем не угрожает ему, но пользы от этого не было. Аргавен стоял мрачный, как старая выдра в клетке, покачиваясь вперед и назад, с ноги на ногу, вперед и назад, время от времени обнажая зубы в болезненной улыбке. Я замолчал.
— Они все такие же черные, как вы?
Цвет кожи у геттениан — желтовато- или красновато-коричневый, но я встречал немало таких же черных, как и я.
— Некоторые еще чернее, — сказал я, — у нас есть все оттенки, — и я открыл свой чемоданчик (который на всех четырех этажах, когда я шел к Красному Залу, вежливо проверяли стражники), в котором хранился ансибл и несколько изображений. Они — фильмы, фотографии, картины, кассеты и несколько кубиков — хранили в себе изображения Людей, маленькая галерея: живущие на Хайне, Чиффоре, сетиане, с планеты «С», Терры и Олтерры, с Уттермоста, Каэтина, Оллула, Фор-Тауруса, Рокканона, Энсбо, Сими, Гдэ и Шишела… Король без интереса посмотрел пару из них. — Что это?
— Женщина с Сими. — Мне пришлось употребить слово, которым геттениане пользуются только по отношению к человеку в последней фазе кеммера — альтернативный термин для обозначения животного женского пола.
— Постоянно?
— Да.
Отбросив кубик, он продолжал стоять, качаясь с ноги на ногу, глядя то ли на меня, то ли куда-то за мной, и отблески пламени по-прежнему играли на его лице.
— Они все такие, как это… как вы?
Мы подошли к тому пределу, планку которого я не мог опускать перед ним. Несмотря на всю их гордость, рано или поздно им придется принимать этот факт.
— Да. Сексуальная психология геттениан, насколько удалось выяснить, представляет собой уникальное исключение среди человеческих существ.
— Значит, все они, на других планетах, находятся в постоянном кеммере? Общество извращенцев? Так мне и говорил Лорд Тибе, а я-то думал, что он шутит. Ну что ж, если даже это и факт, идея эта отвратительна, мистер Ай, и я не вижу, почему человеческие существа на этой земле должны хотеть или просто терпеть общение с существами, столь чудовищно отличающимися от них? Но, может быть, вы прибыли сюда, чтобы сообщить мне об отсутствии у меня выбора?
— Выбор для Кархида принадлежит вам, сир.
— И в том случае, если я вышвырну вас отсюда?
— Ну что ж, я удалюсь. Я смогу сделать еще одну попытку со следующим поколением…
Это поразило его. Он фыркнул:
— Вы что, бессмертны?
— О нет, отнюдь нет, сир. Но джамп-прыжки обладают своими преимуществами. Если я оставлю Геттен, чтобы добраться до Оллула, ближайшего от вас мира, я проведу в полете семнадцать планетарных лет. Прыжки во времени — это способ путешествия почти со скоростью света. Если я просто развернусь, достигнув цели, и вернусь обратно, несколько часов, что я проведу на корабле, станут здесь тридцатью четырьмя годами, и я смогу начать все заново.
Но идея прыжков во времени, которая своим сходством с бессмертием восхищала всех, кто слушал меня — от рыбаков островов Хорден до премьер-министра, оставила его совершенно холодным.
— Что это? — хрипло спросил он, указывая на ансибл.
— Коммуникатор ансибл, сир.
— Радио?
— Тут не используются радиоволны или иные формы энергии. Принцип, на котором он работает, имеет некоторое отношение к гравитации. — Я снова забыл, что разговариваю не с Эстравеном, который читал каждое относящееся ко мне сообщение и умел внимательно и умно слушать все мои объяснения, а с утомленным и раздраженным Королем. — Его задача, сир, — мгновенно передать послание между двумя точками. Любыми. Одна точка может находиться на планете определенной массы, а другая — где угодно, пункт связи может переноситься с места на место. Вот как у меня. Я дал свои координаты своему Первому Миру, Хайну. Кораблю класса НАФАЛ требуется 67 лет, чтобы добраться от Хайна до Геттена, но если я наберу сообщение на этой панели, оно будет передано на Хайн в ту секунду, как я закончу его. Хотите ли вы передать что-либо Столпам Хайна, сир?
— Я не говорю на языке Пустоты, — с мрачновато-злобной усмешкой сказал Король.
— У них там будет в постоянной готовности переводчик — я предупредил их — который владеет кархидским.
— Что вы имеете в виду? Каким образом?
— Как вы знаете, сир, я не первый чужеземец, посещающий Геттен. Мне предшествовал отряд Исследователей, который не оповещал о своем присутствии, но, обретя облик геттениан, они год путешествовали и по Кархиду, и по Оргорейну, и по Архипелагу. Они улетели с сообщениями для Совета Эйкумены примерно сорок лет назад, во времена правления вашего дедушки. Сообщение было исключительно благоприятным. Познакомившись с информацией, которую они доставили, и изучив языки, которые они знали, я прибыл сюда. Хотите ли вы убедиться, как работает это устройство, сир?
— Я не люблю фокусов, мистер Ай.
— Это не фокус, сир. Некоторые из ваших ученых уже исследовали это…
— Я не ученый.
— Вы властитель, милорд. Равные вам суверены на Первом Мире Эйкумены ждут вашего слова.
Он бросил на меня взгляд, полный ярости. В стремлении польстить ему и заинтересовать, я загнал его в ловушку, невыносимую для его престижа. Я сделал серьезную ошибку.
— Очень хорошо. Спросите свою машину, что делает человека предателем.
Я неторопливо стал нажимать клавиши, набирая кархидский текст:
«Король Аргавен из Кархида спрашивает, что делает человека предателем».
Буквы вспыхивали на маленьком экране и пропадали. Прекратив свое бесконечное раскачивание, Аргавен наблюдал, стоя у меня за спиной.
Настала пауза, которая длилась невыносимо долго. Я не сомневался, что в семидесяти двух световых годах отсюда кто-то лихорадочно вводил этот текст в компьютер для точного перевода с кархидского, если не сразу же обратился к компьютеру с философскими данными. Наконец яркие буквы вспыхнули на экране, задержались на нем и снова медленно померкли:
«Королю Аргавену из Кархида на Геттене, привет. Я не знаю, что делает человека предателем. Ни у кого нет желания стать предателем, что делает ответ на этот вопрос почти невозможным. Прими мое уважение. Спимолл Г.Ф., от Столпов, в Сейре на Хайне, 93/1491/45».
Когда текст появился на ленте, я вырвал ее и протянул Аргавену. Бросив ее на стол, он снова подошел к центральному камину, чуть не упав в него, ткнул пылающее бревно и стал сбивать искры ладонью.
— Смысла тут столько же, сколько я могу получить от любого Предсказателя. Ответов недостаточно, мистер Ай. Так же, как и вашего ящика с вашей машиной внутри. И вашего транспорта, вашего корабля. Мешок с фокусами, и сам фокусник. Вы хотите, чтобы я поверил вам, в ваши сказки и сообщения. Но почему я должен вам верить или вообще слушать? И если даже среди звезд есть восемьдесят тысяч миров, населенных чудовищами, что с того? Нам ничего не надо от них. Мы выбрали свой образ жизни и много веков следуем ему. Кархид в преддверии новой эпохи, великого нового века. Мы идем своим путем. — Он помедлил, словно потеряв нить своих аргументов, которые, откровенно говоря, принадлежали не ему. Если Эстравен больше не был Ухом Короля, кто-то же занял его место. — А если здесь что-то, в чем нуждается Эйкумена, они не должны были прислать вас одного. Это шутка, это обман. Чужеземцы должны были бы толпиться тут тысячами.
— Но для того, чтобы открыть дверь, не требуется тысячи человек, милорд.
— Они могут держать ее открытой.
— Эйкумена будет ждать, пока вы сами откроете ее, сир. Она ничего не будет требовать от вас. Я был послан сюда один и продолжаю оставаться здесь один, чтобы вы не могли испытывать передо мной чувства страха.
— Страха? — спросил Король, поворачивая ко мне исполосованное тенями усмехающееся лицо, и голос у него был громкий и визгливый.
— Но я и в самом деле боюсь вас, Посланец. Я боюсь тех, кто послал вас. Я боюсь лжецов, я боюсь фокусников, и больше всего я боюсь правды. Поэтому я и умею хорошо править моей страной. Потому что только страх правит людьми. И больше ничего. Ничто больше не длится так долго, как страх. Пусть вы тот, кто, как вы говорите, есть, и все же вы обман и жульничество. В межзвездном пространстве нет ничего кроме пустоты, страха и тьмы, и вы пришли из этих глубин, стараясь запугать меня. Но я уже боюсь! И поэтому я Король! Король — это страх! А теперь забирайте все свои фокусы и штучки и уходите, нам больше не о чем говорить. Я отдам приказ, чтобы вы освободили Кархид от своего присутствия.
Так я расстался с Королем, и сапоги мои — цок, цок, цок — прозвучали по гулкому красному полу и под высокими сводами холлов, пока высокая двустворчатая дверь не отрезала меня окончательно от лицезрения Короля.
Я потерпел поражение. Полное и безоговорочное. Больше всего меня беспокоила мысль, когда, покинув Дом Короля, я шел сумрачными переходами Дворца, что, возможно, то было поражение, нанесенное не столько мне, а участию в нем Эстравена. Почему Король изгнал его за защиту дела Эйкумены (о чем достаточно ясно говорилось в Указе), если (в соответствии со словами самого Короля) он действовал наперекор ему? Когда он стал советовать Королю избегать меня и зачем? Почему он был изгнан, а я оставлен на свободе? Кто из них врал больше и зачем, черт побери, они врали?
Эстравен спасал свою шкуру, решил я, а Король — лицо. Объяснение было примитивным. Но в самом ли деле Эстравен врал мне? Мне пришлось признать, что я не знаю ответа на этот вопрос.
Я прошел мимо Здания Красного Угла. Ворота сада были распахнуты. Я посмотрел на заросли деревьев серем, склонившихся над темной гладью пруда, на пустынные дорожки розового кирпича, освещенные блеклым светом полудня. В расщелинах валунов на берегу пруда по-прежнему лежали клочки снега. Я вспомнил об Эстравене, ожидавшем меня в пелене падающего снега прошлым вечером, и испытал укол простой человеческой жалости к нему, которого я видел вчера на параде, пусть и мокрого от пота, но величественного под весом своего облачения, на вершине славы, в зените своей карьеры, всемогущего и влиятельного, а ныне униженного, изгнанного и раздавленного. За три дня он должен пересечь границу государства, иначе его настигнет идущая по пятам смерть, и никто не имеет права обменяться с ним словом. Смертный приговор редок в Кархиде. Жизнь на Кархиде нелегка, и люди здесь предпочитают, чтобы смертный приговор был результатом действия природы или вспышки гнева, но не рукой закона. Я подумал, куда может двинуться Эстравен, гонимый таким приговором. Без машины, поскольку все они являются собственностью Дворца? Может, ему удастся нанять лодку или судно? Или он бредет пешком по дороге, взвалив на плечи лишь то, что смог взять с собой? Кархидцы предпочитают главным образом ходить пешком; у них нет вьючных животных, нет летательных аппаратов, а погодные условия большей частью года не позволяют пользоваться колесным транспортом, да им вообще не свойственно спешить. Я представил себе, как этот гордый человек шаг за шагом уходит в изгнание — маленькая фигурка, двигающаяся по длинной дороге к западу от Залива. Все эти картины промелькнули в моем мозгу и исчезли, когда я миновал ворота, потому что я всецело был погружен в размышления о мотивах действий и Эстравена и Короля. Я потерпел поражение. Я проиграл им. Что делать дальше?
Я должен отправляться в Оргорейн, государство-сосед Кархида и соперник его. Но, попав туда, мне будет очень трудно вернуться обратно в Кархид, а я тут оставил кое-какие незавершенные дела. Я должен был постоянно помнить, что жизнь, которую я веду, имеет лишь одну цель — способствовать успеху моей миссии для Эйкумены. Не стоит спешить. Не стоит торопиться в Оргорейн, пока я не узнал о Кархиде как можно больше, особенно о Крепостях. Два года я только и делал, что отвечал на вопросы, а теперь и мне хотелось бы задать их. Но не в Эренранге. Наконец я понял, что Эстравен предостерегал меня, и хотя я мог не принимать во внимание его предостережения, совершенно отбрасывать их тоже не стоило. Косвенным образом он как-то дал мне понять, что мне надо уходить и из города, и от двора. Почему-то я вспомнил зубы Лорда Тибе… Король дал мне свободу передвижения по стране, и я должен воспользоваться ею. Как учили в Школе Эйкумены, когда действия становятся бесцельными, собирай информацию, когда бесцельной становится информация, ложись спать. Спать мне еще не хотелось. Скорее всего, мне в самом деле надо отправляться на восток к Крепостям и собирать информацию о Предсказателях.
Лорд Берости рем ир Ипе пришел в Крепость Тангеринг и предложил сорок бериллов и половину урожая своего фруктового сада как плату за Предсказание, и плата была принята. Он изложил свой вопрос Ткачу Одрену, и вопрос был таков: «В какой день я умру?»
Предсказатели собрались и все вместе ушли в темноту. Когда ей пришел конец, Одрен дал ответ: «Ты умрешь в Одстрет» (19-й день любого месяца).
— Какого месяца? Через сколько лет? — закричал Берости, но договор был завершен, и ответа не последовало. Берости вбежал в круг и, схватив Ткача Одрена за горло, стал кричать, тряся его, что, если он не получит ответа на свой вопрос, он сломает Одрену шею. Остальные, собравшись вокруг, сдержали его, хотя он был сильным человеком. Он рвался из их рук и кричал: «Дайте мне ответ!»
Одрен сказал:
— Он дан, и цена уплачена. Иди.
Разъяренный Берости рем ир Ипе вернулся в Чарут, третий Домен своей семьи, бесплодное место в северном Осноринере, которое стало еще беднее после того, как он уплатил Предсказателям. Он скрылся от всех в укрепленном месте, в самой верхней комнате Башни Очага и, заперевшись там, не выходил ни к врагу, ни к другу, ни на посев, ни на уборку урожая, ни ради кеммера, ни ради набега, ни в этот месяц, ни в следующий, ни в еще следующий, и шесть месяцев прошло, и десять месяцев прошло, а он все сидел затворником в своей комнате, ожидая. Когда приходили Однетерхад и Одстрет (18-й и 19-й день месяца), он не ел никакой пищи, не пил и даже не спал.
Его кеммеринг по любви и обету был Хербор из клана Гегганер. Этот Хербор пришел в месяц Гренде в Крепость Тангеринг и сказал Ткачу:
— Я ищу Предсказания.
— Чем ты можешь заплатить? — спросил Одрен, ибо видел, что человек этот бедно одет и плохо обут, и сани его дряхлы, и все, чем он владел, требовало ремонта.
— Я отдам свою жизнь, — сказал Хербор.
— Разве ты больше ничем не владеешь, милорд? — спросил Одрен, говоря ныне с ним как с высоким и благородным. — Больше ничем, что ты можешь отдать?
— Больше ничем, — сказал Хербор. — Но я не знаю, представляет ли для вас ценность моя жизнь?
— Нет, — сказал Одрен, — для нас не представляет ценности.
И тогда Хербор упал на колени, корчась от стыда и любви, и закричал Одрену:
— Я прошу вас ответить на мой вопрос. Он не для меня!
— Тогда для кого же? — спросил Одрен.
— Для моего лорда и кеммеринга Аше Берости, — сказал человек и заплакал. — Он не знает больше ни любви, ни радости, ни власти с тех пор, как пришел отсюда и принес ответ, который не был ответом: «Он умрет».
— Значит, он умрет. От чего же умирает человек, как не от смерти? — сказал Ткач Одрен.
Но страсть Хербора растрогала его, и наконец он сказал:
— Я буду искать ответ на вопрос, который ты задашь, Хербор, и я запрошу цену. Но подумай — цена должна быть всегда. Вопрошающий платит ту цену, которую он должен заплатить.
И тогда Хербор прижал руки Одрена к своим глазам в знак благодарности, и Предсказатели выступили вперед. Собравшись, они ушли в темноту. Хербор очутился среди них и задал свой вопрос, и вопрос был таков:
«Как долго проживет Аше Берости рем ир Ипе?» Ибо Хербор думал, что ему назовут количество дней или лет, и знание наконец успокоит его истомившееся от любви сердце. И Предсказатели вышли из темноты, и Одрен с болью, снова горя на костре, крикнул:
— Дольше, чем Хербор из Гегганера!
Это был не тот ответ, на который Хербор надеялся, но ответ был ему дан и, затаив в своем сердце терпение, он вернулся домой в Чарут, неся свое знание и оставив за собой снега, падавшие весь месяц Гренде. Он пересек пределы Домена и поднялся на Башню с убежищем, и здесь нашел своего кеммеринга Берости, бледного, с потухшим взглядом, сидящего у камина с подернутыми золой углями; руки его лежали на столе красного камня, а голова была опущена меж плеч.
— Аше, — сказал Хербор, — я был в Крепости Тангеринг и получил ответ от Предсказателей. Я спросил у них, как долго ты проживешь, и ответ был таков:
«Берости проживет дольше, чем Хербор».
Берости медленно поднял голову и взглянул на него, словно все суставы его шеи были покрыты ржавчиной, и сказал:
— Значит, ты спрашивал у них, когда я умру?
— Я спрашивал у них, как долго ты будешь жить?
— Как долго? Ты дурак! Ты задавал вопрос Предсказателям и не спросил у них, когда я умру, в какой день, месяц, год, сколько мне осталось дней — и ты спросил у них
Мой домоправитель, существо весьма говорливое, подробно рассказал, как мне надо двигаться на восток.
— Если человек хочет добраться до Крепостей, ему надо пересечь Каргав. Одолеть горы, через Старый Кархид, к Реру: это древний Королевский город. И вот что я вам скажу — мои приятели по Очагу снаряжают караван через перевал Эскар, и вчера, когда мы сидели за бокалом орша, они сказали мне, что намечают путешествие на день Геттени месяца Осме, потому что весна была теплая и дороги уже очистились до Энгохара, так что грейдеры спокойно пройдут через пару дней. Теперь-то вы не заставите меня пересекать Каргав; Эренранг — это мой город, и тут у меня над головой крыша. Но ведь я Иомешта, из которых вышли девятьсот высокочтимых Защитников Трона и, да будь благословенно Молоко Меше, Иомешта всегда остается Иомештой. Мы считаемся пришельцами, потому что, видите ли, милорд, Меше родился 2202 года назад, но Старый Путь в Хандарру проложен десять тысяч лет назад. И если вы ищете Старый Путь, вам необходимо вернуться в Старые Земли. Я хочу, чтобы вы знали, мистер Ай, я буду держать для вас комнату на острове, когда бы вы не вернулись, но я верю, что вы умный человек, чтобы как можно скорее покинуть Эренранг, потому что всем известно, как Предатель демонстрировал дружество с вами во Дворце. А теперь, когда старый Тибе стал Ухом Короля, трудно сказать, как пойдут дела. Так что, если вы спуститесь в Новый Порт, вы найдете там моих друзей, и если вы скажете им, что это я послал вас…
И так далее. Он был, как я уже говорил, очень разговорчив, и, убедившись, что у меня нет шифтгреттора, пользовался каждым случаем, чтобы дать мне совет, хотя обставлял их бесконечными «если» и «если бы». Он был старшим смотрителем на моем острове, и я думал о нем, как о женщине, так как у него были толстые ягодицы, колыхавшиеся, когда он ходил, мягкое одутловатое лицо и льстивая вкрадчивая манера поведения. Он был любезен со мной, хотя во время моего отсутствия показывал за плату мою комнату любителям острых ощущений: «Взгляните, вот она, комната Таинственного Посланца!» И вид, и манеры у него были столь женственны, что однажды я спросил его, сколько у него детей. Он помрачнел. Он не родил ни одного. А ему бы хотелось иметь четверых. То была одна из тех небольших ошибок, которые я вечно делал. «Культурошок» ничего не значил по сравнению с биологическим шоком, который я испытывал, как существо мужского пола, живущее среди людей, которые пять шестых своего времени были, по сути, гермафродитами.
Радиобюллетень был полон сообщений о деяниях нового премьер-министра Пеммера Харджа рем ир Тибе. Большинство новостей касалось событий к северу от Долины Синотт. По всей видимости, Тибе собирался жестко настаивать на том, что этот район принадлежит Кархиду: он вел себя таким образом, что в любом другом мире, находящемся на этой стадии цивилизации, это привело бы к войне. Ссоры, убийства, стычки, мятежи, вендетты, покушения, пытки и похищения; бессчетные повторения того, что уже было знакомо человечеству, но войн они не вели. Им не хватало, так сказать, способности
Я хотел оказаться в Оргорейне и проверить, правильны ли были мои предположения, но первым делом я должен был покончить с делами в Кархиде, поэтому я продал еще один рубин морщинистому ювелиру на улице Энг и без багажа, имея с собой лишь запас денег, мой ансибл, несколько необходимых инструментов, смену одежды, в первый день первого месяца лета присоединился пассажиром к торговому каравану.
С первыми порывами ветерка на рассвете мы двинулись с торгового двора Нового Порта. Миновав арку, караван повернул на восток — двадцать тяжелых медлительных грузовиков, напоминающих баржи, поставленные на гусеницы, которые в утренних тенях вереницей спускались по узким глубоким улицам Эренранга. Они везли коробки с оптическим стеклом, рулоны магнитофонных лент, слитки меди и витки платиновой проволоки, свертки материи из искусственного волокна и шерсти к Западным Водопадам, сушеные рыбьи спинки от Залива, тяжелые ящики с шарикоподшипниками и разные другие мелкие детали машин; десять машин, нагруженных зерном каддика, направлялись на Штормовой Берег Перинга, в самую северо-восточную часть страны. Все снабжение Великого Континента осуществлялось этими огромными фургонами с электрическими двигателями, которые на баржах, там, где это было необходимо, переправлялись по рекам и каналам. Когда начинались зимние месяцы, обильные глубокими снегами, двигаться можно было только на тракторах с ножами, отбрасывавшими снег, на аэросанях, а по замерзшим рекам двигались какие-то странные ледовые суда — и все это было единственным транспортом в стране, не считая лыж и обыкновенных санок; с наступлением времени, исключавшим всякое передвижение по стране, грузы скапливались в портах, дожидаясь лета, когда они перебрасывались одним рывком. Тогда дороги бывали заполнены караванами. Движение было под постоянным контролем, каждая машина или караван постоянно сносились по радио с контрольными пунктами, разбросанными вдоль дорог. Движение по забитым трассам шло ровно и без перебоев, со средней скоростью 25 миль в час (по земным меркам). Транспорт у геттениан может двигаться и с большей скоростью, но они этого избегали. Если задать им вопрос на эту тему, они ответят: «А зачем?» — точно так же, если спросить жителя Земли, почему его транспорт движется с такой скоростью, он ответит: «А почему бы и нет?» О вкусах не спорят. Земляне стремятся непрестанно чувствовать, что они со всевозрастающей скоростью движутся вперед, что для них означает прогресс. Люди Зимы, которые постоянно живут в Первом Году, считают, что прогресс куда менее важен, чем их существование. Вкусы мои были сформированы на Земле и, покинув Эренранг, я постоянно маялся от неторопливого движения каравана; порой мне хотелось соскочить с машины и самому бежать вперед. Я был рад выбраться из переплетения этих долгих мрачных улиц, затененных черными выступающими крышами и бесконечными башнями, из этого города, не знающего солнечного света, где все мои надежды были разрушены страхом и предательством.
Карабкаясь на возвышенности Каргава, караван делал краткие, но частые остановки в придорожных гостиницах, чтобы перекусить. Выйдя как-то в полдень из одной из них, мне удалось впервые окинуть взглядом всю протяженность каравана, последние машины которого были еще у подножия холмов. Мы видели и Костор, вздымавшийся на четыре мили от подножия до вершины; огромный размах его западного склона скрывал пики к северу от него, некоторые из них поднимались на высоту в тридцать тысяч футов. К югу от Костора в бесцветном небе, сменяя друг друга, шли один за другим сверкающие снегом и льдом пики; я насчитал их тринадцать, пока они не слились в мерцающую белизну, уходящую далеко к югу. Водитель назвал мне имена всех тринадцати и с дружеской улыбкой, стараясь напугать меня, поведал мне истории о лавинах, о машинах, которые сбрасывались с дороги горными ветрами, о командах «снежных плугов», которые неделями были погребены под чудовищной тяжестью снегов и так далее. Он красочно описал мне сцену, которую видел собственными глазами, как машина перед ним, забуксовав, сорвалась в тысячефутовый обрыв, и, что интересно, он запомнил плавность, с которой она падала. Потребовался целый день, чтобы спуститься в пропасть, и он был очень рад увидеть на дне ее сорокафутовый снежный сугроб, в котором беззвучно исчезла машина.
Когда настал Третий Час, мы остановились на обед в большой гостинице, в обширных помещениях которой горели огромные камины, а под нависающими стропилами залов стояли столы, заваленные хорошей снедью, но мы решили не оставаться тут на ночь. Мы спешили (конечно, в кархидском понимании слова) быть первыми в этом сезоне на Штормовом Берегу Перинга, чтобы снять сливки рынка. Аккумуляторы машин были перезаряжены, новая смена водителей заняла свои места, и мы двинулись. Одна машина из каравана заключала в себе спальные места — но только для водителей. Кроватей для пассажиров не было. Я провел ночь, скорчившись на жестком сиденье в холодной кабине, когда мы сделали лишь одну остановку на ужин в маленькой гостинице высоко в горах. Кархид — не та страна, где можно ждать комфорта. Когда солнце клонилось к закату, я проснулся и увидел, что вокруг нас нет ничего, кроме камней, льда, слепящего света и узкой дороги впереди, которая серпантином взбиралась все выше и выше. Я подумал, передернувшись, что в подобных местах такие вещи, как скажем, уютная старушка или мурлыкающий кот вполне могут заменить собой комфорт в привычном понимании слова.
Среди этих вздымающихся стен из снега и гранита гостиниц больше не встречалось. Ко времени обеда все машины, неторопливо подъезжая, останавливались одна за другой у заснеженного склона, поднимавшегося под углом в тридцать градусов, все вылезали из кабин и собирались у «спальника», где уже были готовы тарелки с горячим супом, ломти сухих земляных яблок и горькое пиво в кружках. Мы стояли бок о бок, топчась в снегу, жадно поедая нашу еду и питье, повернувшись спинами к резкому ветру, который бросал в нас охапки сухого снега. Затем мы снова расселись по машинам и двинулись вперед и вверх. К полудню на перевале Вехот, примерно в 14 тысяч футов, было 82 градуса по Фаренгейту на солнце и 13 в тени. Электрические двигатели работали столь тихо, что был слышен отдаленный гул лавины, сорвавшейся в ущелье примерно в двадцати милях от нас.
Когда миновал полдень, мы оставили за собой вершину Эскар (15200 футов). Глядя на южные склоны Костора, на которые мы карабкались весь бесконечный день, я заметил в четверти мили или около того странное каменное образование над дорогой, напоминающее очертаниями замок.
— Видишь там наверху Крепость? — сказал водитель.
— Это строение?
— Это Крепость Арикостор.
— Но там наверху никто не может жить.
— О, Старики могут. Мне пришлось как-то поздним летом вести караван, который доставлял им пищу из Эренранга. Конечно, десять или одиннадцать месяцев в году они не могут спускаться и подниматься, но их это не волнует. Там наверху семь или восемь Обитателей.
Я смотрел на грубые каменные опоры, взметнувшиеся в величественном одиночестве высоты, и не мог поверить водителю, но постарался не показать ему своих чувств. Если кто-то и может выжить в этом прокаленном морозном воздухе, то только кархидцы.
Дорога круто поворачивала к северу и столь же круто к югу, ползла по самым краям пропастей, потому что восточные склоны Каргава были круче, чем западные: она бесконечными уступами спускалась на плоскогорья, прорезая грубые каменные блоки. К закату мы увидели еле различимую цепочку точек, видимых на фоне огромного белого склона внизу в семи тысячах футов: это был караван, который оставил Эренранг за день до нас. На следующий день, спустившись, мы оказались на том же месте, и так же медленно, не вздымая снежных бурунов, двигались вдоль того же снежного склона, стараясь не вызвать схода лавин. Отсюда нам было видно немного и под собой и над собой — к востоку простирались обширные низменности, испятнанные облаками и тенями от облаков, прорезанные серебряной ниткой реки — Долина Рера.
В сумерках четвертого дня мы достигли Рера. Между двумя городами лежало пространство в тысячу сто миль и стена высотой в несколько тысяч футов, а также две или три тысячи лет. Караван остановился у Западных Ворот, где груз необходимо было перегружать на баржи. Ни один транспорт, ни одна машина не могли показаться в Рере. Он был построен задолго до тех времен, когда в Кархиде появился механический транспорт, примерно за двадцать столетий. В Рере не было улиц. В нем были крытые переходы наподобие туннелей, и летом можно было идти или по ним или по их перекрытиям, как кому нравилось. Дома, острова и Очаги были рассеяны в хаотическом беспорядке, в удивительном смешении, которое внезапно возносилось в виде огромной Башни Ун-Дворца, кроваво-красного цвета и без окон. Построенная семнадцать столетий назад, эта Башня тысячу лет служила домом королям Кархида, пока Аргавен Хардж, основатель династии, не пересек Каргав и не расположился на обширной долине у Западных Водопадов. Все строения в Рере отличаются фантастической массивностью, глубоко утоплены в земле, их не одолеть ни погоде, ни водопадам воды с неба. Зимой ветры с долин выдувают снег из города, но когда его заносит снежная буря, прочищать улицы уже не удается, потому что улиц нет. Жители используют пробитые в камне туннели или пробивают новые в снегу. От домов не остается ничего, кроме крыш, виднеющихся из-под снега, а снежные двери должны располагаться под карнизами или на самих крышах, как чердачные окна. Туннели служат и водостоками во время таяния снегов, и тогда пространства между домами превращаются в озера или каналы, по которым жители Рера ездят по своим делам, используя маленькие ледовые байдарки с веслами. И всегда, в пыльных ли бурях лета, в снежных ли заносах зимы, в весенних ли потоках тающих снегов, над городом высится неподверженная времени красная громада Башни, опустевшее сердце города.
Я расположился в грязноватой переполненной гостинице, примостившейся у подножия Башни. Встал я на рассвете, промучившись всю ночь в плохих снах, и уплатил хозяину за постель, завтрак и неопределенные указания, какой путь я должен избрать, чтобы добраться пешком до древней Крепости недалеко от Рера. Когда я вышел из города, держа путь к югу, за моей спиной высилась Башня, справа поднимались огромные белые склоны Каргава, а фермерские дети, встретившиеся мне по дороге, сказали, где свернуть, чтобы добраться до Азерхорда.
Я пришел туда к полудню. То есть, к этому времени я достиг определенного места, но не был уверен, то ли это, что мне было нужно. Я оказался в густом лесу, но чувствовалось, что за деревьями ухаживали более внимательно, чем это принято в Кархиде, и тут была видна рука опытного лесника: тропинка вилась меж стволов деревьев по склону холма. Спустя некоторое время заметил, что справа от тропы стоит деревянная хижина, а затем в глаза мне бросилось большое деревянное строение несколько впереди и слева, откуда доносился ароматный запах свежеподжаренной рыбы.
Чувствуя легкую растерянность, я медленно шел по тропе. Я не знал, как Хандарраты относятся к случайным путникам, к туристам. В сущности, я знал о них очень немного. Хандарра — это религия без институтов, без священников, без иерархии, без обетов, клятв и символов веры, я даже не имел представления, есть ли у них Бог или нет. Все было расплывчато и неуловимо. Она проявлялась только в Крепостях, достигнув которых, люди могли отдохнуть и провести тут одну ночь или всю жизнь. Я бы никогда не позволил себе вторгаться в убежища этого загадочного непостижимого культа, если бы не хотел получить ответ на вопрос, который остался невыясненным Исследователями: кто такие Предсказатели и чем они на самом деле занимаются?
Ныне я пробыл в Кархиде дольше, чем Исследователи, и серьезно сомневался, что истории о Предсказателях и их пророчествах в самом деле что-то содержат в себе. Легенды о предсказаниях довольно широко распространены по всем Обиталищам Человека. Говорят боги, говорят духи, говорят компьютеры. Двусмысленность оракулов и неопределенность статистики дают возможность для различных уверток и лазеек, но противоречия стираются силой Веры. Тем не менее, имело смысл разобраться в легендах. Пока еще мне не удавалось убедить ни одного кархидца в существовании телепатических коммуникаций; они не могли поверить в них, пока не «увидят» и, в сущности, моя позиция по отношению к Предсказателям Хандарры была точно такая же.
Двигаясь дальше по тропе, я заметил, что вокруг простирается целая деревня или городок, разместившийся в лесной тени, который был столь же хаотичен, как Рер, но дышал миром, покоем и тайной. На каждой крыше и над тропинкой колыхались купы хемменов, самого обычного дерева на Зиме, высоких, стройных хвойных деревьев с толстыми, бледно-пурпурными иглами. Шишки хеммена падали на тропинки, ветер благоухал ароматом пыльцы, и все дома были построены из досок темной древесины хеммена. Наконец, когда я остановился, прикидывая, в какую дверь постучаться, какой-то человек вышел из-за деревьев и вежливо поздоровался со мной.
— Вы ищете место, где остановиться? — спросил он.
— Я пришел с вопросом для Предсказателей.
Я решил сначала предстать перед ними как кархидец. Как и Исследователям, мне не доставляло трудностей изобразить из себя местного жителя, если мне это было нужно; учитывая количество кархидских диалектов, мой акцент не обращал на себя внимания, а мои сексуальные аномалии были скрыты плотной одеждой. Я не обладал густой шапкой волос и скошенными книзу уголками глаз, как типичный геттенианин, и был чернее и выше большинства из них, но все мои отклонения были в пределах нормы. С тех пор как я покинул Оллул, я постоянно уничтожал волосы на подбородке (к тому времени мы еще не знали о «волосатых» племенах Перунтера, которые не только носят бороды, но и покрыты волосами с головы до ног, как Белые Земляне). Как-то мне задали вопрос, почему у меня сломанный нос. Нос у меня был просто плоским, у геттениан же носы выступающие и узкие, с узкими ноздрями, хорошо приспособленными для того, чтобы дышать морозным воздухом. Человек, появившийся на тропинке, с легким интересом посмотрел на мой нос и ответил:
— Тогда, может быть, вы захотите переговорить с Ткачом? Сейчас он внизу на поляне, куда пошел за дровами. Или же вы предпочитаете поговорить сначала с кем-то из Холостяков?
— Я не уверен, что… Видите ли, я совершенно невежествен…
Молодой человек засмеялся и поклонился.
— Я польщен! — сказал он. — Я прожил тут три года, но не обрел еще столько невежества, чтобы имело смысл говорить о нем. — Он веселился от души, но вел себя очень вежливо, и я уже достаточно обладал знаниями о Хандарре, чтобы не вступать в стычки из-за того, что меня поддразнивают; я выглядел так, словно, встретившись с ним, сказал: «Я исключительно красив…»
— Я хотел сказать, что ничего не знаю о Предсказателях…
— Завидую! — сказал молодой обитатель этих мест. — Смотрите, нам придется испятнать чистый снег отпечатками своих ног, чтобы попасть куда-нибудь. Могу ли я показать вам путь на поляну? Меня зовут Госс.
Это было его первым именем.
— Дженри, — сказал я, избегая произносить звук «л».
Следуя за Госсом, я вступил в прохладную тень леса. Узкая тропинка часто меняла направление, то взбегая на склон, то снова сбегая с него; тут и там, то прижавшись к толстым стволам деревьев, то в отдалении от них, стояли маленькие дома, выкрашенные в цвета лесной зелени. Все вокруг было красным и коричневым, сыроватым, неподвижным, ароматным, скрытым во мраке. Из одного домика доносились нежные свистящие звуки кархидской флейты. Госс шел в нескольких ярдах передо мной, двигаясь легко и быстро, изящный как девушка. Его белая рубашка блеснула передо мной, и вслед за ним я вышел из тени на ярко освещенную большую зеленую лужайку.
В двадцати футах от нас я увидел стройную неподвижную фигуру, стоящую к нам в профиль: ее пурпурный хиеб и белоснежная рубашка ослепительной эмалью выделялись в зелени высокой травы. В ста ярдах от него стояла другая статуя, на этот раз в белом и синем; фигура эта ни разу не взглянула на нас, не пошевелилась в то время, пока мы говорили с первым. Они практиковались в дисциплине Хандарры, именуемой Присутствие, которая представляет собой некий вид транса. Хандарраты, идущие от противного, именуют ее «нетранс», что включает в себя саморастворение (потерю себя или приращение?) через исключительную чувственность и настороженность. Хотя техника ее коренным образом отличается от большинства мистических техник, это, без сомнения, именно мистическая дисциплина, использующая опыт Вечности, но я не могу категорически утверждать ничего ни об одной практике Хандарры. Госс заговорил с человеком в красном. Нарушив свою полную неподвижность и взглянув на нас, он медленно подошел к нам, и я почувствовал, что испытываю перед ним благоговение. В ярком солнечном свете он светился своим собственным светом.
Он был так же высок, как и я, с чистым, открытым и прекрасным лицом. Когда наши глаза встретились, я внезапно испытал желание обратиться к нему, попробовать установить с ним телепатическую связь, чего я никогда не пробовал делать с того дня, как высадился на Зиме, и не должен был этого делать. Он продолжал смотреть на меня в упор. Импульс был сильнее, чем сопротивление ему. Я мысленно обратился к нему. Ответа не последовало. Контакт не произошел. Он продолжал смотреть на меня в упор. Через мгновение он улыбнулся и сказал мягким хрипловатым голосом:
— Вы Посланец, не так ли?
Оцепенев, я сказал:
— Да.
— Меня зовут Фейкс. Вы оказали нам честь, посетив нас. Желаете ли вы остаться с нами в Азерхорде некоторое время?
— Охотно. Я хотел бы познакомиться с вашей практикой Предсказаний. И если я могу в ответ на вашу любезность что-то рассказать о себе, о том, откуда я прибыл…
— Как вам будет угодно, — сказал Фейкс с ясной улыбкой. — Это восхитительно, что вы пересекли Океан Космоса, к которому прибавилась еще тысяча миль вашего путешествия через Каргав, чтобы посетить нас здесь.
— Я хотел посетить Азерхорд из-за славы, которая сопутствует его пророчествам.
— Тогда, может быть, вы хотите посмотреть, как мы предсказываем? Или вас волнует собственный вопрос?
Ясность его глаз требовала только правды.
— Не знаю, — сказал я.
— Нусут, — сказал он. — Неважно. Может быть, побыв у нас, вы выясните, есть ли у вас какой-то вопрос или нет… Видите ли, существует определенное время, когда Предсказатели могут собираться все вместе, так что в любом случае вам придется побыть у нас несколько дней.
Я сделал это, и то были прекрасные дни. Время текло легко и свободно, и тратить его надо было только на общие работы, такие, как труд на полях, в саду, заготовка дров, какой-то ремонт, для которых такие гости, как я, привлекались каждым, у кого возникала нужда в помощи. В остальное время можно было проводить дни за днями, не обмениваясь ни с кем ни единым словом; чаще всего я говорил с молодым Госсом и Фейксом Ткачом, чей удивительный характер, прозрачный и незамутненный, как поверхность кристально чистой воды, был квинтэссенцией обаяния этих мест, воплощением их. Вечерами мы могли собираться в помещении с очагом или в любом из низких домиков в окружении огромных деревьев; здесь шли неспешные разговоры, пилось пиво, здесь могла звучать музыка, суровая музыка Кархида, простая по мелодии, но сложная в ритмах, которую играющий всегда импровизировал. Как-то вечером двое Обитателей стали танцевать: они были столь стары, что волосы их побелели, руки и ноги были обтянуты сухой кожей, а опущенные уголки глаз наполовину скрывали темные глаза. Танец их был нетороплив, точен и аккуратен, он восхищал и глаз и ум. Они начали танцевать во время Третьего Часа после обеда. Музыканты включились в их ритм, отдав предпочтение барабану, который, казалось, до бесконечности решил издавать свой мягкий и четкий ритм. Миновал Шестой Час, прошла полночь, а двое старых танцоров все танцевали, полных пять земных часов. Это было первый раз, когда я увидел феномен «дотха» — извлекаемое по собственной воле и контролируемое использование того, что мы называем «истерическим подъемом» — и после этого я был куда больше готов воспринимать сказки о Стариках Хандарры.
То была жизнь, погруженная сама в себя, довольствующаяся сама собой, застывшая, занятая тем единственным «невежеством», наградой которому была Хандаррата, подчиненная своему правилу безмятежности или невмешательства. Это правило (выражавшееся словом «нусут», которое я перевел как «неважно») было сердцем культа, и я не претендую на то, что понимал его. Но после двух недель, проведенных здесь, я стал лучше понимать Кархид. Поведение этого народа, его правда, его страсти и чувства брали свое начало из глубины пассивной, анархической, молчаливой и плодородной темноты Хандарры.
Тишину эту странно и непонятно прорезали голоса Предсказателей.
Молодой Госс, который с удовольствием служил моим проводником, сказал, что мой вопрос Предсказателям должен что-то содержать, но выражен он может быть в любой удобной для меня форме.
— Чем более точен и конкретен вопрос, тем точнее будет ответ, — сказал он. — Неопределенность рождает неопределенность же. А некоторые вопросы вообще не имеют ответа.
— А если я задам один из них? — поинтересовался я. Ограничение было несколько искусственным, но я с ним сталкивался. Я не ждал, что Госс ответит мне:
— Ткач отвергнет его. Вопросы, на которые нет ответа, могут повредить группе Предсказателей.
— Чем повредить?
— Вы знаете историю Лорда из Шорта, который потребовал от Предсказателей из Крепости Асен ответа на вопрос: «В чем смысл жизни?» Это было пару тысяч лет назад. Предсказатели оставались в темноте шесть дней и ночей. В конце Холостяки застыли в ступоре, Шуты все погибли. Отступники забили камнями Лорда Шорта до смерти, а Ткач… Им был человек по имени Меше.
— Основатель культа Иомешты?
— Да, — сказал Госс и рассмеялся, словно история эта была очень смешной, но я не знал, смеялся ли он над Иомештой или надо мной.
Я решил задать вопрос типа «да-или-нет», ответ на который наконец мог дать представление об уровне двусмысленности и неясности ответа. Фейкс подтвердил сказанное Госсом: смысл вопроса может быть таков, в котором Предсказатели совершенно не разбираются. Я решил спросить, хорош ли будет в этом году урожай хулма в северном полушарии планеты «С», поскольку они даже не подозревали о ее существовании. Решение должно было быть делом чистой случайности, подобно гаданию на ромашке или подбрасыванию монеты.
— Нет, — сказал Фейкс, — совсем не так, случайности тут не место. Весь процесс выбора ответа, в сущности, не имеет ничего общего со случайностью.
— Значит, вы занимаетесь чтением мыслей.
— Нет, — сказал Фейкс со своей серьезной и чистой улыбкой.
— Может быть, вы читаете мысли, сами не подозревая об этом.
— Какой в этом толк? Если Вопрошающий знает ответ, он не заплатит нашу цену за него.
Тогда я выбрал вопрос, ответ на который я и сам не знал. Только время сможет доказать, правы ли Предсказатели или ошибаются. Вопрос не был тривиальным. Я решил не осведомляться, когда прекратятся дожди и о тому подобных пустяках, когда понял, что поиски ответа на вопрос — дело трудное и даже опасное для девяти Предсказателей Азерхорда. Плата была высока для спрашивающего — два из моих рубинов перешли в хранилище Крепости — но еще выше она была для отвечающих. После того как мне довелось узнать Фейкса, мне трудно было поверить в то, что он был просто профессиональным фокусником, и еще труднее было верить, что он был честным, добросовестно заблуждающимся обманщиком; его интеллект был глубок, чист и незамутнен, как поверхность моих рубинов. Я решил не ставить ему никаких ловушек. Я решил спросить о том, что больше всего хотел узнать.
Когда пришел Однетерхад, 18-е число месяца, девять сошлись воедино в большом деревянном строении, обычно находившемся под замком; оно состояло из большого зала с каменным полом, на который падали смутные полосы света из двух узких щелевидных окон и отблески пламени из глубокой чаши очага в дальней стене. Они сели в круг у голого каменного стола, все в плащах и опущенных на глаза капюшонах, и очертания их тяжелых неподвижных фигур напоминали группу дольменов, освещенную пламенем костра, который горел в нескольких ярдах от них. Госс вместе с парой других молодых Обитателей и врач, пришедший из ближайшего Домена, рассевшись у очага, молча смотрели, как я пересекал холл, приближаясь к кругу. Во всем происходящем не было никакой особенной торжественности, но чувствовалось напряжение. Одна из закутанных в плащ фигур посмотрела на меня, когда я очутился среди них, и я увидел странное лицо — грубое, с резкими чертами, с глазами, полными ненависти ко мне.
Фейкс сидел не шевелясь, положив ногу на ногу, но полный такого напряжения, такой концентрации силы, что его обычный, мягкий, спокойный голос звучал ныне со скрежетом электрических разрядов.
— Спрашивай, — сказал он.
Стоя вне пределов круга, я задал свой вопрос.
— Станет ли этот мир, Геттен, в течение пяти лет членом Эйкумены Обитаемых Миров или нет?
Молчание. Я стоял, застыв, чувствуя себя в центре натянутой паутины, сотканной из молчания.
— Ответ может быть дан, — тихо сказал Ткач.
Наступило расслабление. Каменно застывшие фигуры в остроконечных капюшонах стали слегка шевелиться, тот, кто бросил на меня столь странный взгляд, стал перешептываться с соседом. Покинув круг, я присоединился к тем, кто сидел у очага.
Двое из Предсказателей остались в той же неподвижности и молчании. Один из них время от времени поднимал левую руку и мягкими движениями десять или двадцать раз легко проводил по каменной поверхности стола, а затем снова застывал. Никого из них я не видел раньше; все они были Шуты, как рассказывал Госс. Они были больными. Госс назвал их «делящие время», что должно было обозначать шизофрению. Кархидские психологи, хотя им не хватало знания мысленного общения и бесконтактной хирургии, были исключительно искусны в применении лекарств, гипноза, мгновенной шоковой терапии, крионики и лечении умственных заболеваний.
Я спросил о возможности излечения этих двух психопатов.
— Излечения? — переспросил Госс. — Нужно ли лечить певца, владеющего своим голосом?
Пять остальных членов круга, как объяснил Госс, были Обитателями Азерхорда, изучающими хандаррскую науку Присутствия и тому подобное, и все то время, пока они остаются Предсказателями, они соблюдают обет безбрачия. Один из этих Холостяков был в кеммеринге во время Предсказания. Я мог вычислить его, потому что уже умел видеть и чувствовать то легкое подобие сияния, то еле заметное физическое напряжение, которое говорило о первой фазе кеммеринга.
Рядом с кеммерером сидел Отступник.
— Он пришел из Спрева вместе с доктором, — сказал мне Госс. — Некоторые группы Предсказателей искусственно вызывают у себя отклонения от нормы, впрыскивая себе мужские или женские гормоны в дни сборов. Это лучше, чем иметь рядом с собой настоящего. Но он решил прийти, ему нравится известность.
Госс употребил выражение, обозначающее самца, не используя слово, говорящее о человеческом существе, которое во время кеммера взяло на себя роль мужчины. Он был несколько смущен. Кархидцы свободно говорят на сексуальные темы, обсуждая тему кеммера и с уважением и со вкусом, но они очень сдержанны, касаясь темы извращений — во всяком случае, разговаривая со мной. Искусственное удлинение периода кеммера с постоянной гормональной разбалансированностью содержания мужских и женских гормонов ведет к тому, что они называют извращениями; явление это не так редко; три или четыре процента совершеннолетнего населения считаются извращенцами или колеблющимися между нормальным и ненормальным состоянием. Общество их не отвергает, но терпят их не без отвращения, как гомосексуалистов в большинстве бисексуальных обществ, и на кархидском жаргоне их называют «полутрупы». Они бесплодны.
Отступник после того, как встретил меня столь странным долгим взглядом, больше не обращал ни на кого внимания, кроме своего соседа, кеммерера, чья проявляющаяся сексуальная чувственность приковывала к нему Отступника. Наклонившись к соседу, Отступник что-то тихо шептал ему, на что тот отвечал коротко, стараясь отшатнуться от него. Долгое время никто из присутствующих не издавал ни звука, и тишину нарушало только еле слышное перешептывание Отступника со своим соседом. Фейкс в упор твердо смотрел на одного из Шутов. Отступник быстрым мягким движением положил руку на кисть кеммерера. Кеммерер торопливо, со страхом или отвращением отдернул руку и посмотрел на Фейкса, словно прося о помощи. Фейкс не шелохнулся. Кеммерер застыл на месте и не шелохнулся, когда Отступник снова прикоснулся к нему. Один из Шутов закинул голову и разразился долгим искусственным смехом:
— Ах-ах-ах-ах…
Фейкс поднял руку. Сразу же все лица по кругу обернулись к нему, словно он должен был собрать их взгляды в единый сноп.
Стоял полдень, и шел дождь, когда мы вошли в зал. Серый блеклый свет, падавший из щелей окон под крышей, скоро окончательно померк. Теперь в зал упала беловатая полоса света, вытянувшаяся как вздутый призрачный парус, она спускалась со стены на пол и падала на лица девятерых, сидевших у стола; за пределами строения бледный свет щербатого ломтя луны освещал лес. Огонь уже давно догорел, и в зале больше не было света, кроме этого рассеянного лунного сияния, падавшего на застывший круг, на их лица и руки, на неподвижные спины. В смутном сумрачном свете я увидел застывший профиль Фейкса, словно вырубленный из бледного камня. Луч лунного света чуть переместился и упал на черную массу — то был кеммерер, склонивший голову на колени; сцепленные руки его были простерты по полу и тело постоянно сотрясалось приступами дрожи, которым сопутствовали повторяющиеся шуршащие звуки, когда Шут, сидевший в темноте по другую сторону круга, шарил по полу. Все они были связаны между собой, все, словно они были узелками сплетения паутины. Хотел я этого или нет, но я чувствовал эту связь, эти безмолвные неподвижные содрогания, которые шли через Фейкса, старавшегося объединять и контролировать их, потому что он был Центром, он был Ткачом. Лунное сияние поблекло и умерло, добравшись до восточной стены. Сплетение силы, молчания и напряжения все росло.
Я постарался уйти от мысленного контакта с Предсказателями. Мне было очень трудно это сделать, потому что я чувствовал, как меня втягивает в свои сети это молчаливое напряжение. Но когда я поставил барьер, стало еще хуже: теперь я стал отрезан от всего и барахтался внутри самого себя, борясь с галлюцинациями, когда мне казалось, что кто-то касается меня, и я что-то вижу: через меня летела вереница каких-то диких образов и понятий, обрывков сцен и ощущений с сексуальным оттенком и чудовищно жестоких, меня заливала волна красно-черной эротической ярости. Я был окружен огромными темными провалами, разевающими свои влажные зевы, искривленными губами, я терял равновесие, я падал… Если я не смогу вырваться из этого хаоса, я в самом деле рухну, я сойду с ума, и спасения мне нет. На меня настойчиво действовали силы, не нуждающиеся в словах, беспредельно мощные и странные, чьим источником было напряжение, идущее от секса и всех связанных с ним извращений, от болезненных разрывов действительности, не имевших ничего общего со всепоглощающей дисциплиной предельной собранности, которые далеко превышали мои способности контролировать реальность или сопротивляться ей. И все же пока они были под контролем. В центре по-прежнему был Фейкс. Шли минуты и часы, лунный свет переполз на другую стенку, и вот уже погас лунный свет и стояла лишь тьма, и в центре этой глубокой темноты по-прежнему был Фейкс: Ткач, женщина, женщина, облитая светом. Свет лился серебряным потоком, он был тверд и звенел, и женщина была в броне и с мечом. Внезапно ослепительно вспыхнул свет такой яркости, что глаза не могли выносить его, свет воссиял над ней, пламя, и она вскрикнула в ужасе и боли:
— Да, да, да!
Шуты снова разразились монотонным смехом «Ах-ах-ах!», который поднимался все выше и выше, превращаясь в вопль, который все длился и длился, дольше, чем может выдержать любой голос, и время остановило свой бег. В темноте началось какое-то движение, словно кто-то прорывался к свету, вторжением разрывая цепь древних столетий.
— Света, света, — ровно сказал чей-то голос, заполнивший, казалось, все пространство, и мне показалось, что он звучит несчетное количество раз. — Света. Бревно в огонь, вот так. Еще света.
Это был врач из Спрева. Он вошел в круг. Круг был разломан, разорван. Он стал на колени рядом с Шутами, которые были самыми хрупкими из всех, оба они лежали, скорчившись на полу. Кеммерер лежал головой на коленях у Фейкса, судорожно хватая воздух и содрогаясь всем телом; руки Фейкса с рассеянной ласковостью гладили его волосы. Отступник, мрачный и рассеянный, забился в угол сам по себе. Встреча была окончена, время пошло в своем обычном ритме, паутина мощи и силы упала усталыми складками. Где крылся мой ответ, загадка для оракулов, двусмысленное пророчество?
Я встал на колени рядом с Фейксом. Он посмотрел на меня своими ясными глазами. И в это мгновение я увидел его в том же облике, каким я его видел в темноте — женщина, залитая светом и горящая в пламени с криком «Да!..»
Мягкий и звучный голос Фейкса нарушил видение.
— Ты получил ответ, Вопрошающий?
— Я получил ответ, Ткач.
И в самом деле ответ мне был дан. Через пять лет Геттен станет членом Эйкумены: ДА. Разрешены загадки, рухнули препятствия. И даже сейчас я думал о сути ответа — не столько о самом пророчестве, сколько о том, что я видел. Во мне жило убеждение, что ответ был верен. В нем была непреклонная ясность, как в ломте хлеба.
У нас есть корабли класса НАФАЛ, мы можем мгновенно связаться через любые пространства и общаться телепатически, но мы так и не приручили предчувствия, чтобы они верно служили нам, покорно ходя в упряжи; чтобы освоить это искусство, надо оказаться на Геттене.
— Я служил нитью, — через день или два после Предсказания сказал мне Фейкс. — Энергия росла в нас и росла, волны ее вздымались и опадали, с каждым приступом удваивая свою мощь, пока она не прорвалась, и свет вспыхнул во мне и вокруг меня, я сам был светом… Старик из Крепости Арбин как-то сказал, что, если Ткача поместить в вакуум в момент, когда к нему приходит ответ, он будет гореть годами. Это то, чему Иомешта поклоняется в Меше: что он видит и прошлое и будущее совершенно ясно, и не на мгновение, но всю свою жизнь, и это пришло к нему после Вопроса Шорта. Поверить в это трудно. Я сомневаюсь, что человек в состоянии вынести это. Но неважно…
Мы шли бок о бок, и Фейкс посмотрел на меня. Его лицо, одно из самых прекрасных человеческих лиц, которые мне когда-либо доводилось видеть, было суровым и нежным, словно высеченное из камня.
— В темноте, — сказал он, — там было десять, а не девять. Там был чужой.
— Там, да, там был. Я не мог воздвигнуть барьер, чтобы отгородиться от вас. Вы были Воспринимающим, Фейкс, естественным эмпатом, и, может быть, естественным, очень мощным телепатом. Поэтому вы и есть Ткач — тот, кто может слить, объединить в себе напряжение и стремления группы, обогатить их и довести напряжение до того момента, когда оно прорвет все преграды и вы получите свой ответ.
Он слушал меня с глубоким интересом.
— Как странно смотреть на тайны моей науки со стороны, вашими глазами. Я вижу их только изнутри, как их последователь и ученик.
— Если вы позволите… если будет на то ваше желание, Фейкс, я хотел бы установить с вами телепатическую связь. — Теперь я был уверен, что он являлся естественным Коммуникатором, его согласие и небольшая практика должны были не позволить ему возвести преграды между нами.
— Когда вы это делаете, я могу слышать, что думают другие?
— Нет, нет. Не больше того, что вы делаете, как Воспринимающий. Телепатия — это связь, которую можно устанавливать только по добровольному согласию.
— Тогда почему не говорить вслух?
— Ну, кто-то может и лгать на словах.
— А в этом случае?
— Ни за что.
Фейкс слегка задумался.
— Это наука, которая может вызвать интерес у королей, политиков и деловых людей.
— Когда впервые выяснилось, что телепатия — наука, которой можно обучать, деловые люди повели против нее борьбу, десятилетиями она из-за них считалась вне закона.
Фейкс улыбнулся.
— А короли?
— У нас нет больше королей.
— Да. Я это вижу… Что ж, я благодарю вас, Дженри. Но мое дело воспринимать, а не учить. Я предпочитаю не осваивать искусство, которое может в корне изменить весь мир.
— Но ваше собственное предсказание изменит весь мир и не дальше, чем через пять лет.
Шел дождь, нескончаемый прекрасный дождь геттенианского лета. Мы шли, сгибаясь под ветками хемменов по склону, что вел от Крепости, шли по траве, не разбирая тропок. Меж темных стволов свет тускнел, и только чистая вода капала с пурпурных игл. Воздух был свеж, но тепел и полон шорохов дождя.
— Фейкс, скажите мне вот что. Вы, Хандарраты, владеете тем даром, которого жаждут люди на каждой планете. У вас он есть. Вы можете предсказать будущее. И все же вы живете, как и все мы, остальные… вам все кажется
— Какое это может иметь значение, Дженри?
— Ну вот. Например, это соперничество между Кархидом и Оргорейном, эта ссора из-за Долины Синотт. Я думаю, что на прошлой неделе Кархид ужасно потерял лицо. Так почему же Король Аргавен не советуется со своими Предсказателями, спрашивая у них, какого курса придерживаться, или кого избрать премьер-министром или что-то еще в этом роде?
— Такие вопросы трудно задавать.
— Не понимаю, почему. Он может просто спросить. Кто будет у меня наилучшим премьер-министром? И исходить из ответа.
— Может. Но он не знает, что означает «быть наилучшим» для него. Это может означать, что избранный человек должен отвоевать долину у Оргорейна, или отправиться в изгнание, или убить Короля, это может означать много такого, чего он сам не понимает и не принимает.
— Он может задать вопрос в более точной форме.
— Да. В таком случае появится очень много вопросов. И даже короли обязаны платить вознаграждение.
— Вы много запросите с него?
— Очень много, — спокойно сказал Фейкс. — Как вы знаете, Вопрошающий платит столько, сколько он может. В сущности, короли могут являться к Предсказателям, но не слишком часто…
— Что, если кто-то из Предсказателей сам почувствует тягу к власти?
— У Обитателей Крепости нет ни рангов, ни положения. Я могу быть отослан обратно в Эренранг в мой кьоремми; что ж, если я уйду, я верну себе и свое положение и свою тень, но с моим умением предсказывать будет покончено. Тогда я могу прийти в Крепость Оргни, уплатить свою плату и получить ответ на свой вопрос. Но мы в Хандарре не хотим получать ответов. Избежать этого трудно, но мы пытаемся.
— Фейкс, боюсь, что я не понимаю.
— Мы приходим сюда, в Крепость, главным образом для того, чтобы понять, какие вопросы не стоит задавать.
— Но вы же Отвечающие!
— Вы еще не поняли, Дженри, почему мы совершенствуемся и практикуемся в Предсказаниях?
— Нет…
— Чтобы продемонстрировать полнейшую ненужность знания ответов на неправильные вопросы.
Я надолго задумался над этим, пока мы шли бок о бок под дождем, под темным покровом Леса Азерхорда. Лицо Фейкса под белым капюшоном было спокойным и уставшим, и свет, мерцавший в нем, погас. И все же он по-прежнему внушал мне благоговение. Когда он смотрел на меня своими чистыми, ясными, откровенными глазами, он видел меня из дали традиции, которой было тринадцать тысяч лет, это был образ мышления, образ жизни столь древний, столь устоявшийся, столь связанный и последовательный, что он давал людям такое чувство уверенности в себе, такую раскованность и понимание, что свойственны только диким животным, тем странным огромным существам, которые спокойно смотрят на вас из дали веков…
— Неизвестное, — мягкий голос Фейкса шелестел в лесу, — непредсказанное и недосказанное — это то, на чем стоит жизнь. Размышления начинаются с невежества, с незнания. Если будет доказано, что нет Бога, исчезнет религия. Не будет Хандарры, не будет Иомешты, не будет ничего. Но если и будет доказано, что есть Бог, все равно не будет религии… Скажите мне, Дженри, что мы знаем? Точно, ясно и неопровержимо — есть хоть что-то, что вы совершенно точно знаете о своем будущем или о моем?
— Что все мы умрем.
— Да. Вот это в самом деле единственный вопрос, на который может быть дан ответ, Дженри, и мы всегда знаем его… Но единственное, что делает жизнь более менее терпимой — это постоянная невыносимая неопределенность: мы не знаем, какая судьба нас постигнет.
Повар, который всегда приходил очень рано, разбудил меня. Спал я крепко, и ему пришлось растолкать меня и крикнуть в ухо:
— Вставайте, вставайте, Лорд Эстравен, скороход пришел из Дома Короля!
Наконец до меня дошли его слова и, приходя в себя, я торопливо вскочил и кинулся к дверям комнаты, за которыми меня ждал посланец — так что свой путь в изгнание я начал голым и глупым, как новорожденный ребенок.
Пробегая бумагу, которую посланец вручил мне, я сказал себе, что ждал этого, но не так быстро. Но когда я должен был стоять и смотреть, как человек прибивает эту бумагу к дверям моего дома, я чувствовал себя, словно гвозди эти впиваются мне в глаза, и я стоял, застыв, пораженный болью, которая пронзила меня.
Чему быть, того не миновать, все это уже принадлежит прошлому, и когда затихали последние удары гонга, оповестившего о приходе Девятого Часа, я покидал Дворец. Ничто уже не удерживало меня в нем. С собой у меня было лишь то, что я мог унести. Что же касается имущества и денег, лежащих в банке, я не мог взять наличность, не подвергая опасности людей, с которыми мне пришлось бы иметь дело, и наибольшая опасность ждала бы самых лучших друзей. Я написал моему старому кеммерингу Аше, как он может распорядиться некоторыми ценностями, которые хранились для нашего сына, но попросил его даже не пытаться пересылать мне денег, потому что Тибе будет зорко наблюдать за границей. Письмо подписать я не решился. Позвонить кому-либо по телефону означало отправить его прямиком в тюрьму, и я спешил двинуться в дорогу, пока кто-нибудь из друзей по своей невинности не зайдет навестить меня и как вознаграждение за свою преданность дружбе потеряет и все свое имущество, и свободу.
Через весь город я направился в западном направлении. Остановившись на перекрестке, я задумался: «Почему бы мне не пойти на восток, через горы и долины бедным одиноким путником не вернуться в Керм, домой в Эстре, где я был рожден, в тот старый дом грубого камня на крутом горном склоне; да, почему бы мне не вернуться домой?». Трижды или четырежды я останавливался и думал об этом. Каждый раз я ловил взглядом среди равнодушных лиц прохожих глаза того, кто должен был быть соглядатаем, который должен был проводить меня до границ Эренранга, и каждый раз я понимал, что попытка вернуться домой будет глупостью. Проще прямо убить меня. Я был рожден, чтобы жить изгнанником, и это случилось, и для меня путь домой — это путь к смерти. И посему я направился к западу, запретив себе оборачиваться.
Передо мной лежали три дня пути, и если ничего мне не помешает, я успею добраться до самого дальнего порта Залива, до Касибена, в восьмидесяти милях отсюда. Большинству изгнанников по Указу предоставлялась лишняя ночь, и поэтому у них была возможность сесть на судно и спуститься вниз по Сессу, не подвергая шкипера возможности наказания за предоставленную помощь. Но такая любезность была не свойственна Тибе. Ни один из шкиперов не рискнул бы ныне взять меня на борт; все они знали меня по встречам в Порту, который я строил для Аргавена. Ни один из транспортов не подсадил бы меня к себе, и до границ было от Эренранга четыреста миль. У меня не было выбора — до Касибена мне предстояло добираться пешком.
Мой повар все понимал. Я сразу же отослал его, но, покидая дом, он упаковал всю пищу, которую мог только найти в доме, вместе с запасом горючего для меня на три дня пути. Его забота спасла меня, вернув мне мужество, потому что каждый раз, когда по дороге я садился поесть хлеба и фруктов, я думал: «Есть хоть один человек, который не считает меня предателем, ибо он дал мне это».
До чего тяжело, понял я, когда все считают тебя предателем. Удивительно, насколько трудно переносить такое состояние, ибо хотя это всего лишь слово, с которым один человек может обратиться к другому, оно, слово это, бьет, хлещет и обвиняет. Я и сам был готов обвинить себя.
Я пришел в Касибен на закате третьего дня, усталый и утомленный, с ноющими ногами, потому что последние годы в Эренранге я жил в неге и роскоши и почти забыл, что такое ходить пешком, и подходя, увидел, что у ворот этого маленького городка меня ждет Аше.
Семь лет мы были кеммерингами, и у нас было два сына. Рожденные от его плоти, они носили его имя Форет рем ир Осборт и принадлежали к Очагу этого клана. Три года назад Аше ушел в Крепость Оргни, и ныне на нем была золотая цепь Предсказателей, которую носили Холостяки. Мы не видели друг друга все эти три года, но его лицо в сумерках под каменной аркой сказало мне, что память о старой любви по-прежнему жива во мне, словно мы расстались только вчера, и я понял, что его преданность ко мне привела его сюда, чтобы разделить со мной мое крушение. И чувство это заставило меня снова ощутить старые связи и обеты, с которыми я порвал, и я разгневался, ибо любовь Аше всегда заставляла меня поступать против моих желаний.
Я прошел мимо него. Если мне выпало на долю быть жестоким, нет смысла скрывать это, изображая любезность.
— Терем, — окликнул он меня сзади, следуя за мной.
Я быстро спускался по крутым улочкам Касибена, торопясь к пристани. С моря дул южный ветер, и под его порывами колыхались черные ветви деревьев в садах, и в грозовых летних сумерках я убегал от него, словно за мной по пятам шел убийца. Он поравнялся со мной, но у меня так болели стертые ноги, что я не мог ускорить шаг.
— Терем, — сказал он, — я пойду с тобой.
Я не ответил.
— Десять лет назад в этом месяце времени Тувы мы приняли обет…
— И три года назад ты нарушил его, оставив меня, что, впрочем, было мудрым решением…
— Я никогда не нарушал обет, который мы принесли друг другу, Терем.
— Верно. Нарушать было нечего. То был фальшивый обет. И ты знаешь это, ты знал уже тогда. Единственный обет в верности, который я принес, был дан без слов, и о нем нельзя говорить, и человек, которому я поклялся в этом, давно мертв, и обещания давно уже не существует. И ты мне ничего не должен, и я тебе. Дай мне пройти.
Пока я говорил, мои гнев и горечь обратились с Аше на меня и на мою собственную жизнь, которая руинами лежала за мной, как нарушенное обещание. Но Аше не знал этого, и в глазах его стояли слезы.
— Ты возьмешь ли это, Терем? — сказал он. — Я ничего тебе не должен, но я очень люблю тебя. — И он протянул мне маленький сверток.
— Нет. Деньги у меня есть, Аше. Дай мне пройти. Я должен идти в одиночестве.
И я пошел дальше, и он не последовал за мной. Но тень брата моего шла за мной по пятам. Я поступил очень плохо, вступив с ним в разговор. Все шло у меня плохо.
В гавани мне стало ясно, что удачи тут не дождаться. Ни одного судна из Оргорейна, на борт которого я мог бы сесть и к полуночи покинуть пределы Кархида, не стояло у причалов. На пристани было лишь несколько человек, которые торопились по домам; единственный, с кем я решился заговорить, рыбак, чинивший свой двигатель, лишь раз посмотрел на меня и повернулся спиной, не сказав ни слова в ответ. Это меня испугало. Этот человек знал меня; он был предупрежден. Тибе послал своих наемников опередить меня и задержать в Кархиде, пока не истечет мое время. Я был пронизан болью и охвачен яростью, но не страхом, я не считал, что Указ об Изгнании может послужить лишь предлогом для казни. Как только истечет Шестой Час, я вступлю в честную игру с людьми Тибе, и пока я не имею права кричать «Убивают!», а только — «Справедливости!»
Порт был погружен в темноту и насквозь продувался ветрами. Я присел на песчаный откос. Волны шлепались о сваи и откатывались, рыбачьи лодки плясали на швартовых, а на дальнем конце длинного мола горел фонарь. Я сидел, глядя на его свет, за которым простиралась темнота открытого моря. В воздухе чувствовалась опасность, но она исходила не от меня. Мой дар заключался в предусмотрительности. Но когда угроза почти обрушилась мне на голову, я поглупел и теперь сидел на мешках с песком, размышляя, как человек может доплыть до Оргорейна. Залив Чаризун освободился ото льда месяц или два тому назад, и человек в такой воде долго не протянет. До берегов Орготы сто пятьдесят миль. Я не умею плавать. Отвернувшись от моря и устремив свой взгляд в узкие улочки Касибена, я поймал себя на том, что ищу Аше в надежде, что он по-прежнему следует за мной. Когда я понял это, приступ стыда вывел меня из состояния отупления, и я вновь обрел способность думать.
Если бы я решил иметь дело с тем рыбаком, который по-прежнему копался в машинном отделении, мне пришлось бы прибегнуть к подкупу или насилию, но с неисправным двигателем делать было нечего. Оставалась кража. Но двигатели на рыболовецких судах под замком. Взломать закрытый кубрик, включить двигатель, вывести судно из дока под светом фонарей и направиться в Оргорейн для меня, никогда не имевшего дела с двигателями, было совершенно безнадежной авантюрой. Я много сидел на веслах, плавая по озеру в Керме, и ничего больше; здесь в самом деле была одна гребная лодка, привязанная с внешней стороны дока. Прежде, чем ее красть, надо приглядеться к ней. Я прошел по молу, залитому светом фонарей, прыгнул в шлюпку, распустил канат, которым она была привязана, взял весла и выгреб на середину гавани, где свет мерцал и подпрыгивал на гребнях черных волн. Отдалившись на значительное расстояние, я перестал грести, чтобы наладить уключину для весла, что все время выскакивала, и хотя прикидывал, что уже на следующий день я смогу удалиться от берега так далеко, что меня подберет орготский патруль или рыбаки, мне пришлось изрядно повозиться. Как только я снова сел на весла, все тело охватила слабость. Обмякнув на банке, я подумал, что сейчас я потеряю сознание. Меня охватила тошнота, свойственная трусости. Я не предполагал, что трусость сидит так глубоко во мне. Подняв глаза, я увидел на моле две фигуры, и в слабом свете, падавшем от фонарей, по воде словно плясали подпрыгивающие черные запятые, и тут я стал понимать, что моя слабость была результатом не страха, а действия дальнобойного ружья.
Я видел, что одна из двух фигур держит тяжелое оружие, и, если бы уже миновала полночь, я предположил бы, что он стреляет с целью убить меня, но оружие это издает громкий звук, происхождение которого придется объяснять. Поэтому они пустили в ход сонорное ружье. Оцепенение, которое достигается звуковым ударом, действует лишь в пределах ста футов или около того. Я не знал, на каком расстоянии оно оказывает смертельное воздействие, но я находился поблизости и скорчился, как ребенок от желудочных колик. Мне было невыносимо трудно дышать, и из груди по телу разливалась непреодолимая слабость. Если бы они решили подобраться ко мне на катере, чтобы прикончить меня, я бы даже не мог поднять весла в свою защиту. Я не мог позволить себе дальше корчиться. Тьма лежала у меня за спиной и перед носом лодки, и во тьме этой я должен был грести. Беспомощными слабыми пальцами я взялся за вальки весел, и мне пришлось взглянуть на руки, чтобы убедиться, держу ли я в самом деле весла, потому что я не чувствовал хватки рук. Я двинулся в тьму и неизвестность, держа курс в открытый Залив. Затем мне пришлось остановиться. С каждым гребком руки немели все больше. Сердце еле билось, и я должен был заставить легкие втягивать воздух. Я пытался грести, но не был уверен, в самом ли деле двигаются мои руки. Я попытался втащить весла в лодку, но у меня ничего не получилось. И когда прожектор патрульного судна гавани поймал меня в ночи, как комок снега на саже, я даже не мог отвести глаз от его сияния.
Они оторвали мои руки от весел, выволокли из лодки и бросили на палубу судна, как дохлую рыбу. Я чувствовал, что они смотрят на меня, но не мог разобрать их слов, кроме фразы из уст шкипера судна:
— Еще нет Шестого Часа, — и следующей, когда он ответил на заданный вопрос, — какое мне до этого дело? Король изгнал его, я следую приказу Короля, и это все, что я знаю.
И, не подчинившись радиокомандам, которые подавали ему с берега люди Тибе, не обращая внимания на возражения товарищей по команде, которые боялись наказания, этот офицер Касибенского Патруля пересек со мной на борту Залив Чаризун и высадил в безопасности на берег у Порта Шелт в Оргорейне. Сделал ли он это, потому что им руководил шифтгреттор, восставший против людей Тибе, которые хотели убить безоружного человека, или простое благородство, я так и не знаю.
Когда берег Орготы серой массой стал выплывать из утреннего тумана, я наконец встал на ноги, которые начали подчиняться мне, и, сойдя с судна, пошел по прибрежным улицам Шелта, но где-то по пути снова упал. Пришел в себя я в больнице Четвертого Прибрежного Района Чаризуна Сенетхи. Я знал это, потому что слова эти были вышиты или нарисованы орготским шрифтом в изголовье кровати, на лампе у постели, на металлической чашке, стоявшей на столике, на передничке медсестры, на постельном белье и на пижаме, в которую я был облачен. Вошел врач и спросил:
— Почему вы сопротивляетесь, когда вас кормят?
— Я не сопротивляюсь, — сказал я. — Я был в сонорном поле.
— Симптомы говорят о вас, как о человеке, который упорно сопротивляется тенденции к расслаблению.
Это был величественный старый врач, который наконец заставил меня признать, что в то время, пока я греб, я ввел себе препарат, чтобы противостоять параличу, сам того не понимая; затем утром, во время фазы тангена, когда надо лежать неподвижно, я встал и пошел, тем самым чуть не убив себя. Когда к его удовлетворению я согласился с ним, он сказал мне, что я еще должен полежать день-другой, и отошел к другой кровати. За ним по пятам шел Инспектор.
За каждым человеком в Оргорейне ходит Инспектор.
— Имя?
Я не спрашивал у него, как его имя. Теперь мне нужно учиться жить без тени, как все в Оргорейне, избегать ответных действий, не обижаться попусту. Но я не назвался именем моих земель, до которых не было дела ни одному человеку в Оргорейне.
— Терем Харт? Это не орготское имя. Из какой вы Сотрапезности?
— Кархид.
— В Оргорейне нет такой Сотрапезности. Где ваши бумаги на въезд и документы, удостоверяющие личность?
— Где мои бумаги?
Я достаточно долго провалялся на улицах Шелта, пока кто-то не доставил меня в больницу, куда я попал без бумаг, вещей, одежды, обуви и денег. Услышав это, я испытал облегчение и рассмеялся: на дне жизни нет места гневу. Инспектор был оскорблен моим смехом.
— Неужели вы не понимаете, что вы нищий и незарегистрированный иностранец, чужак? Как вы предполагаете вернуться в Кархид?
— В гробу.
— Ваши ответы на официальные вопросы не могут быть сочтены удовлетворительными. Если вы не собираетесь возвращаться в свою собственную страну, вы будете высланы на Добровольческую Ферму, где самое подходящее место для таких преступных элементов, иностранцев и незарегистрированных лиц. У нас нет другого места в Оргорейне для нищих и преступников. Так что я жду от вас обещания вернуться в Кархид в течение трех дней или мне придется…
— Я изгнан из Кархида.
Врач, стоявший у соседней кровати, при звуке моего имени отозвал Инспектора в сторону и стал ему что-то шептать. Инспектор помрачнел, как прокисшее пиво, и, повернувшись ко мне, после долгого молчания произнес, подчеркивая каждое слово:
— Я предполагаю, что вы обратитесь ко мне с просьбой получить въездное свидетельство на разрешение постоянного проживания в Великой Сотрапезности Оргорейна и обретение полезного занятия по указанию Сотрапезности Города?
Я сказал:
— Да.
Юмор ситуации был потерян из-за слова «постоянного»; более глупое понятие в моем положении трудно было себе представить.
Через пять дней я обрел постоянное обиталище и ждал регистрации в магистрате Мишнора, откуда мною было получено временное удостоверение личности для поездки в этот город.
Все эти пять дней я бы просто помирал с голоду, если бы тот старый врач не позволил мне остаться в больнице. Ему нравилось иметь у себя при дворе премьер-министра Кархида, и премьер-министр был ему благодарен.
Я проделал путь до Мишнора с караваном транспорта, который вез свежую рыбу из Шелта. Неистребимый резкий рыбный запах сопровождал нас всю дорогу, которая завершилась на большом рынке в Южном Мишноре, где я и нашел себе работу на холодильнике. Летом в таких местах всегда есть работа — грузить, паковать, складывать и продавать скоропортящийся товар. Я имел дело, главным образом, с рыбой, и обрел пристанище в острове рядом с рынком вместе с моими коллегами по холодильнику; они называли наш дом Рыбьим Островом, и все мы пропахли ею. Но мне нравилась работа, которой я был занят весь день в промерзшем помещении склада. Летом Мишнор становится настоящей баней: реки едва ли не кипят, а люди обильно обливаются потом. В месяце Окре есть десять дней, когда температура никогда не опускается ниже 60 градусов, а однажды она поднялась выше 88 градусов. Выбираясь в это пылающее пекло из моего прохладного рыбного хранилища, я обычно шел пару миль по Набережной Кундерера, обсаженной большими деревьями, в проемах между которыми я видел широкую реку, хотя и не спускался к ней. Здесь я бродил допоздна и возвращался к себе на Рыбий Остров, когда ночь стихала и жара чуть опадала. В той части Мишнора, где я жил, кое-кому было необходимо разбить все уличные фонари, чтобы удобнее было заниматься своими делами в темноте. Но машины Инспекторов постоянно шныряли по темным улицам, пронизывая их светом фар, и порой они врывались в жилища бедняков даже по ночам, нарушая их уединение.
Новый Закон о Регистрации Иностранцев, принятый в месяц Кус, как очередной контрприем в битве с тенями против Кархида, аннулировал мою регистрацию и стоил мне потери работы; полмесяца я провел, болтаясь по приемным разных Инспекторов. Мои приятели по работе одалживали мне деньги, крали рыбу к моему столу, так что мне удалось перерегистрироваться прежде, чем я умер от голода, но урок я получил изрядный. Меня тянуло к этим суровым и верным дружбе людям, но они жили в ловушке, из которой не было выхода, и мне нужно было добраться до людей, которые нравились мне куда меньше. И я позвонил — сделал то, что откладывал три месяца.
На следующий день, когда я стирал свою рубашку в прачечной острова, среди полуголых или совершенно голых людей, сквозь клубы пара, запахи пота и рыбьих потрохов, сквозь шум льющейся воды, я услышал, как кто-то зовет меня, называя титул моих владений: в прачечной стоял Сотрапезник Джегей, ничуть не изменившийся по сравнению с тем, когда семь месяцев тому назад я видел его в роли Посланника Архипелага в Зале Приемов в Эренранге.
— Выбирайтесь отсюда, Эстравен, — сказал он высоким, громким, несколько гнусавым голосом, свойственным богачам Мишнора. — Да бросьте вы эту чертову рубашку.
— Другой у меня нет.
— Смойте с нее мыло и идемте. Снаружи жарко.
Остальные смотрели на него с мрачным любопытством, чувствуя в нем богача, но не подозревая, что он из Сотрапезников. Мне не понравилось, что он сам сюда пришел: он должен был кого-нибудь послать за мной. Но мало кто из Обитателей Орготы имеет представление о благопристойности. Мне хотелось поскорее выставить его отсюда. Рубашка еще не высохла, и одеть ее я не мог, поэтому и попросил какого-то парня, который слонялся во дворе, подержать ее у себя, пока я не вернусь. Все мои долги и арендная плата были уплачены, все бумаги были со мной в боковом кармане; голый по пояс, без рубашки я оставил остров около рынка и вместе с Джегеем вернулся в обиталища богатых и знатных.
Как его «секретарь» я был вновь перерегистрирован в списках Оргорейна, но на этот раз уже не как поднадзорный, а как независимая личность. Чувствовалось, что у чиновников на этот раз были соответствующие указания, и, прежде чем вглядеться в мои документы, они уже демонстрировали любезность ко мне. Но скоро я стал проклинать цель, которая заставила меня пойти на то, что я ем хлеб чужого человека. Ибо в течение месяца у меня не было ни малейшего признака того, что я оказался ближе к своей цели, чем когда был на Рыбьем Острове.
Как-то в один из дождливых вечеров уходящего лета Джегей послал за мной, встретив меня в своем кабинете, где он беседовал с Сотрапезником Обсле из округа Сикев, которого я знал еще с тех времен, когда он возглавлял Орготскую комиссию по вопросам морской торговли в Эренранге. Невысокий и сутулый, с маленькими треугольными глазками на пухлом плоском лице, он странно смотрелся рядом с Джегеем, худым, сдержанным и костистым. Они выглядели, как щеголь и оборванец, но были выше того, чтобы обращать внимание на свой внешний вид. Они были двое из тех Тридцати Трех, что правили Оргорейном, и еще раз — они были выше внимания к внешней мишуре.
Поприветствовав меня и отпив глоток стихишской живой воды, Обсле вздохнул и сказал:
— А теперь расскажите мне, почему вы совершили то, что вы сделали в Сассиноте, Эстравен, потому что, если я и думал, что есть человек, совершенно неспособный к ошибкам в своих действиях, человек, всегда считающийся со своим шифтгреттором, то этим человеком были вы.
— Страх во мне оказался сильнее предосторожностей, Сотрапезник.
— Страх чего, черт возьми? Чего вы боялись, Эстравен?
— Того, что случилось. В Долине Синотт продолжается борьба лишь из-за престижа; Кархид подвергается унижению, и из-за этого растет гнев, и гнев этот постарается использовать правительство Кархида.
— Использовать? До какой степени?
Обсле не отличался особой вежливостью; Джегею пришлось с деликатной жесткостью вмешаться в разговор:
— Сотрапезник, Лорд Эстравен мой гость, и не надо мучить его вопросами…
— Лорд Эстравен будет отвечать на вопросы, когда и как он сочтет нужным, если вообще сочтет, — сказал Обсле, улыбаясь, но за этой улыбкой крылось шило в мешке. — Он знает, что здесь он между друзей.
— Я нахожу друзей всюду, где встречаю их, но, похоже, теперь они у меня долго не держатся, Сотрапезник.
— Могу понять. Но все же наши сани могут ехать рядом, пусть даже мы не кеммеринги, как мы говорим в Эскеве — а? Какого черта! Я знаю, за что вы были изгнаны, мой дорогой — за то, что любили Кархид больше, чем Король.
— Скорее, за то, что относился к Королю лучше, чем его кузен.
— Или за то, что были преданы Кархиду больше, чем Оргорейну, — сказал Джегей. — Разве я не прав, Лорд Эстравен?
— Нет, Сотрапезник.
— Иными словами, вы считаете, — сказал Обсле, — что Тибе хочет править Кархидом так, как мы правим Оргорейном?
— Да, я так думаю. Я уверен, что Тибе, используя спор из-за Долины Синотт как повод и время от времени обостряя его, может меньше, чем за год, добиться в Кархиде больших изменений, чем там их видели за тысячелетие. И он знает, как использовать страхи Аргавена. Это куда проще, чем вызвать у Аргавена приступ храбрости, как я это делал. И если Тибе удастся добиться успеха, вы, джентльмены, увидите, что перед вами враг, вполне достойный вас.
Обсле кивнул.
— Не будем обращать внимания на шифтгреттор, — сказал Джегей. — К чему вы клоните, Эстравен?
— А вот к чему: выдержит ли Великий Континент два Оргорейна?
— Ой, ой, ой, все то же самое, — сказал Обсле, — все те же самые идеи: вы вбивали их мне в голову уже давным-давно, Эстравен, и мне так и не удалось выдрать их с корнем. У нас выросли слишком длинные тени. Они дотягиваются и до Кархида. Ссора между двумя кланами, да; стычка между двумя городами, да; спор из-за границы и даже несколько подожженных амбаров и трупов, да; но ссора между двумя народами? Стычка, в которой будут принимать участие пятьдесят миллионов душ? О, ради сладчайшего Молока Меше, эта картина может внести ужас в ваши сны, ужас и пожары, от которых вы будете с криками вскакивать по ночам, в поту… Нет нам спасения, нет нам спасения. Вы знали это, Джегей, по-своему вы уже упоминали об этом много раз.
— Я голосовал не меньше тринадцати раз против того, чтобы оказывать давление из-за спора по Долине Синотт. Ну и что толку? У правящей фракции всегда наготове двадцать голосов, которые выскакивают по команде, и каждое действие Тибе усиливает контроль Сарфа над этой двадцаткой. Он выстроил изгородь поперек долины, поставил охрану с тяжелым оружием — тяжелым оружием! А я-то думал, что оно осталось у них только в музеях. Как только главенствующей фракции нужна обстановка дерзкого вызова, он тут же преподносит ее.
— И таким образом укрепляет Оргорейн. Но и Кархид тоже. Каждый ответ, который вы даете на его провокации, каждое унижение, которое вы наносите Кархиду, каждая выгода, которую претерпевает ваш престиж, будут служить вящему усилению Кархида, пока он не сравняется с вами, как и Оргорейн, будет все контролировать из одного центра. В Кархиде тяжелое оружие хранится отнюдь не в музеях. Им вооружена Королевская Гвардия.
Джегей еще раз приложился к живой воде. Орготская знать пьет этот драгоценный жидкий огонь, который доставляют за пять тысяч миль с берегов туманных морей Сита. Обсле вытер рот и моргнул.
— Что ж, — сказал он, — я считаю, что сани нам тянуть вместе. Но прежде, чем мы впряжемся в упряжь, Эстравен, у меня есть вопрос. Вы напялили капюшон мне на глаза, и я ни черта не вижу. А теперь скажите мне: что это за непонятные, загадочные и глупые разговоры, касающиеся Посланца с далеких звезд?
Как раз в это время Дженри Ай обратился за разрешением прибыть в Оргорейн.
— Посланец? Он тот, кем он, по его словам, и является.
— То есть, он…
— Посол из другого мира.
— Я вас прошу, Эстравен, избавьтесь от своих туманных кархидских метафор. Я уж не говорю о своем шифтгретторе; я отложил его в сторону. Можете ли вы толком ответить мне?
— Я это уже сделал.
— Значит, он чуждое существо? — сказал Обсле, и Джегей добавил — И он получил аудиенцию у Короля Аргавена?
Я ответил утвердительно на оба вопроса. С минуту стояло молчание, а затем оба стали говорить одновременно, даже не пытаясь скрыть свою заинтересованность. Джегей ходил вокруг и около, а Обсле перешел сразу к делу.
— Тогда какое место он занимал в ваших планах? Вы вроде ставили на него и проиграли, так? Почему?
— Потому что Тибе переиграл меня. Задрав голову, я смотрел на звезды и не видел ту грязь, в которую вступил.
— Никак вы говорите об астрономии, мой дорогой?
— Нам бы лучше всем поговорить об астрономии, Обсле.
— Представляет ли он для нас угрозу, этот Посланец?
— Думаю, что нет. Он доставил от своего народа предложение о постоянной связи, о торговле, договорах и союзе — и ничего больше. Он явился один, без оружия и защиты, с собой у него ничего не было, кроме приспособления для связи и корабля, который он позволил нам изучить досконально. Я думаю, что бояться ему нечего, страху он не подвержен. И хоть явился он с пустыми открытыми руками, думаю, вместе с ним пришел конец и Королевству, и Сотрапезности.
— Почему?
— Неужели мы сможем иметь дело с незнакомцами, относясь к ним иначе, чем к братьям? Каким образом Геттен сможет иметь дело с союзом восьмидесяти миров, если его не будут так же воспринимать цельным миром?
— Восьмидесяти миров? — переспросил Джегей и недоверчиво рассмеялся. Обсле косо посмотрел на меня и сказал:
— Мне порой кажется, что вы слишком много времени провели бок о бок с сумасшедшим во Дворце и сами слегка тронулись… Во имя Меше! Что это за болтовня о союзе с солнцами и договорах с лунами? Каким образом этот парень появился здесь — верхом на комете? Вместе с метеором? На корабле — но каким образом этот корабль может держаться в воздухе? А в пустоте? Вы не более сумасшедший, чем обычно, Эстравен, то есть вы хитрый сумасшедший, умный сумасшедший. Все кархидцы немного не в себе. Так продолжайте, милорд, я следую за вами. Вперед!
— Я никуда не веду, Обсле. Куда мне двигаться? Вот вы, напротив, можете чего-то достичь. Если вы хоть немного последуете по пути, предлагаемому Посланцем, он сможет показать вам путь выхода из ситуации с Долиной Синотт, из той дьявольской ловушки, в которую все мы попались.
— Очень хорошо. На старости лет я займусь астрономией. К чему она меня приведет?
— К подлинному величию, если вы будете действовать умнее, чем это делал я. Джентльмены, я был рядом с Посланцем, я видел его корабль, который пересек пустоту, и я знаю точно и доподлинно, что он в самом деле посланец других миров, которые существуют помимо нашего мира. Что же касается искренности его послания и уровня правды в его описаниях других миров, тут я ничего не знаю; я могу оценивать его как любого другого человека, и если бы он был одним из нас, я должен был бы назвать его честнейшей личностью. Возможно, вам предоставится возможность вынести и собственное суждение о нем. Но одно не подлежит сомнению: он видит землю без границ и укреплений. В двери Оргорейна стучится вызов куда более серьезный, чем Кархид. Человек, который встретит этот вызов, который первым откроет двери нашего мира, станет лидером для всех нас. Именно так: для всех Трех Континентов и для всей планеты. Наша граница ныне — не линия между двумя холмами, а та траектория, по которой наша планета вращается вокруг светила. И ставить на кон свой шифтгреттор, рискуя потерять такую возможность — глупее этого ничего придумать нельзя.
Джегея я, похоже, убедил, но Обсле, обмякнув в кресле всей своей тушей, наблюдал за мной маленькими глазками.
— Потребуется не меньше месяца, чтобы поверить в это, — сказал он. — И услышь я эти слова из какого-то другого рта, кроме вашего, Эстравен, я решил бы, что имею дело с откровенным обманом, с попыткой, используя нашу гордость, ослепить нас. Но я знаю, что у вас прямая спина. Слишком прямая, чтобы вы пошли на заведомый обман, надеясь одурачить нас. Я не могу поверить, что вы говорите истину, и в то же время я знаю, что обман задушил бы вас… Ну-ну. Сможет ли он поговорить с нами так, как он говорил с вами?
— Это именно то, к чему он стремится: говорить, чтобы его выслушали. Или тут или там. Если он будет пытаться заговорить в Кархиде снова, Тибе заставит его замолчать. Я боюсь за него: похоже, он не понимает этой опасности.
— Сможете ли вы рассказать нам то, что вы знаете?
— Я-то смогу, но есть ли какая-то весомая причина, по которой он сам не может предстать перед вами и рассказать вам все, что он хочет?
— Думаю, что нет такой причины, — сказал Джегей, осторожно покусывая ногти. — Он попросил разрешения прибыть в Сотрапезность. Возражений у Кархида не было. Просьба его рассматривается…
1448, день 81. Создается такое впечатление, что все они представляют собой эксперимент. Мысль неприятная. Но поскольку имеется свидетельство, что и Колония Терры тоже была экспериментом одного из миров Хайна, когда они имплантировали группу-нормаль в мир, где уже были свои собственные протогоминидные автохтоны, возможность эту отбрасывать нельзя. Манипуляции с человеческими генами, вне всякого сомнения, практикуются Колонизаторами; ничем иным нельзя объяснить появление эльфов на планете «С» или вымершее дегенерировавшее крыло гоминидов на Рокканоне: каким иным образом объяснить сексуальную психологию геттениан? Случаем, вероятностью, естественным отбором — трудно. Их амбисексуальность не имеет или почти не имеет ценности с точки зрения выживания.
Почему для эксперимента был выбран столь суровый мир? Ответа на этот вопрос нет. Тинибоссол считает, что Колония появилась тут между этапами большого Межледникового периода. 40 или 50 тысяч лет назад условия жизни тут должны были быть куда мягче. Но к тому времени, когда льды снова двинулись в наступление, Хайн снялся отсюда полностью и безвозвратно, и Колонисты были полностью предоставлены сами себе, так как эксперимент был признан неудавшимся.
Теоретически я могу себе представить происхождение сексуальной психологии геттениан. Но что я по-настоящему знаю о ней? Связи Отис Нима с районом Оргорейна помогли прояснить некоторые из моих ранних заблуждений. Разрешите сначала изложить все, что я знаю, а потом уж мои собственные теории. Первым делом — факты.
Сексуальный цикл длится от 26 до 28 дней (они предпочитают говорить о 26 днях, считая их по лунному календарю). В течение 21 или 22 дней личность считается
В кеммер не всегда вступают лишь пары. Парный кеммер — это самый распространенный, но в городах и населенных пунктах могут образовываться и более обширные группы, вступающие с собой в различные отношения между мужчинами и женщинами в группе. Помимо этой практики есть обычай кеммеринга по обету (карх.:
Во всем Геттене все ведут свой род по матери («родителя по плоти», карх.:
Кровосмешение разрешено, с различными ограничениями, между братьями и сестрами, даже между единоутробными, если они дают друг другу обет кеммеринга. Тем не менее, официально им не разрешено приносить такой обет, или оставаться в кеммеринге после рождения ребенка. Кровосмешение между представителями различных поколений строжайше запрещено (в Кархиде и Оргорейне, но ходят слухи, что оно разрешено среди племен Перунтера, на Антарктическом континенте. Может быть, это не так).
Что еще я могу утверждать с достаточной достоверностью? Похоже, можно подводить итоги.
Среди этих аномальных явлений есть одно, которое может иметь ценность в плане приспособления и выживания. Так как коитус может иметь место только в период, благоприятный для зачатия, возможность его очень высока, как у всех млекопитающих в период течки. При суровых условиях существования, когда велика детская смертность, необходимо обеспечить возможность выживания нации. В настоящее время ни детская смертность, ни уровень рождаемости не достигают высоких показателей в цивилизованных районах Геттена. Тинибоссол оценивает количество населения на всех Трех Континентах не больше чем в 100 миллионов и утверждает, что оно сохраняет свою стабильность, как минимум тысячу лет. Такая стабильность объясняется ритуальными и этическими запретами, а также применением противозачаточных средств.
Таковы аспекты амбисексуальности, которые мы можем обозреть лишь мельком или о которых можем только предполагать, но о которых никогда не будем иметь достоверных данных. Феномен кеммера, конечно, приводил в изумление всех Исследователей. Но он определяет жизнь всех геттениан, правит ими. Структура их общества, управление производством, агрикультура, коммерция, размеры поселений — все приспособлено под нужды цикла кеммера-сомера. У каждого человека ежемесячный отпуск; никто, каково бы ни было его положение в обществе, не был обязан или заставляем работать во время кеммера. Никого не могли выставить из дома. Для кеммеров — неважно, был ли человек беден или чужаком. Все давало дорогу напору страсти и повторяющимся мучениям. Это-то нам легко понять. Нам гораздо труднее понять и принять тот факт, что четыре пятых времени все эти люди не имеют никаких сексуальных мотивировок своего поведения. Секс занимает свое место в жизни, и немалое место, но он не имеет отношения ко всему прочему. Общество Геттена в своем повседневном функционировании и во всей своей деятельности совершенно бесполое общество.
Следовательно: каждый может играть в обществе любую роль. Звучит это очень незамысловато, но психологический эффект этого положения непредсказуем. Тот факт, что любой человек между семнадцатью или тридцатью пятью годами или около того способен быть (как считает Ним) «связанным с рождением ребенка», говорит о том, что никто не может считать себя в полной мере женщиной, «быть связанным» с тем, что женщина психологически и физически несет в мир. И обязанности и привилегии тут делятся практически поровну, у каждого равные возможности рисковать и выбирать.
Следовательно: у детей нет психосексуальной связи со своими отцом и матерью. На Зиме не мог родиться миф об Эдипе.
Следовательно: здесь не существует угнетенного и униженного пола, нет изнасилований. Как и у большинства млекопитающих, коитус может происходить только по обоюдному согласию и желанию, в противном случае он просто не может произойти. Соблазнение вполне может иметь место, но, в таком случае, оно должно быть очень точно рассчитано по времени.
Следовательно: тут нет разделения человечества на слабую и сильную половину, на защитников и защищаемых, властвующих и подчиняющихся, владельцев и крепостных, активных и пассивных. Во всяком случае, всеобщий дуализм, который определяет человеческий образ мышления, на Зиме явно обнаруживает тенденцию к изменению или уменьшению.
Нижеследующее должно относиться к моим последним Указаниям. Когда вы встречаете геттенианина, вы не имеете права и не должны вести себя, как привыкли в обществе бисексуалов, когда вы определяете собеседника на роль мужчины или женщины и тем самым невольно заставляете его вести себя в соответствии с ролью, которой вы сами его наделили. Наши представления о взаимоотношениях в бисексуальном обществе здесь не действуют. Они не играют тут никакой роли. Тут не воспринимают друг друга в качестве мужчин или женщин. Нашему воображению почти невозможно представить такое. Какой первый вопрос мы задаем относительно новорожденного ребенка?
Тем не менее, не стоит, думая о геттенианах, использовать местоимение «это». Они не относятся к некоему среднему полу.
Так как в кархидском языке нет местоимения мужского рода, которое можно употреблять для особи, находящейся в сомере, я вынужден был употреблять местоимение «он» — по той же причине, по какой мы используем мужской род, говоря о вездесущем Боге: меньше определенности, меньше бесполости, когда упоминается женский род. Но очень часто эта путаница с местоимениями, с которой я в мыслях постоянно имел дело, неизменно заставляла меня забывать, что мой собеседник-кархидец — не мужчина, а муже-женщина.
Первый Мобиль, если он окажется здесь, должен быть предупрежден, что, если он страдает чрезмерной самоуверенностью, его гордость может претерпеть урон. Мужчины все время хотят подчеркивать свою мужественность, а женщины — очаровывать своей женственностью, пусть даже скрытым, косвенным образом. На Зиме такого поведения не существует. Любой ее обитатель пользуется уважением просто как человек. И воспринять это не просто.
Вернемся к моей теории. Оценивая мотивы такого эксперимента, если таковой имел место и пытаясь, быть может, оправдать наших предков из Хайна, которых можно обвинить в варварстве, в том, что они обращались с живыми существами, как с предметами, я позволил себе сделать несколько предложений о возможном дальнейшем плане их действий.
Цикл сомера-кеммера означает более низкую ступень развития, он возвращает нас к периодам течки, свойственным низшим млекопитающим, когда появление на свет человеческого существа становится делом механической привычки. Вполне возможно, что экспериментаторы хотели выяснить: смогут ли человеческие существа, лишенные постоянной сексуальной потребности, остаться достаточно разумными и способными создать свою культуру.
С другой стороны, если сексуальная потребность будет существовать лишь в ограниченные периоды времени, а все остальное время все будут «равны» как андрогины, это должно предотвратить отрицательные факторы взаимного сексуального тяготения. Хотя должно быть сексуальное раздражение (общество решительно выступает против него, но если круг социума достаточно велик, что одновременно в кеммере находится больше, чем одно лицо, можно достичь сексуального удовлетворения), но фактически оно не может принести вреда; как только кеммер подходит к концу, оно исчезает. Прекрасно, такой подход сберегает массу времени и не позволяет впадать в неистовство, но что же остается, когда приходит сомер? Какие страсти и эмоции нуждаются в сублимации? К чему может прийти общество евнухов? Но во время сомера они отнюдь не евнухи, скорее можно считать, что они находятся в доподростковом возрасте, когда все глубоко скрыто.
Еще одно предположение, касающееся гипотетической цели эксперимента: исключение из обихода войны. Считали ли наши предки из Хайна, что постоянная сексуальность, выливающаяся в социальную агрессию, которая из всех млекопитающих присуща только человеку, является действенной причиной войн? Или же, подобно Тумассу Сонгу Анготту считали, что в войне находят выражение подавляемые инстинкты мужественности, она представляет собой затянувшееся Насилие и поэтому в ходе эксперимента решили исключить такое понятие, как мужественность, которая ведет к насилию, и женственность, которая подвергается насилию? Бог знает. Факт, что геттениане, весьма ревностно следящие, например, за своим престижем и так далее, совершенно не агрессивны, во всяком случае, они не знают, что такое война. Случается, что происходят убийства одного или двух человек, редко гибнут десятки людей, но никогда — сотни и тысячи. В чем дело?
Возможно, тут нет ничего общего с их психологией андрогинов. Кроме того, их вообще незначительное количество. И существует такое понятие, как климат. Погода на Зиме настолько невыносима, она настолько близка к пределу выносливости даже для них с их привычкой приспосабливаться к холоду, что, возможно, весь их боевой дух служит борьбе с холодом. Маргиналы, представители расы, которая с трудом может выжить и сохраниться, редко бывают воинами. В конце концов, доминирующим фактором на Геттене является не секс или нечто другое, имеющее отношение к человеку, а их окружение, их холодный мир. Он — самый жестокий враг человека.
Я — женщина, родившаяся на мирном Чиффоре, не являюсь специалистом в вопросах насилия или природы войн. Кто-то другой должен серьезно задуматься над этой темой. Но я в самом деле не понимаю, что кто-то может искать победы в войне или славы, если он провел зиму на Зиме и воочию увидел, что такое Лед.
Лето я провел скорее как Исследователь, чем как Мобиль. Я бродил по земле Кархида от города к городу, от Домена к Домену, слушая и наблюдая, то есть занимаясь тем, что Мобиль не может делать на первых порах, когда его воспринимают как чудо или уродство, когда он все время на виду, готовый внимать и отвечать. Приходя к сельским Очагам, оказываясь в деревнях, я говорил моим хозяевам о себе; многие из них слышали обо мне что-то по радио и смутно представляли себе, кто я такой. Они были любопытны, кто больше, кто меньше. Кое-кто не скрывал страха передо мной, а некоторые были не в силах скрыть отвращения ксенофобии. Врагом в Кархиде считается не странник, не тот, кто пришел извне. Ваш враг — это ваш сосед. Незнакомый путник — это гость.
В течение месяца Куса я жил на восточном берегу у Очага клана Горинхеринг, в городке, напоминающем что-то среднее между крепостью и сельским поселением, возведенным на вершине холма, мимо которого плыли вечные туманы Океана Ходомин. Здесь обитало примерно пятьсот человек. Окажись я тут четыре тысячи лет назад, я бы нашел их предков, живущих точно на том же месте, в точно таких же домах. В течение этих четырех тысяч лет появились электрические машины, радио и двигатели внутреннего сгорания, разнообразные агрегаты, техника для обработки полей, и все остальное, словом, Машинный Век постепенно занял свое место — без индустриальных революций и вообще без революций. За тридцать столетий Зима достигла того, что Терра смогла обеспечить себе за тридцать десятилетий. Но Зима все же не платила за прогресс той цены, которую довелось уплатить Земле.
Зима — враждебная для человека планета, плата за ошибки тут сурова и неумолима: смерть от холода или гибель от голода. Ни отмены, ни отсрочек. Человек еще может верить в свою удачу, но только не общество, и неторопливые медленные изменения в культуре лишь чуть-чуть повышают эту возможность. Поэтому общество очень медленно продвигается вперед. Торопливый наблюдатель, оценив лишь один какой-нибудь период его истории, может сказать, что тут нет ни технологического прогресса, ни движения общества. Тем не менее, это не так. Сравните ураган и ледник. Оба они движутся к своей цели.
Я немало говорил и со стариками в Горинхеринге, и с детьми. Для меня это была первая возможность познакомиться с геттенианскими ребятишками, ибо в Эренранге они в основном проводят время в домах или в Школах. От четверти до трети взрослого населения занято выращиванием и образованием детей. Здесь же о них заботится клан как таковой; никто и в то же время все отвечают за них. Они носятся по туманным холмам и пляжам, предоставленные самим себе. Когда мне удавалось, отловив кого-нибудь из них, вступить с ним в достаточно долгий разговор, я убеждался, что дети тут застенчивые, гордые и очень искренние.
Родительский инстинкт на Геттене, как и всюду, может принимать самые разные формы. Ни одна из них не является главенствующей. На Кархиде я никогда не видел, чтобы били детей, хотя слышал, как с детьми порой разговаривали очень сердито. Я видел, что мягкость и нежность по отношению к детям распространена повсеместно и дает прекрасные результаты. Возможно, именно эта всеобщность заботы о детях отличается от того, что мы называем «материнским» инстинктом. Я подозреваю, что разница между отцовским и материнским инстинктом с трудом различима; отцовский инстинкт, то есть естественное желание сильного защитить, прикрыть, не имеет тут ничего общего с принадлежностью к определенному полу…
Еще в Хаканне до нас донеслись слухи, которые потом подтвердились по сообщениям радиоточки, излагавшей Дворцовый Бюллетень: Король Аргавен объявил, что ждет появления наследника. Не еще один сын от кеммеринга, которых у Короля было уже семеро, а его собственный сын, плоть от плоти. Король забеременел.
Я решил, что это довольно забавно, и к такому же выводу пришли и Обитатели Горинхеринга, но по совершенно разным причинам. Они говорили, Король слишком стар, чтобы рожать детей, они издевались и потешались над ним. Старики несколько дней, кашляя и задыхаясь, обговаривали эту тему. Они смеялись над Королем, но с другой стороны, он не особенно интересовал их. «Кархид — это Домены», сказал как-то Эстравен, и как многое из того, что он говорил, эти слова все чаще приходили мне на ум, по мере того, как я узнавал все больше и больше. Нация, объединявшаяся столетиями, была мешаниной разных княжеств и уделов, городов, деревень, «псевдо-феодальными племенными экономическими союзами», неуклюжими расползающимися объединениями суровых, знающих, но и склонных к ссорам людей, над которыми, тем не менее, довлела невесомая, внушительная власть высших авторитетов. Ничто, я думал, не может сделать из Кархида подлинную нацию. Повсеместное распространение средств современной связи, которые, казалось бы, должны были покончить с национализмом, оказались не в состоянии положить ему конец. Эйкумена не может обращаться к этим людям как к социальному единству, к цельному сообществу. Я был вне себя, думая об этом. Я был, без сомнения, неправ; тем не менее, мне довелось еще кое-что узнать о геттенианах, и это по прошествии долгого времени доказало свою полезность.
После того как я провел весь год в Старом Кархиде, я должен был вернуться к Восточным Водопадам, прежде чем закроется перевал Каргав. Даже здесь, на побережье, где стояли последние месяцы лета, прошло два небольших снегопада. Довольно неохотно я снова двинулся на запад и добрался в Эренранг в начале Гора, первого месяца осени. Аргавен уединился в свой летний дворец Уоревер и объявил, что во время его беременности страной будет править регент Пеммер Хардж рем ир Тибе. Тот уже успел повсеместно утвердить свою власть. Через пару часов после своего прибытия я уже видел приметы правильности моего анализа — хотя не мог их точно определить — и к тому же стал чувствовать в Эренранге какой-то дискомфорт, сравнимый с явным чувством опасности.
Аргавен был нездоров, и тяжелое помрачнение его сознания накладывало мрачный отпечаток на всю столицу: он жил одним лишь страхом. Все хорошее во время его правления было сделано министрами. Но он и не приносил много зла. Его борьба со своими собственными кошмарами не угрожала Королевству. Его кузен Тибе был рыбкой другой породы, потому что его заболевание обладало своей логикой. Тибе знал, когда действовать и что делать. Он не знал лишь, когда остановиться.
Голос его часто звучал по радио. Эстравен, когда был у власти, никогда не прибегал к тому, что противоречило кархидским традициям. В нормальных условиях жизни правительство не будет выступать с публичными представлениями, оно действует скрыто и косвенным образом. Тибе, напротив, произносил многословные речи, ораторствовал. Слыша его голос, я снова видел его улыбку, обнажавшую длинные зубы, и лицо в сети мелких морщинок. Речи у него были длинные и громкие: клятвы в верности Кархиду, умаление Оргорейна, поношение «предательских фракций», обсуждение темы «вторжения в границы Королевства», долгие отступления, почти лекции по истории, экономике и этике, и все с припеваниями, пришептываниями, поднимавшимися почти до визга, когда он переходил на брань или впадал в восторг по какому-то поводу. Он много говорил о гордости за страну и о любви к отечеству, но куда меньше о шифтгретторе, личной гордости или престиже. Неужели престижу Кархида был нанесен такой урон в Долине Синотт, что о нем нельзя больше говорить? Отнюдь — он довольно часто упоминал Долину Синотт. Я предположил, что он сознательно избегает говорить на тему шифтгреттора, потому что хочет добиться эмоционального подъема более простым, неконтролируемым способом. Он хочет, чтобы его слушатели испытывали страх и гнев. Он не говорит ни о гордости, ни о любви, хотя постоянно употребляет эти слова; в его устах они говорят о самовосхвалении и ненависти. Так же он много говорит о Правде, потому что, по его словам, она «отбрасывает лживые покровы цивилизации».
Это мощная сильная метафора — та, что говорит о покровах. Такой подход может скрывать не меньше дюжины заблуждений и ошибок. Одна из самых опасных кроется в убеждении, что цивилизация, будучи создана искусственно, руками человека, а не природой, суть неестественное явление, противопоставленное примитивности… Конечно, тут нет никаких покровов, процесс этот постоянный, а примитивность и цивилизация — это ступени одного процесса. Если и есть, что противопоставить цивилизации, то только войну. Из этих двух вещей можете выбирать то или другое. Но только не обе. Слушая выступления Тибе, пронизанные глупой яростью, я не мог отделаться от впечатления, что он, нагнетая атмосферу страха, пытается заставить свой народ изменить приверженности тому выбору, который он сделал еще в начале своей истории.
Может быть, подошло время. При всей неторопливости технологического и материального развития, при всей незначительности достижений их «прогресса», в конце концов, за последние пять или шесть, десять или пятнадцать столетий они перестали полностью зависеть от Природы. Отныне они уже не зависели от милостей своего безжалостного климата; плохой урожай не заставлял теперь голодать целые провинции, а снегопады суровой зимы — отрезать от мира целые города. Обретя базис в виде материальной стабильности, Оргорейн стал постепенно единым и мощным централизованным государством. Теперь пришла пора и Кархиду собирать силы и идти по тому же пути, и способ, к которому ему надо было прибегнуть, заключался не в подъеме национальной гордости, развитии торговли, прокладке дорог, строительстве ферм и колледжей и так далее — ничего подобного, все это пресловутая цивилизация, лишь внешний лоск, и Тибе с отвращением отбрасывал его. Он был более чем уверен в себе, он действовал стремительно, стараясь уверить людей, что есть только один путь — война. Смысл того, что он говорил, конечно, не носил столь ясно выраженного оттенка, но замысел его читался довольно недвусмысленно. Поднять людей на новые свершения, поднять уверенно и быстро, можно только новой религией, новыми идеями; и лучше этого ничего нет, но он может добиться этого только войной.
Я послал Регенту письмо, в котором привел вопрос, заданный Предсказателям, и пересказал полученный от них ответ. Тибе мне не ответил. Тогда я направился в Орготское посольство и попросил разрешения на въезд в Оргорейн.
Чиновников, помогающих Столпам Эйкумены, на Хайне было куда меньше, чем здесь — в посольстве одной небольшой страны, и все они носились с кучами бумаг в руках. Все они были очень заняты, но дело шло медленно и неторопливо, хотя тут я не сталкивался с внезапно проявляющимися высокомерием и странными увертками, которые были столь характерны для официальных учреждений Кархида. Я терпеливо ждал, пока они заполняли все бумаги.
Но ожидание это далось мне непросто. Количество Дворцовой Стражи и полиции на улицах Эренранга, казалось, увеличивалось с каждым днем, они были вооружены, и все чаще мне доводилось видеть какие-то подобия военной формы. Настроение в городе было мрачноватое, хотя дела шли отменно, чувствовалось процветание, да и погода была хорошая. Никому не было больше до меня дела. Моя «хозяйка» больше не показывала людям мою комнату и куда больше жаловалась, что ее изводят «люди из Дворца», и обращалась со мной, скорее, как с политически подозрительным субъектом, чем с почетным гостем. Тибе произнес речь о мятеже в Долине Синотт: «смелые кархидские фермеры, настоящие патриоты», перейдя границу к югу от Сассинота, напали на орготскую деревню, сожгли ее, убили девять крестьян и, унеся тела с собой, утопили их в речке Эй. «… и такая могила, — сказал Регент, — ждет всех врагов нашего народа!» Я слышал эту передачу за завтраком на моем острове. Кое-кто из присутствующих слушал это выступление в мрачности, другие совершенно равнодушно, были и те, которые выглядели довольными, но во всех этих выражениях было нечто общее — легкий тик или подергивания лиц, чего раньше видеть мне не доводилось, и вид у всех был встревоженный.
Этим вечером ко мне в комнату пришел посетитель, первый человек с тех пор, как я вернулся в Эренранг. Он был строен, с нежным цветом лица, застенчив и носил золотую цепь Предсказателей; он был один из Холостяков.
— Я друг того, кто дружил с вами, — начал он разговор с бесцеремонностью застенчивого человека. — Я пришел к вам с просьбой оказать ему помощь.
— Вы имеете в виду Фейкса?..
— Нет. Эстравена.
Я должен был сделать над собой усилие, чтобы справиться с выражением растерянности на лице. Помолчав несколько секунд, незнакомец сказал:
— Эстравена, Предателя. Вы, должно быть, помните его?
Растерянность уступила место гневу, и я почувствовал, как во мне стала вскипать волна того, что и я бы назвал шифтгреттором. Если бы я хотел вступить в игру, я должен был бы сказать нечто вроде «Смутно припоминаю. Расскажите мне что-нибудь о нем, напомните». Но играть мне не хотелось, и во мне вскипел вулканический кархидский темперамент. Позволив вырваться ему наружу, я резко сказал:
— Конечно, я его помню, еще бы!
— Но дружеских чувств он у вас не вызывает. — Его темные раскосые глаза в упор смотрели на меня со странным мягким выражением.
— Я бы упомянул также чувства, как благодарность и разочарование. Это он послал вас ко мне?
— Нет, он не посылал меня.
Я молчал, ожидая его дальнейших объяснений.
— Простите меня, — сказал он. — Я ошибся в своем предположении и признаю, что заслуживаю такого ответа.
Когда этот стройный юноша направился к дверям, я остановил его.
— Будьте любезны, я не знаю, ни кто вы, ни что вам надо. Я не отказываю вам, просто я пока ничего не понимаю. Вы должны признать, что я имею право на убедительные объяснения. Эстравен был изгнан за то, что поддерживал мою миссию здесь…
— И вы считаете, что за это находитесь в долгу перед ним?
— Ну, определенным образом. Хотя моя миссия, с которой я здесь, не предполагает личных долгов и клятв в верности.
— В таком случае, — с яростной убежденностью сказал незнакомец, — это аморальная миссия.
Его слова заставили меня задуматься. Он говорил, как Защитник Эйкумены, и я не знал, что ему ответить.
— Не думаю, что это так, — сказал я наконец. — Возможно, порок кроется в Посланнике. Но скажите мне, пожалуйста, что вы хотите от меня, что я должен сделать?
— У меня есть немного денег — долги, которые мне удалось собрать после несчастья, постигшего моего друга. Услышав, что вы собираетесь в Оргорейн, я хотел бы попросить вас передать ему эти деньги, если вам доведется встретить его. Как вы знаете, за это я могу подвергнуться наказанию. Может, мой поступок вообще не имеет смысла. Он может быть в Мишноре, на одной из их проклятых ферм, или вообще мертв. У меня нет возможности что-то узнать о нем. У меня нет друзей в Оргорейне, и здесь я никого не могу попросить об этом. Я подумал, что вы вне политики, что вы можете спокойно приезжать и возвращаться. Я не мог заставить себя не думать, что, возможно, вы ведете свою собственную политику. Простите мою глупость.
— Хорошо, я возьму для него деньги. Но если он мертв или же я не смогу разыскать его, кому мне их вернуть?
Он посмотрел на меня. Лицо его исказилось, и он всхлипнул, стараясь подавить рыдания. Большинство кархидцев плачут очень легко, стыдясь слез не больше, чем смеха.
— Благодарю вас, — сказал он. — Мое имя Форет. Я Обитатель Крепости Оргни.
— Вы принадлежите к клану Эстравена?
— Нет. Форет рем ир Осбот: я был его кеммерингом. Когда мы были знакомы с Эстравеном, у него не было кеммерингов, но этот молодой человек не вызывал у меня подозрений. Может, сам того не зная, он служил чьей-то цели, но он был совершенно откровенен. И он преподал мне урок: шифтгреттор может играть роль и на уровне этики, и что опытный игрок всегда выигрывает. Он загнал меня в угол всего двумя ходами — у него были с собой деньги, и он вручил их мне, солидную сумму в кредитных билетах Кархидского Королевского Купечества, наличие которых ничем мне не угрожало и, с другой стороны, ничто не мешало мне потратить их.
— Если вы увидите его… — он запнулся.
— Что-нибудь передать ему?
— Нет. Только, если бы я знал…
— Если я найду его, то постараюсь передать вам известия о нем.
— Спасибо, — сказал он, протягивая мне обе руки, жест дружбы в Кархиде, который не так легко заслужить. — Я желаю удачи вашей миссии, мистер Ай. Я знаю, что он… что Эстравен верил: вы пришли сюда с добром. Он очень сильно верил в это.
Для этого человека не существовало ничего в мире, кроме Эстравена. Он был одним из тех, над которыми висело проклятие единственной любви.
— Хотите ли вы что-нибудь передать ему? — снова спросил я.
— Скажите ему, что с детьми все в порядке, — сказал он и, помедлив, тихо сказал. — Нусут, неважно.
И с этими словами он расстался со мной.
Через два дня я покинул Эренранг, направившись пешком по той дороге, что вела на северо-запад. Мое разрешение на посещение Оргорейна пришло гораздо скорее, чем обещали клерки и чиновники в посольстве Орготы, да я и сам не ждал его так скоро. Когда я зашел к ним поинтересоваться моими документами, они встретили меня с ядовитой почтительностью, давая понять, что неохотно подчиняются той власти, которая заставила их ради меня отложить в сторону все протокольные тонкости и прочие дела. Поскольку специальных правил, регулирующих отъезд из Кархида, не существовало, я просто покинул его. Стояло лето, и я увидел всю прелесть просторов Кархида, когда идешь по нему пешком. И дороги, и гостиницы были приспособлены для нужд пеших путников и транспорта, и когда бы ты ни пришел в ждущую тебя гостиницу, ты мог быть уверен, что тебя ждет гостеприимный прием. Сельский люд прилегающих к столице Доменов, селяне, фермеры и властители всех Доменов давали путнику кров и пищу, которыми три дня он мог пользоваться по закону, но фактически и гораздо дольше; и, что было приятнее всего, каждый раз тебя встречали без стеснения и привечали так, словно давно ждали твоего появления.
Я неторопливо пересекал сочные зеленые пространства, простирающиеся между реками Сесс и Эй, наслаждаясь неторопливо бегущим временем; пару раз я располагался на ночевку в полях, где сейчас шла уборка урожая, на которой были заняты все без исключения, вся техника, торопящаяся подобрать все до последнего зерна, прежде чем ухудшится погода. Эта неделя моего путешествия запомнилась мне золотом созревающего урожая и мягкостью погоды; вечерами, готовясь ко сну, я заходил или в темный фермерский дом, или в освещенный пламенем камина Дом Очага, и, прогуливаясь перед сном, заходил в сухие стебли скошенных полей и смотрел на звезды, сияющие подобно огням больших городов, что виднеются сквозь сумрак приближающихся осенних дней.
В сущности, мне не очень хотелось покидать этот край, который, хотя и проявил такое равнодушие к Посланцу, был добр просто к страннику. Я страшился, что мне придется начинать все сначала, повторяя раз за разом мои рассказы на новом языке для новых слушателей, что, возможно, снова принесет мне неудачу. Я двигался больше на север, чем на запад, движимый любопытством самому увидеть Долину Синотт, средоточие конфликта между Кархидом и Оргорейном. Хотя дни стояли по-прежнему ясные, начинало становиться холоднее, и я повернул на запад, не дойдя до Сассинота, припомнив к тому же, что вдоль границы ныне поставлены заграждения и что на этом направлении мне не удастся столь легко покинуть Кархид. На западе границей была Эй, река неширокая, но стремительная, поскольку она вырывалась из-под ледников, как и все реки Великого Континента. Мне пришлось проделать лишних пару миль к югу, чтобы найти мост, соединяющий две небольшие деревушки, Пассерер со стороны Кархида и Сьювенсин с орготской стороны, которые сонно смотрели друг на друга по обеим сторонам шумной Эй.
Стражник на мосту с кархидской стороны спросил меня лишь о том, собираюсь ли я возвращаться сегодняшним вечером, и махнул мне на прощание. На орготской стороне меня остановил Инспектор, который взял для проверки мой паспорт и остальные бумаги, чем он занимался не меньше часа — кархидского часа. Он оставил у себя паспорт, сказав мне, что я должен зайти за ним на следующее утро, и дал вместо него разрешение на обед и место в доме для путников в Сьювенсине. Еще час я провел в этом доме в обществе его управляющего, пока тот изучал мои бумаги и проверял подлинность моего разрешения, связываясь по телефону с тем Инспектором, с которым я только что расстался.
Я не могу дать точное определение того понятия, которое в Орготе переводится как «сотрапезник», «сотрапезничество». Корни его в слове, означающем «есть вместе». Его употребление включает в себя все национальные и государственные институты Оргорейна, от государства в целом до всех тридцати трех его составляющих или Районов, которые в свою очередь делятся на местечки, поселки, общественные фермы, шахты, предприятия и так далее и тому подобное. Как прилагательное, термин этот относится ко всему вышеперечисленному; титул «Сотрапезник» обычно употребляется по отношению к тридцати трем Главам Районов, которые образуют правительство, исполнительную и законодательную власть Великого Сотрапезничества Оргорейна, но определение это может обозначать и горожан, простой народ.
Мои бумаги и моя личность наконец были подтверждены, и к Четвертому Часу я получил возможность поесть, впервые со времени очень раннего завтрака: на обед мне подали кашу из каддика и холодные ломти земляных яблок. Несмотря на это обилие чиновников, Сьювенсин была очень маленькой деревушкой, погруженной в сонное забытье, сельской провинцией. Сотрапезный Дом для путников был меньше своего названия. В его столовой размещался один стол, пять стульев и не было очага, пища доставлялась откуда-то из деревни. Вторая комната служила спальней: шесть кроватей, обилие пыли и немного плесени. Мне показалось, что она стала покрывать и меня. И так как в Сьювенсине было принято сразу же после ужина отправляться в постель, я сделал то же самое. Засыпая, я чувствовал вокруг себя ту первозданную тишину, от которой начинает звенеть в ушах. Спал я всего час и проснулся в кошмарах, когда мне привиделись взрывы, вторжения, убийства и пожарища.
Это был обычный плохой сон, когда вам кажется, что вы оказываетесь на какой-то странной темной улице, где вас встречают безликие люди, а дома за вами взлетают в пламени, и вы слышите детский плач.
Наконец я встал и вышел на поле, где, шурша сухой жнитвой, подошел к черной изгороди. Сквозь тучи над головой просвечивали половинка красновато-рыжей луны и несколько звезд. Дул обжигающе холодный ветер. Недалеко от меня высилось в темноте большое зернохранилище или амбар, а далеко по ветру вился шлейф искр, летящих из трубы.
Я был голоног и бос, в одной лишь рубашке, без плаща и куртки, но со мной была моя сумка. В ней лежала не только сменная одежда, но и мои рубины, деньги, документы, бумаги и ансибл и, располагаясь на ночлег по пути, я всегда подкладывал ее под голову как подушку. И когда меня покинул дурной сон, я инстинктивно схватился за нее. Вытащив ботинки, брюки и подбитый мехом зимний плащ, я оделся, чувствуя вокруг себя безмятежную тишину холодной непроглядной ночи, в которой в полумиле от меня лежал Сьювенсин. Пойдя в поисках дороги, я скоро обнаружил ее, а на ней несколько человек. Это были такие же, как и я, путники, беженцы, но они знали, куда держат путь. Я пошел за ними, не думая, куда иду, и желая только оставить у себя за спиной Сьювенсин, который, как я понял по пути, подвергся набегу из Пассерера, что лежал за мостом. Схватки не было, произошел обыкновенный налет с поджогами. Но скоро тьму, окружавшую нас, прорезали лучи света, отбросившие нас на обочину, и мы увидели колонну машин в двадцать, которая на предельной скорости спешила к Сьювенсину. Машины летели мимо нас в свете фар и в непрестанном свисте шин. Когда они проехали, на нас снова опустились тьма и тишина.
Скоро мы достигли центра общественной фермы, где нас остановили и допросили. Я старался держаться поближе к группе, с которой шел по дороге, но мне не повезло, как и тем, у кого не было с собой бумаг, удостоверяющих личность. Их вместе со мной, как с иностранцем, не имеющим орготского паспорта, отделили от остальных и отвели нам отдельное помещение в амбаре-складе, который представлял собой обширный полуподвал, выложенный камнем, с единственной дверью, запиравшейся снаружи, и без окон. Время от времени двери открывались и к нам вталкивали других беженцев, которых сопровождал сельский полисмен, вооруженный геттенианским ружьем сонорного боя. Когда дверь закрывалась, наступала полная тьма, без проблеска света. В холодном воздухе стоял запах пыли и зерна. Ни у кого не было фонарика; тут собрались люди, которые, подобно мне, были поспешно подняты с постелей; некоторые из них оказались буквально голыми, и им кто-то дал одеяла спастись от холода. У них ничего с собой не было. Если бы они успели что-то схватить, то это были бы, конечно, первым делом документы. В Оргорейне лучше быть голым, чем остаться без бумаг.
В этой глухой пыльной темноте все сидели поодаль друг от друга. Кто-то тихо беседовал между собой. Всех согнанных сюда не объединяло товарищеское чувство общей участи. Никто не жаловался.
Слева от себя я услышал шепот.
— Я видел его на улице у моих дверей. У него была оторвана голова.
— Они пускают в ход ружья, которые стреляют кусками металла.
— Тиена говорила, что они были не из Пассерера, а из Домена Оворда, они приехали на машинах.
— Но Сьювенсин никогда не ссорился с Овордом…
Они ничего не понимали, но не сетовали. Они не возмущались, что после того, как под обстрелом бежали из своих горящих домов, сограждане заперли их в погребе. Они не искали причин того, что с ними случилось. Редкие, еле слышные шепотки в темноте на мягком, но сложном орготском языке, по сравнению с которым кархидский звучит, как громыхание камней в жестяной банке, постепенно стихали. Люди засыпали. Где-то в темноте захныкал ребенок, пугаясь эха собственного голоса.
Неожиданно широко открылась дверь и с пугающей резкостью по глазам, как ножом, резанул свет дня. Спотыкаясь, я последовал за остальными, механически переставляя ноги, и вдруг я услышал свое имя. Сначала я не узнал его, потому что в Орготе четко произносят звук «л». Кто-то время от времени выкликал меня.
— Будьте любезны, прошу вас сюда, — торопливо подскочил ко мне человек в красном, и я понял, что больше я уже не беженец. Я был тут же отделен от всех прочих безымянных, с которыми торопился по темной дороге и с которыми всю ночь делил кров в темном подвале. Я был назван, опознан и узнан; я обрел существование. Это было огромным облегчением. Я с благодарностью последовал за моим спутником.
Контора Центрального управления местных ферм Сотрапезности находилась в лихорадочном возбуждении, но у присутствующих нашлось время заняться мною и даже извиниться за неудобства прошлой ночи.
— Если бы только вы вошли в Сотрапезность не через Сьювенсин, — посетовал один толстый Инспектор. Они не знали, кто я такой и почему со мной надо было обращаться особым образом, их высокомерие бросалось в глаза, что, впрочем, меня не волновало. Дженли Ай, Посланец, чувствовал, что с ним обращаются как с уважаемым лицом. Таким он и был. К середине дня я уже направлялся в Мишнор в машине, предоставленной в мое распоряжение Центральным управлением местных ферм Восточного Хомсвасхома Восьмого Района. Мне был выдан новый паспорт и разрешение на все Пропускные пункты, лежащие у меня по пути, и телеграфное приглашение в Мишнорскую резиденцию Комиссара дорог и портов Первого Района Сотрапезности мистера Ют Шуссгиса.
Радио в этой маленькой машине заработало, как только я включил двигатель, и звучало все время, пока двигался автомобиль, поэтому всю дорогу, пересекая пространства огромных зерновых угодий Восточного Оргорейна, на которых я не встретил ни одной изгороди (здесь нет травоядных животных, которые пасутся на пастбищах), и оставляя за собой водные преграды, я слушал радио. Оно рассказывало мне о погоде, об урожаях, о состоянии дорог, оно сообщало мне различные новости из всех тридцати трех Районов, говоря о выпуске продукции разных заводов, об известиях из всех морских и речных портов, звучали иомештские стихи, и снова шла информация о погоде. Все это было очень мило, особенно после тех напыщенных речей, которые я слушал в Эренранге. О нападении на Сьювенсин не упоминалось; чувствовалось, что правительство Орготы хочет не столько поднять, сколько приглушить возбуждение. Краткий официальный бюллетень, часто повторявшийся в ходе новостей, сказал только, что вдоль Восточной границы порядок восстановлен и будет поддерживаться в дальнейшем. Мне это понравилось. Сообщение было убедительным и не содержало провокационных ноток, в нем была та спокойная твердость, которая всегда восхищала меня в геттенианах. Порядок будет поддерживаться… Я был рад, что покинул Кархид, растерзанную страну, которая шла к насилию, подгоняемая беременным Королем-параноиком и Регентом-эгоманьяком. Я испытывал блаженство, неторопливо двигаясь со скоростью двадцати пяти миль в час через бесконечные поля, всходы на которых напоминали аккуратный зеленоватый мех, под спокойным серым небом, приближаясь к столице, правительство в которой верит в Порядок.
Дорога регулярно сообщала (не в пример пустынным кархидским дорогам, на которых вы постоянно должны были осведомляться о пути или ехать наугад) о расстоянии до ближайшей Инспекционной Станции такого-то и такого-то Района; в этих внутренних таможнях надо было показывать документы и получать разрешение на дальнейшее следование. Мои бумаги беспрепятственно выдерживали любую проверку, меня вежливо встречали и провожали без малейшей задержки; мне с изысканной любезностью разъясняли, как далеко до следующего пункта проверки, где я могу перекусить и переночевать. Скорость в двадцать пять миль в час обеспечила мне продолжительное путешествие от Северных Водопадов до Мишнора, и я провел в пути две ночи. Кормили меня по пути пресно, но обильно, спал я нормально, и не хватало только возможности уединения. Впрочем и это было не так страшно из-за сдержанности моих попутчиков. Мне не удалось завязать никаких знакомств или вступить с кем-то в разговор во время этих остановок, хотя я несколько раз и пытался это сделать. Не могу сказать, что жители Орготы отличаются недружелюбием, просто они совершенно не любопытны; они бесцветны, спокойны и покорны. Они мне нравились. Я провел два года в нервной, взвинченной и темпераментной обстановке Кархида. Смена ее радовала меня.
Перебравшись на восточный берег крупной реки Кундерер в Оргорейне, третье утро я уже встретил в Мишноре, самом большом городе этой части света.
В блеклом свете рассвета приближающейся осени город выглядел довольно странно: стены белого камня с высоко прорезанными узкими окнами, широкие улицы, размеры которых подавляли человека, уличные фонари, взнесенные на забавных тонких столбах, гребни крыш, вскинутые к небу, как руки в мольбе, навесы их, висящие на высоте восемнадцати футов, напоминающие странные книжные полки — в солнечном свете город казался плохо спланированным и гротескным. Строили его не для того, чтобы на него можно было смотреть в солнечном свете. Его возводили для зимы. В зимние месяцы улицы на десять футов были заметены твердым спрессованным снегом, карнизы крыш щетинились бахромой сосулек, сани прятались под широкими карнизами, сквозь непрестанную мелкую порошу узкие прорези окон отливали желтым пламенем — и вот лишь тогда вы могли увидеть продуманную красоту этого города, его приспособленность для жизни.
Мишнор был чище, больше и светлее, чем Эренранг, в нем была большая открытость и величественность. Над городом возвышались крупные строения желтовато-белого камня, отдельно стоящие здания радовали глаз своими пропорциями: в них размещались учреждения и службы Правительства Сотрапезности и основные храмы культа Иомеша, которого придерживались здесь. Здесь не было ни суматохи, ни путаницы, ни ощущения, характерного для Эренранга, что ты все время находишься в тени чего-то большого и величественного; жизнь была здесь проста, спокойна и упорядочена. Мне казалось, что я вынырнул из каких-то темных веков и жалел, что впустую потерял два года в Кархиде. Здесь мне казалось, что эта страна готова войти в Эру Эйкумены.
Я немного поездил по городу, а затем развернул машину и направился в соответствующее Районное Бюро, откуда уже пешком пошел к резиденции Комиссара дорог и портов Первого Района Сотрапезности. Я так и не понял, было ли приглашение просьбой или вежливым приказом.
Мое представление о флегматичности и самообладании жителей Орготы было поколеблено при встрече с Комиссаром Шуссгисом, который встретил меня широкой улыбкой и приветственными возгласами, схватил обе мои руки жестом, который кархидцы используют лишь в моменты большого эмоционального подъема и стал дергать их вверх и вниз, словно он, считая меня двигателем, старался завести меня, а затем высокопарно приветствовал прибытие Посла Эйкумены Известных Миров на Геттен.
Это меня удивило, потому что никто из двенадцати или четырнадцати Инспекторов, которые изучали мои документы, не подавали виду, что им известно мое имя или термины «Посланец» и «Эйкумена», с которыми худо-бедно были знакомы все кархидцы, что попадались мне по пути. Я решил, что в передачах Кархида на Оргорейн никогда не упоминалось мое имя, ибо они решили сделать меня национальным секретом.
— Я не Посол, мистер Шуссгис. Я только Посланец.
— Значит, будущий Посол. Именно так, клянусь Меше! — Шуссгис, крупный, лучащийся довольством человек, оглядел меня с головы до ног и снова разразился смехом. — Вы обманули мои ожидания, мистер Ай. Ничего похожего. Мне говорили, что вы высоки, как фонарный столб, худы, как оглобля, совершенно черный и узкоглазый — словом, я ожидал увидеть чудовище, монстра! И ничего подобного. Только вы темнее, чем большинство из нас.
— Цвет земли, — сказал я.
— Вы были в Сьювенсине той ночью, когда произошел налет? О, грудь Меше, в каком мире мы живем! Вас же могли убить, когда вы пересекали мост через Эй — и это после того, как вы одолели такие пространства космоса, чтобы попасть сюда. Ну-ну! Словом, вы здесь. Многие хотят увидеть вас, услышать и в конце концов приветствовать вас в Оргорейне.
Не слушая никаких возражений, он предоставил мне апартаменты у себя в доме. Богатый человек, занимавший высокое положение, он жил в условиях, для описания которых в кархидском языке не было слов, даже если речь шла о лордах самых больших Доменов. Дом Шуссгиса представлял собой подлинный остров, управлявшийся сотней слуг, посредников и технических советников и так далее — но тут не было ни родственников, ни близких. Система широко раскинувшихся семейных кланов, Очагов и Доменов, которая слабо просматривалась в системе Сотрапезности, несколько сот лет назад была «национализирована» в Оргорейне. Ни один из детей старше года не жил со своим родителем или родителями; все они попадали в Очаги Сотрапезности. Рангов в зависимости от происхождения не существовало. Личные завещания не имели силу закона: умирающий человек передавал все свое состояние государству. Начало жизни было у всех равным. Но, конечно, не все шло так гладко. Шуссгис был богат, существовали и другие богачи. Комната моя была обставлена с такой роскошью, что я и не предполагал ее существования на Зиме: например, у меня был душ. Тут же был и электрический камин, не считая и настоящего очага. Шуссгис смеялся:
— Они мне говорили: пусть Посланцу будет тепло, он из жаркого мира, настоящего горна вселенной, и не может выносить наши холода. Обращайся с ним, словно он беременный, положи меха ему на кровать и поставь нагреватель в комнату, согревай воду, которой он будет умываться и держи окна закрытыми! Все в порядке? Вам будет удобно? Скажите мне, пожалуйста, что еще вам тут было бы надо?
Удобно ли? Никто и никогда, ни при каких обстоятельствах не осведомлялся у меня в Кархиде, удобно ли мне.
— Мистер Шуссгис, я чувствую себя здесь как дома, — с предельной откровенностью сказал я.
Но он не успокоился, пока не принес мне еще одно меховое одеяло и не подбросил поленьев в камин.
— Я-то знаю, как оно бывает, — сказал он. — Когда был беременен, я не мог выносить холода, ноги у меня были ледяными, и я просидел у камина всю зиму. Конечно, это было давным-давно, но я все помню!
Геттениане стремятся обзавестись детьми в молодости; большинство из них после двадцати четырех лет употребляют противозачаточные средства, так как до сорока лет сохраняют способность к зачатию, когда пребывают в женской фазе. Шуссгису было за пятьдесят, все это в самом деле было с ним давным-давно, и мне поистине было трудно представить его в роли молодой матери. Это был жесткий, но умный политик, полный неиссякаемой веселости, и вся его приветливость и любезность служили лишь его интересам, а в центре этих интересов был он сам. Он относился к пан-человеческому типу. Я встречал подобных ему на Земле, на Хайне, Оллуле. Думаю, что встретил бы таких, как он, и в Аду.
— Вы хорошо осведомлены о моих взглядах и вкусах, мистер Шуссгис. — Я польщен. Я не представлял, что известия обо мне предшествовали моему появлению.
— Да, — сказал он, прекрасно понимая меня, — они бы там в Эренранге с большим удовольствием узнали, что вы погребены под лавиной, а? Но они отпустили вас, дали вам уйти, и вот тогда мы поняли, что вы не очередной кархидский псих, а тот, за кого вы себя выдаете.
— Боюсь, что не совсем понимаю вас.
— Ну как же — Аргавен и его компания боялись вас, мистер Ай — и, опасаясь вас, они были рады увидеть, что вы поворачиваетесь к ним спиной. Они боялись сделать ошибку по отношению к вам, боялись заставить вас замолчать, потому что могло последовать возмездие. Десант из внешнего космоса, подумать только! Поэтому они и не осмелились тронуть вас. Они пытались избавиться от вас, скрыть ваше присутствие. Ибо они боялись и вас, и того, что вы несете Геттену!
Скорее всего, это было преувеличением, хотя я в самом деле был практически отрезан от источников кархидских новостей, по крайней мере, пока Эстравен был у власти. Тем не менее, я не мог отделаться от ощущения, что по каким-то причинам известия обо мне не в полной мере доходят до Оргорейна, и Шуссгис подтвердил обоснованность моих подозрений.
— Значит, вы не боитесь того, что я несу Геттену?
— Нет, мы этого не боимся, сэр!
— Порой я сам опасаюсь.
На это он предпочел лишь весело рассмеяться. Я не придал значения своим словам. Я не торговец. Я не продаю Прогресс тем, кто Вне его. Прежде, чем я смогу приступить к выполнению своей миссии, мы должны встречаться на равных, понимая друг друга и общаясь совершенно откровенно.
— Мистер Ай, тут есть немало людей, которые хотят встретиться с вами; среди них есть и большие шишки и малые, и некоторые из них принадлежат к тем, с кем вы сами хотели бы поговорить, ибо от них зависит состояние дел. Я попросил, чтобы мне была предоставлена честь принять вас, потому что у меня большой дом и потому, что меня все знают как человека совершенно нейтрального, не Владыку и не Свободного Торговца, а просто как Комиссара, который делает свое дело и не будет мучить вас излишними разговорами, пользуясь тем, что вы остановились в моем доме. — Он засмеялся. — Но это означает, что теперь вам придется много и вкусно есть, если вы ничего не имеете против этого.
— Я в вашем распоряжении, мистер Шуссгис.
— В таком случае сегодня вечером вас ждет ужин с Ванейком Слоси.
— Сотрапезник из Куверы… из Третьего Района, не так ли?
Конечно, прежде чем пуститься в дорогу, я проделал определенную работу. К тому же хозяин шумно суетился вокруг меня, прося снизойти к его желанию сообщить мне как можно больше сведений о его стране. Манера общения тут резко отличалась от принятой в Кархиде; суматоха, которую он поднимал вокруг меня, должна была или унижать его собственный шифтгреттор или же оскорблять мой; я не мог понять, в чем дело, почти все вели себя подобным образом.
Мне нужна была одежда, чтобы переодеться к столу, так как все одеяния, что я нес с собой из Эренранга, были потеряны во время налета на Сьювенсин, так что к полудню, воспользовавшись правительственным такси, я спустился в нижний город и приобрел орготские наряды. Плащи и рубашки были такими же, как в Кархиде, но вместо летних брюк они круглый год носили плотно облегающие ноги гамаши, жесткие и неудобные, темно-синего или красного цвета, а все остальные предметы туалета отличались легкой претенциозностью. Все шилось по образцам. Рассматривая одежду, я понял, чего не хватает в этом большом и величественном городе — элегантности. Вернувшись в дом к Шуссгису, я расслабился под горячим душем, который в ванной бил со всех сторон, окружая меня колючим жарким туманом. Я подумал о холодных жестяных ваннах в Восточном Кархиде, о ванне, отороченной льдом в моей комнате в Эренранге. Можно ли это считать элегантностью? Да здравствует комфорт! Я облачился в свой кричаще-яркий наряд и отправился вместе с Шуссгисом на вечерний прием в его машине с водителем. В Оргорейне было куда больше слуг, куда больше сервиса, чем в Кархиде. Объяснялось это тем, что в Орготе все служат государству, которое может найти занятие для всех своих граждан, что оно и делает. Таково общепринятое объяснение, хотя, как и большинство экономических теорий, если их рассматривать под определенным углом зрения, они не учитывают главного пункта.
В ослепительно освещенном высоком белоснежном зале для приемов Сотрапезника Слоси собралось двадцать или тридцать гостей, трое из которых были Сотрапезниками, а все остальные, без сомнения, благородными того или иного ранга. Они представляли собой куда больше, чем просто группу любопытствующих жителей Орготы, которые хотели увидеть «иноземца». Я был для них не предметом любопытства, поскольку я уже немало времени пробыл в Кархиде, я не был ни уродством, ни головоломкой. Похоже, что они воспринимали меня как ключ.
Какую дверь предстояло мне открыть собой? Некоторые из них, государственные чины и официальные лица, имели какие-то соображения на этот счет, я же был совершенно безоружен.
Во время ужина мне ничего так и не пришло в голову. На Зиме, даже в ледяном варварском Перунтере, считается непристойным и вульгарным говорить о делах во время еды. Поскольку ужин был подан незамедлительно, я отложил все свои вопросы и совместно с хозяином и гостями уделил внимание густому рыбному супу. Слоси был худым моложавым человеком с необычайно светлыми яркими глазами и глуховатым, но сильным голосом. Он казался идеалистом, возвышенной душой. Мне он нравился, но я пытался понять, чему поклоняется его душа. С другой стороны от меня сидел другой Сотрапезник, пухлощекий человек по имени Обсле. Он был грузен, величествен и проницателен. После третьей ложки супа он спросил меня, правда ли, что я, черт возьми, родился в другом мире — как его там — который теплее, чем Геттен, как все говорят, но насколько теплее?
— Например, на этой широте на Терре никогда не идет снег.
— Никогда не идет снег. Никогда не идет снег? — он искренне расхохотался, как ребенок, который смеется над заведомой ложью, ожидая дальнейших побасенок.
— Наши субарктические регионы напоминают вашу обитаемую зону; у нас последний ледниковый период был гораздо раньше, чем здесь, но он еще не завершен. В основных чертах Терра и Геттен очень схожи. Как и все обитаемые миры. Человек может жить лишь в узком спектре возможностей; на Геттене они одни из самых суровых…
— Значит, есть миры еще более жаркие, чем ваш?
— Большинство из них еще теплее. На некоторых стоит просто жара, например, на Гдэ. Там главным образом песок и каменистые пустыни. Он был горяч с самого начала, а утвердившаяся там цивилизация пятьдесят или шестьдесят тысяч лет назад нарушила его собственный баланс, спалив на топливо его леса. Там по-прежнему обитают люди, но они напоминают — если я правильно понял текст — иомешскую идею о существовании воров после смерти.
На лице Обсле появилась улыбка, тихая всепонимающая улыбка, которая внезапно заставила меня пересмотреть мою оценку этого человека.
— Некоторые малые культуры предполагают, что Время После Жизни человек проводит в других мирах, на других планетах или в космосе. Вам доводилось сталкиваться с такой идеей, мистер Ай?
— Нет. Меня принимали за кого угодно, но никто еще не относился ко мне, как к призраку. — Говоря, я невольно посмотрел направо от себя и при слове «призрак» увидел его во плоти. Мрачный, в темном одеянии, сумрачный и неподвижный, он сидел рядом со мной, мрачный дух на пиру.
Внимание Обсле теперь было привлечено другим его соседом, а большинство присутствующих слушало Слоси, сидящего во главе стола. Я тихо сказал:
— Вот уж не ожидал увидеть вас здесь, Лорд Эстравен.
— Неожиданности — это то, из-за чего существует жизнь, — сказал он.
— Я привез с собой послание для вас.
Он вопросительно посмотрел на меня.
— Оно будет передано вам в форме денег — они принадлежат вам — которые посылает вам Форет рем ир Осбот. Они со мной, в доме мистера Шуссгиса. Я позабочусь, чтобы вы их получили.
— Очень любезно с вашей стороны, мистер Ай.
Он был тих, спокоен и задумчив — изгнанник, живущий в чужой стране, ум которого никому не нужен. Казалось, он не очень охотно беседовал со мной, и я был рад этому. И тем не менее, во время этого долгого, утомительного и многословного приема, хотя все мое внимание было приковано к этим непростым и влиятельным орготцам, которые хотели то ли подружиться со мной, то ли как-то использовать в своих целях, я остро чувствовал его присутствие — его молчание, его темные непроницаемые глаза. И я не мог отделаться от мысли, хотя все время отбрасывал ее как совершенно необоснованную, что я не по своей свободной воле очутился в Мишноре, где ем жареную рыбу с Сотрапезниками; и не они заставили меня очутиться здесь. Это сделал он.
Давным-давно, еще до дней Короля Аргавена I, который объединил Кархид в единое Королевство, между Доменом Сток и Доменом Эстре в Земле Керма шла кровавая междоусобица. Три поколения нападали друг на друга и устраивали засады, и конца этому не было видно, потому что шел спор из-за земли. Богатых земель в Керме немного, и Домены гордились протяженностью своих границ и их неприкосновенностью, а правитель Земли Керма был человек гордый и обидчивый, и тень от него была черного цвета.
Случилось так: наследник, плоть от плоти Лорда Эстре, еще молодой юноша, пересекал на лыжах Льдистое озеро в месяце Иррем, охотясь за пестри и, попав на слабый лед, провалился в озеро. Хотя используя одну лыжу как опору он смог уцепиться за кромку твердого льда и выбраться наконец из воды, он был в таком же плохом положении, словно бы пребывал в воде, потому что промок до костей, и воздух был
В доме не было больше никого, кроме этого одного человека. Он снял с Эстравена одежду, которая заледенела подобно латам, и обнаженного закутал в меха, и теплом своего собственного тела грел его ноги, руки и лицо, и дал ему горячего эля. Наконец молодой человек пришел в себя и смог увидеть того, кто заботился о нем.
Тот был так же молод, и Эстравен не знал его. Они посмотрели друг на друга. Оба они были прекрасны, высоки, стройны и смуглы. И Эстравен увидел, что лицо другого человека пылает огнем кеммера.
— Я Арек из Эстре, — сказал он.
— А я Терем из Стока, — сказал другой.
Эстравен засмеялся, потому что был еще слаб, и сказал:
— Ты теплом вдохнул в меня жизнь, чтобы убить меня, Стоквен?
Другой сказал:
— Нет.
Он протянул руку и прикоснулся к кисти Эстравена, словно желая убедиться, что холод покинул его тело. И хотя Эстравен уже день или два, как вышел из своего кеммера, от этого прикосновения он почувствовал, что огонь начинает разгораться и в нем. Так они сидели некоторое время молча, лишь соприкасаясь руками.
— Они такие же, как у тебя, — сказал Стоквен и приложил свои ладони к ладоням Эстравена, показывая ему: их руки походили друг на друга и по форме, и по величине, палец к пальцу, словно то были ладони одного человека, сложившего их воедино.
— Я никогда раньше не видел тебя, — сказал Стоквен. — Мы же смертельные враги. — Поднявшись, он поправил огонь в камине и снова сел рядом с Эстравеном.
— Мы смертельные враги, — сказал Эстравен. — Я хотел бы принести обет кеммеринга с тобой.
— И я с тобой, — сказал другой. Они принесли друг другу клятву кеммеринга, и теперь в Земле Керма этот обет верности не мог быть ни нарушен, ни изменен. Эту ночь и последовавший день и еще одну ночь они провели в хижине в лесу над замерзшим озером. На следующее утро группа людей из Стока пришла в хижину. Один из них знал по виду молодого Эстравена. Он не сказал ни слова, никого не предупредил, а просто вытащил свой нож и на глазах Стоквена поразил Эстравена в горло и грудь, и юноша, обливаясь кровью, мертвым рухнул на золу остывшего очага.
— Он был наследником Эстре, — сказал убийца.
— Положи его на свои сани, — сказал Стоквен, — и доставь его в Эстре для похорон.
Сам он вернулся обратно в Сток. Его люди положили тело Эстравена на сани, но оставили его в чаще леса на съедение диким зверям и той же ночью вернулись в Сток. Терем, стоя рядом со своим отцом по плоти, Лордом Хариш рем ир Стоквеном, спросил у людей:
— Сделали ли вы все, как я приказал?
Они ответили:
— Да. Терем сказал:
— Вы лжете, потому что живыми вы бы не вернулись из Эстре. Эти люди не исполнили моего приказа и солгали, чтобы скрыть свое неповиновение, я требую их наказания.
Лорд Хариш одобрил его, и эти люди были объявлены вне закона и изгнаны из своих Очагов.
Вскоре после этого Терем оставил свой Домен, сказав, что он хочет на какое-то время поселиться в Крепости Ротхерер, и пока не прошел год, он не возвращался в Сток.
А тем временем в Домене Эстре искали Арека по горам и долинам и наконец похоронили его в сердцах своих, и горькая печаль по нему стояла все лето и всю осень, потому что он был единственным сыном от плоти лорда. Но в конце месяца Терна, когда зима тяжелым покровом легла на землю, человек на лыжах спустился со склона и протянул стражнику у ворот Эстре сверток, закутанный в меха:
— Это Терем, сын сына Эстре.
И как камень, падающий в воду, он улетел вниз по склону, прежде чем кому-то пришла в голову мысль остановить его.
В мехах, плача, лежал новорожденный ребенок. Его принесли к Лорду Сорве и передали слова незнакомца, и старый лорд, полный печали, увидел в ребенке своего потерянного сына Арека. Он приказал, чтобы ребенка приняли и воспитывали у Внутреннего Очага и что он будет зваться Теремом, хотя в клане Эстре такого имени не было.
Ребенок рос обаятельным, сильным и красивым, он был сумрачен от природы и молчалив, и все видели в нем сходство с исчезнувшим Ареком. Когда он стал взрослым, Лорд Сорве по обычаю древних веков назвал его наследником Эстре. Это вызвало мрачную обиду в сердце сына Лорда Сорве от кеммеринга, гордившегося своим первородством и долго ждавшего права на имения лорда. В месяце Иррем, когда Терем охотился на пушного зверя, устроили засаду на юношу. Но он был вооружен и врасплох застать его не удалось. В густом тумане оттепели, который лег на Льдистое озеро, он застрелил двух своих братьев по Очагу, а третьего, с которым схватился на ножах, убил в схватке, хотя и сам получил глубокие раны в шею и в грудь. Трупы его братьев лежали у его ног, плыл туман и надвигалась ночь. Из ран лилась кровь, он чувствовал слабость и тошноту и решил добраться до деревушки Эбос, чтобы попросить о помощи, но в наступившей темноте сбился с дороги и вышел из леса на восточном берегу озера. Увидев тут одинокую хижину, он вошел в нее и, слишком слабый, чтобы разжечь огонь в очаге, упал на его холодные камни и лежал так, пока его раны не перестали кровоточить.
Из ночи вышел человек, и он был один. Он остановился в дверях и стоял молча, глядя на юношу, который в крови лежал у очага. Затем, торопливо войдя в хижину, он сделал ему ложе из мехов, которые снял со стен, разжег огонь, обмыл и перевязал раны Терема. Когда он увидел, что молодой человек смотрит на него, он сказал:
— Я Терем из Стока.
— А я Терем из Эстре.
И между ними упало молчание. Наконец молодой человек улыбнулся и сказал:
— Ты перевязал мне раны, чтобы убить меня, Стоквен?
— Нет, — сказал другой. Эстравен спросил:
— Как получилось, что ты, Лорд Стока, оказался здесь в отдаленных землях один?
— Я часто прихожу сюда, — ответил Стоквен.
Он пощупал пульс юноши и притронулся к его руке, чтобы убедиться, нет ли у него лихорадки, и на мгновение приложил свою ладонь к ладони Эстравена, и их руки совпали палец к пальцу, словно две руки одного человека.
— Мы смертельные враги, — сказал Стоквен.
— Мы смертельные враги, — ответил Эстравен. — И все же я никогда раньше не видел тебя.
Стоквен отвернулся от него, скрывая свое лицо.
— Когда-то, давным-давно, я видел тебя, — сказал он. — И я хотел бы, чтобы был мир между нашими домами.
Эстравен сказал:
— Я могу дать тебе обет, что буду блюсти мир.
Они принесли друг другу обеты и больше не разговаривали, и раненый уснул. Утром Стоквена уже не было, но пришли люди из деревни Эбос и отнесли Эстравена домой в Эстре. И отныне здесь никто не осмеливался протестовать против воли старого лорда, справедливость которой была ясно написана кровавыми письменами трех трупов на льду озера. И когда Сорве умер, Терем стал Лордом Эстре. Не прошло и года, как он положил конец старой ссоре, уступив половину спорных земель Домену Стока. Из-за этого и из-за того, что он убил трех своих братьев по Очагу, его стали называть Эстравен-Предатель. Тем не менее, его имя Терем по-прежнему носили дети этого Домена.
На следующее утро, когда я, припозднившись, кончал завтрак, сервированный в гостиной отведенных мне апартаментов Шуссгиса, внутренний телефон издал вежливый писк. Когда я поднял трубку, говоривший сказал на кархидском:
— Здесь Терем Харт. Могу ли я подняться к вам?
— Прошу вас.
Я был рад, что мне представлялась возможность разом покончить с этой ситуацией. Было ясно, что никаких нормальных отношений между Эстравеном и мною существовать не может. Даже учитывая, что его позор и изгнание в какой-то мере были из-за меня, я не мог нести за них ответственность, и не чувствовал вины, которую мог бы внятно объяснить; ни его поступки, ни мотивы его действий не были для меня ясны в Эренранге, и я не мог ему доверять. Я надеялся, что он не имеет ничего общего с теми представителями Орготы, которые приняли меня. Его присутствие могло привести только к осложнениям и трудностям.
Мои помещения ему показал один из многих обитателей дома. Я сказал, что он может расположиться в одном из больших удобных кресел, и предложил ему утреннего эля. Он отказался. Держался он непринужденно — он давно уже расстался со стеснительностью, если она вообще была ему свойственна — но в нем чувствовалась определенная напряженность: словно он чего-то ждал от меня.
— Первый настоящий снег, — сказал он, перехватив мой взгляд на тяжелые глухие шторы. — Вы еще не выглядывали наружу?
Сделав это, я увидел, как ветерок гонит по улице легкие покровы снега, заметает побелевшие крыши: за ночь выпало два или три дюйма. Стоял день Одархад, месяца Гора, 17-й день первого месяца осени.
— Как рано, — сказал я, отворачиваясь от окна.
— Говорят, что в этом году будет суровая зима.
Я оставил штору отдернутой. Слабый утренний свет снаружи падал на его смуглое лицо. Он казался старше. С тех пор, когда мы в последний раз встречались с ним у его камина в Угловом Красном Здании во Дворце Эренранга, ему пришлось пережить тяжелые времена.
— Вот то, ради чего я просил вас о встрече, — сказал я, вручая ему завернутый в кожу пакет с деньгами, который заблаговременно положил в ящик стола, услышав его звонок.
Взяв их, он серьезно поблагодарил меня. Я не садился. Через несколько секунд, по-прежнему держа в руках пакет с деньгами, он встал.
Во мне несколько зашевелилась совесть, но я не поддался ее зову. Я не хотел способствовать тому, чтобы он еще раз навещал меня. К сожалению, положение было довольно унизительно для него.
Он в упор посмотрел на меня. Конечно, он был ниже меня ростом, коротконог и ширококостен, и даже многие женщины моей расы были выше его. И тем не менее, когда он смотрел на меня, мне не казалось, что смотрит на меня снизу вверх. Я отвел глаза. С рассеянным интересом я изучал радио, стоявшее на столе.
— Здесь трудно поверить во все, что доводится слышать по этому радио, — вежливо сказал он. — И мне кажется, что здесь в Мишноре вы испытываете определенную нужду в информации и советах.
— Похоже, что здесь более чем достаточно людей, которые готовы предоставить мне их.
— И количество их внушает вам доверие, не так ли? Десяти можно доверять больше, чем одному. Простите меня, я не должен был бы пользоваться кархидским, я забылся. — Он перешел на орготский. — Изгнанник не имеет права пользоваться своим родным языком; он горек в его устах. И я думаю, что этот язык больше подходит предателю; он застревает в зубах, как сахарный сироп. Мистер Ай, у меня есть право поблагодарить вас. Вы сделали хорошее дело и для меня, и для моего старинного друга и кеммеринга Аше Форета, и я пользуюсь этим правом от его имени и от своего. Моя благодарность примет форму совета. — Он остановился; я ничего не сказал. Я никогда ранее не видел, чтобы он прибегал к такой грубоватой явной любезности и не представлял, что она должна означать. Он продолжил, — Здесь в Мишноре вы попадете в ситуацию, с которой вам не приходилось сталкиваться в Эренранге. Они никогда не признаются вам в этом. Вы орудие в руках одной из фракций. Я бы посоветовал вам быть поосторожнее, когда она будет использовать вас. Я бы посоветовал вам выяснить, что представляет собой враждебная фракция, кто в нее входит и никогда не позволять им использовать вас, потому что ничего хорошего из этого не получится.
Он остановился. Я ожидал, что он добавит что-то более определенное, но он сказал: — Прощайте, мистер Ай, — повернулся и вышел.
Я стоял, оцепенев. Этот человек произвел на меня впечатление, как от удара током — ничего, вроде бы, не произошло, а вы не знаете, что поразило вас.
Ему удалось испортить то настроение мирного покоя и расслабления, в котором я вкушал свой завтрак. Подойдя к узкой щели окна, я выглянул наружу. Снег стал падать реже. Он был прекрасен, спускаясь крупными хлопьями и снежинками, напоминавшими опадавшие лепестки вишен в саду у меня дома, когда весенний ветер гуляет по зеленым холмам Борланда, где я родился: на Земле, на теплой Земле, где деревья расцветают по весне. Меня охватила томительная тоска по родине, и я совершенно потерял душевное равновесие. Два года я уже провел на этой проклятой планете, и не успела еще кончиться осень, как начинается третья моя зима — месяцы и месяцы невыносимого холода, слякоти, льда, дождей, снега, холода снаружи, холода внутри, пронизывающего до костей и до мозга костей. И все это время я совершенно один, странный и непонятный чужак, и нет вокруг меня ни одной души, которой я мог бы довериться. Бедный Дженли, а не заплакать ли тебе? Я видел, как внизу Эстравен вышел из дома — темная, наклонившаяся вперед фигура, идущая сквозь падающий снег. Он оглянулся, подтягивая пояс своего плаща — куртки под ним у него не было. Он пошел вниз по улице, двигаясь с упрямой и странной грацией, и в эту минуту мне показалось, что он единственное поистине живое существо в Мишноре.
Я вернулся в теплоту комнаты. В ней было душно, и комфорт ее был глуп и неуклюж — жаровня, низкие кресла, кровать, заваленная мехами, одеяла, драпировки.
Накинув зимний плащ, я вышел прогуляться — в неуютную погоду в неуютном мире.
Сегодня у меня был ленч с Сотрапезниками Обсле и Джегеем и другими, которых я встретил прошлым вечером, кроме того, меня представляли тем, кого я не знал. Закуска была, как обычно, подана на буфете, и ели мы все стоя, быть может, для того, чтобы никому не казалось, что он провел весь день, сидя за столом. Впрочем, на этой официальной встрече на такой случай было подготовлено несколько мест за столом, и на огромном буфете стояло восемнадцать или двадцать холодных и горячих блюд. Стоя где-то сбоку, еще до того, как было нарушено табу на деловые разговоры, Обсле, ставя свое блюдо с огромными яйцами всмятку, заметил меня.
— Вы знаете, парень по имени Мерсен — шпион Эренранга, а Гаум, что находится здесь, явный агент Сарфа.
Он был как всегда словоохотлив, расхохотался в ответ на мою смущенную реплику и занялся сушеной рыбой.
Я не имел представления, что такое Сарф.
Когда все стали рассаживаться, вошел молодой человек и заговорил с хозяином, Джегеем, который повернулся к нам.
— Новости из Кархида, — сказал он. — Король Аргавен разродился сегодня утром, но ребенок через час умер.
Наступила пауза, сменившаяся гулом голосов, а затем человек по имени Гаум засмеялся и поднял свою пивную кружку.
— Да живут и здравствуют все Короли Кархида! — закричал он.
Некоторые присоединились к его тосту, но многие воздержались. — Во имя Меше, смеяться над смертью ребенка, — скривив лицо от отвращения, сказал толстый пожилой человек в пурпурном, сидящий рядом со мной, бриджи плотно облегали его ноги.
Дискуссия переключилась на тему, что теперь сын Аргавена от кеммеринга может стать его наследником, ибо ему уже за сорок, детей у него, скорее всего, больше не будет. Некоторые считали, что регентство сразу же кончится, другие сомневались в этом.
— Что вы думаете об этом, мистер Ай? — спросил меня некто Мерсен, которого Обсле назвал кархидским агентом, это означало, что он был одним из людей Тибе. — Вы же только что из Эренранга, что там говорят относительно слухов, будто Аргавен фактически без оповещения отрекся от престола, передав правление своему кузену?
— Да, до меня доходили такие слухи.
— И вы считаете, что под ними есть какие-то основания?
— Представления не имею, — сказал я, и в эту минуту хозяин прервал нас репликой о погоде, потому что собравшиеся приступили к еде.
После того как слуги убрали пустые тарелки и горы объедков с буфета, мы расселись вокруг круглого стола, и перед каждым стоял бокал с жидким огнем, который они, подобно большинству мужчин, называли водой жизни, и мне стали задавать вопросы.
После исследований, которыми меня мучили в Эренранге врачи и физики, мне не приходилось сидеть лицом к лицу с группой людей, которые хотели бы, чтобы я отвечал на их вопросы. Некоторые кархидцы, особенно фермеры и рыбаки, с которыми я провел первые месяцы, удовлетворяли свое любопытство — которое было довольно настойчивым — просто спрашивая меня. Здесь же говорили уклончиво, смутно, замыкаясь в себе. Им не нравился обмен вопросами и ответами. Я вспомнил о Крепости Азерхорд, где Фейкс Ткач дал мне убедительный ответ… Даже специалисты знают, что вопросы в силу ясных психологических причин не должны переходить определенной границы, особенно в области деятельности желез внутренней секреции и обмена веществ, чем я сильнее всего отличался от геттенианских норм. Например, меня никогда не спрашивали, как постоянная половая принадлежность, свойственная моей расе, сказывается на социальных институтах, как мы чувствуем себя в состоянии «постоянного кеммера». Они слушали, когда я рассказывал им; психологи слушали, когда я объяснял им сущность мысленного общения, но никто из них не позволял себе задавать самые главные вопросы, чтобы составить себе ясную картину об обществе Терры или Эйкумены — кроме, впрочем, Эстравена.
Здесь же они не были столь связаны обязанностью соблюдать чей-то престиж или блюсти гордость и чувствовалось, что вопросы не оскорбляют ни спрашивающего, ни отвечающего. Тем не менее, скоро я убедился, что спрашивающие полны желания уличить меня или поймать на обмане. Это на минуту выбило меня из колеи. Конечно, я встречался с недоверием в Кархиде, но очень редко с явным желанием быть недоверчивым. Тибе продемонстрировал мне подготовленный спектакль на тему «Я-знаю-что-имею-дело-с-обманом» в день парада в Эренранге, но теперь-то я знал, что то была часть интриги, чтобы дискредитировать Эстравена, и я догадывался, что, в сущности, Тибе верил мне. Он, кроме того, видел мой корабль, небольшой космический бот, который спустил меня на планету; он имел свободный доступ к сообщениям инженеров, изучавших мой корабль и ансибл. Никто из здешних Обитателей Орготы не видел моего корабля. Я мог показать им ансибл, но сомневаюсь, чтобы их убедила эта Чужая Штука, поскольку у них не было достаточно знаний, чтобы, убедившись в ее подлинности, не принимать ее за обман. Старый Закон о Культурном Эмбарго не позволял мне представить на этом этапе убедительные и доступные для анализа искусственные образования, и поэтому у меня ничего не было, кроме моего корабля, ансибла, подбора слайдов в ящичке, несомненной странности моего тела и моего образа мышления. Слайды пошли вокруг стола, и их рассматривали с тем невозмутимым выражением, с которым вы смотрите на фотографии членов чужой семьи. Вопросы продолжались. Что представляет собой Эйкумена, — спросил Обсле, — мир, лигу миров, какое-то место или правительство?
— Ни то, ни другое, ни третье. Эйкумена — это наше слово, земное слово, обычно ее называют Семья, на кархидском это звучит, как Очаг. Я не уверен, как это будет звучать по-орготски, я еще не так хорошо знаю ваш язык. Думаю, что не Сотрапезность, хотя есть несомненное сходство между Правительством Сотрапезности и Эйкуменой. Но в сущности Эйкумена — не правительство. Она представляет собой попытку отделить мистику от политики, и на этом пути, конечно, большей частью могут быть неудачи, но они принесли куда больше пользы человечеству, чем успехи предшественников. Создано общество, которое хотя бы потенциально обладает культурой. Это форма образования, в определенном аспекте это что-то вроде очень большой школы — в самом деле очень большой. Поводы для связи и сотрудничества лежат в сути этого образования, и в другом аспекте она представляет собой лигу союзов или миров, создавших некоторое подобие централизованной организации. В этом плане я и представляю Лигу. Жизнью Эйкумены как политического единства управляет сотрудничество, а не законы. Они тут не требуются, решения вырабатываются на основе советов и договоров, а не уговорами и командами. Как экономическое сообщество, оно очень активно, расширяя свои межпланетные связи и поддерживая баланс торговли в сообществе восьмидесяти трех миров. Восьмидесяти четырех, чтобы быть точным, если Геттен войдет в Эйкумену…
— Что вы имеете в виду, говоря, что законы не оказывают давления? — сказал Слоси.
— Не существует ни одного общего закона. Государства — члены Эйкумены подчиняются своим собственным законам; когда же они сталкиваются с проблемами Эйкумены, то начинается выработка законных или этических соглашений на основе выбора или сравнивания. Если в Эйкумене, как эксперименте по созданию сверхорганизма, начнутся неполадки, это может привести к организации сил по поддержанию мира, полиции и так далее. Но пока в этом нет нужды. Все основные миры вышли из разрушительной эры пару веков тому назад, они вернули к жизни забытые идеи и потерянные замыслы, они снова научились разговаривать друг с другом… — как мог я объяснить, что значат Века Вражды и их последствия людям, в языке которых даже не было слова для обозначения войны?
— Это просто потрясающе, мистер Ай, — сказал хозяин, Сотрапезник Джегей, изящный подвижный человек с внимательными добрыми глазами. — Но я не могу понять, что они хотят от нас. Иными словами, какую пользу могут получить от нас остальные восемьдесят три мира? Которые, насколько я понимаю, очень интеллектуальные миры, поскольку у нас нет Межзвездных Кораблей и тому подобного, что есть у них.
— Никто из нас этого не понимал, пока не появились представители Хайна и сетиане. Некоторые понятия вообще не употреблялись, пока Эйкумена не создала правила, которые, как мне кажется, вы называете Открытой Торговлей. — Это вызвало всеобщий смех, потому что именно так называлась партия или фракция Джегея, которая существовала помимо Сотрапезности. — Открытая Торговля — это именно то, чего я пытаюсь тут добиться. Торговля, конечно, не только товарами, но и знаниями, технологией, идеями, философией, искусством, медициной, наукой, теориями… Я сомневаюсь, чтобы Геттен мог организовать широкий взаимный обмен с другими мирами. Мы находимся на расстоянии семнадцати световых лет от ближайшего мира Эйкумены, от Оллула, планеты-звезды, которую вы называете Асиомсе, самая дальняя находится в двухстах пятидесяти световых годах, и вам даже не видна ее звезда. При помощи ансибла вы можете говорить со всеми этими мирами, словно по радио с соседним городом. Но я сомневаюсь, что вам когда-нибудь удастся встретить людей с этих миров… Тот вид торговли, о котором я говорю, может быть очень выгоден, но он представляет собой, скорее, обмен сообщениями, чем транспортировку грузов. И моя задача здесь состоит в том, чтобы выяснить, готовы ли вы вступить в общение с остальным человечеством?
— «Вы», — повторил Слоси, наклоняясь ко мне и настойчиво глядя на меня. — Вы имеете в виду только Оргорейн? Или весь Геттен целиком?
Я помедлил с ответом, потому что столкнулся с вопросом, которого не ожидал.
— Здесь и сейчас я говорю об Оргорейне. Но соглашение не может носить исключительный, предпочтительный характер. Если Сит или Кархид захотят присоединиться к Эйкумене, они смогут это сделать. Каждый раз это вопрос индивидуального выбора. Затем выбор пути в высшей степени зависит от самого Геттена; возможно, что различные регионы или народы придут к тому, что организуют у себя представительства, которые будут координаторами на всей планете, поддерживая связи с другими планетами. Чем скорее начнется этот процесс, тем больше будет сэкономлено времени и денег, поскольку все расходы будут делиться на всех. Например, если вы решите приобрести Межзвездный Корабль.
— Клянусь Молоком Меше! — воскликнул толстый Хамери, сидящий рядом со мной. — Вы хотите, чтобы мы полетели в Пустоту? Уф! — Последние слова он произнес с веселым отвращением, взвизгнув, как аккордеон.
— А где
— Тайн в этом нет. Об этом достаточно много говорилось по кархидскому радио. Корабль, который доставил меня на остров Хорден, сейчас находится в Королевских Механических Мастерских в Школе Искусств, во всяком случае, большая его часть; я думаю, что после изучения самые разные специалисты получат массу разнообразных знаний.
— Ракета? — спросил Хамери, потому что я употребил орготский термин для обозначения такого вида транспорта.
— Так кратко можно передать способ, которым движется и совершает посадку мой корабль.
Хамери еще раз взвизгнул. Спокойно улыбаясь, Гаум спросил:
— Значит, у вас нет желания вернуться… ну, туда, откуда вы прибыли?
— Я могу переговорить с Оллулом по ансиблу и попросить их выслать корабль типа НАФАЛ, чтобы взять меня на борт. Он будет тут через семнадцать лет. Или я могу связаться с Межзвездным Кораблем, который доставил меня в вашу систему. Он вращается на орбите вокруг вашего солнца. Он может быть здесь через несколько дней.
Впечатление, которое я произвел этими словами, было видно и слышно, и даже Гаум не мог скрыть своего изумления. Наступило всеобщее смущение. Это был тот главный факт, который я скрывал на Кархиде от всех, даже от Эстравена. Если бы, как стало мне понятно, в Орготе ограничились лишь теми известиями обо мне, которые Кархид счел нужным им сообщить, больших сюрпризов они не ждали. Но это было не так. Они были поражены.
— И где этот корабль, сэр? — переспросил Джегей.
— Вращается вокруг вашего солнца, где-то между Геттеном и Кухурном.
— Каким образом вы очутились на планете?
— Ракетой, — сказал старый Хамери.
— Совершенно верно. Межзвездные Корабли не садятся на обитаемых планетах, пока не установлена связь или не достигнуто соглашение. Поэтому я спустился в небольшом ракетном боте, совершив посадку на острове Хорден.
— И вы можете связаться с… с большим кораблем при помощи обыкновенного радио, мистер Ай? — На этот раз говорил Обсле.
— Да. — Я обошел молчанием упоминание о моем маленьком спутнике связи, который я запустил на орбиту из ракеты; я не хотел создавать впечатление, что их небо забито моими устройствами. — Такая связь потребует очень мощного передатчика, но у вас их хватает.
— Значит, мы можем связаться по радио с вашим кораблем?
— Да, если вы подадите соответствующий сигнал. Люди на борту находятся в состоянии, которое мы называем «стасисом», а вы могли бы назвать его «гибернацией», то есть, они не теряют времени своих жизней, пока вращаются на орбите, дожидаясь, пока я справлюсь тут с делами. Соответствующий сигнал, поданный на обусловленной волне, приведет в действие устройства, которые выведут их из стасиса, после этого они свяжутся со мной по радио или по ансиблу, используя Оллул как передающую станцию. Кто-то робко спросил:
— И сколько их там?
— Одиннадцать.
Раздался легкий вздох облегчения и смех. Напряжение несколько спало.
— А что, если вы так и не подадите им сигнала? — спросил Обсле.
— Тогда через четыре года они автоматически выйдут из стасиса.
— И тогда они явятся сюда за вами?
— Лишь только, если они что-то услышат от меня. Им придется проконсультироваться по ансиблу со Столпами на Оллуле и на Хайне. Скорее всего, они сделают еще одну попытку — отправят другого Посланца. Второй Посланец нередко быстрее добивается успеха, чем Первый. Ему приходится меньше объяснять, и люди охотнее верят ему…
Обсле усмехнулся. Большинство остальных сидели задумчивые и настороженные. Гаум еле заметно кивнул мне, словно одобряя ту быстроту, с которой я отвечал: то был кивок конспиратора. Слоси сидел, невидящим взглядом уставясь куда-то в пустоту, а затем резко повернулся ко мне.
— Почему, — сказал он, — мистер Посланец, за те два года, что вы провели в Кархиде, вы никогда не говорили о другом корабле на орбите?
— Откуда вы знаете, что он не говорил? — улыбаясь, спросил Гаум.
— Черт возьми, мы отлично знаем, что он не упоминал о нем, — сказал Джегей, тоже улыбаясь.
— Да, я не говорил, — сказал я. — И вот почему. Сообщение об этом корабле, ждущем меня, могло вызвать тревогу. Я думаю, большинство из вас должны понять меня. В Кархиде мне никогда не удавалось достичь такой степени откровенности, которая позволила бы мне взять на себя риск рассказать об этом корабле. Здесь чувствуется, что вы долго обдумывали эту встречу со мной; вы согласны все вместе выслушать все, что я скажу вам, вами не правит страх. Я пошел на этот риск, потому что подумал, что подошло время, и Оргорейн — самое подходящее место, где я могу говорить все.
— Вы правы, мистер Ай, вы правы, — вскинулся Слоси. — Не пройдет месяца, как вы пошлете сигнал кораблю, и он встретит самый теплый прием в Оргорейне, как явный знак и символ новой эпохи. И тот, кто сегодня ничего не видит, широко откроет глаза!
Он продолжал в том же духе вплоть до самого обеда, который был подан, когда мы расселись. Мы ели, пили и когда стали расходиться по домам, я был еле жив, но испытывал удовольствие от мысли, что как бы там ни было, дело сделано. Конечно, мне пришлось столкнуться и с недоверием и с сопротивлением. Слоси хотел сделать из меня объект новой религии. Гаум хотел представить меня обманщиком. Мерсен, стараясь доказать, что он не кархидский агент, лез из кожи вон, утверждая, что таковым являюсь я. Но Обсле, Джегей и некоторые другие продемонстрировали высший уровень понимания. Они выразили желание связаться со Столпами, чтобы корабль НАФАЛ опустился на землю Орготы, и это должно было убедить или заставить Сотрапезность Оргорейна присоединиться к Эйкумене. Они верили, что таким образом Оргорейн одержит последнюю и самую большую победу над престижем Кархида, и что Сотрапезники, которые способствовали ей, обретут соответствующий престиж и власть в их правительстве. Фракция Открытой Торговли, представлявшая меньшинство в сообществе Тридцати Трех, противостояла продолжению спора из-за Долины Синотт и в целом представляла консервативную, не агрессивную и не националистическую политику. Им давно уже не удавалось взять в свои руки рычаги власти, и они прикидывали, что смогут вернуться к управлению, даже учитывая определенный риск, если пойдут по дороге, которую я им предлагал. Дальше этого они ничего не видели; они не понимали, что моя миссия обращена ко всем и не имеет конца, и в этом ее смысл. Лишь двинувшись по этому пути, они начнут понимать, куда он их ведет. Но если они и были недальновидны, то, по крайней мере, реалистически смотрели на положение дел.
Обсле, убеждавший остальных, сказал:
— Пусть Кархид боится той мощи, которую этот союз может дать нам — и вспомните, что Кархид всегда боится новых путей и новых идей — поэтому он всегда тащится позади, где ему и суждено оставаться. В противном случае правительству Эренранга придется собрать все свое мужество и просить у нас права присоединиться к нам, но им будет отведено подчиненное место. В таком случае шифтгреттор Кархида претерпит унижение, в таком случае нам обеспечено место у руля. Если у нас хватит мудрости принять такое решение, наше преимущество будет обеспечено навеки! — И затем, повернувшись ко мне; — Но Эйкумена должна будет помочь нам, мистер Ай. Мы хотим показать нашим людям гораздо больше, чем вы, уже достаточно известный в Эренранге.
— Я понимаю, Сотрапезник. Вы хотите получить хорошее убедительное свидетельство, и я могу предложить вам такое. Но я не могу заставить корабль опуститься, пока не будет обеспечена его безопасность и достаточно недвусмысленно выражено ваше согласие на объединение. Мне нужен договор и гарантия вашего правительства, которое, насколько я понимаю, должно дать полное собрание Сотрапезников — и оно должно быть публично объявлено.
Обсле помрачнел, но сказал:
— Совершенно справедливо.
Направляясь домой вместе с Шуссгисом, который не внес в дело ничего, кроме веселого хохота, я спросил:
— Мистер Шуссгис, что представляет собой Сарф?
— Одно из Постоянных Бюро Администрации Внутренних дел. Следит за правильностью выдачи документов, предупреждая фальшивки, за необъявленными передвижениями, переходами с работы на работу, подделками и тому подобными вещами — словом, ерунда. Слово «сарф» на примитивном орготском и обозначает это понятие — ерунда, чушь.
— Значит, Инспектора являются агентами Сарфа?
— Ну, лишь некоторые.
— То есть, и полиция в определенной мере находится под его влиянием? — задал я осторожный вопрос и незамедлительно получил вежливый ответ.
— Думаю, что да. Поскольку я сам принадлежу к Администрации Внешних сношений, я не могу, конечно, быть в курсе дел всех учреждений, тем более Внутренних дел.
— Их деятельность, в самом деле, сложна. Достаточно взять, например, то, что занимается водами, не так ли? — Таким образом я ушел от темы о Сарфе. Тот факт, что Шуссгис не хотел говорить на эту тему, могло ничего не значить для человека с Хайна или, скажем, счастливого Чиффора, но я был рожден на Земле. Оказывается, не так плохо иметь предков, которым приходилось иметь дело с преступлениями. Дедушка-поджигатель может завещать своим потомкам нос, который остро чувствует запах дыма.
Было просто удивительно и забавно, что здесь, на Геттене, существовали правительства, столь напоминающие те, что были в древней истории Терры: и монархии, и мощно расплодившаяся бюрократия. Новое развитие событий было тоже любопытно, но оно радовало меня куда меньше. Странно, что в менее примитивном обществе звучали куда более зловещие нотки.
Значит, Гаум, который пытался сделать из меня лжеца, был агентом секретной полиции Оргорейна. Знал ли он, что Обсле было известно об этой его роли? Вне всякого сомнения. Был ли он в таком случае агентом-провокатором? Работал ли он против фракции Обсле или на нее? Какие фракции, не входящие в Правительство Тридцати Трех, контролировались сейчас или в прошлом Сарфом? Мне хотелось бы ясно представлять себе обстановку, но добиться этого было нелегко. Моя линия поведения, которая еще недавно представлялась прямой и ясной, вдруг стала обрастать какими-то сложностями и тайнами, как это было недавно в Эренранге. Все шло как нельзя лучше, вспоминал я, пока прошлым вечером Эстравен, как тень, не появился на моем пути.
— Какое положение Лорд Эстравен занимает здесь, в Мишноре? — спросил я у Шуссгиса, который отвалившись в угол сиденья неторопливо двигавшейся машины, казалось, уже подремывал.
— Эстравен? Здесь он называет себя Хартом. У нас нет титулов в Оргорейне, мы расстались с ними с началом Новой Эпохи. Насколько я понимаю, он зависит от Сотрапезника Джегея.
— Он там живет?
— Уверен, что да.
Я уже был готов сказать о том, что мне казалось странным — прошлым вечером он был у Слоси, а сегодня у Джегея я его не видел, когда мне стало ясно, что в свете нашего краткого утреннего разговора это не так уж и странно. Но мысль, что он подчеркнуто держится в стороне, заставила меня смутиться.
— Они нашли его, — сказал Шуссгис, поудобнее размещая свои толстые бедра на мягком сиденье, — где-то в южной стороне, на клеевой фабрике или в рыбном холодильнике, словом, в каком-то подобном заведении и помогли ему вылезти из этой клоаки. Некоторые из компании Открытой Торговли, я имею в виду. Конечно, он был полезен им, когда был в кьоремми и премьер-министром, поэтому они и помогли ему сейчас. Как я предполагаю, сделали они это, главным образом, чтобы досадить Мерсену. Ха-ха! Мерсен — шпион Тибе, и он думает, что никто этого не знает, хотя всем это известно, и он не может выносить вида Харта — думает, он или предатель или двойной агент, и не знает, кто Харт на самом деле и в то же время не может рисковать своим шифтгреттором, разузнавая. Ха-ха!
— А что вы сами думаете о Харте?
— Он предатель, мистер Ай. Все просто и ясно. Предал интересы своей стороны в Долине Синотт, надеясь остановить Тибе на пути к власти, но сделал это недостаточно умно. Здесь ему досталось куда худшее наказание, чем изгнание. Клянусь грудями Меше! Если вы играете против своей собственной команды, вы проигрываете всю партию. Нельзя не видеть, что у таких типов нет ни капли патриотизма, а только самолюбование. Хотя, мне кажется, Харта не очень беспокоит, что он собой сегодня представляет, так как он тщательно уклоняется от всякой власти. Надо признать, что за пять месяцев здесь он не принес никакого вреда.
— Не так плохо.
— Вы тоже не доверяете ему, а?
— Тоже.
— Я рад слышать эти слова, мистер Ай. Я не понимаю, почему Обсле и Джегей возятся с этим типом. Он завзятый предатель, который заботится только о своей выгоде и пока держится на ногах, он пытается вскочить в ваши сани. Так я это понимаю. Не думаю, что дал бы ему хоть прикоснуться к постромкам, если бы он даже попросил меня об этом! — Шуссгис запыхтел и яростно замотал головой, словно усиливая свою точку зрения, а затем улыбнулся мне с выражением, с которым один добродетельный человек смотрит на другого.
Машина неторопливо двигалась по широким, хорошо освещенным улицам. Выпавший утром снег почти весь растаял, сохранившись только в сугробах, наметенных около сточных решеток, а теперь шел дождь, холодный маленький дождичек.
Огромные здания центра Мишнора, правительственные учреждения, школы, храмы Иомеша, казалось, расплывались в потоках дождя и в жидком свете высоких уличных фонарей. Углы прорисовывались нечетко, фасады плыли и размазывались. Что-то было жидкое, неопределенное в огромной грузной махине этого города, сложенного из монолитов, в этом монолитном государстве, в котором и часть и целое называлось одним именем. И Шуссгис, мой веселый жизнерадостный хозяин, грузный крепкий человек, избегающий острых углов и кромок — в нем тоже было что-то размытое, какая-то еле заметная нереальность.
Но еще тогда, в те дни, когда я в машине неторопливо ехал вдоль золотых полей Оргорейна, лишь начав свой успешный путь, который привел меня в святая святых Мишнора, я что-то потерял. Но что? Я чувствовал себя в одиночестве, отгороженным от всех. От холода я был избавлен. В моей комнате исправно хранилось тепло. Но ел я уже без удовольствия. Готовили в Орготе безвкусно, хотя в этом не было ничего страшного. Но почему люди, с которыми мне доводилось встречаться, были ли они здоровы или больны, тоже казались мне пресными? Да, среди них тоже встречались яркие личности — например, Обсле, Слоси, обаятельный и отталкивающий Гаум — и все же в каждом из них чего-то не хватало, какой-то существенной черточки, и они сами не могли этого признать. В них не было основательности.
Словно, подумал я, они не отбрасывали тени.
Подобное преувеличенное внимание к тем, с кем мне приходится иметь дело — существенная часть моей работы. Не будь у меня таких способностей, я не мог бы действовать, как Мобиль, и я прошел специальную тренировку на Хайне, где заслужил звание Предвещающего. Это свойство может быть описано как интуитивное ощущение моральной цельности, его трудно выразить в доступных терминах, скорее лишь метафорически. Я никогда не был выдающимся Предвещающим, и этим вечером, будучи очень усталым, я не доверял даже своей собственной интуиции. Оказавшись в своем помещении, я попытался избавиться от усталости под горячим душем. Но даже под ним я чувствовал неясное смущение, легкую растерянность, словно лившаяся на меня горячая вода тоже была чем-то нереальным и несуществующим, что нельзя было принимать во внимание.
М И Ш Н О Р. ДЕНЬ СТРЕТ МЕСЯЦА САСМИ. Я не очень обнадеживаю себя, хотя ход событий не дает оснований для такой оценки. Обсле въедливо торгуется со своими соратниками Сотрапезниками, Джегей пускает в ход лесть и уговоры, Слоси вербует прозелитов, и их силы растут. Люди они незаурядные и крепко держат в руках свою фракцию. Только семеро из Тридцати Трех открыто поддерживают Открытую Торговлю, что же касается остальных, Обсле думает, что гарантирована поддержка еще десяти, которая обеспечит им большинство.
Один из них, похоже, проявляет искренний интерес к Посланцу: Итхепен из Района Айнайена, который интересовался моей миссией еще с тех пор, когда, работая на Сарф, он просматривал текст радиосообщений, поступавших из Эренранга. Кажется, он так и несет в памяти груз этих воспоминаний. Он сообщил Обсле, что Тридцать Три хотят послать приглашение Межзвездному Кораблю не только от имени своих сограждан, но в то же время и от Кархида, предложив Аргавену присовокупить и голос Кархида к этому приглашению. Благородный замысел, но обреченный на неудачу.
Люди Сарфа среди Тридцати Трех, конечно, будут противостоять любому соглашению, связанному с присутствием и миссией Посланца. Остальные, равнодушные и неповоротливые, которых Обсле старается перетянуть на свою сторону, как мне кажется, просто боятся Посланца, что весьма схоже с поведением Аргавена и большинства его двора; разница лишь в том, что Аргавен считал его сумасшедшим, как и он сам, а они считали его таким же лжецом, как и они сами. Они боялись стать на людях жертвой грандиозного обмана, который, возможно, был подкинут им Кархидом. Они объявят о приглашении, объявят публично, и что останется от их шифтгреттора, если Межзвездный Корабль не прибудет?
Дженли Ай в самом деле чрезмерно доверяет нам, возлагая на нас непомерную ответственность.
Но чувствуется, что сам он не видит этой непомерности.
Обсле и Джегей считают, что им удастся убедить большинство из Тридцати Трех довериться им. Я не могу понять, почему я не столь оптимистически смотрю на вещи, как они; может быть, потому, что мне не хочется, чтобы Оргорейн предстал более просвещенным, чем Кархид, взяв на себя риск выиграть приз и тем самым оставить Кархид в тени. Если зависть патриотична, она объявила о себе слишком поздно; знай я, что Тибе собирается изгнать меня, я приложил бы все силы, чтобы заставить Посланца уйти в Оргорейн и тут уж, в изгнании, я сделал бы все, чтобы помочь ему одержать победу.
Благодаря деньгам, которые он мне доставил от Аше, ныне я могу жить сам по себе. Я больше не хожу ни на какие банкеты, меня не видят на людях вместе с Обсле и другими, кто поддерживает Посланца, да и самого Посланца я уже не видел полмесяца после того, как на второй день после его прибытия мы с ним встретились в Мишноре.
Он вручил мне деньги Аше, как вручают плату наемному убийце. Редко когда меня охватывал такой гнев, и я сознательно оскорбил его. Он видел, что я разгневан, но я не уверен, понял ли он, что подвергся оскорблению, похоже, он
Его невежество кроется в упрямстве. И в высокомерии. Он невежествен по отношению к нам, а мы по отношению к нему. Он бесконечно чужд нам, а я, дурак, позволил моей тени упасть на тот свет, что он нам нес. Я кляну свое смертельное тщеславие. Я ухожу с его пути, ибо я ясно вижу, что он этого хочет. Он прав. Изгнанный кархидский предатель не должен пользоваться у него доверием.
В Орготе есть очень удобный закон, что каждая «единица» обязана иметь какое-то занятие. С Восьмого Часа и до полудня я работал на пластмассовой фабрике: стоял у машины, которая плавила куски пластика, делая из них прозрачные ящики. Я не знал, для чего они предназначались. К полудню, чувствуя, что подступает усталость, я начинал вспоминать старые науки, которые я изучал в Ротхерере. Я был рад убедиться, что не потерял способностей, вспоминая умение концентрировать силы или входить в транс; я по-прежнему мог застывать в раздумьях или ускорять ход мышления, хотя порой я чувствовал себя, как ребенок, который, ничего не зная, все начинает с нуля.
Ночью крепко подморозило, дул ветер, и капли дождя замерзали на лету. Весь вечер я непрестанно вспоминал Эстре, и звуки завывающего за окном ветра напоминали мне о дующих там ветрах. Я написал вечером длинное письмо сыну. Сидя над ним, я снова и снова ощущал присутствие Арека, и мне казалось, что, стоит мне повернуться, я увижу его. Зачем я набрасываю эти заметки? Чтобы их прочел мой сын? Думаю, что принесут они ему немного пользы. Скорее всего, пишу я их, чтобы говорить на своем собственном языке.
ДЕНЬ ХАРХАХАД МЕСЯЦА САСМИ. По-прежнему по радио нет упоминаний о Посланце, не говорится ни слова. Я думаю, видели ли вообще Дженли Ая в Оргорейне, несмотря на обилие телеаппаратов у правительства; ничего не делается открыто, ничего не говорится вслух. Машина для махинаций.
Тибе хочет научить Кархид, как нужно врать. Он усвоил это искусство от Оргорейна — отличная школа. Но я думаю, что нам еще достанутся хлопоты с этим искусством лжи, когда мы полностью освоим столь древнюю науку ходить вокруг и около правды, даже не искажая ее, а просто не касаясь истины.
Оргота совершила большой налет, перейдя Эй; они сожгли амбары в Текембере. Как раз то, что нужно Сарфу, чего хочет Тибе. Но чем это кончится?
Слоси, рассматривая заявления Посланца с точки зрения своего Иомешского мистицизма, считает, что появление Эйкумены свидетельствует о пришествии Царства Меше среди людей; он потерял представление о нашей цели.
— Мы должны прекратить это соперничество с Кархидом
Но как это сделать до их прихода? Как разорвать круг?
ДЕНЬ ДЖИУРНИ МЕСЯЦА САСМИ. Слоси возглавил комитет, который должен покончить с непристойными пьесами, что играют в общественных кеммер-домах. Слоси возмущен ими, потому что они банальные, вульгарные и непристойные.
Бороться с чем-то — значит возвышать это.
Они здесь говорят «все дороги ведут в Мишнор». Точнее, если даже вы повернетесь спиной к Мишнору и двинетесь из него, вы все равно будете на Мишнорской дороге. Бороться с вульгарностью — то же самое, что самому быть вульгарным. Вы должны идти в какую-то другую сторону, вы должны иметь другую цель; лишь в этом случае вы пойдете по другой дороге.
Сегодня в Зале Тридцати Трех Джегей сказал:
— Я безоговорочно выступаю против блокады экспорта зерна в Кархид и против духа соперничества, который лежит за ней.
Совершенно верно, но и он не сойдет с этой Мишнорской дороги. Он должен был предложить выход. И Оргорейн и Кархид — оба должны прекратить свое движение по этой дороге и избрать другое направление, они должны увидеть другой путь и тем самым разорвать порочный круг. Я думаю, что лишь Джегей и никто другой должен был говорить с Посланцем.
Быть атеистом — значит верить в Бога. Признавать или отвергать его существование ведет к одному и тому же в плане доказательств. Это слово редко употребляется Хандарратами, которые воспринимают Бога не как факт, который нуждается или в доказательствах или в вере; таким образом они разорвали круг и стали свободными.
Они знают, на какие вопросы нет ответов и
ДЕНЬ ТОРМЕНБОД МЕСЯЦА САСМИ. Моя тревога растет: по-прежнему по Центральному Радио не прозвучало ни одного слова о Посланце. Ни одно из сообщений о нем, которые передавались по радио Эренранга, не появилось здесь, и передачи подпольного радио, ведущиеся через границу, вызывают появление слухов, чему способствуют и рассказы купцов и путешественников, хотя не могу сказать, чтобы они были широко распространены. Сарф установил жесткий контроль над всеми сообщениями, с которым я прежде не сталкивался и даже не предполагал, что он может быть возможен. Это ужасно. В Кархиде Король и его кьоремми контролировали большую часть того, что люди делали, но весьма незначительно то, что они слушали и совершенно не касались того, что они говорили. Здесь правительство знает не только то, что люди делают, но и то, что они думают. Вряд ли человек должен иметь такую власть над другим человеком.
Шуссгис и другие открыто показываются с Дженли Аем на улицах в городе. Интересно, понимает ли он, что эта открытость скрывает тот факт, что его прячут. Никто не знает о его пребывании здесь. Я спрашивал моих товарищей по работе: они ничего не знают и считают, что я говорю о какой-то глупой иомешской секте. Нет информации, нет интереса, ничего, что могло бы способствовать делу Посланца или защитить его жизнь.
Жаль, что он так похож на нас. В Эренранге люди часто показывали на него на улицах, потому что они что-то знали о нем или же говорили о Посланце и знали о его присутствии. Здесь, где его пребывание держится в тайне, он остается незамеченным. Не сомневаюсь, что его видят не реже, чем я видел его с первого же знакомства: необычно высокий, мускулистый и темнокожий юноша в периоде вхождения в кеммер. В прошлом году я изучал сообщения врачей о нем. Он полностью отличается от нас. Они тщательно изучали его. И каждый, кто знакомился с его организмом, знал, что это чужестранец.
Но тогда почему же они скрывают его? Почему никто из Сотрапезников не заставит сообщить о нем, не скажет о нем публично или по радио? Почему молчит даже Обсле? Ведь ему нечего бояться. Или из страха?
Мой Король боялся Посланца, эти боятся друг друга.
Я подумал, что я, иностранец — единственный, кому доверяет Обсле. Он испытывал удовольствие от моего общества (как и я) и несколько раз, не думая о шифтгретторе, откровенно спрашивал моего совета. Но когда я предупреждал его, что он должен заговорить, что он должен противопоставить общественные интересы фракционным интригам, он не слышал меня.
— Если Сотрапезничество в целом не будет спускать глаз с Посланца, — сказал я, — или вы, Обсле, Сарф не осмелится притронуться к нему.
Обсле вздохнул.
— Да, да, но мы не можем сделать этого, Эстравен. Вы предлагаете нам вещать на каждом углу, как сумасшедшим священникам?
— Ну, кто-то в самом деле может говорить с народом, так сказать, сеять слухи; в прошлом году мне пришлось заниматься чем-то подобным в Эренранге. Заставляйте людей задавать вопросы, на которые у вас есть ответ, — вот он, сам Посланец.
— Если бы только он опустил этот проклятый корабль, чтобы у нас было что показать людям! Но так как…
— Он не может спустить его, пока не будет уверен, что вы ведете честную игру.
— Разве я спорю? — вскричал Обсле, давая понять, что и большое Радио, и печатные бюллетени, и научная периодика — все находится в руках Сарфа. — Что я могу делать, когда я связан по рукам и ногам? Разве в прошлом месяце я не занимался этим ежечасно и ежеминутно? Честная игра! Он хочет, чтобы мы верили во все, что он рассказывает, а сам не доверяет нам!
— А он должен доверять?
Обсле фыркнул и не ответил.
Он был куда более честен, чем любой из известных мне орготских чиновников.
ДЕНЬ ОДГЕТТЕНИ МЕСЯЦА САСМИ. Исполнение обязанностей старшего офицера Сарфа предполагает определенный комплекс глупости. И Гаум тому свидетельство. Он воспринимает меня, как кархидского агента, который пытается втянуть Оргорейн в игру с целью потери престижа, заставляя его поверить в тот обмен, который представляет Посланец из Эйкумены, он думает, что, будучи премьер-министром, я только и делал, что готовил этот трюк. Господи, да мне было чем заниматься вместо того, чтобы играть в шифтгреттор с этим мерзавцем. Но он совершенно не в состоянии воспринять такой простой ответ. Теперь, когда Джегей в какой-то мере покинул меня, Гаум решил, что меня можно перекупить и в своей своеобразной манере готовится поторговаться со мной. Наблюдая за мной или же зная меня уже достаточно хорошо, он знает, что я буду готов войти в кеммер в день Постхе или Торменбод, поэтому прошлой ночью, применив гормональные инъекции, в чем я не сомневаюсь, он вошел в полный кеммер и будет готов соблазнять меня. У нас произошла случайная встреча на улице Пьонефин.
— Харт! Я вас не видел уже полмесяца! Где вы прячетесь? Заходите распить со мной бокал эля.
Он избрал одну из тех пивнушек для эля, которые находятся дверь в дверь с соседним кеммер-домом Сотрапезничества. Он заказал нам не эль, а живую воду. Он решил не терять времени. После первого же стакана он накрыл мою руку и, приблизив свое лицо к моему, шепнул:
— Встретились мы не случайно, я поджидал вас: сегодня вечером я в кеммере и страстно желаю вас, — и говорил он это, называя меня по имени, данному мне при рождении. Я не вырезал ему язык лишь потому, что с тех пор, как я покинул Эстре, не ношу с собой ножа. Я сказал ему, что пока я в изгнании, предпочитаю воздерживаться. Он продолжал ворковать, держа меня за руку. Он слишком быстро вошел в полную фазу женщины. Гаум в кеммере очень красив, и он полагался на свою красоту и на сексуальную настойчивость, зная, как я предполагал, что во время Хандарры я был вынужден прибегать к лекарствам, подавляющим кеммер, и уже долгое время воздерживался от всякого общения. Но он забыл, что отвращение лучше любого лекарства. Я освободился от его когтей, хотя они, должен признать, оказали на меня некоторое воздействие, и оставил его, предположив, что он тут же сунется в двери кеммер-дома, что был неподалеку от нас. Он взглянул на меня с жалкой ненавистью, ибо, не достигнув своей цели, он по уши был в кеммере.
Неужели он в самом деле думал, что я так дешево поддамся ему? Должно быть, он в самом деле считал меня идиотом; при этой мысли я почувствовал себя таковым.
Черт с ним, с этим грязным типом. Среди них нет ни одного чистого человека.
ДЕНЬ ОДСОРДНИ МЕСЯЦА САСМИ. Сегодня днем Дженли Ай говорил в Зале Тридцати Трех. Туда никого не пускали, и не было никаких сообщений, но Обсле позже нашел меня и прокрутил собственную запись этой встречи. Посланец говорил как нельзя лучше, с трогательной откровенностью и настойчивостью. В нем есть та невинность, которая для меня совершенно чужда и даже глупа; но наступают минуты, когда эта кажущаяся невинность превращается в дисциплину знаний и величие цели, которые восхищают меня. Его устами говорил умный и великодушный человек, который пытался связать воедино в цельную мудрость огромный, древний, страшный и невообразимо разнообразный опыт жизни. Но сам он был молод, то есть, нетерпелив и неопытен. Он был выше нас и смотрел дальше, но сам он был всего лишь человеком.
На этот раз он говорил лучше, чем в Эренранге, проще и в то же время тоньше и умнее: как и все мы, он учится по ходу времени.
Его выступление часто прерывалось выкриками членов главенствующей фракции, требовавшими, чтобы Президент остановил этого сумасшедшего, вышвырнул его и прекратил заниматься этими делами. Сотрапезник Джеменбей был самый шумный, и скорее всего, самый непосредственный.
— Вы же не собираетесь заглатывать этот шурум-бурум? — кричал он, обращаясь к Обсле, сидящему наискосок от него. То и дело возникающий на ленте шум мешал проследить, как Обсле ответил ему. Восстанавливаю приблизительно:
Алшел (председатель): Мы, Посланец, сочли эту информацию и предложения, выдвинутые мистерами Обсле, Слоси, Джегеем и другими очень интересными — и более того. Тем не менее, только ее одной нам не хватает (смех). Так как у Короля Кархида находится ваш… ваш транспорт, на котором вы прибыли, и он под замком, так что мы не имеем возможности взглянуть на него, возможно ли, чтобы вы попросили спуститься ваш… Межзвездный Корабль? Когда вы могли бы вызвать его?
Ай: Межзвездный Корабль — это вы хорошо назвали его, сир.
Алшел: Вот как? А как вы называете его?
Ай: Ну, с технической точки зрения, это обитаемое межзвездное Сетианское устройство НАФАЛ-20.
Голос: А вы уверены, что это не Сани Святого Петхета? (хохот).
Алшел: Прошу вас. Да. Итак, если бы вы могли вызвать этот корабль сюда, на почву, — на твердую почву, можно утверждать, — чтобы мы могли, так сказать, иметь надежное доказательство…
Голос: Доказательство, что есть у рыбы потроха!
Ай: Я очень хочу доставить этот корабль сюда, мистер Алшел, как доказательство и свидетельство нашего взаимного доверия и доброй воли. Я жду лишь предварительного публичного оповещения об этом событии.
Кахаросил: Разве вы не видите, Сотрапезники, в чем тут дело? Это не просто глупая шутка. Это, по сути, публичное издевательство над нашим доверием, нашей откровенностью, нашей предельной глупостью, которое с предельной наглостью творит лицо, стоящее сегодня перед нами. Вы знаете, что он явился из Кархида. Вы знаете, что он кархидский агент. Вы знаете, что в сексуальном плане он отличается от типа, привычного для Кархида, что является результатом влияния Темного Культа и, продолжая оставаться таким, он даже иногда принимал участие в оргиях Предсказателей. И тем не менее, когда он произносит «Я из Внешнего Космоса», некоторые из вас широко открывают глаза, их интеллект тупеет и они
Если верить записи, Ай с достоинством противостоял насмешкам и оскорблениям. Обсле говорил, что держал он себя достойно. Я слонялся вокруг Зала в надежде увидеть его, когда он выйдет после собрания Тридцати Трех. У него было мрачное, подавленное выражение на лице. Он сделал все, что мог.
Моя беспомощность невыносима. Я тот, кто закрутил всю эту машину, а теперь не могу контролировать ее ход. Я слонялся по улицам, низко надвинув капюшон плаща, стараясь увидеть Посланца. Во время этой бесцельной бродячей жизни я потерял всю свою власть, все деньги и всех друзей. Какой ты дурак, Терем.
Почему я не могу вырвать у себя сердце и превратить его в нечто полезное?
ДЕНЬ ОДЭПС МЕСЯЦА САСМИ. Передающее устройство, которое Ай, по настоянию Обсле предъявил Тридцати Трем, не заставило их изменить свою точку зрения. Вне всякого сомнения, оно действует именно так, как он говорит, но когда Королевский Математик Шорст сказал всего лишь «Я не понимаю его принципов», то значит, никто из инженеров и математиков Орготы не сможет разобраться в нем и тем самым ничего не будет доказано или опровергнуто. Удивительно, что этот мир является Твердыней Хандарры, но, увы, мы должны снова и снова прокладывать тропы в свежем снегу, доказывая и опровергая, спрашивая и отвечая.
Еще раз я указал Обсле на возможность использовать, радио Ая, чтобы связаться с кораблем, разбудить людей на борту и попросить их связаться с Сотрапезниками через установку в Зале Тридцати Трех. На этот раз у Обсле были причины не делать этого.
— Послушайте, Эстравен, мой дорогой, вы же знаете, что Сарф держит в руках все наши передатчики. Я, даже я, не имею представления, кто из людей на Коммуникациях работает на Сарф; скорее всего, большинство из них, потому что я знаю как установленный факт, что все передатчики и приемники на всех уровнях обслуживаются только ими. Они могут и захотят исказить и фальсифицировать любое полученное нами послание, если даже оно и дойдет до нас! Можете ли вы себе представить сцену, которая разыграется в Зале? Мы жертвы «Внешнего Космоса», жертвы своего собственного обмана, затаив дыхание, слушаем треск статического поля — и больше ничего: ни ответа, ни Послания.
— И неужели у вас нет средств купить верного техника или перекупить кого-то из них? — спросил я, но все было без толку. Он боялся за свой собственный престиж. У него изменилось даже отношение ко мне. Если сегодня вечером он отзовет свое приглашение Посланцу, дела пойдут совсем плохо.
ДЕНЬ ОДАРХАД МЕСЯЦА САСМИ. Он отозвал приглашение.
Этим утром я зашел навестить Посланца, придерживаясь принятых в Орготе обычаев. Я решил не заходить в дом Шуссгиса, в обслуге которого должно быть было полно агентов Сарфа, а встретить его на улице, как бы случайно попасться ему навстречу: «Мистер Ай, не уделите ли мне несколько минут?»
Удивленно оглянувшись, он узнал меня и встревожился. Через несколько секунд он нарушил молчание:
— В чем дело, мистер Харт? Вы же знаете, что я не могу полагаться на ваши слова… после Эренранга…
Это было откровенно, если не оскорбительно; впрочем, и оскорбительно было тоже: он знал, что я хочу всего лишь дать ему совет, а не просить что-то у него, что я обращаюсь к нему отнюдь не ради своей гордости.
— Здесь Мишнор, а не Эренранг, — сказал я, — но опасность, которой вы подвергаетесь, носит такой же характер. Если вы не хотите убеждать Обсле или Джегея дать вам возможность установить радиоконтакт с вашим кораблем, чтобы не подвергать опасности людей, находящихся на его борту, что подтвердило бы ваши заявления, тогда, я думаю, вы должны пустить в ход ваше собственное устройство, ваш ансибл и незамедлительно вызвать сюда ваш корабль. Связанный с этим риск куда меньше того, которому вы сейчас здесь в одиночестве подвергаетесь.
— Споры Сотрапезников относительно моих предложений пока держат в тайне. Откуда вы знаете о моих «заявлениях», мистер Харт?
— Потому что я сделал делом своей жизни знание…
— Но здесь это уже не ваше дело, сэр. Оно касается только Сотрапезников Оргорейна.
— Говорю вам, что вашей жизни угрожает опасность, мистер Ай, — сказал я, на что он ничего не ответил, и я расстался с ним.
Я должен был бы поговорить с ним несколько дней назад. Слишком поздно. Страх в одно и то же время разрушил и его миссию и мои надежды. Я говорю не о страхе перед неземным существом и не о том, что царит здесь. Здесь, в Орготе, не хватает ни ума, ни воображения бояться того, что в самом деле является странным и чуждым. Они даже не понимают этого. Они смотрят на человека, пришедшего из других миров — и что они видят? Кархидского шпиона, извращенца, агента — ту же мелкую личность, как и они сами.
Если он как можно скорее не свяжется с кораблем, будет слишком поздно, может быть, уже поздно.
Эта ошибка лежит на мне. Я все делал неправильно.
Меше — это Центр Времени. Тот момент в его жизни, когда он увидел все сущее, пал на рубеж тридцати лет, что он прожил на земле, и после этого он прожил еще тридцать лет, так что Прозрение пришлось на середину его существования. И годы, предшествовавшие Прозрению, были столь же длинны, как и время после Прозрения, так что оно стало Центром Времени. И здесь, в Центре, нет времени, которое прошло, и нет времени, которое идет. Нет ни прошлого, ни будущего. Есть только сущее. И это все.
Ничто не скрыто от взора.
Бедный человек из Шени пришел к Меше, жалуясь, что у него нет еды кормить детей, плоть от плоти его, нет зерен, чтобы кинуть в почву, ибо из-за дождей погнили все посевы, и все люди его Очага голодают. Меше сказал:
— Иди копай на поле Терреш, усеянном камнями, и ты найдешь там клад из серебра и драгоценных камней, ибо я вижу короля, который десять тысяч лет назад схоронил их там, когда соседний властитель вторгся в его владения.
Бедный человек из Шени стал копать твердую глину Терреша и на месте, указанном Меше, откопал кучу древних драгоценностей, и при виде их он громко закричал от радости. Но Меше, стоявший рядом, заплакал, увидев клад, и сказал:
— Я вижу человека, который убил своего брата по Очагу лишь из-за одного из этих камней. Это было несколько тысяч лет назад, и кости этого человека брошены в ту же яму, где было схоронено сокровище. О, человек из Шени, я знаю и где твоя могила, и я вижу, как ты лежишь в ней.
Жизнь каждого человека воплощена в Центре Времени, ибо Прозрению Меше открыто все сущее, и все оно в его Глазу. Мы зрачок его Глаза. Наши деяния подвластны его Прозрению; наше бытие — это его Знание.
Дерево хеммен, которое стоит в центре Крепости Орнен, что простирается на сотню миль в длину и на сотню миль в ширину, древнее и ветвистое — на нем сотни веток и на каждой тысячи веточек, и на каждой сотни листьев. И дерево сказало:
— Все мои листья доступны взору, но один, всего лишь один, скрытый во тьме, стоит всех остальных. И этот один лист я держу в тайне. Кто увидит его во тьме гущи моих листьев и кто сочтет число их?
Меше, прогуливаясь, гулял по Крепости Орнен и, идя мимо дерева, сорвал этот лист.
Бесконечные дожди шли осенними штормами, и дождь падал, и падает, и будет идти, пока будет приходить осень — из года в год. Меше видел, видит и будет видеть каждую каплю, опускающуюся на землю.
В Глазу Меше — и все звезды, и вся тьма между звездами, и все сияние их.
Отвечая на вопрос Лорда Шорта, что было в момент Прозрения, Меше увидел все небо, словно оно собралось в сиянии одного солнца. И над землей и под нею вся небесная сфера сверкала, как поверхность солнца, и тьма исчезла, ее не было. Ибо он видел не то, что было и не то, что будет, а то, что есть. И звезды, которые уже улетели и свет их погас — все они были в его глазах, и свет их сиял непрестанно.[6]
Тьма — только в глазах смертных, которым кажется, что они видят ее, но на самом деле они ее не видят. Во Взоре Меше нет тьмы.
А те, кто взывают к тьме,[7] потеряли разум и были выплюнуты из Уст Меше, ибо в имени их нет ни Концов, ни Начал.
И нигде нет ни концов, ни начал, ибо все сущее воплощено в Центре Времени, как все звезды мироздания могут быть отражены лишь в одной дождевой капле, и она в самом деле отражает их. Нет ни тьмы, ни смерти, ибо все сущее всего лишь вспышка Мгновения, и их концы и их начала — все суть едино.
Один центр, одно прозрение, один закон, один свет! Приникните взором к Глазу Меше!
Встревожившись из-за внезапного исчезновения Эстравена, его знакомства с моими делами и яростной настойчивости его предупреждений, я остановил такси и направился прямиком на остров Обсле, решив расспросить у Сотрапезника, каким образом Эстравен знает так много и с какой стати он вынырнул неизвестно откуда, понуждая меня делать как раз то, что вчера Обсле советовал мне не делать. Сотрапезника не было дома, привратник не знал, ни куда он ушел, ни когда будет. С тем же успехом я посетил и дом Джегея. Падал тяжелый снегопад, самый тяжелый из всех дней затянувшейся осени; мой водитель отказался везти меня дальше, чем до дома Шуссгиса, потому что у него не было цепей на колеса. Вечером мне не удалось поймать по телефону ни Обсле, ни Джегея, ни Слоси.
Во время обеда Шуссгис мне все объяснил: идет Иомешский фестиваль — Празднование в честь Святых и Основателей Трона, и высшие чины Сотрапезничества, как предполагается, должны присутствовать во Дворце. К тому же он достаточно умно и тонко объяснил и поведение Эстравена — человек, некогда пользовавшийся властью и потерявший ее, хватается за каждую возможность оказывать влияние на людей или события, и как правило, руководствуется не столько рассудком, сколько эмоциями и отчаянием, потому что время идет, и его захлестывает волна беспомощности и неизвестности. Я согласился, что таким образом можно объяснить взволнованную, почти лихорадочную манеру поведения Эстравена. Его беспокойство едва не передалось и мне. Я буквально не находил себе места, с трудом вынося этот бесконечный, долгий и обильный обед. Шуссгис говорил и говорил со мной и со своими домочадцами, слугами и прихлебателями, которые весь вечер сидели у его стола; я никогда не видел его столь многословным, столь утомительно веселым. Когда обед закончился, было уже слишком поздно идти кого-то искать, да и, во всяком случае, сказал Шуссгис, Торжества требуют присутствия практически всех Сотрапезников едва ли не до полуночи. Я решил не идти на ужин и пораньше отправился спать. Между полуночью и рассветом я был разбужен какими-то незнакомцами, сообщившими мне, что я арестован, и вооруженная стража препроводила меня в Тюрьму Кандершейден.
Кандершейден было не просто старым, а одним из самых старых зданий, оставшихся в Мишноре. Я часто, гуляя по городу, обращал внимание на это длинное, мрачное, обветшавшее здание с большим количеством башен, которое так отличалось от блистательного великолепия учреждений Сотрапезничества. Оно вполне отвечало своему предназначению. Это была тюрьма. Ни названием, ни внешним видом она не скрывала ничего в себе. Она без слов говорила о том, что скрыто в ней.
Стражник, приземистый плотный человек, протащил меня по коридору и оставил одного в маленькой, грязной, ярки освещенной комнате. Через несколько минут вошел другой отряд стражников, сопровождавший человека с тонкими чертами лица, в которых чувствовалась властность. Он отпустил всех, кроме двух человек. Я осведомился у него, могу ли я связаться на пару слов с Сотрапезником Обсле.
— Сотрапезник знает о вашем аресте.
— Знает о чем? — предельно тупо спросил я.
— Мое руководство, естественно, действует по указанию Тридцати Трех, — сказал человек. — И сейчас вы будете подвергнуты допросу.
Стражники схватили меня за руки. Я попытался сопротивляться им, гневно крича:
— Я готов ответить на любые ваши вопросы, и вы можете не подвергать меня этим унижениям!
Тонколицый человек не обратил внимания на мои слова, а позвал на помощь еще стражников. Трое из них опрокинули и привязали меня к низкому столу, введя мне в вену состав, как я предполагаю, «сыворотки правды».
Я не знаю, как долго длился допрос и что у меня спрашивали, потому что все время я находился в тяжелом забытье и ничего не помню. Когда я снова пришел в себя, то не имел представления, как давно я нахожусь в Кандершейдене: судя по моему физическому состоянию, четыре или пять дней, но я не был в этом уверен. Прошло немного времени, и я понял, что не знаю, ни какой сегодня день, ни месяц, и фактически я только начинаю медленно воспринимать то, что меня окружало.
Теперь я осознал, что нахожусь в грузовике дальнего следования, очень напоминавшем тот, на котором я перебирался через Каргав до Рера, но на этот раз я был в кузове, а не в кабине. Вместе со мной было двадцать или тридцать человек, и мне было трудно определить, сколько точно, потому что в фургоне не было окон, и свет пробивался сквозь щель в задней двери, забранной четырьмя толстыми стальными прутьями. Мы двигались уже достаточно долго, когда я окончательно понял, что у каждого человека здесь есть свое определенное место и что запах экскрементов, рвоты и пота, достигший предела в ограниченном пространстве, никого тут не волнует и не беспокоит. Никто не знал никого из остальных. Никто не знал, куда его везут. Разговоров почти не было слышно. Второй раз я оказался в заключении с орготцами, которые в полной безнадежности не знали, что такое жаловаться. Теперь я знал, о чем говорило знамение, которое я увидел в первую ночь моего пребывания в этой стране. Изгнав из памяти воспоминание о черном погребе, я уделил все внимание лицезрению Оргорейна в дневном свете. Неудивительно, что теперь все казалось мне нереальным.
Мне казалось, что грузовик направляется на восток, и я не мог отделаться от этого впечатления, когда стало ясно, что машина держит путь на запад, все дальше и дальше углубляясь в Оргорейн. Присущее человеку чувство направления, которое зависит от расположения магнитных линии, не помогает на других планетах, и когда интеллект не может или не хочет компенсировать отказ этого ощущения, наступает полная растерянность, чувство, что все, буквально все, идет прахом.
Один из наших спутников, кинутых в кузов, умер этой ночью. Его били дубинками или ногами в живот, и он умер от кровотечения изо рта и ануса. Никто не мог ничего для него сделать, да и делать было нечего. Несколько часов тому назад нам сунули пластиковый сосуд с водой, но он уже давно был пуст. Умиравший располагался справа от меня, и я положил его голову себе на колени, чтобы ему было легче дышать; так он и умер.
Все мы были нагими, но теперь его кровь покрывала меня чем-то вроде одежды, застыв сухой, жесткой коричневой коркой на моих руках и бедрах, впрочем, теплее от этого мне не было.
Ночью стало холоднее, и мы сбились в кучу в поисках тепла. Труп, бесполезный для этой цели, был вытолкнут из группы. Остальные сгрудились все вместе, и всю ночь нас мотало и качало, как одно целое. В нашем стальном ящике стояла непроглядная тьма. Мы двигались по какой-то сельской дороге, и мимо нас не проехала ни одна машина; даже втиснув лицо меж металлических прутьев, не удавалось разглядеть ничего, кроме тьмы и слабого свечения падающего снега.
Падающий снег; свежевыпавший снег; давно выпавший снег; снег, выпавший после дождя; подмерзший снег… И в Орготе и в Кархиде есть слово для обозначения каждого вида снега. В кархидском, который я знал лучше, чем орготский, существует, по моим подсчетам, шестьдесят два слова для разных типов, состояний и качеств снега. Одна группа слов обозначает падающий снег в отличие от выпавшего; другая — виды льда; группа слов в двадцать определяет уровень температуры, силу ветра, характер осадков — все вместе. Ночью, прижавшись к стенке, я старался восстановить этот перечень. Каждый раз, припоминая слово, я повторял весь список, располагая в нем слова в алфавитном порядке.
Вскоре после рассвета грузовик остановился. Люди стали кричать в прорезанное отверстие, что тут внутри есть труп, его надо вытащить. Один за другим они пытались привлечь внимание криками и шумом. Мы колотили все вместе и в стенки и в дверь, подняв такой шум внутри металлического ящика, что сами не могли выносить его. Никто не появился. Грузовик стоял несколько часов. Наконец снаружи раздались голоса; грузовик дернулся, пошел юзом на ледяной проплешине и снова двинулся. Сквозь прорезь в двери было видно, что стояло позднее солнечное утро и что мы едем сквозь лесистые холмы.
Мы пересекали их три дня и три ночи, точнее, четыре, если считать со времени моего пробуждения. Остановок на Пунктах Проверки не было, и я подумал, что мы ни разу не проехали через город. Путешествие наше было странным своей загадочностью. Были остановки, в течение которых менялись водители, ставили новые батареи; были и другие, гораздо более длительные, о причинах которых мы, запертые в кузове, не могли догадываться. Два дня машина стояла от полудня до заката, брошенная и покинутая, а затем с темнотой снова начинала движение. Раз в день, около полудня, большой бочок с водой просовывался в отверстие внизу дверей.
Вместе с трупом нас было тут двадцать шесть человек, два раза по тринадцать. Геттениане часто считают по тринадцать — тридцать шесть, пятьдесят два — на что, без сомнения, влияет 26-дневный лунный цикл, из которого состоят их неизменные месяцы и, вероятно, их сексуальный цикл. Труп лежал у задней стенки машины, что представляла тыльную стену нашей камеры, где он продолжал оставаться холодным. Остальные из нас лежали, скорчившись или сидели, каждый на своем месте, на своей территории, в своем Домене до тех пор, пока не наступала ночь; когда холод становился нестерпимым, мы понемногу сползались все вместе, сплетаясь в одно целое, в середине которого было относительно тепло, а по краям стоял тот же холод.
Существовала и мягкая любезность. Было признано, что я и еще один старик с глухим кашлем, хуже противостоят холоду, чем все остальные, и каждую ночь мы оказывались в центре группы, в окружении двадцати пяти человек, где было как-то теплее. Мы не боролись за это теплое место, просто мы на нем оказывались каждую ночь. Меня потрясало, что эти человеческие существа не потеряли доброты. Потрясало, потому что во тьме и холоде все мы были нагими, и это было все, что у нас имелось. Мы, которые были столь богаты, столь сильны, теперь обладали лишь такой малой возможностью — греть другого человека. И больше ничего никто из нас не мог дать другому.
Несмотря на то, что по ночам мы все сидели, тесно прижавшись друг к другу, между нами царила отчужденность. Некоторые были в отупении от накачки лекарствами, другие с самого начала были не в себе, все были искалечены и покрыты шрамами, и, тем не менее, казалось странным, что среди нас, двадцати пяти, не велось никаких разговоров, и никто даже не выругался в адрес остальных. Были доброта, стойкость и выносливость, но все творилось в тишине, всегда в тишине. Притиснутые друг к другу в мрачной тьме нашего смертного убежища, мы непрестанно толкали друг друга, вместе дергаясь при рывках машины, падали друг на друга; наше дыхание смешивалось, когда мы объединяли тепло наших тел, словно стараясь разжечь костерок — но мы оставались чужими друг для друга. Я так и не узнал имени никого из моих спутников.
Шел, как я думаю, третий день, когда грузовик, как обычно, остановился на несколько часов, и мне стало казаться, что нас просто бросили в каком-то пустынном месте, где мы и должны сгнить, когда один из попутчиков стал разговаривать со мной. Он рассказал мне длинную историю о мельнице в Южном Оргорейне, где он работал и как из-за надсмотрщика попал в беду. Он говорил и говорил своим мягким глуховатым голосом, время от времени притрагиваясь к моей руке, словно желая убедиться, что я все еще слушаю его. Солнце уже склонялось к западу от нас, мы стояли, накренившись на краю дороги, в щель задней двери упали косые лучи солнца, и внезапно внутренность нашего ящика, вплоть до задней стенки, осветилась. Я увидел девушку, грязную, хорошенькую, глуповатую и измученную девушку, которая, говоря, смотрела мне в лицо, робко улыбаясь и ища сочувствия и помощи. Этот молодой орготец был в кеммере, и его тянуло ко мне. Время от времени им что-то надо было от меня, чего я не мог им дать. Встав, я подошел к окну, словно желая вдохнуть воздуха и оглядеться, и долго не возвращался на свое место.
Этой ночью грузовик ехал по крутым склонам, то поднимаясь, то снова спускаясь. Время от времени он неожиданно останавливался. При каждой остановке за металлическими стенами нашего ящика воцарялось ледяное нерушимое молчание, молчание пустынных обширных пространств и высоты. Тот, кто был в кеммере, по-прежнему держался рядом со мной, время от времени притрагиваясь ко мне. Я снова долго стоял у металлической решетки, прижав к ней лицо и вдыхая морозный воздух, который, как бритвой, резал мне горло и легкие. Руки, прижатые к металлической двери, немели. Наконец я понял, что рано или поздно они отмерзнут. От моего дыхания образовался ледяной нарост на решетке. Мне пришлось отломать его пальцами, прежде чем я смог отойти от двери. Втиснувшись среди остальных, я продолжал дрожать от холода; меня била дрожь, с которой я прежде не сталкивался — судорожные резкие спазмы, похожие на конвульсии от лихорадки. Машина снова тронулась с места. Движение и голоса создавали иллюзию тепла, разрушали полное ледяное молчание за стенами, но мне по-прежнему было так холодно, что я не смог уснуть в эту ночь. Я решил, что большую часть ночи мы находились на большой высоте, но утверждать это было трудно, потому что дыхание, пульс и реакции организма были ненадежными показателями, учитывая обстоятельства, в которых мы находились.
Как я позднее узнал, этой ночью мы пересекали перевал Симбенсин, который находился на высоте в девять тысяч футов.
Голод не особенно беспокоил меня. Последняя еда, о которой я помнил, был тот долгий и обильный обед в доме Шуссгиса; должно быть, они покормили меня и в Кандершейдене, но воспоминаний об этом у меня не сохранилось. Для существования в этом металлическом ящике еда была не обязательным условием, и я редко вспоминал о ней. Утоление жажды, с другой стороны, было обязательно для выживания. Один раз в день зарешеченная полка, для этой цели вделанная в заднюю дверь, откидывалась; кто-то из нас просовывал в нее пластиковую емкость и скоро получал ее обратно, заполненную водой, вместе с густыми клубами морозного воздуха. Способа делить воду на всех не существовало. Бачок шел по рядам, и каждый делал три и четыре объемистых глотка, прежде чем передать емкость другому. Ни один человек, ни одна группа не брала на себя функции распределения или охраны воды; никому не приходило в голову, что какую-то часть воды надо поберечь для того, кто кашляет или кого колотит лихорадка. Как-то я предложил это, и все вокруг меня согласно закивали, но ничего не было сделано. Вода распределялась более или менее равномерно — никто не пытался выпить больше, чем ему полагалось — и исчезала через несколько минут. Как-то тем, кто сидел у задней стенки, ничего не досталось, бачок дошел до них пустым. На другой день двое из них настояли, что будут в очереди первыми и заняли это место. Третий, скорчившись и не шевелясь, лежал в своем углу, и никто не позаботился, чтобы он получил свою долю. Почему я не попытался напоить его? Не знаю. Шел четвертый день в грузовике. Не уверен, что, если бы меня обошли, у меня хватило бы сил потребовать свою долю. Страдания от жажды больного человека беспокоили меня куда больше, чем мои собственные. Но я был не в состоянии что-то сделать для их облегчения и наконец, как и они, стал спокойно воспринимать их.
Я знал, что в одних и тех же обстоятельствах люди могут вести себя совершенно по-разному. Здесь была Оргота, жители которой с детства подготовлены к тому, чтобы подчиняться дисциплине сотрудничества и подчинения воле группы, цель существования которой продиктована сверху. Их слабость заключалась в отсутствии независимости и воли, в неумении принимать решения. Они не были способны разгневаться. Они все вместе представляли собой нечто целое, и я был среди них; по ночам все чувствовали, что у них есть убежище и какое-то удобство, когда все были в единой куче, подчерпывая жизнь друг у друга. Но трибунов среди них не было; все были тупой и пассивной массой.
Человек, чье существование висит на тонкой нити, может действовать куда эффективнее: он будет активно выступать, он будет более справедливо делить воду, помогать больным и не падать духом. Может, и так. Не знаю. Я знаю лишь, как обстояли дела у нас в машине.
Если подсчеты были правильными, на пятое утро после того, как я проснулся в грузовике, он остановился. Мы услышали голоса, которые то приближались, то удалялись. Со стальной двери снаружи, сняли запоры, и она широко распахнулась.
Один за другим мы подбирались к ее открытому проему, кто стоя, а кто и на четвереньках и выпрыгивали или выползали на землю. Нас осталось двадцать четыре человека. Наружу вытащили и двух мертвецов; один старый труп и один свежий — того, кто два дня тому назад не получил воды.
Снаружи стоял пронизывающий холод, такой холод и такое сияние от белых снежных пространств, что после сумрака нашего убежища было трудно смотреть на свет, и у некоторых полились слезы. Мы стояли, сгрудившись у огромной машины, наше маленькое ночное сообщество, освещенное лучами яркого солнца — все голые и дурно пахнущие. Толчками нас выровняли в какое-то подобие строя и повели в большое здание, что было в нескольких сотнях ярдов от нас. Металлические стены и засыпанная снегом крыша этого строения, необозримые пространства снега вокруг, высокие горы, на вершинах которых лежало встающее солнце, бесконечное небо — все было залито сиянием дня.
Мы выстроились у большого корыта, стоящего в квадратной хижине, чтобы помыться; и все первым делом стали пить эту воду. После этого нас отвели в большое здание, где выдали белье, серые войлочные рубашки, брюки, бриджи и фетровые ботинки. Стражник заносил наши имена в список по мере того, как мы собирались в столовой, где уже было около сотни людей в сером, вместе с которыми мы расселись за привинченными к полу столами, на которых нам подали завтрак: разваренная каша из зерен и пиво. После этого всех нас, и старых заключенных и новых, разбили на группы по двенадцать человек. Моя группа была направлена на лесопилку, что располагалась неподалеку от главного здания внутри ограды. За изгородью недалеко от нее начинался лес, который тянулся по холмам, сколько видит глаз. Под присмотром стражи мы таскали тяжелые доски и бревна с лесопилки в большие штабеля, в которые всю зиму складировались пиломатериалы.
Ходить, наклоняться и поднимать груз после дней, проведенных в кузове, было нелегко. Лениться нам не позволяли, но, с другой стороны, и особо не подгоняли. В середине дня нам дали горсть пресного варева из орша; перед заходом солнца отвели в бараки и дали обед — каша с какими-то овощами и снова пиво. К ночи нас заперли в спальне, которая всю ночь оставалась ярко освещенной. Для спанья нам отвели пятифутовые коробки, которые в два ряда шли по стенам. На ночь каждый брал себе спальный мешок, куча которых лежала около дверей. Они были тяжелы и заскорузлы, пропахли чужим потом, но в них было тепло. Недостатком для меня являлась их длина. Средний геттенианин мог укрыться им с головой, чего мне не удавалось; так же не мог я вытянуться во всю длину в своей ячейке.
Место это называлось Третья Добровольческая Ферма Сотрапезничества Пулефен и Реабилитационного Агентства. Пулефен в Тридцатом Районе был расположен на дальнем северо-западе обитаемой зоны Оргорейна, окруженный горами Симбенсин и рекой Эсагел, на берегу которой он располагался. Местность тут была слабо населенной, и поблизости не было никаких больших городов. Селение в нескольких милях к юго-западу от нас располагалось в месте, именуемом Туруф; мне никогда не доводилось видеть его. Ферма находилась на краю большого необитаемого лесного района Тарренпета — слишком далеко на север для больших деревьев хеммен, серем, или черный вейт, и лес состоял лишь из одного вида: узловатых приземистых хвойных деревьев десяти или двенадцати футов высотой с серыми иголками, которые назывались тхор. Хотя количество видов живой природы, растений или животных на Зиме до странного невелико, сам вид очень обилен: в этом лесу тысячи квадратных миль были заняты зарослями тхора, и ничего больше тут не росло. За нетронутостью этого леса, в котором рубка шла столетиями, тщательно следили, здесь не было ни пустых мест, ни заброшенных и замусоренных вырубок, ни оголенных склонов. Казалось, что каждое дерево в этом лесу находится на учете и что идет в дело каждая охапка опилок с нашей лесопилки. При Ферме была небольшая фабричка, и когда погода препятствовала выходам в лес, мы работали на лесопилке или на фабрике, подбирая и прессуя щепки, отщепы и опилки в различных формах и выпаривая из опилок смолу, которая употреблялась в пластмассовой промышленности.
Работа была как работа, и особо нас не подгоняли. Если бы нам дали хоть чуть побольше еды и одежда была бы несколько лучше, ее бы можно было счесть даже приятной, но большую часть времени мы страдали от голода и холода, чтобы видеть удовольствие в работе. Стражники редко проявляли строгость и никогда не были жестоки. Они были флегматичными, неряшливыми и неповоротливыми, и мне казалось, что в них есть что-то женственное — не в смысле изящества, деликатности и так далее, а совсем наоборот: грузная мясистость, бесцельная медлительность. Находясь среди своих сокамерников, я в первый раз на Зиме испытал ощущение, что я мужчина среди женщин или среди евнухов. Заключенные отличались той же вялостью и распущенностью. Их было трудно отличать друг от друга; эмоции их были всегда подавленными, а разговоры банальными. Сначала я воспринимал эту безжизненность и всеобщую схожесть как результат недостатка питания, тепла и свободы, но скоро понял, что на их состояние влияют гораздо более специфические причины: действие лекарств, которые давались заключенным, чтобы предотвратить наступление кеммера.
Я знал, что существуют такие препараты, которые могут оттянуть или предотвратить наступление фазы потенции в геттенианском сексуальном цикле; они употреблялись или по желанию человека, или по медицинским показаниям, или в случае обета морального воздержания. Без болезненных отклонений можно было пропустить один кеммер или несколько. Добровольное употребление таких лекарств было обычным и общепринятым делом. И мне не приходило в голову, что их могут использовать без согласия тех лиц, для которых они предназначались.
На то были основательные причины. Заключенный в кеммере может действовать на свою группу разрушительным образом. Если его освободить от работы, то что с ним делать? — особенно, если никто из заключенных не находится больше в кеммере, что было вполне возможно, так как нас было тут всего 150 человек. Для геттенианина миновать кеммер без партнера очень болезненно, лучше просто избежать страданий и вообще не входить в кеммер. Поэтому здесь и предупреждали его появление.
Заключенные, которые провели здесь уже несколько лет, психологически и, я был убежден, в определенном смысле и физически, уже приспособились к такой химической кастрации. Они были бесполы, как мерины. Они не знали ни стыда, ни наслаждений, как ангелы. Но не знать чувства стыда и чувства наслаждения — это бесчеловечно.
Поскольку сексуальные позывы у геттениан строго лимитированы природой и сдерживаются ею, общество по сути не вмешивается в сексуальную жизнь своих членов: тут куда меньше условностей, ограничений и запретов, чем в любом из известных мне бисексуальных обществ. Воздержание носит сугубо добровольный характер; терпимость — дело привычное. И сексуальные страхи и сексуальное напряжение — вещи довольно редкие. Здесь я в первый раз увидел, как потребности общества противостоят интимным чувствам. Будучи подавленными, а не полностью уничтоженными, они рождают не раздражение, а нечто совсем другое, что рано или поздно вырождается в пассивность.
Социально ничтожных существ на Зиме не существует. На Геттене нет, как на Земле, более древних обществ с огромными городами, населенными вырождающейся расой бесполых тружеников, не знающих ничего, кроме инстинкта подчинения своей группе, чему-то целому. Если бы на Зиме существовали муравьи, геттениане давным-давно скопировали бы их структуру. Режим на Добровольческой Ферме — очень редкая вещь, практикующаяся лишь в одной стране этой планеты и буквально нигде больше не известная. Но это зримый знак направления, по которому может пойти общество, которое так относится к сексуальной регуляции.
На Ферме Пулефен, как я уже говорил, нас постоянно недокармливали для той работы, что мы делали, а наша одежда, особенно обувь, совершенно не соответствовала зимнему климату. Стражники, большинство из которых были условными заключенными, находились не в лучших условиях. Смысл этого места и режима заключался в наказании, а не в уничтожении личности, и я думаю, что здесь могло бы быть терпимо, если бы не инъекции и не допросы.
Некоторые из заключенных подвергались допросам в группах по двенадцать человек; они просто речитативом повторяли цитаты и каялись, получали свои уколы против кеммера и освобождались, отправляясь на работу. Других, политических заключенных, водили на допросы каждые пять дней, предварительно делая им инъекции.
Я не знаю, какие употреблялись лекарства. Я не знаю цели допросов. Я не имел представления, какие мне задавались вопросы. Через несколько часов я приходил в себя в спальне, лежа в своем ящике с шестью или семью другими людьми рядом со мной, некоторые из них, как и я, приходили в себя, а другие лежали неподвижные и расслабленные под действием инъекций. Когда мы вставали, стражники отводили нас на фабрику, но после третьего или четвертого такого допроса я уже был не в состоянии подняться. Они оставили меня в покое, и я вышел со своей группой лишь на другой день, хотя меня колотила дрожь. После очередного допроса я лежал без сил два дня. То ли гормоны анти-кеммера, то ли «сыворотка правды» оказывали токсическое воздействие на мою не-геттенианскую нервную систему, то ли сказывался кумулятивный эффект.
Я попробовал предположить, как я буду просить Инспектора, когда придет черед следующего допроса. Я начну с обещания без применения лекарств правдиво отвечать на любые его вопросы; затем я скажу ему:
— Сэр, неужели вы не понимаете, что ответы на неправильно поставленные вопросы совершенно бесполезны?
Затем Инспектор превращался в Фейкса с золотой цепью Предсказателей вокруг шеи, и у меня шли долгие и приятные разговоры с ним. Но, конечно, когда я оказался в маленькой комнатке, где они допрашивали нас, помощник Инспектора сразу же отогнул мой воротник и прежде, чем я успел промолвить хоть слово, всадил в меня иглу, и единственное, что мне запомнилось из этой встречи, хотя то могли быть и предыдущие воспоминания, был Инспектор, молодой орготец с усталым лицом и грязными ногтями, который утомленно говорил мне:
— Вы должны отвечать на мои вопросы на орготском, вы не имеете права говорить на другом языке. Вы должны говорить на орготском.
Больницы здесь не было. Принцип Фермы был прост: работать или умирать, но на деле были отклонения от него — промежутки между работой и смертью, на которые стража не обращала внимания. Как я уже говорил, они не были жестоки; в той же мере они не были и добры. Неряшливо одетые, они ни на что не обращали внимания, лишь бы это их не беспокоило. Они позволяли мне и другому заключенному оставаться в спальне, просто не обращая на нас, лежащих под своими спальными мешками, внимания, когда было ясно, что мы не в состоянии держаться на ногах. После очередного допроса мне было по-настоящему плохо и я был серьезно болен; у другого, человека средних лет, было какое-то нарушение или заболевание почек и он умер. Пока он умирал, он имел право провести определенное время на своем спальном месте.
Я помню его гораздо яснее, чем многое остальное на Ферме Пулефен. Физически он представлял типичного геттенианина с Великого Континента: крепко сбитый, с короткими руками и ногами, с солидным слоем подкожного жира, который даже во время болезни не позволял ему лишиться округлости. У него были маленькие руки и ноги, широковатые бедра и грудь, значительно более развитая, чем у мужчин моей расы. У него была смуглая кожа кирпично-коричневого цвета, густые, напоминающие мех, черные волосы. Лицо у него было широким, с мелкими, но резкими чертами, с высокими скулами. Имя его было Асра, и он был плотником.
Мы разговаривали с ним.
Асра был не против того, чтобы умереть, как мне казалось, но он боялся умирания и старался отвлечься от мучающего его страха.
У нас было мало общего, если не считать, что оба мы были близки к смерти, но об этом говорить нам не хотелось, поэтому большую часть времени мы с трудом понимали друг друга. Но для него это не имело значения. Я, который был моложе и отличался большей недоверчивостью, хотел большего взаимопонимания, хотел объяснений и растолкований. Но объяснений ничему не было. Мы просто разговаривали.
По ночам спальный барак был полон света, гула и людей. Днем свет выключался, и большое помещение становилось пустынным, сумрачным и тихим. Мы лежали бок о бок в своих ящиках и тихо говорили. Асре нравились долгие подробные повествования о днях своей юности на Ферме Сотрапезничества в Долине Кундерер, чьи широкие великолепные пространства я пересекал, двигаясь от границ страны в Мишнор. У него был сильный акцент и, говоря на диалекте, он часто употреблял наименования лиц, мест, обычаев и инструментов, значения которых я не знал, так что нередко я не улавливал ничего, кроме общего направления его воспоминаний. Когда он чувствовал себя лучше, что обычно наступало к полудню, я расспрашивал его о сказках и о мифах. Большинство геттениан знают их. Их литература, хотя и существует в письменной форме, представляет все же собой живую устную традицию, и в этом смысле все образованны. Асра знал основные орготские предания, притчи о Меше, сказания о Парсиде, куски больших эпосов и напоминающие романы саги о Морских Торговцах. И их, и еще какие-то сказки, напоминающие ему о детстве, он рассказывал на своем мягком журчащем диалекте, а затем, устав, просил и меня что-нибудь рассказать ему.
— О чем говорят в Кархиде? — говорил он, растирая ноги, которые непрестанно мучали его зудом и болью, с застенчивой терпеливой улыбкой на губах поворачивая ко мне лицо.
Как-то я сказал:
— Я знаю историю о человеке, который жил в другом мире.
— Что это за мир?
— Он как две капли воды похож на этот, только он вращается не вокруг солнца. Он крутится вокруг звезды, которую вы называете Селеми. Желтая звезда, похожая на солнце, и в этом мире, под этой звездой жил этот другой человек.
— Так гласит учение Санови, оно говорит о других мирах. Был как-то старый и сумасшедший священник Санови, который приходил к нашему Очагу, когда я был совсем маленьким, и рассказывал нам, детям, куда отправляются лжецы после смерти, и самоубийцы, и воры — вот туда мы попадем, ты и я, в одно из таких мест?
— Нет. То, что я хочу рассказать — это не мир духов. Это настоящий мир. И люди, которые живут в нем, живые, настоящие люди, вот как здесь. Но очень-очень давно они научились летать.
Асра усмехнулся.
— Конечно, не взмахивая руками. Они летали в машинах… как автомобили. — Но на орготском, в котором не было слов для понятия «летать» изложить это было трудно, самое близкое по смыслу было выражение «скользить». — Словом, они придумали машины, которые могли подниматься в воздух и скользить по нему, как сани по снегу. Со временем они научились делать так, чтобы эти машины передвигались по воздуху все дальше и всё быстрее, пока, наконец, они не стали вылетать с земли, как запущенный камень, и так они прорезали облака и воздух, пока не добирались до других миров, вращающихся вокруг своих солнц. И когда они добирались до этих миров, то они находили здесь кроме людей…
— Они скользили по воздуху?
— Может да, а может и нет… Когда они добрались до моего мира, мы уже знали, как держаться в воздухе. Но они научили нас, как добираться от одного мира до другого, хотя у нас еще не было машин для этого.
Асра был удивлен, увидев, что рассказчик превратился в действующее лицо сказки.
Меня била лихорадка и мучили боли от ран, которые причинили мне уколы в руки и в грудь, и я уж не помню, как я плел эту историю.
— Продолжай, — сказал он, стараясь уловить смысл моего рассказа. — Что еще они умели делать кроме того, чтобы передвигаться по воздуху?
— О, многое из того, что умеют люди и тут. Но они все время были в кеммере.
Он хмыкнул. Скрыть что-либо в этой жизни, конечно, было невозможно, и среди заключенных и стражников я, без сомнения, ходил под кличкой «Извращенец». Но тут, где ни у кого не было ни страстей, ни стыда, любые ненормальности можно было не принимать во внимание, и я думаю, что Асра не связал эту деталь со мной или с моими особенностями. Он рассматривал мой рассказ просто как вариации старой темы, поэтому он слегка хмыкнул и сказал:
— Все время в кеммере… Значит, это место для воздаяния? Или для наказания?
— Не знаю, Асра. А где есть такие миры?
— Нигде, дитя. Здесь мир как мир, и это все. Ты рожден в нем… и все как оно должно быть…
— Я не рожден в нем. Я пришел в него. Я избрал его.
Тишина и сумрак лежали вокруг нас. Вдали от нас по всей округе стояло такое же молчание, прерывавшееся за стенами бараков лишь тонким звуком циркулярной пилы — и ничего больше.
— Как хорошо… как хорошо, — пробормотал Асра, вздохнув, и стал растирать ноги, издавая легкие стоны, что было на него не похоже. — Никто из нас ничего не выбирает, — сказал он.
Через ночь или две он впал в кому и вскоре умер.
Я так и не узнал, за что он был послан на Добровольческую Ферму, за какую ошибку, преступление или неточность в его бумагах, а знал лишь, что он пробыл на Ферме Пулефен меньше года.
На следующий день после смерти Асры они вызвали меня на допрос, на этот раз им пришлось меня нести, и больше я ничего не помню.
Когда оба, Обсле и Джегей, оставили город, а привратник у дверей Слоси отказался меня впустить, я понял, что настало время обращаться к врагам, потому что от друзей толку не было. Я пошел к Шуссгису, и мне удалось шантажом запугать его. Так как у меня не было столько денег, чтобы прямо купить его, я пустил в ход свою репутацию. Среди тех, кто был склонен к вероломству, мое имя предателя многое значило само по себе. Я сказал ему, что оказался в Оргорейне как агент фракции Благородных Кархида, которая планирует покушение на Тибе, и что он, Шуссгис, предназначен быть моим контактером с Сарфом, и если он откажется дать информацию, которая мне нужна, я сообщу своим друзьям в Эренранге, что он двойной агент на службе фракции Открытой Торговли, а это, без сомнения, дойдет и до Мишнора и до Сарфа — и этот болван поверил мне. Он тут же выложил мне то, что я хотел знать, и даже осведомился, доволен ли я.
Непосредственная опасность от рук моих друзей Обсле, Джегея и других мне не угрожала. Они обеспечили свою безопасность, принеся в жертву Посланца, и верили, что я не причиню им неприятностей. Пока я не пошел к Шуссгису, никто в Сарфе, кроме Гаума, не считал меня достойным особого внимания, но теперь они должны будут сидеть у меня на пятках. Мне же было необходимо покончить со всеми делами и скрыться от них. Так как у меня не было возможности откровенно поговорить с кем-нибудь в Кархиде, так как почту можно было прочитать, а разговоры по телефону или связь по радио подслушать, я в первый раз отправился в Королевское Посольство. Во главе его стоял Сардон рем ир Ченевич, которого я хорошо знал по встречам еще при дворе. Он сразу же согласился переправить Аргавену сообщение о том, что случилось с Посланцем и где он сейчас находится в заключении. Я доверял Ченевичу, умному и честному человеку, что послание не будет перехвачено, хотя не мог и предположить, как Аргавен его воспримет или что сделает с ним. Я хотел, чтобы у Аргавена была эта информация на тот случай, если корабль Посланца внезапно опустится из туч; в то время я еще лелеял надежду, что он успел связаться с кораблем до того, как Сарф арестовал его.
Я все время подвергался опасности, а после того, как вошел в посольство, опасность стала непрерывной. Выйдя из его дверей, я сразу же направился в грузовой порт Южной стороны: и день Одстрет месяца Сасми еще не подошел к полудню, как я покинул Мишнор так же, как и попал в него, то есть грузчиком на машине. У меня с собой был мой старый пропуск, хотя он уже несколько устарел, чтобы с его помощью я мог получить новую работу. Подделывать бумаги в Оргорейне, где их проверяют по пятьдесят два раза на дню, слишком опасно, но рисковать мне было не в новинку, и старый приятель на Рыбьем Острове показал мне, как это делается. Я нахально присвоил себе другое имя, но ничто другое не могло спасти меня и дать мне возможность через весь Оргорейн добраться до берега Восточного моря.
Когда караван машин миновал Мост Кундерер и покатил по просторам Мишнора, мысли мои были целиком на западе. Осень уже уступала место зиме, и я должен был добраться до своей цели прежде, чем дороги закроются для оживленного движения и пока я еще могу кое-что приобрести. Когда я был в Администрации Долины Синотт, я видел Добровольческие Фермы и говорил с их бывшими заключенными. Я с тревогой припоминал, что мне довелось увидеть и услышать. Посланец, так тяжело переносящий холод, что накидывал плащ, когда температура достигала всего тридцати градусов, не переживет зимы в Пулефене. Это заставляло меня спешить, но караван двигался не торопясь, меняя путь от города к городу, то к северу, то к югу, разгружаясь и снова беря груз, так что мне потребовалось не меньше полумесяца, чтобы добраться до Этвена, лежащего в устье Эсагеля.
В Этвене мне повезло. Разговорившись с человеком из Пропускного Пункта, я услышал о торговцах мехами пестри, которые живут выше по реке, узнал, как охотники с лицензиями добираются по реке на санях или вездеходах через Тарренпетский Лес почти до самых Льдов. И в ходе разговора о ловле капканами у меня родилась мысль взять на себя эту роль. Пестри с белым мехом водятся в Земле Керма и на Плоскогорье Гобрина; они предпочитают места, куда не доносится дыхание ледников. Я охотился на них в дни моей молодости в хвойных лесах Керма, почему же не поохотиться на них сейчас в хвойных лесах Пулефена?
Здесь, на северо-западе, в таком отдалении от Оргорейна, на обширных диких пространствах к западу от Симбенсина люди появляются и исчезают, как им нравится, потому что тут не хватает Инспекторов держать всех под постоянным надзором. Что-то из остатков прежней древней свободы. Этвен — это невзрачный порт, сложенный из серого камня у залива Эсагел, улицы которого постоянно продуваются сырым ветром с моря, и большинство его обитателей — немногословные, откровенные и суровые моряки. Я с благодарностью говорю об этом городе, где ко мне пришла удача.
Я купил лыжи, высокие сапоги для снега, капканы и провизию, получил охотничью лицензию, выправил все прочие документы в Бюро Сотрапезничества и ушел из Эсагеля вместе с группой охотников, которых вел старик по имени Маврива. Река еще не встала, и на дорогах пока еще использовался колесный транспорт, потому что на побережье даже в этот последний месяц года дождило куда чаще, чем шел снег. Большинство охотников решило дожидаться, пока окончательно не установится зима, когда они смогут подняться по Эсагел на вездеходах, но Маврива решил пораньше уйти на север и расставить капканы на пестри, когда они пойдут из лесов по путям миграции. Маврива был знаком с Плоскогорьем, Северным Симбенсином и Огненными Холмами, как мало кто, и в эти дни, когда мы поднимались вдоль реки, я узнал от него много того, что мне пригодилось впоследствии.
В городке Туруфе я откололся от группы, сказавшись больным. Они пошли дальше к северу, я же свернул на северо-восток, держа путь к высоким предгорьям Симбенсина. Несколько дней я провел, изучая окружающую местность, а затем, спрятав почти весь свой груз в отдаленной долине в двенадцати или тринадцати милях от Туруфа, я вернулся в город, войдя в него на этот раз с юга. Словно готовясь к охоте с капканами, я купил лыжи, снежную обувь, провизию, меховой спальный мешок и зимнюю одежду — все заново, кроме того, я приобрел плиту Чабе, палатку из искусственной кожи и легкие сани, на которые все можно было погрузить. Затем мне осталось лишь ждать, когда дожди перейдут в снегопад и грязь заледенеет: погода должна была скоро измениться, потому что я провел больше месяца, добираясь из Мишнора в Туруф. Ко дню Архад месяца Терна ударили морозы, и снег, которого я так ждал, выпал густым слоем.
Ранним утром я преодолел электрическую изгородь Пулефена, и все мои следы тут же были занесены снегопадом. Сани с грузом я оставил в русле ручья, протекавшего через лес к востоку от Фермы, и со мной были только снегоступы; встав на них, я пошел прямо через главные ворота Фермы. Там я показал бумаги, которые подделал, сидя в ожидании в Туруфе. Теперь на них была «синяя печать», представлявшая меня как Тенера Бента, условно осужденного, в соответствии с которой я должен был отбыть тут два года в роли стражника. Бдительный Инспектор, конечно же, придрался бы к этой потрепанной бумаге, но бдительных тут не оказалось.
Ничего нет легче, чем попасть в тюрьму. Я был даже несколько разочарован.
Мой начальник отругал меня за то, что я явился на день позже, чем было указано в моем приказе, и послал в бараки. Обед уже кончился и, к счастью, сегодня уже было слишком поздно для получения форменных сапог и мундира, когда мне надо было бы расстаться со своей добротной одеждой. Оружия мне не выдали, но я нашел возможность стащить его, зайдя на кухню и потребовав у повара накормить меня. Пистолет у повара висел на гвозде над очагом. Я украл его. Наносить смертельные раны он не мог, скорее всего, оружие стражников и не было предназначено для этого. На этих Фермах людей не убивали, а просто не мешали голоду, холоду и отчаянию делать свое дело.
Здесь было тридцать или сорок надзирателей и сто пятьдесят или сто шестьдесят заключенных, большинство из которых повалилось спать, хотя только что миновал Четвертый Час. Меня сопровождал молоденький надзиратель, который взялся мне показать заключенных. Глядя на них, спящих в слепящем свете большого помещения, я преисполнился надежды, что мне повезет в первую же ночь, пока я еще не вызвал подозрений. Все лежали, укрывшись с головой в своих деревянных ящиках, как дети в утробе матери, с бесстрастно закрытыми глазами. Все, кроме одного, слишком длинного, чтобы он мог спокойно разместиться на своем месте, с темным, как череп, лицом, с провалившимися закрытыми глазами, со свалявшимися длинными волосами.
Удача, которая привела меня в Этвен, теперь дала мне в руки целый мир. Я никогда не обладал особыми дарованиями, кроме четкого понимания, когда надо хвататься за большое колесо судьбы и вращать его, после чего я начинал действовать. Я подумал о предсказании, на которое в прошлом году в Эренранге не обратил внимания, и решил, что этого больше не повторится. Было большим счастьем снова ощутить прилив уверенности в себе, ощущение, что я снова могу управлять моей фортуной, которая теперь будет подчиняться только мне, как сани, летящие по крутому склону.
Так я продолжал изображать из себя тупоголового типа, отличающегося разве что лишь неумеренным любопытством, они оставили меня на ночную смену; к полуночи я вместе с другим стражником заступил на смену, и мой напарник крепко уснул. Я же продолжал неустанно ходить по помещению, время от времени приглядываясь к нарам. Разрабатывая план действий, я чувствовал готовность и тела и духа войти в дотх, потому что в душе я никогда не уклонялся от вызова, который мне бросали силы Тьмы. Незадолго до рассвета я снова зашел в спальное помещение и из пистолета, украденного у повара, послал в мозг Дженли Ая импульс в одну сотую долю секунды, после чего, стащив его с ложа, вскинул тело на плечи и понес в караульное помещение.
— Что случилось? — сонным голосом спросил другой стражник. — Да оставь ты его!
— Он мертв.
— Еще один? Клянусь потрохами Меше, зима еще не очень холодная. — Он повернул голову, чтобы посмотреть на лицо Посланца, которое болталось у меня за спиной. — А, это тот, Извращенец. Клянусь Оком, я не верил тому, что рассказывают о кархидцах, пока не увидел его. Ну и уродина. Всю неделю он провел на нарах в стонах и вздохах, но я не думал, что он вот так возьмет и скончается. Ладно, иди кинь его где-нибудь снаружи, где он полежит до рассвета, и не стой тут как дурак с мешком турда…
Идя по коридору, я остановился у дежурки, и хотя меня как стражника не должны были останавливать, я разыскал стенную панель, на которой были все выключатели и тумблеры тревоги. Табличек над ними не было, но охрана нацарапала буквы, чтобы не утруждать мозги в спешных случаях. Решив, что буквы «Ог» обозначают «ограждения», я повернул выключатель, отключив ток во внешней системе ограждения Фермы, а затем вышел, продолжая нести Ая на плечах. Проходя мимо стражника в дежурке у дверей, я сделал вид, как мне невыносимо тяжело нести этот груз, хотя сила дотха настолько наполняла и вела меня, что я боялся показать наблюдателю, как невесом был для меня этот груз. Я мог нести или тащить тело человека, гораздо тяжелее меня.
— Мертвый заключенный, — сказал я, — и мне приказали вытащить его из барака. Куда его кинуть?
— Не знаю. Тащи куда-нибудь. Сунь под навес, чтобы не занесло снегом, а то мы его потеряем, а следующей весной он начнет смердеть. Идет снег
— Ладно, ладно, — сказал я, выволакивая мой груз наружу и поворачивая за угол барака, который скрыл меня от глаз. Я снова взвалил Посланца на плечи, прошел к северо-востоку несколько сот ярдов, перебрался через безопасное теперь заграждение и, спустив груз с плеч, перелез через поваленное дерево, еще раз положил Дженли себе на плечи и, сколько было сил, поспешил к реке. Я не успел удалиться от изгороди на порядочное расстояние, когда услышал пронзительную трель свистка и ослепительное сияние прожекторов. Снегопад скрывал мою фигуру, но он не был такой обильный, чтобы через несколько минут засыпать следы. И все же, когда я спускался к реке, они еще не напали на мои следы. Под деревьями была сухая земля, и я двинулся на север, то и дело бредя по воде, когда земля исчезала из-под ног; речушка, стремительный небольшой приток Эсагеля, еще не замерзла. Вставал рассвет, и я прибавил шагу. Следуя по ходу ручья, уходившего в лес, я добрался до ущелья, где были спрятаны мои сани, к которым я привязал Посланца, навалив на него и вокруг него весь груз, чтобы получше укрыть его, и набросил сверх всего маскировочное полотнище; затем я торопливо переоделся и наскоро перекусил, потому что огромное напряжение дотха стало сказываться острым чувством голода. После того я двинулся на север по Главной Лесной Дороге. Прошло довольно много времени, и мне навстречу вышла пара лыжников.
Теперь на мне были одежда и снаряжение бродячего охотника, и я рассказал им, что стараюсь встретить команду Мавривы, которая ушла на север в последние дни месяца Гренде. Они знали Мавриву и, посмотрев охотничью лицензию, не усомнились в моей истории. Они не предполагали, что беглец может двинуться к северу, потому что в той стороне от Пулефена нет ничего, кроме густых лесов и Льдов; чувствовалось, что они вообще не очень заинтересованы в поимке беглого. И почему они должны были иначе вести себя? Они ушли вперед и только через час снова миновали меня, возвращаясь обратно на Ферму. Одним из них был тот парень, с которым я виделся на вахте. Он ни разу не посмотрел мне в лицо, хотя оно было перед ним полночи.
Когда они окончательно скрылись из виду, я свернул с дороги и весь день описывал широкий полукруг по лесу, который должен был вывести меня к подножию холмов на востоке от Фермы, после чего мне надо было взять направление прямо на восток и пробираться сквозь дикие нехоженые дебри к скрытой долине над Туруфом, где я укрыл все свое снаряжение. Пробираться, таща за собой сани, на которых лежал груз значительно больше моего веса, было нелегко, но снег был плотный, начинавший твердеть, и я был в дотхе, не оставлявшем меня. Мне никогда не приходилось находиться в таком состоянии больше часа, но я знал, что кое-кто из Стариков могли работать с полной мощью день, ночь и даже еще дольше. В таком состоянии меня ничего не беспокоило, кроме заботы о Посланце, который давно уже должен был прийти в себя после той небольшой дозы сонорного удара, которым я наградил его. Он лежал не шевелясь, а у меня не было времени заняться им. Неужто его организм и его тело так отличаются от наших, что легкий паралич для нас означает для него гибель? Когда колесо судьбы начинает вращаться под вашими руками, вы должны очень внимательно следить за своими словами: а я дважды назвал его мертвым, да и тащил его, как носят трупы. Когда я нес его через холмы, ко мне пришла мысль, что, может быть, он и в самом деле мертв — а тогда исчезла бы и моя удача. От всего этого я потел и чертыхался, сила дотха утекала из меня, как вода из разбитого кувшина. Но я продолжал делать свое дело, и дотх не покинул меня, пока я не добрался до убежища у подножия холма, где расставил палатку и вплотную занялся Посланцем. Я открыл коробку с высококалорийными кубиками суперпищи, которыми, в основном, и питался, но сделал из них похлебку, потому что он предельно отощал. На его руках и груди были язвы, натертые грубым спальным мешком. После того, как я промыл и перевязал раны и уложил его в теплом меховом спальнике, укрыв, как мог, от зимнего холода, больше ничего для него сделать я не смог. Непроглядная темнота ночи и воздаяние за то, что я по своей воле заставил тело и дух работать с предельным напряжением, тяжело навалились на меня. Лежа в темноте, я понимал, что могу доверять только себе и ему.
Мы уснули. Падал снег. Всю ночь и день и еще ночь, когда я спал, провалившись в сон
Силы мои только начинали восстанавливаться, и я чувствовал себя слабым и сонным, но, едва только встав, я дал Посланцу похлебку, понемногу кормя его с ложки. К вечеру этого дня, если он и не пришел полностью в себя, к нему стала возвращаться жизнь. Он приподнялся с криком, словно охваченный ужасом. Когда я нагнулся к нему, он попытался оттолкнуться от меня, но усилие это было чрезмерно для него, и он потерял сознание. Этой ночью он много разговаривал на языке, которого я не понимал. Его звуки странно звучали в темноте и тишине этого заброшенного места, и я слушал, как он бормотал на языке, который принадлежал другому миру, откуда он был родом. На следующий день мне пришлось нелегко, потому что, когда я ухаживал за ним, он принимал меня за одного из стражников Фермы и был преисполнен ужаса, что я впрысну ему какие-то лекарства. Он переходил с орготы на кархидский, мешая и путая их, он просил меня «не делать этого» и боролся со мной с силой, которую ему придавал страх. Это происходило снова и снова, а я еще не вышел из тангена, был слабым и вялым в движениях и желаниях, и чувствовал, что не в силах заниматься им. В этот день мне показалось, что они не только накачали его лекарствами, но и устроили ему промывку мозгов, превратив в дебила или слабоумного. И представив себе это, я подумал, что лучше бы ему было умереть, когда я тащил его через лес и что удача окончательно покинула меня и меня стоило бы арестовать, когда я покидал Мишнор, и сослать на какую-нибудь отдаленную Ферму, на которой я тащил бы свой крест. Когда я очнулся от забытья, он смотрел на меня.
— Эстравен? — спросил он слабым шепотом, полным изумления.
Мое сердце подпрыгнуло. Я успокоил его, помог ему прийти в себя; в эту ночь оба мы спали крепко и хорошо.
На следующий день ему уже стало значительно лучше, и он сел, чтобы поесть. Раны на его теле затягивались. Я спросил его об их происхождении.
— Не знаю. Думаю, что от инъекций, они все время кололи меня…
— Чтобы предупредить кеммер? — Об этом я слышал от человека, сбежавшего или освобожденного с такой Фермы.
— Да. И от других, о которых я не знаю, от разных сывороток, чтобы развязать мне язык. Мне было от них очень плохо, но они продолжали вводить их. Что они хотели выяснить, что я мог им рассказать?
— Они могли не столько спрашивать, сколько стараться приручить тебя.
— Приручить?
— Насильственным вливанием составов, корректирующих поведение, сделать тебя покорным. Такая практика известна и в Кархиде. Или, может, они производили эксперимент и над тобой, и над другими. Мне рассказывали, что технику промывания мозгов при помощи лекарств они опробывают на заключенных Ферм. Услышав это, я засомневался, но теперь верю.
— У вас в Кархиде есть такие Фермы?
— В Кархиде? — сказал я. — Нет.
Он раздраженно потер лоб.
— Мне кажется, что и в Мишноре утверждают, будто у них нет ничего подобного.
— Совсем наоборот. Они хвастаются ими и показывают слайды с Добровольческих Ферм, где возвращают к нормальной жизни людей с отклоняющимся поведением и где предоставляется убежище инакомыслящим. Они даже могут показать вам Добровольческую Ферму Первого Района, как раз недалеко от Мишнора, прекрасную вывеску со всех точек зрения. Если вы считаете, что у нас есть Фермы в Кархиде, мистер Ай, вы слишком переоцениваете нас. Мы не столь изобретательный народ.
Приняв лежачее положение, он долго смотрел на светящуюся печь Чабе, которую я раскалил так, что от нее шел обжигающий жар. Затем он перевел взгляд на меня.
— Я припоминаю, вы что-то говорили мне утром, но думаю, я был еще не в себе. Где мы и как мы здесь очутились?
Я снова рассказал ему все.
— И вы просто… вышли вместе со мной?
— Мистер Ай, любой из ваших заключенных, да и вы все вместе, могли бы в любую ночь выйти за пределы Фермы. Если бы вы не были истощены, измучены, деморализованы и накачаны лекарствами, если бы у вас была зимняя одежда, и если бы у вас было, куда идти… В этом-то и заключается ловушка. Куда вы пойдете? В город? У вас нет бумаг, а без них вы ничто. В пустыню? Там нет укрытия, а без него вы ничто. Летом, как я предполагаю, на Ферме Пулефен куда больше стражников. Зимой же вас надежно охраняет сама зима, и они используют ее в этом качестве.
Слушал он меня невнимательно.
— Но вы не могли бы пронести меня и сотни футов, Эстравен. Пройти такое расстояние, почти пробежать несколько миль со мной на плечах в темноте…
— Я был в дотхе.
Он помолчал.
— Вы сами ввели себя в него?
— Да.
— Вы… вы один из Хандарраты?
— Я был воспитан в Хандарре и провел два года в Крепости Фастнесс. Многие в Земле Керма принадлежат к Хандарре.
— Я считал, что после дотха предельное напряжение организма приводит к беспамятству…
— Да, человек впадает в глубокий сон, который называется танген. Он длится куда дольше, чем период дотха, и когда организм начинает восстанавливать силы, очень опасно противостоять этому. Я проспал почти двое суток. Я и сейчас в тангене, например, на гору мне не подняться. В это время одолевает и жуткий голод; я съел большую часть запасов, которых, как я планировал, хватит мне на неделю.
— Ладно, — скрывая раздражение, торопливо сказал он. — Вижу, что могу доверять вам, а что мне еще остается делать, как не положиться на вас. Вот я, а вот вы. Но я не понимаю… Я не понимаю, зачем вы все это делали.
Здесь мой гнев чуть не вырвался наружу, и мне пришлось уставиться на ледоруб, лежащий рядом с моей рукой, и так я сделал, не глядя на него и ничего не говоря, пока не почувствовал, что гнев мой улегся. К счастью, в сердце моем в этом состоянии не было ни огня, ни стремительности слов и действий, и я сказал себе, что он невежественный человек, чужак, измученный и запуганный. Утвердившись в своей правоте, я сказал наконец:
— Я считаю, что есть и моя ошибка в том, что вы явились в Оргорейн и очутились на Ферме Пулефен. И я старался исправить ее.
— Вы не имели отношения к моему приезду в Оргорейн.
— Мистер Ай, мы смотрим на одни и те же события разными глазами. Я был неправ, считая, что оба мы одинаково оцениваем их. Разрешите мне вернуться к событиям прошедшей весны. Я начал уговаривать Короля Аргавена подождать, не выносить решения относительно вас и вашей миссии хотя бы полмесяца, до Церемонии Замкового Камня. Ваша аудиенция была уже подготовлена, и было бы неплохо, чтобы она состоялась, пусть даже и без ощутимых результатов. Я думал, что вы все это понимали, но тут я ошибался. Слишком многое я предоставил на волю случая; я решил не обижать вас советами, я думал, что вы чувствуете и понимаете опасность, исходящую от того, что Пеммер Хардж рем ир Тибе стал членом кьоремми. Если бы у Тибе были весомые причины опасаться вас, он мог бы обвинить вас в том, что вы служите какой-то фракции, и тогда Король Аргавен, который вообще очень легко поддается страхам, приказал бы убить вас. Пока Тибе рвался наверх и обладал властью, я хотел, чтобы вы не показывались на виду и жили в безопасности. И так уж случилось, что вместе с вами я потерял все. Я был обречен на падение, хотя не знал, что оно состоится в тот вечер, когда мы беседовали с вами, но никто из премьер-министров Аргавена не занимал эту должность слишком долго. Получив приказ об Изгнании, я уже не мог связаться с вами, хотя вас и оскорбило мое неблагородство, но тем самым я уберег вас от еще большей опасности. Я явился сюда в Оргорейн. Я пытался как-то дать вам понять, что вы тоже должны отправляться в Оргорейн. Я обратился к тем, кому я доверял среди Тридцати Трех Сотрапезников, чтобы обеспечить ваше появление в Оргорейне, и без их помощи вы не попали бы в страну. Они видели, и я поддерживал это их стремление, в вас путь к обретению власти, путь, позволяющий избежать растущего соперничества с Кархидом, к восстановлению свободной торговли, возможность вырваться из когтей Сарфа. Но они были полны опасений, они боялись действовать. Вместо того, чтобы оповестить о вас, они вас скрывали, и поэтому потеряли предоставлявшиеся им возможности. Они выслали, продали вас Сарфу, спасая собственные шеи. Я слишком полагался на них, и в этом была моя ошибка.
— Но с какой целью… зачем нужны все эти интриги, все эти тайны, заговоры, стремление к власти — зачем все нужно, Эстравен? За что боретесь вы?
— За то же, за что и вы; за союз моего мира с другими мирами. А что вы думали?
Мы сидели и смотрели друг на друга по обеим сторонам раскаленной печки, словно пара деревянных болванчиков.
— Вы хотите сказать, что если даже один Оргорейн вступит в союз…
— Пусть это будет хотя бы Оргорейн. За ним скоро последует и Кархид. Вы считаете, я буду вести игры с шифтгреттором, когда так много поставлено на карту для всех нас, для моих соплеменников? Какое имеет значение, какая страна первой проснется, лишь бы она просыпалась побыстрее.
— Черт возьми, как я могу верить во все, что вы говорите! — взорвался он. Из-за слабости он еще еле говорил. — Если все это правда, вы должны были раньше объяснить мне все, еще прошлой весной, что избавило бы нас обоих от путешествия в Пулефен. Ваши старания ради меня…
— Потерпели неудачу. И подвергли вас опасности, причинили вам и боль, и унижение. Я знаю. Но если бы я из-за вас вступил в открытую схватку с Тибе, вы были бы сейчас не здесь, а гнили в могиле в Эренранге. А теперь тут есть несколько человек и несколько в Кархиде, которые верят вам, потому что слушали мои рассказы. Они еще могут нам пригодиться. Моя самая большая ошибка была в том, как вы говорили, что я не открылся полностью перед вами. Я не привык к таким поступкам. Я не привык ни давать, ни принимать советы и поношения…
— Я не хотел быть несправедлив к вам, Эстравен…
— И все же вы несправедливы. Это странно. Я единственный человек во всем Геттене, который полностью верит вам, и я единственный человек на Геттене, которому вы полностью отказываете в доверии.
Он опустил голову на руки. Наконец он сказал:
— Простите, Эстравен. — В этих словах были и извинение и признание.
— Суть дела в том, — сказал я, — что вы и не можете и не хотите поверить в то, что я верю вам.
Поднявшись, потому что затекли ноги, я почувствовал, что дрожу от гнева и усталости.
— Научите меня своей телепатии, — сказал я, стараясь говорить спокойно и без вражды, — своему языку, который не знает лжи. Научите меня ему и потом спрашивайте, почему я сделал то, что сделано.
— Я хотел бы так поступить, Эстравен.
Я проснулся. До сих пор мне было странно и невероятно просыпаться в темном и теплом коконе и убеждать себя, что это палатка и спальный мешок, в котором я лежу, что я жив и что я не в Пулефене. На этот раз при пробуждении я испытал не удивление, а умиротворенное благодарное чувство мира и покоя. Сев, я зевнул и постарался пальцами причесать растрепанные слежавшиеся волосы. Я посмотрел на Эстравена, который недвижно лежал, вытянувшись в своем спальнике в двух футах от меня. На нем не было ничего, кроме брюк, ему было жарко. Взгляду моему было открыто его смуглое замкнутое лицо, оказавшееся на свету. Во сне Эстравен, как и любой спящий, выглядел слегка поглупевшим: черты его овального сильного лица расслабились и помягчели, на верхней губе и над густыми бровями выступили капельки пота. Я припомнил, как, залитый солнечным светом, во всех одеяниях, подобающих его фигуре, он стоял, потея, на параде в Эренранге. Теперь он был полуобнаженным и беззащитным в холодном свете наступающего дня, и в первый раз я увидел его таким, каким он был.
Проснулся он поздно и двигался медленно. Наконец, зевая, он поднялся и, натянув рубашку, высунул голову наружу, чтоб поинтересоваться погодой, а затем спросил меня, не хочу ли я чашку орша. Когда он увидел, что я уже успел выбраться наружу и приготовил котелок варева из той воды, что он поставил на печь прошлым вечером, чтобы она не превратилась в лед, он, взяв чашку, суховато поблагодарил меня, сел и стал есть.
— Куда мы отсюда направимся, Эстравен?
— Это зависит от того, куда вы хотите идти, мистер Ай. И какой вид путешествия вы предпочитаете.
— Каким образом нам скорее всего выбраться из Оргорейна?
— Идти на запад. К берегу. Тридцать миль или около того.
— И что потом?
— Гавани здесь замерзают или уже замерзли. Во всяком случае, зимой ни одно судно не пойдет в рейс. Следовательно, нам придется пережидать, скрываясь где-нибудь до следующей весны, когда большие торговые суда будут уходить из Сита и Перунтера. Если эмбарго на торговлю будет продолжаться, в Кархид они не пойдут. И мы должны продумать, как нам исчезнуть отсюда в роли торговцев. К сожалению, я без денег.
— Есть ли какой-нибудь другой выход?
— В Кархид. По суше.
— Как далеко придется идти — тысячу миль?
— Да, если двигаться по дорогам. Но идти по ним мы не можем. Мы не пройдем мимо первого же Инспектора. Единственный путь для нас — идти к северу через горы, на восток через Гобрин и спускаться вниз к Заливу Гаттен.
— Вы имеете в виду, что Гобрин придется пересекать по ледяному щиту?
Он кивнул.
— Но ведь зимой это невозможно, не так ли?
— Только, если нам будет сопутствовать удача. С одной стороны, Ледник лучше всего пересекать зимой. Хорошая погода, как вы знаете, стоит на всем протяжении ледника, где лед отражает солнечное излучение, штормы бушуют только по его окраинам. Отсюда и идут легенды о Месте среди Молний. Нам должно повезти. Это все.
— Значит, вы серьезно думаете…
— В противном случае для меня не имело бы смысла спасать вас с Фермы Пулефен.
Он по-прежнему был печален и угрюм. Разговор прошлой ночью дорого достался нам обоим.
— Если я правильно понимаю вас, вы считаете, что в переходе через ледник меньше опасности, чем ждать до весны, пока вскроется море?
Он кивнул.
— Одиночество, — лаконично объяснил он.
Я обдумал его слова.
— Я думаю, что вы должны учесть и мою неподготовленность. Я очень далек от вашего умения так противостоять холоду. Я не очень хорошо хожу на лыжах. Я в плохой форме — хотя чувствую себя куда лучше, чем несколько дней назад.
Он снова кивнул.
— Думаю, что мы как-нибудь справимся, — сказал он с такой откровенной простотой, которую я еще недавно принимал за иронию.
— Хорошо.
Посмотрев на меня, он допил свой чай. Чаем он может быть назван лишь условно: заваренный на поджаренных зернах перма, орш представляет собой коричневый, горьковатый напиток, насыщенный витаминами А и С, и с сахаром напоминает приятное стимулирующее питье, как чай из лобелии. Там, где на Зиме нет пива, появляется орш, а там, где нет ни пива, ни орша, там нет и людей.
— Будет трудно, — сказал он, опуская чашку. — Очень трудно. Если нам не повезет, мы не доберемся.
— Я лучше умру во льдах, чем в этой крысиной норе, откуда вы меня вытащили.
Он прожевал кусок сухого хлебного яблока, предложил мне ломоть его и сам принялся задумчиво жевать, не двигаясь с места.
— Нам нужны еще припасы, — сказал он.
— Что произойдет, если мы с вами доберемся до Кархида? Вы же считаетесь изгнанником.
Он посмотрел на меня темными непроницаемыми глазами выдры.
— Да. Предполагаю, что мне и придется им оставаться.
— И когда они выяснят, что вы помогли бежать их пленнику?
— У них нет в этом необходимости. — Слабо улыбнувшись, он сказал — Первым делом, мы должны пересечь Лед.
Наконец я не выдержал.
— Эстравен, простите ли вы мне мои вчерашние слова…
—
— Да.
— Отлично. — С этими словами он исчез. Я не встречал человека, который в меняющихся обстоятельствах действовал бы так стремительно и точно, как Эстравен. Я уже пришел в себя и был полон желания двинуться в путь, он вынырнул из тангена, и в ту секунду, когда его покинуло оцепенение, Эстравена уже не было. Он не суетился и не торопился, но был в состоянии постоянной готовности к действию. Оставались тайной истоки его выдающейся политической карьеры, с которой он расстался ради меня; здесь крылось и объяснение его веры в меня и преданности моей миссии. Как только я появился, он уже был готов помогать мне. Единственный человек на Зиме.
Тем не менее, он считал себя медлительным, вечно опаздывающим в аварийной ситуации.
Однажды он рассказал мне, что, считая себя таким тугодумом, он решил предоставить руководить своими действиями, главным образом, интуиции, которой он и объяснял все свое «везение» и то, что она редко подводила его. Он сказал это совершенно серьезно, и вполне возможно, это было правдой. Предсказатели из Крепостей — не единственные люди на Зиме, обладающие даром предвидения. Они приручили и воспитали в себе дар предвидения, но относятся к нему не очень серьезно. В этом смысле можно сказать и о Иомеште: одаренностью считается не просто предвидение, а скорее умение видеть (пусть даже в мгновенной вспышке озарения)
Пока Эстравена не было, я поставил маленькую жаровню на максимальную мощность и в первый раз почувствовал настоящее тепло: как долго мне еще не придется наслаждаться им? Я подумал, что, должно быть, уже месяц Терн, первый месяц зимы и Нового Первого Года, но в Пулефене я сбился со счета.
Жаровня Чабе была одним из тех великолепных и экономичных приспособлений, созданных геттенианами в своей тысячелетней борьбе с холодом. Ее бионические батареи были рассчитаны на четырнадцать месяцев непрерывной работы, она выдавала мощную волну тепла, будучи в то же время печкой, жаровней и фонарем, и весила не больше четырех фунтов. Без нее мы не одолели бы и пятидесяти миль. Эстравен, должно быть, потратил на нее немалую долю своих денег, которые я так высокомерно вручил ему в Мишноре. Были еще палатка из пластика, которая могла сопротивляться самой плохой погоде и в какой-то мере противостоять конденсации влаги внутри, что является просто наказанием в холодную погоду, спальные мешки из меха пестри, одежда, лыжи, сани, припасы — и все лучшего качества и вида: легкое, ценное и надежное. Если он решил раздобыть еще припасов, где он их достанет?
Он не возвращался до сумерек следующего дня. Несколько раз я выходил наружу на снегоступах, чтобы подготовить себя к переходу и попрактиковаться в ходьбе по сугробам и провалам, окружавшим нашу палатку. На лыжах ходить я умел, но со снегоступами дело у меня не шло. Я не осмеливался далеко отойти от места нашей стоянки, чтобы не потерять пути обратно: вокруг нас была глухая местность, изрезанная лощинами и руслами речушек и ручьев, бегущих с далеких восточных склонов гор, вечно покрытых облаками. У меня было вдосталь времени подумать, как мне быть в этих заброшенных местах, если Эстравен не вернется. Он появился, скатившись с крутого холма — он был прекрасным лыжником — и остановился рядом со мной, потный, уставший и тяжело нагруженный. На спине он тащил огромный мешок, набитый какими-то свертками. Дед Мороз, который вынырнул из каминной трубы на доброй старой Земле. В свертках были смесь каддика, сухие хлебные яблоки, чай и куски твердого, красного, землистого на вкус сахара, который геттениане гонят из своих корнеплодов.
— Где вы все это раздобыли?
— Украл, — сказал бывший премьер-министр Кархида, грея руки над очагом, который он так и не переключил на меньшую мощность: ему, даже ему было холодно. — В Туруфе. Тут неподалеку. — Это я с трудом мог воспринять.
Он отнюдь не гордился своим поступком и не мог даже посмеяться над ним. Кража считается мерзким преступлением на Зиме, лишь самоубийц презирают больше, чем воров.
— Первым делом мы пустим в ход это добро, — сказал он, когда я поставил на печку котелок со снегом. — Оно тяжелое.
Большинство предварительно приготовленных им припасов составляло собой рацион «сверхпищи» — обезвоженные кубики высококалорийной еды. На орготе ее называют гичи-мичи, и мы тоже так звали ее, хотя между собой, мы, конечно, говорили по-кархидски. Чтобы продержаться шестьдесят дней, тратя в день по фунту, пищи у нас хватало. После того, как мы помылись и поели, Эстравен в эту ночь долго сидел у жаровни, прикидывая и вычисляя, что у нас есть и как и когда мы должны будем пустить это в ход. Весов у нас не было, и ему пришлось в качестве меры использовать фунтовую коробку из-под гичи-мичи. Как и большинство геттениан, он отлично разбирался в калорийности и ценности для организма каждого продукта; он знал уровень своих потребностей в самых разных обстоятельствах, и с достаточной точностью то, что нужно мне. Это знание на Зиме очень ценно для выживания.
Наконец, рассчитав наш рацион, он завернулся в свой спальный мешок и заснул. Всю ночь я слышал, как он бормотал во сне различные цифры: веса, дни, расстояния…
По грубой прикидке, нам предстояло пройти около восьмисот миль. Первые сто к северу или к северо-востоку, через леса и через северные отроги Симбенсина к большому леднику, ледовому щиту, который покрывал двойной выступ Великого Континента повсюду к северу от 45-й параллели, а местами спускался даже до 35-й. Один из этих протянувшихся к югу языков находился в районе Огненных Холмов, последних вершин Симбенсина, и этот район был нашей первой целью. Здесь, считал Эстравен, среди гор мы должны будем выйти на поверхность ледового щита, который откроется перед нами среди горных склонов или же на возвышенности, куда нам предстоит подняться с одного из выбросов ледника. В дальнейшем нам придется идти непосредственно по Льдам, прокладывая к востоку путь примерно в шестьсот миль. Недалеко от Залива Гаттен мы должны будем спуститься вниз и, двигаясь к юго-востоку, одолеть последние пятьдесят или сто миль по Шенсейским Болотам, на которых в то время будут лежать десять или двадцать футов снега, вплоть до границы с Кархидом.
Всю дорогу, от старта до финиша, нам придется идти по необитаемым и невозможным для жизни местам. Там мы не встретим ни одного Инспектора. Об этом надо было думать в первую очередь. У меня вообще не было никаких бумаг, а Эстравен сказал, что его документы очередной подделки просто не выдержат. Во всяком случае, хотя мне и пришлось многое перенести, я не изменился настолько, что меня не узнал бы любой, кто взглянет на меня. С этой точки зрения, маршрут, разработанный Эстравеном, был очень практичным.
Во всех остальных смыслах он был чистым сумасшествием.
Я держал свое мнение при себе, потому что твердо решил, что уж если мне придется погибнуть, то лучше, чтобы это случилось в пути бегства. Тем не менее, Эстравен все время думал над другими вариантами. На следующий день, когда мы тщательно укладывали и упаковывали груз на санях, он сказал:
— Если бы вы вызвали Межзвездный Корабль, когда он мог бы опуститься?
— В любое время, от восьми дней до полумесяца, в зависимости от того, где он находится на своей орбите по отношению к Геттену. Он может быть и по другую сторону солнца.
— Не быстрее?
— Не быстрее. Траектория кораблей НАФАЛ должна учитывать условия в солнечной системе. И корабль может двигаться в ней только на ракетной тяге, что займет у него самое малое восемь дней пути. А в чем дело?
Прежде чем ответить, он туго затянул шнур и тщательно завязал его.
— Я думал, не стоит ли обратиться за помощью к вашему миру, поскольку мой оказался беспомощным. На Туруфе есть радиомаяк.
— Какой мощности?
— Небольшой. Ближайший крупный передатчик должен быть в Кухумее, примерно в четырехстах милях к югу отсюда.
— Кухумей ведь большой город, не так ли?
— Четверть миллиона душ.
— Нам придется где-нибудь найти передатчик, а затем скрываться минимум восемь дней, так как Сарф кинется нас искать. Шансов немного…
Он кивнул.
Я вытащил последний мешок с каддиком из палатки, пристроил его на сани и сказал:
— Если бы я только вызвал корабль той ночью в Мишноре — той ночью, когда вы предупреждали меня — когда я был арестован… но мой ансибл остался у Обсле. Я думаю, он и сейчас у него.
— Может ли он его использовать?
— Нет. Не сможет даже случайно, возясь с ним. Установка координат очень сложная вещь. Но если бы только он оказался у меня в руках!
— Если бы только я знал, какая игра развертывается в тот день, — сказал он, улыбаясь. Он ни о чем не сожалел и не сокрушался.
— Думаю, что вы знали обо всем. Но я не верил вам.
Когда сани были нагружены, он настоял на том, чтобы весь остаток дня мы провели в безделье, накапливая энергию. Он расположился под пологом палатки, делая записи в маленьком блокноте, набрасывая своим мелким быстрым почерком вертикальные строчки кархидского письма — отчет за прошедшие дни. Он не мог делать записи в предыдущий месяц, и это волновало его, так как он очень аккуратно вел их. Они предназначались, как я предполагал, чтобы стать рассказом, который должен будет связать Эстравена с его семьей, с Очагом Эстре. Стало мне это ясно позже; в то время я еще не знал, что он пишет, и просто сидел, намазывая лыжи или бездельничая. Начав насвистывать какой-то мотив, я остановился. У нас была только одна палатка, и если мы не хотим своим присутствием довести друг друга до сумасшествия, придется внимательно следить за своим поведением, забыв о самолюбии… Когда я начал насвистывать, Эстравен посмотрел на меня, но в его взгляде не было раздражения. Он смотрел на меня, скорее, с мечтательным выражением и сказал:
— Мне нужно было узнать о вашем корабле еще в прошлом году… Почему они послали вас сюда, в наш мир, одного?
— Первый Посланец в мир всегда приходит один. Один чужестранец вызывает любопытство, а два считается вторжением.
— Жизнь Первого Посланца ценится довольно дешево.
— Нет, Эйкумена ничью жизнь не считает слишком дешевой. И из этого следует, что в случае опасности лучше пожертвовать одной жизнью, чем двумя или двадцатью. Кроме того, посылать людей в большие прыжки через время обходится недешево. Как бы там ни было, я сам напросился на это дело.
— Честь в опасности, — произнес он, скорее всего, пословицу, потому что мягко добавил. — Мы будем на вершине славы, когда достигнем Кархида…
Слушая его голос, я поймал себя на том, что в самом деле верю: мы достигнем Кархида, одолев восемьсот миль гор, долин, провалов, вулканов, ледников, снежных и ледяных покровов, замерзших болот и застывших заливов, пустынных и безжизненных, где невозможно укрыться и где бушуют штормы пика зимы середины Ледниковой Эпохи. Он сидел, продолжая заполнять свой дневник с той же упрямой медлительной тщательностью, что я подметил и в поведении сумасшедшего короля, и сказал:
—
В его «когда» звучали отнюдь не беспредметные надежды. Он рассчитывал оказаться в Кархиде в день Архад месяца Аннера, на четвертый день четвертого месяца зимы. Мы должны были пуститься в путь завтра, в тринадцатый день первого месяца зимы, Торменбод Терн. Нашего рациона, если он правильно его рассчитал, должно было хватить нам на три геттенианских месяца, на 78 дней, то есть, мы должны были в течение семидесяти дней делать по двенадцать миль в день, что и должно было привести нас в Кархид в день Архад месяца Аннера. Все было рассчитано, и нам не оставалось ничего другого, как погрузиться в глубокий сон.
Поднявшись на рассвете, мы натянули снегоступы и вышли, сопровождаемые легким снегопадом. Склоны холмов были покрыты
Если мы могли идти с такой скоростью по глубокому снегу, тяжело нагруженные, по пересеченной местности, холмы и взгорки которой все время попадались нам под ноги, то, конечно же, на Льду, где лежит твердый снег, дорога ровнее, а груза станет меньше, нам удастся идти куда быстрее. До сих пор моя вера в Эстравена носила бессознательный характер; теперь же я поверил ему безоговорочно. Через семьдесят дней мы будем в Кархиде.
— Вам доводилось раньше путешествовать таким образом? — спросил я его.
— С санями? Часто.
— Делали длинные переходы?
— Как-то осенью несколько лет назад прошел по Льдам Керма пару сотен миль.
Нижняя часть Земли Керма, гористый полуостров, расположенный в основном на юге полуконтинета Кархида, был, как и в северной части, покрыт ледником. Обитатели Великого Континента Геттена живут на полосе земли между двумя белыми стенами. Уменьшение солнечной радиации на восемь процентов, как они подсчитали, заставит стены слиться вместе, и тогда не будет ни земли, ни людей, останется только лед.
— Зачем?
— Из-за любопытства, ради приключений. — Помедлив, он слегка улыбнулся. — Преодоление комплексов интеллектуальной жизни, — сказал он, цитируя одно из моих выражений, которые я принес из Эйкумены.
Оба мы, сидя в теплой палатке, испытывали удовольствие от общества друг друга. Мы пили горячий орш, ожидая, пока будет готова каша из каддика.
— Нас было шестеро, — сказал он. — Все очень молоды. Мой брат и я из Эстре, четверо наших друзей из Стока. Цели у нашего путешествия не было. Мы хотели посмотреть на Теремандер, гору, которая возвышается над всеми Льдами. Мало кто из людей был у ее подножия.
Каша поспела — еда, которая совершенно отличалась от густой безвкусной массы на Ферме Пулефен; по вкусу она напоминала поджаренные орехи на Земле и восхитительно обжигала рот. Согревшись и размякнув, я сказал:
— Лучшая пища, которую мне доводилось есть на Геттене, всегда была связана с вами, Эстравен.
— Но не на том банкете в Мишноре.
— Да, вы правы… Вы ненавидите Оргорейн, не так ли?
— Мало кто из орготцев знает, как надо готовить. Ненавидеть Оргорейн? Нет. С чего бы? Как можно ненавидеть или любить целую страну? Тибе утверждает это, но мне его фокусы чужды. Я знаю людей, я знаком с городами, фермами, с горами, реками и холмами, я знаю, как солнце на закате освещает пашни по осени и скрывается за холмами, и с какой стати я должен возводить границу, определяя по имени и отказывая в любви тому, что вообще трудно назвать? Что значит любовь к одной стране, неужели она неминуемо связана с нелюбовью к другой стране, которая даже не заслуживает этого имени? В этом нет ничего хорошего. Что, если тут просто самолюбие? Само по себе оно хорошая вещь, но его не надо переоценивать, как и свою профессию… И поскольку я вообще люблю жизнь, постольку я люблю и холмы Эстре, но граница этой любви не означает, что за ней лежит ненависть. Да и кроме этого, надеюсь, что я просто глуп.
Глупость в понятиях Хандарры означает не обращать внимания на абстракции, а сразу же улавливать суть вещей и явлений. В его словах было что-то, присущее женскому подходу к действительности, отказ от абстракций, от идеалов, подчинение лишь тому, что дано, и это несколько смущало меня.
Все же со свойственной ему щепетильностью он добавил:
— Человек, который не противостоит плохому правительству, дурак. А если есть такая вещь, как хорошее правительство, то служить ему — большая радость.
В этом мы понимали друг друга.
— Такая радость мне известна, — сказал я.
— Да, я тоже так думаю.
Я отпил из кружки с горячей жидкостью и выплеснул остатки ее за клапан полога. Снаружи стояла глухая тьма; непрерывно шел снег, и его хлопья мелькнули в полосе света, прорвавшейся из-за полога. Снова окунувшись в сухое тепло палатки, мы разложили наши спальные мешки. Он сказал мне:
— Дайте мне тот стакан, мистер Ай.
И я сказал:
— «Мистер Ай» будет продолжаться и на Льдах Гобрина?
Он посмотрел на меня и засмеялся.
— Я не знаю, как обращаться к вам.
— Меня зовут Дженли Ай.
— Знаю. А вы пользуетесь именем моего поместья.
— Я не знаю, как в таком случае называть вас.
— Харт.
— Тогда я просто Ай. Кто пользуется первым именем?
— Братья по Очагу или друзья, — сказал он, и голос его звучал словно бы издали, хотя он лежал в двух футах от меня в палатке шириной всего восемь футов. Это не было ответом. Что может быть более надменным, чем честность? Озябнув, я забрался в свой меховой спальный мешок. — Спокойной ночи, Ай, — сказал чужеземец, и другой чужеземец ответил:
— Спокойной ночи, Харт.
Друг. Кто может считаться им в этом мире, где любой друг может стать любовницей, когда сменятся фазы луны? Нет, я наглухо запер свою принадлежность к мужскому полу; никакой дружбы с Теремом Хартом или с любым представителем его расы. Ни с мужчиной, ни с женщиной, ни с кем из них и ни с обоими, которые подвержены циклическим метаморфозам из-за прикосновения руки — существа, похищенные эльфами из человеческой колыбели, они ни плоть от плоти моей, ни друзья мне; никакой любви между нами быть не может.
Мы заснули. Я проснулся лишь один раз и слышал, как снег густым покровом опускается на палатку.
С рассветом Эстравен уже был на ногах и готовил завтрак. День обещал быть ярким. Загрузив сани, мы двинулись в путь, едва только солнце упало на верхушки густых кустов, покрывавших долину; Эстравен тащил сани спереди за лямки, а я подталкивал и направлял их сзади. Снег начал подмерзать под нашими ногами. На чистых склонах мы бежали, как собачья упряжка, не сбавляя шага. Весь день мы шли вдоль кромки леса, который граничил с Фермой Пулефен, лес из карликовых, тонких, изогнутых, покрытых сосульками деревьев тора. Мы не рискнули использовать главную дорогу, ведущую к северу, но какое-то время двигались по ее колеям, пока они шли в нужном направлении, а как только лес стал свободен от упавших деревьев и полеска, углубились в него. Несколько раз мы пересекли небольшие долины с крутыми берегами. Вечером указатель расстояния сказал нам, что мы одолели за день двадцать миль, и устали мы куда меньше, чем предыдущей ночью.
У зимы на этой планете есть то преимущество, что стоят светлые дни. Планета лишь на несколько градусов наклонена к плоскости эклиптики, во всяком случае резкой смены времен года не чувствуется, особенно в низких широтах. Время года меняется не в пределах одного полушария, а на всей планете. В конце долгой и медленной орбиты, когда планета входит в афелий и покидает его, солнечной радиации не хватает, чтобы обеспечить резкую смену времен года, холода стоят повсеместно, и поворот к серому лету от бело-фиолетовой зимы совершается постепенно. И если бы не холода, зима, в течение которой погода становится куда более сухой, чем во все остальные месяцы, была бы приятным временем года. Солнце, когда вам доводится увидеть его, стоит высоко в небе, и сияние его не уходит медленно и постепенно, как на полярных шапках земли, где и холод и ночь приходят вместе. На Геттене стоит ясная погода, холодная, ужасная, но яркая.
Уже три дня мы двигались по Тарренпетскому лесу. Наконец, Эстравен решил остановиться пораньше и разбить лагерь, чтобы поохотиться с капканами. Он решил поймать несколько пестри. Они считались одними из самых крупных животных на Зиме, размерами примерно с лису, яйцекладущие, травоядные с прекрасным серым или белым мехом. Он решил, что они пойдут нам и на пропитание, потому что пестри были съедобны. Они массами откочевывали к югу. Они были столь легки на ногу и осторожны, что за время переходов нам попались на глаза лишь два-три из них, но так как каждую прогалину в лесу покрывал мягкий снег, мы видели бесчисленную путаницу следов, все из которых вели к югу. Через пару часов западни Эстравена были полны добычей. Он ободрал шкуру с шести пестри, часть мяса повесил на мороз, а часть решил поджарить нам на ужин. Геттениане — не охотники, потому что тут очень мало дичи, на которую имеет смысл охотиться. Тут нет ни больших хищников, ни крупных травоядных, не считая морских животных. Я никогда раньше не видел, чтобы геттенианин обагрял свои руки кровью.
Эстравен посмотрел на белоснежный мех.
— Для охотников на пестри дел тут не меньше, чем на неделю, — сказал он. — И игра стоит свеч. — Он протянул мне шкуру, чтобы я пощупал ее. Мех был так нежен, мягок и глубок, что пальцы почти не чувствовали его прикосновения. Наши спальные мешки, обувь и капюшоны были подбиты этим же мехом, который был приятен глазу и великолепно сохранял тепло.
— С трудом можно себе представить, — сказал я, — что они годятся и на жаркое.
Эстравен бросил на меня краткий взгляд своих непроницаемых глаз и сказал:
— Нам нужен белок.
И он отбросил обрывки кожи, чтобы всю ночь
Он был прав, он был совершенно прав. В пестри было не больше фунта-двух съедобного мяса. Вечером я съел половину своей порции и мог бы есть и дальше, ничего не почувствовав. На следующее утро, когда мы пошли по гористой местности, я чувствовал себя, словно во мне включили дополнительный двигатель.
В этот день мы шли наверх. Приятный снежок
— Если вам не удастся просушить свои вещи, за ночь вы потеряете слишком много тепла, и вам не удастся как следует выспаться. Дневного рациона слишком мало, чтобы компенсировать потери. Мы не можем рассчитывать на то, что солнцу удастся высушить вещи, так что мы должны стараться держать их сухими.
Слушая его, я столь же тщательно, как и он, берег палатку от снега и влаги, так что от неизбежной сырости страдали лишь наша еда, наши легкие и кожа, с которой испарялась влага. Но к вечеру, когда мы ставили палатку, все промокло насквозь. Мы едва не лежали на жаровне Чабе и плотно перекусили оставшимся у нас мясом пестри, разогрев его. Указатель расстояния, игнорируя усилия, которые мы прилагали, карабкаясь на склоны, показал, что мы прошли за день всего только девять миль.
— Первый день, что мы прошли меньше намеченного, — сказал я.
Эстравен кивнул и промолчал, разламывая зубами берцовую кость дичи. Он сбросил сырую верхнюю одежду и сидел в рубашке и брюках, с босыми ступнями, распахнув воротник. Мне по-прежнему было слишком холодно, чтобы я осмелился снять плащ, куртку и обувь. Он же сидел себе, высасывая костный мозг, спокойный и собранный, и от него шла уверенность; одна прядь его густых волос упала на лоб, и он отбросил их за плечи, сам того не замечая. Он не был обескуражен. Он весь целиком принадлежал этому миру и знал его.
Первая порция мяса, которую я попробовал, вызвала у меня легкие спазмы в желудке, но ночью они усилились. В угрюмой темноте, в которой был слышен лишь неумолчный стук дождя по пологу палатки, я лежал без сна.
За завтраком он сказал:
— У вас была плохая ночь.
— Откуда вы знаете? — Он спал очень крепко, почти не шевелясь, даже когда я выходил из палатки.
Он снова посмотрел на меня.
— Что с вами?
— Понос.
Сморщившись, как от боли, он с силой сказал:
— Это мясо.
— Думаю, что да.
— Моя вина. Я должен был…
— Все в порядке.
— Вы можете идти?
— Да.
Непрерывно шел дождь. Западный ветер с моря не позволял температуре опускаться ниже тридцати градусов, даже здесь на высоте трех или четырех тысяч футов над уровнем моря. Сквозь дождь и серый туман мы не видели перед собой дальше, чем на четверть мили. Если перед нами вырастал склон, я не знал, насколько высоко он простирается: не было видно ничего, кроме пелены дождя. Мы шли по компасу, стараясь отклоняться от северного направления не больше, чем того позволяли промоины и склоны.
Ледник, лежащий на этих горных склонах, в течение сотен тысяч лет то наступал, то отступал к северу. На гранитных склонах были прорезаны тропы, длинные и прямые, словно сделанные огромным У-образным долотом. Мы тащили сани по ним, словно по дороге.
Я старался изо всех сил; впрягаясь в лямки, я чувствовал, как согреваюсь от усилий. Когда мы к полудню остановились перекусить, мне стало холодно и дурно, и я не мог есть. Мы снова двинулись, карабкаясь все вверх и вверх. Дождь шел, и шел, и шел. Ближе к вечеру Эстравен остановился под большим навесом черной скалы. Не успел я выпутаться из постромок, как он уже ставил палатку. Он приказал мне зайти в нее и лечь.
— Со мной все в порядке, — сказал я.
— Нет, это не так, — сказал он. — Слушайтесь меня.
Я повиновался, но мне не понравился его тон. Когда он влез в палатку, таща с собой принадлежности для спанья, а я сидел у плиты, готовя еду, настала моя очередь. Тем же непререкаемым тоном он сказал мне, чтобы я лежал спокойно.
— Вряд ли вам стоит мне приказывать, — сказал я.
— Прошу прощения, — тем же тоном сказал он, держась ко мне спиной.
— Вы же знаете, что я не болен.
— Нет, не знаю. Но если бы вы сами не признались мне, я должен был бы догадаться по вашему внешнему виду. Вы не восстановили силы, а переход был тяжелым. И я не знаю, где пределы ваших возможностей.
— Когда я окажусь на их грани, я скажу вам.
Меня раздражал его покровительственный тон. Он был на голову ниже меня, был сложен скорее как женщина, чем как мужчина, у него было больше жира, чем мускулов; когда мы шли рядом, я должен был укорачивать свои шаги, чтобы он мог приноровиться к ним, сдерживаться, чтобы он не бежал за санями: жеребец в упряжке вместе с мулом…
— Значит, вы считаете, что больше не больны?
— Да. Конечно, я устал. Так же, как и вы.
— Это верно, — сказал он. — Я беспокоюсь за вас. У нас впереди долгий путь.
Он не собирался покровительствовать мне. Он думал, что я болен, а больной нуждается в указаниях. Он был откровенен и рассчитывал на взаимную откровенность, которую я не мог ему предложить. Кроме того, у него не было качеств настоящего мужчины, которые соответствовали его гордости.
С другой стороны, если он хочет отложить в сторону все сложившиеся представления о шифтгретторе, что, как я предполагал, он и делал по отношению ко мне, может, я должен ответить соответствующим образом, отказавшись от моего мужского самоуважения, которое он, конечно, понимал столь же плохо, как и я шифтгреттор…
— Сколько мы сегодня прошли?
Он обернулся, одарив меня легкой мягкой улыбкой.
— Шесть миль, — сказал он.
На следующий день мы оставили за собой семь миль, на другой день двенадцать и столько же на следующий день, когда вышли из-под дождей, из-под облаков и из района, где еще встречались люди. Это было на девятый день нашего похода. Мы были на пяти или шести тысячах футов над уровнем моря, на высоком плато, полном свидетельств вулканической деятельности и хаоса, который оставило появление молодых гор: мы оказались на Огненных Холмах в отрогах Хребта Симбенсин. Плато постепенно превращалось в долину, а долина в проход между высокими склонами. Когда мы достигли конца прохода, дождевые облака поредели. Холодный северный ветер окончательно разогнал их, открыв нашим взглядам пики справа и слева, темный базальт которых был покрыт снегом, и его островки и пятна ярко сверкали на внезапно появившемся солнце. Прямо перед нами, в нескольких сотнях футов внизу, поскольку тот же ветер разогнал скрывавшие их облака, лежали извилистые долины, заваленные глыбами льда и валунами. Долины пересекала огромная стена из льда и, подняв глаза, мы увидели воочию сам Лед. Ледник Гобрин, белизна которого бесконечно простиралась к северу, и от его слепящего сияния закрывались глаза.
Тут и там в долинах, среди россыпи камней и посреди больших массивов льда, высились черные отроги скал; одна такая масса вздымалась из плоскости плато чуть ли не до вершины пиков, между которыми мы находились, и с той стороны тянулся длинный, почти на милю, шлейф дыма. Подальше был другой, дымы тянулись из огненной печи, которая открылась среди льдов.
Эстравен с упряжью на плечах стоял рядом со мной, глядя на эту величественную и невыразимо пустынную местность.
— Я счастлив, что мне довелось при жизни увидеть это, — сказал он.
Я чувствовал то же, что и он. Это прекрасно, что мы видим перед собой конец похода, но главное, о чем мы будем думать в конце — это сам поход.
Здесь, на склонах, обращенных к северу, не дождило. Снежные поля простирались до долин и террас. Мы сняли колеса, поставив сани на полозья, одели лыжи и двинулись вниз, к северу, описывая дугу, и перед нами лежала безмолвная пустота, наполненная лишь огнем и льдом, на всем пространстве которой огромными черно-белыми буквами были написаны слова СМЕРТЬ, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ. Но сани летели как перышко, и мы смеялись от радости.
ДЕНЬ ОДИРНИ МЕСЯЦА ТЕРН. Ай спросил из спального мешка:
— Что вы там пишете, Харт?
— Отчет.
Он посмеялся.
— Я должен был вести журнал для Эйкуменских досье, но никогда не мог взяться за него, если у меня не было автосекретаря, который записывал с голоса.
Я объяснил, что записки предназначены для моих людей в Эстре, которые включат их, если сочтут достойными, в Книгу Домена. Слова эти заставили обернуться мыслью к моему Очагу и сыну. Я сделал усилие, чтобы избавиться от этих воспоминаний, и спросил:
— Ваш родитель… то есть ваши родители… они живы?
— Нет, — сказал Ай. — Умерли семьдесят лет назад.
Я удивился. Моему спутнику не было и тридцати лет.
— У вас годы другой продолжительности, чем у нас?
— Нет. Ах да, я понимаю. Я же прыгал через время. Двадцать лет с Земли до Хайн-Давенанта, пятьдесят лет до Оллула, а от Оллула сюда еще семнадцать. Я жил вне Земли всего семь лет, но родился сто двадцать лет назад.
Давным-давно в Эренранге он объяснял мне, как время укорачивается на корабле, который летит меж звезд почти со скоростью света, но я не сопоставлял этот факт с продолжительностью человеческой жизни, или с жизнями тех, кого он оставлял в своем собственном мире. Когда для него проходило лишь несколько часов в этом непредставимом воображению корабле, летящем от одной планеты до другой, те, кого он оставил дома, старели и умирали, взрослели его дети… и я сказал:
— Я бы чувствовал себя изгнанником.
— Вы ради меня — а я ради вас, — сказал он, снова засмеявшись, и его легкий смех нарушил тяжелое молчание.
Эти три дня, после того, как мы спустились с перевала, были наполнены тяжелой и бесцельной работой, но Ай больше не впадал ни в уныние, ни в чрезмерные надежды: терпения у него оказалось больше, чем у меня. Может, лекарства окончательно ушли из его организма. Может быть, мы научились действовать рука об руку. Мы провели этот день, спускаясь с базальтового отрога, на который вчера вскарабкались. Из долины он выглядел как хорошая дорога среди Льда, но чем выше мы взбирались, тем больше нам встречалось каменистых осыпей и гладких каменных поверхностей, и уклон становился все круче, так что даже без саней мы не могли одолеть его. К вечеру мы спустились обратно к подножию морены, в каменистую долину. Здесь ничего не росло. Камни, россыпи гальки, валуны, грязь. Один из рукавов ледника ушел с этого склона пятьдесят или сто лет назад, оставив вокруг лишь голые кости земли, где не было ни плоти ее, ни травы. Тут и там из фумарол стлался тяжелый желтый дым, который, медленно извиваясь, тянулся по земле. В воздухе пахло серой. Температура была около 12 градусов, и вокруг было тихо и сумрачно. Я надеялся, что обильный снегопад не пойдет, пока мы не перевалим чертовы земли между этим местом и отрогом ледника, который видели с гребня в нескольких милях к западу. Он выглядел, как широкая ледяная река, спускавшаяся с плато между двумя горами-вулканами, обе из которых были увенчаны дымными шапками. Если мы успеем добраться отсюда до склонов ближайшего вулкана, то окажемся на дороге, ведущей на ледяное плато. К востоку от нас небольшой ледник превратился в ледяное озеро, но оно было все вздыблено и даже отсюда были видны глубокие провалы в нем; пересечь его с нашим снаряжением было невозможно. Мы решили идти к леднику между двумя вулканами, хотя, повернув к западу, мы теряли как минимум два дня на пути к цели, один из которых мы должны были идти к западу, а второй — выходить на прежний маршрут.
ДЕНЬ ОДПОСТХЕ МЕСЯЦА ТЕРН. Идет
ДЕНЬ ОДТОРМЕНБОД МЕСЯЦА ТЕРН. По-прежнему идет несерем. Спать больше не можем, хватит. Ай учит меня земной игре, когда маленькие камешки передвигаются по клеткам, называющейся «го», удивительно трудная игра. Как он заметил, тут вдоволь камней, чтобы наиграться в «го».
Холод он уже переносит довольно хорошо, хотя странно видеть его в куртке и плаще с опущенным капюшоном, когда температура около нуля; когда мы тащим сани, и солнце достаточно высоко, и ветер не такой резкий, он сбрасывает с себя куртку и обливается потом, как один из нас. Мы должны были договориться, какую поддерживать температуру в палатке. Он хотел, чтобы было жарко, мне больше нравилась прохлада, и удобства одного из нас означали воспаление легких для другого. Договорились о чем-то среднем, и он дрожит, когда вылезает из своего спальника, пока я обливаюсь потом в своем, но договорившись, какое место занимает в палатке каждый из нас, мы в конце концов все привели в норму.
ДЕНЬ ГЕТТЕНИ МЕСЯЦА ТХАНЕРНА. После молний прояснилось, ветер стих, термометр весь день показывает 15 градусов. Мы расположились лагерем на нижнем, западном склоне ближайшего вулкана: на моей карте Оргорейна он назван Драмнером. Карта очень плохая: большая вершина, что мы видим к западу от нас, на карте не показана, да и масштабы не соблюдены. Чувствуется, что Оргота редко бывает в своих Огненных Холмах. И в самом деле, делать здесь нечего, разве что любоваться величием этих мест. Сегодня мы в тяжелой работе прошли одиннадцать миль, сплошной камень. Ай уже спит. Я растянул сухожилие на пятке, потому что, как дурак, дернулся, когда нога попала между двумя валунами, и весь день хромал. Ночной отдых должен подлечить ногу. Завтра мы будем спускаться на ледник.
Тревожит уменьшение наших запасов, но это потому, что мы едим по полной мере. У нас девяносто — сто фунтов сухой пищи, половину которой я украл в Туруфе, и шестьдесят фунтов из них уже ушло после пятнадцати дней пути. Я начал тратить гичи-мичи по фунту в день, оставив для разнообразия два мешка смеси каддика, немного сахара и сушеной рыбы. Я был рад избавиться от тяжелого груза, что мы тащили от Туруфа. Сани стали легче.
ДЕНЬ СОРДНИ МЕСЯЦА ТХАНЕРНА. Идет двадцатый день. Ледяной дождь, ветер с гулом, словно в туннеле, летит по ледяной реке. Остановились в четверти мили от края, на длинной плоской полосе фирна. Спуск с Драмеголя был труден и крут, он шел по голым скалам и каменистым полям; край ледника был сильно изрезан трещинами, а в лед было вморожено столько камней и гальки, что мы снова поставили сани на колеса. Но не прошли мы и сотни ярдов, как колесо треснуло и ось погнулась. Тем не менее, мы впряглись в постромки. Сегодня мы сделали только четыре мили и те не в том направлении, которое нам было нужно. Стекающий ледник, похоже, делает большую дугу к западу от плато Гобрина. Между вулканами лежит пространство мили в четыре, и не так трудно добраться до его центра, хотя оно куда больше изрезано трещинами, чем я предполагал, а поверхность просто ужасная.
Драмнер извергается. Откосы его пахнут дымом и серой. Весь день под грозовыми облаками на западе сгущалась тьма. Время от времени все вокруг, облака, ледяные струи дождя, лед, воздух, окрашивалось в мрачно-багровый цвет, который затем медленно меркнул. Ледник слегка подрагивал под нашими ногами.
Эскичве рем ир Гер выдвинул гипотезу, что в Оргорейне и на Архипелаге вулканическая активность длится только последние десять или двадцать тысяч лет и предсказывает конец ледникового периода или в крайнем случае смягчение его и межледниковый период. Вулканы выбрасывают в атмосферу углекислый газ, который согревает землю, так как не позволяет излучаться в пространство тепловой энергии, отражающейся от земли, и в то же время прямая солнечная энергия доходит до земли без потерь. Средняя температура, считает он, в конце концов поднимется примерно на тридцать градусов, пока не достигнет 72 градусов. Могу только порадоваться, что при этом меня не будет. Ай говорит, что подобные теории выдвигались и учеными на Земле, чтобы объяснить прекращение последнего ледникового периода. Все эти теории бесплодны, и доказать или опровергнуть их невозможно, потому что никто не знает, почему льды приходят и почему они уходят. Лицо Невежества остается без изменений.
В темноте над Драмнером стоит огромное, плоское как стол, огненное облако.
ДЕНЬ ЭПС МЕСЯЦА ТХАНЕРНА. Счетчик расстояния показал сегодня шестнадцать миль, но на самом деле мы еле одолели половину этого расстояния от места нашей последней стоянки. Мы по-прежнему в ледяном проходе между двумя вулканами. Началось извержение Драмнера. Огненные змеи, извиваясь, ползут по его черным склонам, и когда ветер относит облака пепла и дыма, сквозь белые дымные разрывы мы их ясно видим. Воздух дрожит от постоянного свистящего гула, столь мощного, что закладывает уши и кажется, что он заполняет все пространство; все щели в скалах. Ледник непрестанно дрожит и трескается, проваливаясь у нас под ногами. Все снежные мостики, которые во время бури легли через трещины, исчезли, рухнув вниз от сотрясений, и из-под льда то и дело показывается земля. Мы идем то вперед, то назад, разыскивая окончания трещин во льдах, которые могут проглотить нас вместе с санями, затем пытаемся таким же образом перебраться через другие; все время мы стараемся двигаться на север, но вынуждены отклоняться то к западу, то к востоку. Высящийся над нами Драмеголь, очевидно, из симпатии к Драмнеру тоже начал урчать и испускать клубы ядовитого дыма.
Сегодня утром Ай сильно обморозил лицо: нос, уши, подбородок были мертвенно-серого цвета, когда я догадался взглянуть на них. Растерев, их удалось вернуть к жизни, но мы должны быть более внимательны. Ветер, который несется по Льдам, в полном смысле слова смертелен, а двигаясь, мы идем лицом к нему.
Как я буду рад, когда нам удастся миновать этот растрескавшийся и изрезанный трещинами рукав ледника между двумя ворчащими чудовищами. На горы надо смотреть, а не слушать их.
ДЕНЬ АРХАД МЕСЯЦА ТХАНЕРНА. Небольшой снег сове, между 15 и 20 градусами. Сегодня мы прошли двенадцать миль и примерно пять из них с толком; край Гобрина уже ясно виден к северу, неподалеку от нас над головами. Мы уже видим реку льда шириной примерно с милю; «река» между Драмнером и Драмеголем является только одним ее пальцем, и мы уже миновали тыльную часть руки. Обернувшись и посмотрев вниз из этого лагеря, можно увидеть ледник, разделенный, разрезанный и разорванный черными дымящимися вершинами. При взгляде вперед видно, как он расширяется, медленным изгибом поднимаясь кверху между черными обрывами земли и встречается с ледяной стеной высоко над пологом туч, дыма и снега. Шлак и зола теперь падают вместе со снегом и хрустят под ногами на льду: хорошая поверхность, чтобы просто идти, но очень трудно тащить сани, и постромки надо все время перекладывать с плеча на плечо. Два или три раза вулканические выбросы врезались в лед неподалеку от нас. Летели они с громким шипением и протаивали во льду большие отверстия. Шлак все гуще падает вместе со снегом. Мы безостановочно пробиваемся на север сквозь хаос рождающегося мира.
Да здравствует бесконечное Созидание!
ДЕНЬ НЕТЕРХАД МЕСЯЦА ТХАНЕРНА. С самого утра не выпало ни одной снежинки, хмуро и ветрено, примерно 15 градусов. Огромная часть ледника, на которой мы расположились перекусить, спускается в долину с запада, а мы на самом ее восточном краю. Драмеголь и Драмнер наконец остались где-то позади, хотя острые очертания Драмеголя по-прежнему видны на уровне глаз к востоку от нас. Мы ползли и карабкались до точки, где нам предстояло решить, то ли мы пойдем по леднику, длинной дугой загибающемуся к западу, и таким образом постепенно выйдем на ледяное плато, или же будем карабкаться по скалам примерно в миле к северу от нашего вечернего лагеря, что сбережет нам двадцать или тридцать миль — цена стоит риска.
Ай выбрал риск.
В нем есть какая-то хрупкость. Все в нем производит впечатление незащищенности, открытости, ранимости, даже его половые органы, которые он не имеет возможности укрыть в своем теле, но он силен, невероятно силен. Я был уверен, что он не сможет тащить сани дольше, чем я, но он тащил их и быстрее и больше меня — вдвое дольше. Он может поднять сани за передок или сзади, чтобы перенести их через препятствие. Такой вес поднять мне не под силу, если только я не в состоянии дотха. Его хрупкость и его мощь объясняются силой духа, который, отчаявшись, быстро приходит в себя: храбрость, полная яростного нетерпения. Эта медленная, тяжелая работа ползком, которая выпала нам на долю в эти дни, изматывала и тело его и дух, так что, будь он одним из представителей моей расы, я бы счел его трусом, но он был кем угодно, только не им; он обладал подлинным мужеством, которое раньше мне не приходилось встречать. В любой опасности, на краю любой пропасти, он действовал стремительно, не задумываясь о своей жизни.
«Огонь и страх хорошие слуги, но плохие хозяева». А он заставил и страх служить себе. Страх заставил бы меня выбирать более долгую кружную дорогу. Но у него есть и храбрость и рассудительность. Какой смысл в таком путешествии искать более безопасный путь? Это бессмысленно, и я не пойду по нему, да здесь и не было безопасных путей.
ДЕНЬ СТРЕТ МЕСЯЦА ТХАНЕРНА. Не везет. Никак не можем втащить сани наверх, хотя мы провели за этим занятием весь день.
Бушует сове, смешанный с тонким пеплом. Весь день стоит сумрак, потому что ветер, зашедший с запада, снова погнал на нас следы извержения Драмнера. Здесь, где повыше, лед дрожит меньше, но нас застало сильное землетрясение; когда мы пытались одолеть нависающий уступ, он обрушился под санями и я, ударившись, пролетел пять или шесть футов, но у Дженли была сильная хватка, и его сила спасла нас от падения вниз к подножию скалы, до которой было футов двадцать или больше. Если бы один из нас сломал руку или плечо при падении, это был бы конец для обоих. Нижняя долина, пролегающая под нами по леднику, вся белая от пара: лава под нами плавит и испаряет лед. Вернуться мы уже не можем. Завтра попробуем забрать еще дальше к западу.
ДЕНЬ БЕРНИ МЕСЯЦА ТХАНЕРНА. Не везет. Приходится идти еще дальше к западу. Весь день словно стоят поздние сумерки. Легкие у нас болят, и не от холода (температура от западного ветра всю ночь была около нуля), но из-за того, что приходится вдыхать пепел и дым от извержения. В конце второго дня тщетных усилий, когда мы карабкались и ползли по спрессованным блокам льда лишь для того, чтобы отступить перед нависающими козырьками, Ай вымотался и пришел в ярость. Казалось, он был готов заплакать, но не сделал этого. Я не сомневаюсь, что он не заплакал или от злости или из-за стыда. Даже, когда он был очень плох и слаб в первые дни нашего бегства, он прятал от меня лицо, когда на глазах у него были слезы. У него могли быть на то личные причины, расовые, сексуальные, социальные — откуда мне знать, почему Ай не может позволить себе заплакать? Даже его имя — как крик боли. Таким оно мне казалось, когда давным-давно я впервые познакомился с ним в Эренранге; услышав разговоры о «Чужеземце» я спросил, как его зовут, и в ответ услышал крик, который ночью от боли издает человек. Теперь он спит. Руки его подрагивают и дергаются, мышцы обмякли. Мир вокруг нас, лед и скалы, снег и пепел, огонь и тьма — все вокруг нас дрожит и бормочет. Взглянув наружу минуту назад, я увидел, как над вулканом стоит розоватое сияние, подсвечивающее снизу тяжелые облака, наплывающие из темноты.
ДЕНЬ ОРНИ МЕСЯЦА ТХАНЕРНА. Не везет. Двадцать второй день нашего путешествия, и уже десятый день мы не можем продвинуться к востоку и, более того, потеряли двадцать или двадцать пять миль, идя на запад; с восемнадцатого дня у нас вообще нет движения никуда, и мы должны сидеть на месте. И если мы в конце концов выберемся на Лед, хватит ли у нас припасов, чтобы пересечь его? От этой мысли трудно отделаться. На нас опускаются все ниже тьма и сумрак извержения, и мы не можем точно определить, куда идти. Ай хочет брать в лоб любые возвышения, какие бы они ни были крутые, если ему кажется, что таким образом мы сможем продвинуться вперед. Он с нетерпением относится к моей осмотрительности. Мы должны держать себя в руках. Через день или около того я буду в кеммере и буду очень остро воспринимать все окружающее. А тем временем мы буквально бьемся головами о лед, вмороженный в скалы, в холодных сумерках, заполненных пеплом. Если бы мне довелось написать новый Канон Иомешты, я бы высылал сюда после смерти воров. Воров, которые по ночам таскают мешки с едой из Туруфа. Воров, которые лишают человека Очага и имени и, покрыв его стыдом, делают из него изгнанника. Я толстокож, и все это я обдумаю потом, а сейчас я слишком устал, чтобы перечитывать написанное.
ДЕНЬ ХАРХАХАД МЕСЯЦА ТХАНЕРНА.
На меня подействовал неподдельный восторг Ая, когда нам это удалось. Хотя тут наверху надо спокойно оценить наше непростое положение. Мы на краю плато. Трещины — некоторые из них так велики, что могут целиком поглотить целую деревню, не дом за домом, а именно всю целиком — сколько видит глаз, они идут вглубь плато в сторону севера. Многие из них пересекают наш маршрут, так что нам придется идти большей частью к северу, а не к востоку. Поверхность в очень плохом состоянии. Нам придется тащить сани среди огромных торосов и обломков льда. Вокруг следы сжатия и подвижки льдов, которые приняли самые дикие и невероятные формы огромных разрушенных башен, безногих великанов, катапульт. Так придется идти не меньше мили, пока лед не начнет подниматься и утолщаться, что даст нам возможность подняться выше вершин гор, и к нам не будет доноситься бормотание кратеров. Но через несколько миль к северу изо льда показалась еще одна вершина — четкий остроконечный конус, который должен превратиться в новый вулкан; на тысячи лет моложе окружающего льда, он уже содрогается в спазмах, выбрасывая огромные камни и глыбы.
В течение дня, поворачиваясь, мы видели дым от извержения Драмнера, который висит над нами, бросая на поверхность Льда серо-коричневую тень. Сильный низовой ветер дул с северо-востока, очищая воздух высокогорья от вони сточных канав земли, которой мы дышали столько дней, прижимая тянущийся за нами темный дым к леднику, к холмам, к каменистым долинам, ко всей остальной земле. Тут нет ничего, говорит Лед, кроме Льда. Но молодой вулкан к северу от нас считает, что и он может сказать свое слово.
Снега нет, хотя небо высоко над головой затянуто облаками. В сумерках на плато — минус четыре градуса. Под ногами мешанина из фирна, молодого льда, старого льда. Новый лед подкидывает нам сюрпризы своими скользкими синеватыми обломками, которые нельзя рассмотреть из-за белого сияния. Оба мы изрядно вымотались. Я проскользил пятнадцать футов на животе по скользкому откосу. Ай, запряженный в постромки, так и согнулся от смеха. Извинившись, он объяснил, что считал себя единственным человеком на Геттене, который скользит по льду.
Сегодня тринадцать миль, но если мы будем стараться сохранить такую скорость движения среди этих торосов и открывающихся перед нами трещин, скоро совершенно выбьемся из сил, и нас постигнет куда большая неприятность, чем скольжение на животе.
Восковая расплывающаяся луна висит низко над головой, она мрачна, как засохшая кровь, ее окружает огромное коричневатое искрящееся гало.
ДЕНЬ ДЖИУРНИ МЕСЯЦА ТХАНЕРНА. Пошел снег, поднялся ветер, и температура падает. Сегодня опять тринадцать миль, которые довели пройденное нами расстояние, когда мы остановились разбить лагерь, до 254 миль. В среднем мы делаем десять с половиной миль в день. 75 или 100 таких миль не дали нам преимущества. Мы не ближе к Кархиду, чем были в начале пути. Но попав сюда, мы обрели, как мне кажется, лучшие шансы.
После того как, выбравшись сюда, мы ушли из-под сени вулканов, мы заняты не только трудами и заботами и снова стали беседовать в палатке после еды. Поскольку я в кеммере, мне стало легче выносить присутствие Ая, но все равно это нелегко в двухместной палатке. Беда в том, что он, по своему странному обыкновению, тоже находится в кеммере; он всегда в кеммере. Должно быть, это странное низкопробное удовольствие, когда за все дни года ты так и не познаешь радости выбора, который дает секс, но так оно и есть, и это досталось мне. Сегодня вечером было почти невозможно скрывать то физическое напряжение, которое для меня связано с его присутствием, и я слишком устал, чтобы то впадать в забытье, то иным образом как-то держать себя в руках. Наконец он спросил, может ли он чем-нибудь помочь мне. Не без смущения я объяснил ему свое затруднительное состояние. Я боялся, что он поднимет меня на смех. Ведь он теперь не более странен и представляет собой не большее сексуальное отклонение, чем я сам; здесь, во Льдах, каждый из нас одинок и предоставлен сам себе, я отрезан от своего общества и от подобных мне, от их норм и правил, как и он. Здесь вокруг нет других геттениан, которым можно объяснить свое состояние и получить от них поддержку. В конце концов мы совершенно равны, равны в своем одиночестве. Конечно, он не стал смеяться. Он стал говорить с такой мягкостью, которой я раньше не знал в нем. И немного погодя, он тоже стал говорить о нашей отрезанности от мира, об одиночестве.
— Ваша раса совершенно одинока в мире. Среди млекопитающих существ такого не встречается. Не существует амбисексуальных существ. Эта особенность должна окрашивать и ваш образ мышления. Вы уникальны. Я не имею в виду научное мышление — хотя вы выдающиеся мастера создавать гипотезы, — объясняющее тот экстраординарный факт, что вас создало такими развитие эволюционного процесса, образовав непроходимую пропасть между нами и низшими животными. Но с философской точки зрения, с эмоциональной — ощущение такого одиночества, такой враждебности окружающего мира неминуемо должно было повлиять на ваше мировоззрение.
— Иомешта считает, что уникальность человека говорит о его божественности.
— Властители Земли, да, я слышал… Другие культы на других планетах приходят к тому же. Они стремятся привнести в себя агрессивность, динамичность, ломающую все экологические законы. Определенным образом тому примером Оргорейн. Что говорит Хандарра?
— Видите ли, в Хандарре… в ней нет ни теорий, ни догм… Может быть, их меньше заботит пропасть между людьми и животными, ибо они больше заняты их сходством, связями того целого, для которого все живое есть лишь его часть. — Весь день у меня в голове крутилось Уложение Тормера, и я произнес эти слова:
Голос мой дрогнул, когда я произносил эти строчки, потому что я вспомнил, как читал их в письме, написанном мне братом перед смертью.
Ай задумался и, помолчав некоторое время, сказал:
— Вы и сами по себе, и вы неразделимы. Может быть, вы столь же преданы цельности, как мы дуализму.
— И мы дуалисты. Дуализм — это сущность, не так ли. Пока есть
— Я и Ты, — сказал он. — Да, так есть, и это гораздо больше секса…
— Скажите мне, чем другой пол у вас отличается от вас?
Он удивленно посмотрел на меня, и, в сущности, вопрос мой удивил и меня самого; кеммер делает человека непосредственным и откровенным. Но оба мы были застенчивы.
— Я никогда не думал об этом, — сказал он. — Вам никогда не приходилось видеть женщин. — Он употребил слово земного происхождения, которое я знал.
— Я видел ваши изображения их. Женщины выглядят как беременные геттениане, но у них груди больше. Отличаются ли они от вашего пола в умственном смысле? Ведут ли они себя, как другие существа?
— Нет. Да. Нет, конечно, нет, в самом деле, нет. Но разница очень важна. Я думаю, что самое важное, единственный и самый весомый фактор в жизни любого человека заключается в том, рождается ли он мужчиной или женщиной. В подавляющем большинстве обществ это определяет и то, чего от него ждут, и его социальную активность, кругозор, этику, манеры — словом, почти все. Словарь. Излюбленные выражения. Одежду. Даже питание… Женщины… женщины стараются поменьше есть. Очень трудно отделить врожденные отличия от усвоенных. Даже когда женщины участвуют на равных вместе с мужчинами в жизни общества, для них все равно остается самым главным — рождение ребенка и воспитание его…
— То есть, равенство не является всеобщим правилом? Стоят ли они ниже в умственном смысле?
— Не знаю. Они не часто становятся математиками или композиторами, изобретателями или абстрактными мыслителями. Но это не означает, что они глупее. Они менее развиты в физическом смысле, но несколько более выносливы, чем мужчины. Психологически же…
После того, как Ай долго молчал, глядя на раскаленную печку, он покачал головой.
— Харт, — сказал он. — Я не могу рассказать вам, что собой представляют женщины. Вы знаете, я никогда не думал на эту тему в абстрактном смысле, да и — Господи! — сейчас я практически и забыл о них. Вы не понимаете. В чувственном смысле женщины сейчас так же чужды мне, как и вы. Во всяком случае, я считаю, что мы с вами одного пола… — Он посмотрел на меня смущенно и растерянно засмеявшись. Сам же я испытывал сложные чувства, и мы оставили этот разговор.
ДЕНЬ ИРНИ МЕСЯЦА ТХАНЕРНА. Сегодня мы на лыжах прошли по компасу восемнадцать миль к востоку — северо-востоку. В течение первого же часа мы вышли из зоны торошения и трещин. Оба мы по очереди тащили сани; первым пошел я с шестом в руках, пробуя снежный покров перед собой, но в этом не было необходимости: на толстом льду лежал покров твердого фирна в два фута, а на нем после последнего снегопада было несколько дюймов свежего снега, что давало отличное скольжение. И мы, и сани двигались так легко, что трудно было поверить, что мы тащим за собой не меньше сотни фунтов груза. К полудню мы даже не поменялись местами, потому что сани были почти невесомы на таком гладком снеге. Оставалось только пожалеть, что нам пришлось так трудно через скалы карабкаться кверху, когда сани были сильно нагружены. Теперь мы двигались спокойно и легко. Слишком легко: я поймал себя на том, что все время думаю о припасах. Мы употребляем, как сказал Ай, эфемерное количество пищи. Весь день мы безостановочно двигались по ледяной равнине, сплошная белизна которой простиралась под синевато-серым небом, и первозданность ее ничего не нарушало, кроме нескольких черных пиков-нунатаков, далеко в стороне от нас, меж которыми стояла черная пелена, дыхание Драмнера. И больше ничего — лишь туманный диск солнца и льды вокруг.
В начале начал не было ничего, кроме льда и солнца.
Солнце светило много лет и протаяло глубокую трещину во льду. На краю были большие куски льда, и дна у нее не было. Капли воды сползали с ледяных глыб по краям пропасти и падали вниз и вниз. Одна из глыб сказала: «Я истекаю кровью». Другая из глыб сказала: «Я плачу». Третья сказала: «Я потею».
Глыбы выбрались из расщелины и остановились посреди ледяной равнины. Та, что говорила «Я истекаю кровью», потянулась к солнцу, выгребла из кишок солнца горсть экскрементов и из этого навоза сделала холмы и долины земли. Та, что говорила «Я плачу», дохнув на лед, сделала моря и реки. Та, что говорила «Я потею», собрала грязь земли и морскую воду и сделала из них деревья, растения и зерна для полей, животных и людей. Растения стали произрастать на земле и в море, животные бегать по земле и плавать в море, но люди спали и не просыпались. Их было тридцать девять. Они спали на льду и не шевелились.
Тогда три ледяные глыбы опустились и, став на колени, позволили солнцу растапливать их. Они текли молоком, и молоко это падало в открытые рты спящих, и спящие проснулись. Это молоко пилось только детьми человеческими, и без него они не смогли бы проснуться.
Первым проснулся Эдондурат. Так высок он был, что, когда встал, голова его уперлась в небо, с которого пошел снег. Увидев, как остальные потягиваются и просыпаются, он испугался их и убил одного за другим ударами своего огромного кулака. Тридцать шесть из них он убил. Но один из них, кого ждала неминуемая смерть, успел убежать. Хахарат его звали. Далеко он убежал по льду и по покрову земли. Эдондурат, погнавшись за ним, наконец нагнал его и раздавил. Хахарат умер. Затем Эдондурат вернулся к Месту Рождения, где на Льду Гобрина лежали тела всех остальных, но последний все же убежал: он скрылся, когда Эдондурат преследовал Хахарата.
Эдондурат построил дом из замерзших тел своих братьев и внутри него стал ждать возвращения того последнего, что убежал. Каждый день один из трупов подавал голос, спрашивая: «Пылает ли он? Пылает ли он?» И остальные трупы отвечали ему заледеневшими языками: «Нет, нет». Эдондурат вошел в кеммер, когда спал, и во сне он двигался и разговаривал, и когда он проснулся, трупы возопили: «Он пылает, он пылает!» И последний из братьев, самый младший, услышав эти их слова, вошел в дом и совокупился с Эдондуратом. От этих двух и пошел род людской, из плоти Эдондурата, из чрева Эдондурата. Имя другого, младшего брата, отца, имя его неизвестно.
Каждому из детей, рожденным от них, досталась часть тьмы, которая сопровождала их, куда бы они не шли при свете дня. Эдондурат сказал: «Почему по пятам за моими детьми следует тьма?» Его кеммеринг сказал: «Потому что они рождены в доме, сложенном из мертвой плоти, поэтому смерть и следует за ними по пятам. Они в средоточии времени, в его середине. В начале его есть солнце и лед, и там нет теней. В конце его, куда мы стремимся, солнце гаснет, и тени пожирают свет, и там ничего не останется, кроме льдов и тьмы».
Порой, когда я, оказавшись в тишине и темноте, проваливался в сон, меня окружали величественные и драгоценные картины прошлого. Стенки палатки, которых я не видел, но ощущал, касались моего лица, издавая легкое шуршание, напоминавшее падение на землю снега. Ничего не было видно. Сияние, исходившее от печки, меркло, и она становилась всего лишь шарообразным источником тепла, сердцем, пышущим жаром. Легкое шуршание и успокаивающее позвякивание моего спального мешка, звуки падающего снега, дыхание еле различимого спящего Эстравена, темнота. И ничего больше. Мы внутри, мы двое, в убежище, мы отдыхаем, мы в центре вселенной. Снаружи, как всегда, лишь сплошная тьма, холод и смертное одиночество.
В такой блаженный момент, засыпая, я вне всяких сомнений понял, что является подлинным центром моей жизни — время, которое прошло и потеряно, и все же оно продолжает существовать, длится каждую минуту — это средоточие тепла.
Я не пытаюсь утверждать, что был счастлив в течение этих недель, когда мы тащили сани по льду, обжигаемые дыханием смертельно холодной зимы. Я был голоден, измотан, часто меня охватывало беспокойство, и чем дольше мы шли, тем хуже мне становилось. Нет, конечно же, я не испытывал счастья. Оно приходит по какой-то причине, и только эта причина объясняет его. И то, что приходило ко мне, было тем, что невозможно заработать, невозможно удержать и часто порой его даже невозможно узнать — я имею в виду радость.
Обычно я просыпался первым, еще до рассвета. Обмен веществ у меня несколько превосходил геттенианские нормы, так же, как мой рост и вес; Эстравен хотел компенсировать это различие подбором пищи, которым он занимался со скрупулезностью домашней хозяйки или ученого; и с самого начала я получал на пару унций пищи больше, чем он. Протесты по поводу такого неравенства затихли сами собой, потому что справедливость его была очевидна. Я был голоден, постоянно голоден, и день ото дня я чувствовал голод все острее. Я проснулся оттого, что был голоден.
Так как было еще темно, я включил освещение, идущее от печки, и, взяв котелок со льдом, который накануне мы внесли в палатку, чтобы он успел растаять, поставил его закипать на печку. Эстравен в это время был занят своей обычной молчаливой борьбой со сном, словно бы он боролся с ангелом. Всхлипнув, он сел, туманным взглядом посмотрел на меня, покачал головой и окончательно проснулся. К тому времени, когда мы были одеты и обуты, и мешки скатаны, завтрак был уже готов: каша из вскипевшего горячего орша и один кубик гичи-мичи, растворенный в горячей воде и превратившийся в небольшой тестообразный комок. Присев, мы жевали молча и медленно, торжественно подбирая и пережевывая каждую крошку. Пока мы ели, печь остыла. Мы упаковали ее вместе с кастрюлями и сковородками, накинули наши плащи с капюшонами, натянули перчатки и варежки и выползли на свежий воздух. Леденящая стылость его была почти невыносима. Каждое утро я убеждал себя, что такой холод на самом деле может быть.
Порой шел снег; порой легкие лучи рассвета становились синими и золотыми, заливая ледяные пространства перед нами, но куда чаще нас окружала серая стылость.
Термометр по ночам был в палатке с нами, и когда он оказывался на воздухе, было интересно наблюдать, как указатель стремительно отклонялся вправо (движение на геттенианском циферблате идет против часовой стрелки) так быстро, что было невозможно уследить за его движением — он падал на двадцать, пятьдесят, восемьдесят градусов, пока не останавливался где-то между нулем и 60 градусами.
Один из нас снимал палатку и складывал ее, пока другой укладывал на сани печку, мешки и так далее; поверх всего крепилась палатка, мы надевали лыжи, впрягались в постромки и были готовы в путь. В нашем снаряжении было минимальное количество металла, но на постромках были пряжки из алюминиевого сплава, слишком изящные, чтобы их можно было застегивать в перчатках, и на морозе они обжигали, словно были докрасна раскалены. Я должен был очень внимательно относиться к своим пальцам, когда температура падала ниже минус двадцати, особенно, если дул ветер, потому что отморожение подстерегало меня каждую минуту. Ноги у меня никогда не мерзли — и это было очень важно для зимнего путешествия, когда стоило на час забыть о них, и ты на неделю мог выйти из строя или вообще остаться калекой на всю жизнь. Учитывая мои размеры, Эстравен припас мне несколько большую обувь, но пара шерстяных носков вполне устраняла неудобство. Мы как можно скорее вставали на лыжи, накидывали упряжь, раскачивали и отрывали ото льда примерзшие за ночь полозья и двигались в путь.
Если ночью шел густой снег, то утром нам приходилось терять время, откапывая из-под него палатку и сани. Свежий снег не представлял больших препятствий для движения, хотя нам приходилось прокладывать глубокие борозды, которые были единственным следом присутствия живого человека на сотни миль.
По компасу мы шли на восток. Ветер обычно дул по леднику с севера на юг. День за днем он задувал на нас слева. Капюшон не спасал от такого направления ветра, и мне приходилось надевать на лицо маску, чтобы уберечь нос и левую щеку. И все же как-то я отморозил левый глаз и уже решил, что не смогу смотреть им, даже когда Эстравен, пустив в ход дыхание и язык, оттаял его, какое-то время я еще им ничего не видел, так как отморозил не только веки. Когда в глаза било солнце, оба мы надевали щелеобразные геттенианские очки для защиты от сияния, и никого из нас не поразила снежная слепота. Возможностей для этого было немного. Лед, как объяснял Эстравен, представляет собой зону высокого давления вокруг своего центра, где тысячи квадратных миль белизны отражают солнечный свет. Мы были не в ней, а в лучшем случае на краю ее, между нею и зоной постоянных жестоких штормов, которые постоянно обрушиваются на земли, прилежащие к леднику. Ветер, дующий с севера, обеспечивал ясную погоду, но когда он поворачивал на северо-запад или северо-восток, то начинал идти снег или же вздымались облака сухого снега с земли, которые били в лицо, как песок при самумах или же застилали все видимое пространство сплошной белизной, когда нельзя было различить ни поверхности льда, ни неба, ни солнца, ни тени, да и лед, и сам снег исчезали под нашими ногами.
К полудню мы останавливались, вырезали несколько блоков льда и возводили стенку, чтобы укрыться от сильного ветра. Мы грели воду, чтобы развести кубик гичи-мичи, и пили кипяток, иногда с кусочком растворенного в нем сахара; снова впрягались в постромки и продолжали путь.
На ходу или за завтраком говорили мы мало, потому что с трудом шевелили губами, а когда кто-то открывал рот, холод проникал внутрь, обжигая зубы, горло и легкие; не оставалось ничего другого, как держать рот закрытым и дышать через нос, по крайней мере, когда воздух достигал температуры сорок или пятьдесят градусов. Когда становилось еще холоднее, то дыхание вообще становилось затруднительным процессом, потому что оно образовывало наросты льда около рта, и если вы не обращали внимания, ноздри оказывались закупоренными льдом, а когда, задыхаясь, вы начинали хватать воздух ртом, его резало как ножом.
При определенных условиях дыхание мгновенно замерзало, издавая легкий треск, словно где-то вдали трещали дрова в костре; каждый вдох и выдох поднимали маленькую снежную бурю.
Мы шли вперед, таща сани, пока не начинали падать от усталости или же не начинало темнеть. Тогда мы останавливались, растягивали палатку, привязывали ее к колышкам, если существовала опасность, что ночью разразится сильный ветер, и располагались на ночевку. В обычный день мы двигались от одиннадцати до двенадцати часов и делали от двенадцати до восемнадцати миль.
Мы не могли похвастаться большими успехами, и условия становились все хуже. Плотность снега редко отвечала тяжести и саней и лыжников. По новому и легкому снегу сани разрезали его столь же легко, как и скользили по нему; когда же он несколько твердел, сани зарывались в него, а нас он выдерживал, что означало необходимость постоянно возвращаться, вытаскивая сани. Окончательно твердея, снег часто превращался в подобие вздыбленного моря, заполненного навивами (
Обычно к вечеру мы разбивали палатку, укладывали вещи, сбивали снег с одежды и так далее. Порой мне казалось, что в этом нет смысла. Было так поздно, так холодно, что куда проще было лечь в одежде под укрытием саней и не мучиться с палаткой. Я помню, как отчетливо я понимал это некоторыми вечерами и как меня раздражала жестокая методическая настойчивость моего спутника, требовавшего, чтобы мы все делали тщательно и верно. В такие времена я его ненавидел так, что подсознательно желал его смерти. Я ненавидел его грубую, тупую, упрямую требовательность, с которой он обращался со мной во имя жизни.
Когда все бывало сделано, мы могли войти в палатку, и почти сразу же тепло печки окутывало нас жарким защитным пологом. Это было чудо, окружавшее нас: тепло. За пологом палатки повсюду стояли смерть и холод.
Ненависть тоже оставалась снаружи. Мы ели и пили. После еды мы разговаривали. Когда холод был настолько силен, что даже великолепная изоляция палатки не могла нас спасти от него, мы залезали в мешки и как можно ближе ложились к печке. На внутренней поверхности палатки собиралась меховая оторочка изморози. Открыть полог значило впустить внутрь палатки волну холода, которая тут же конденсировалась, наполняя наше обиталище густым снежным туманом. Когда снаружи блистали молнии, тщательно заделанные вентиляционные отверстия зарастали иглами льда, и снежная пыль, от которой невозможно было спастись, заполняла воздух. В такие ночи штормы наполняли воздух оглушающим грохотом, и мы могли беседовать, если только едва ли не утыкались головами друг в друга. В другие ночи вокруг нас стояла всепоглощающая тишина, которая, наверно, была в те времена, когда только начали формироваться звезды или после того, как творение мира было закончено.
Через час после ужина, если позволяла обстановка, Эстравен приглушал жар печки, и свечение ее становилось еле различимым. Сделав это, он бормотал про себя краткие звучные строчки, единственные ритуальные слова, которые я знал из Хандарры:
— Да будет благословенна эта тьма и вечная незавершенность Творения, — говорил он, и наступала тьма. И мы засыпали. К утру нас ждали дела.
Так мы существовали уже пятьдесят дней.
Эстравен продолжал вести свой дневник, хотя во время пребывания на Льду он редко записывал что-то еще, кроме упоминания о погоде и пройденного расстояния. Среди этих заметок иногда встречались его собственные размышления или упоминания о наших с ним разговорах, но ни слова, касающегося наших откровенных разговоров, занимавших все время между обедом и сном во время первого месяца путешествия, когда у нас еще хватало сил вести долгие разговоры или в те дни, когда мы пережидали бури в палатке. Я объяснял ему, что мне ничего не запрещено, но я не собирался использовать паравербальную речь на планетах, не входящих в Содружество. Я просил его припомнить все, что он знает о своем народе, в крайнем случае для того, чтобы я мог рассказать моим коллегам на корабле, что мною сделано. Он согласился и сдержал свое слово.
Телепатия была единственным, чему я должен был научить Эстравена — это было то единственное достижение моей цивилизации, единственная моя реальность чужака, в которой он был глубоко заинтересован. Я мог бесконечно рассказывать и описывать ему суть телепатии, но это было единственное, что мне оставалось делать. В сущности же, это было самым главным, что мы должны принести на Зиму. Но я не могу утверждать, что желание услышать благодарность было единственным мотивом, заставлявшим меня нарушать Закон о Культурном Эмбарго. Я не платил ему мои долги. Такие долги остаются неоплаченными. Мы с Эстравеном просто подошли к той точке, в которой мы уже поделили все, что было у нас и что имело смысл делить.
Я предполагал, что в таком случае наши сексуальные отношения смогут стать более терпимыми, насколько они могут быть между бисексуальным геттенианином и однополым земным существом из пределов Хайна, хотя в любом случае они должны быть совершенно стерильными. Оставалось только в этом убедиться. Эстравен и я ничего не доказывали друг другу, исключая случаи, когда мы касались наиболее щекотливых моментов. Ближе всего мы ощутили приближение кризиса, к которому нас подталкивала сексуальность, еще в начале путешествия, на вторую ночь нашего пребывания на Льду. Мы провели весь день, борясь и отступая перед препятствиями, с которыми сталкивались в районе трещин Огненных Холмов. Вечером мы были вымотаны до предела, но все же чувствовали подъем духа, потому что вскоре перед нами должна была открыться прямая дорога. Но после обеда Эстравен помрачнел и прервал мои попытки вступить в разговор. Откровенно удивившись, я обратился к нему.
— Харт, если я снова сказал что-то не то, скажите мне, пожалуйста, в чем дело.
Он промолчал.
— Я чем-то, очевидно, обидел ваш шифтгреттор. Прошу прощения, я сделал это ненароком. В сущности, я ведь никогда толком не понимал значения этого слова.
— Шифтгреттор? Оно происходит от старого слова, которое обозначает
Оба мы помолчали немного, а потом он прямо взглянул на меня, и в глазах его были мягкость и нежность. Лицо его в красноватом свете печки было нежным, беззащитным и далеким, как лицо женщины, которая, задумавшись, молча глядит на вас, погруженная в свои мысли.
И снова я отчетливо увидел в нем то, чего всегда боялся увидеть, и от всей души хотел бы не видеть в нем: он был женщиной в той же мере, как и мужчиной. Всякая необходимость разобраться в источнике этого чувства исчезла вместе с появлением страха, оставив лишь одно: его надо принимать таким, какой он есть. До этого я отрицал, отбрасывал необходимость признавать реальность такого подхода. Он был совершенно прав, что он, единственное существо на Геттене, которое доверяло мне, было единственным, кому я не доверял. Потому что он был единственным, который полностью воспринимал меня как человека, он был единственным, который любил меня и был полностью предан мне и который тем самым полностью открывался передо мной, ничего не тая от меня. А я не хотел принимать его дар, его открытость. Я был испуган этой возможностью. Я не хотел дарить ни доверия, ни дружбы мужчине, который был женщиной, и женщине, которая была мужчиной.
Прямо и откровенно он объяснил мне, что входит в кеммер и будет стараться избегать меня постольку, поскольку один из нас может избегать другого.
— Я не должен притрагиваться к вам, — сказал он, отводя глаза в сторону, и я видел, в каком он был напряжении.
— Понимаю, — сказал я. — Я полностью согласен.
И при этих словах мне показалось, и думаю, ему тоже, что мы поняли и признали существование между нами сексуального напряжения, которое не смягчалось, но рядом с ним внезапно появилось сильное дружеское тяготение друг к другу, та дружба, которая так была нужна нам обоим, изгнанникам и скитальцам, и в которой мы уже успели убедиться во время наших тяжелейших дней и ночей. И тяга эта была так сильна, что позднее, при зрелом размышлении, ее можно было бы назвать даже любовью. Но она шла не столько от нашего сходства и подобия, сколько от разницы, той разницы, которая является источником любви: и она была мостом, единственным мостом над тем, что разъединяло нас. Встреча на любой иной почве, встреча, в подоплеке которой лежал бы сексуальный оттенок, еще раз дала бы нам понять, как мы далеки друг от друга. Нежность, которую мы испытывали друг к другу, могла проявиться одним-единственным путем. И мы оставили все, как есть. Не знаю, были ли мы правы.
Мы поговорили этой ночью еще немного, и я почувствовал себя в очень затруднительном положении, когда он спросил меня, что представляют собой женщины. Последующие пару дней мы испытывали известное напряжение и были очень внимательны друг к другу. Полная всепоглощающая любовь двух людей включает в себя и силы и возможности причинить друг другу боль. И до этой ночи мне никогда не приходило в голову, что я могу причинить какое-то страдание Эстравену.
Теперь все барьеры исчезли, и ограничения, как я говорил, в наших разговорах и взаимопонимании стали давить меня. И очень скоро, через два-три дня, когда мы кончили ужин — подслащенная каша из каддика, чтобы отпраздновать сегодняшний переход в двадцать пять миль — я сказал моему спутнику:
— Тем вечером, прошлой весной, когда мы сидели в Красном Угловом Здании, вы сказали, что хотели бы научиться мысленному общению.
— Да, хотел.
— Давайте посмотрим, удастся ли мне научить вас.
Он засмеялся.
— Вы хотите поймать меня на вранье.
— Если вы когда-то и врали мне, то это было давным-давно и в другой стране.
Он был честным человеком, но откровенностью грешил не часто. Это задело его, и он сказал мне:
— В иной стране я могу угостить вас иной ложью. Но мне казалось, что вам запрещено учить вашим знаниям… туземцев, пока мы не присоединимся к Эйкумене.
— Нет, мне ничего не запрещено. Просто этого не делалось. Если вы хотите, я могу попытаться. Если у меня получится. Я не Учитель.
— Есть специальные преподаватели этого искусства?
— Да. Не на Старой Земле, где люди от природы одарены высокой способностью к естественной чувствительности, и, как мне доводилось слышать, матери нередко общаются напрямую со своими еще не родившимися детьми. Я не знаю, что отвечают им дети. Но большинство из нас усваивало эту науку, как учат иностранные языки. Или словно мы учили свой родной язык, осваивать который стали слишком поздно.
Я думаю, он понимал мотивы, по которым мне хотелось дать ему эти знания, и он очень хотел сам приобрести их. Я стал припоминать, как и чему меня учили в двенадцатилетнем возрасте. Я сказал ему, что он должен полностью раскрепостить свое мышление, так, чтобы в нем наступила полная темнота, пустота. Это он, вне всякого сомнения, умел делать куда лучше меня: он же был адептом Хандарры. Затем я, насколько мог ясно и отчетливо, мысленно обратился к нему. Безрезультатно. Мы снова попробовали. Так как человек не может отвечать подобным образом, пока к нему кто-то не обращается мысленно, и телепатические способности не могут проявиться, пока он не услышит четкого и ясного обращения, я хотел первым пробиться к нему. Я пытался не менее получаса, пока не почувствовал, что мозги у меня начинают сворачиваться. Он был разочарован.
— Я думал, что у меня пойдет легче, — признался он.
Оба мы сильно вымотались и отложили попытку до ночи. Но и последующие старания не принесли нам успехов. Я попытался обращаться к Эстравену, пока тот спал, припоминая, что мой Учитель упоминал о возможностях «посланий во сне» к людям, предрасположенным к телепатии, но ничего не сработало.
— Возможно, у представителей моего вида не хватает способностей, — сказал он. — Ходит достаточно слухов и намеков на то, какой силой и какими возможностями обладает слово, но я не знаю ни одного убедительного примера существования телепатии среди нас.
— Тысячелетиями то же самое думал и мой народ. Было лишь несколько естественных Сенситивов, которые не догадывались о своем даре, и вокруг них не было никого, кому они могли бы посылать или от кого получать свои послания. У всех остальных способности находятся в скрытом состоянии. Я говорил вам, что, исключая случаи врожденной Сенситивности, эти способности, хотя и покоятся на физиологическом базисе, являются и продуктом культуры, побочным эффектом использования мышления. Совсем маленькие дети, дефективные, члены не эволюционирующих или регрессирующих обществ не способны к мысленному общению. Мышление может существовать лишь на определенном уровне сложности. Вы не можете создать соляную кислоту лишь из атомов водорода; первым делом должен иметь место определенный уровень сложности структуры — и у нас та же самая ситуация. Абстрактное мышление, различные социальные взаимоотношения, включающие в себя и переплетения культур, этические и эстетические принципы — все это должно достичь определенного уровня, прежде чем можно будет установить подобные связи…
— Возможно, мы, геттениане, еще не вышли на такой уровень?
— Вы уже далеко превзошли его. Но тут нужен и элемент везения. Как и при первосоздании молекулы соляной кислоты… Или, если прибегать к аналогиям культурного плана — только аналогиям, но и они могут помочь нам — использование конкретной экспериментальной техники при научном образе мышления. В Эйкумене есть люди, владеющие высокой культурой, члены сложнейших по своей структуре обществ, обладающих знаменательными достижениями на самом высшем уровне в искусстве, этике, философии; и все же они никак не могут усвоить, как мыслью аккуратно поднять камень. Конечно, они могут этому научиться. Только за полмиллиона лет они этого так и не сделали… Есть люди, которые вообще не имеют представления о высшей математике, ни о чем, что выходит за пределы простых арифметических вычислений. Любой из них может понять и интегральное и дифференциальное исчисления, но никто из них этого не сделал и даже не попытался. Кстати, мои собственные соплеменники, жители Земли, еще три тысячи лет назад не подозревали об использовании нуля. — При этих словах Эстравен мигнул. — Что же касается геттениан, то я лишь спрашивал себя — многие ли из вас способны к Предсказаниям — хотя это всего лишь часть эволюции мышления — если даже вы научите ее технике.
— То есть, вы считаете, что это полезное свойство?
— Точные пророчества? Конечно, да!
— Но попробовав попрактиковаться в них, вы могли бы прийти к выводу, что они бесполезны.
— Ваша Хандарра восхищает меня, Харт, но и тогда и теперь я пытаюсь понять, не является ли она своеобразным парадоксом образа жизни…
Мы снова попробовали перейти к мысленному общению. Я никогда еще не обменивался посланиями с человеком, который полностью не воспринимал меня. Опыт был обескураживающим. Я начал чувствовать себя, как атеист за молитвой. Наконец Эстравен зевнул и сказал:
— Я глух, как скала. Лучше спать.
Я согласился. Он притушил свет, пробормотал краткую благодарность тьме, нырнул в свой мешок и через несколько минут погрузился в сон, как пловец ныряет в темную воду. Я чувствовал, как он уходит в забытье, словно это был я сам; между нами существовала взаимная привязанность, и я еще раз обратился к нему, назвав его во сне по имени — Терем!
Он сразу же, ошеломленный, вскочил, и его голос ударил меня в темноте:
— Арек! Это ты?
«Нет, это Дженли Ай. Это я говорю с тобой».
Дыхание у него прервалось. Тишина. Он подобрался к печке, включил свет, и я увидел, как его темные глаза со страхом смотрят на меня.
— Я спал, — сказал он. — И мне казалось, что я дома…
— Вы слышали, как я звал вас.
— Вы звали меня… Это был мой брат. Это был его голос, который я слышал. Он мертв. Вы звали меня… вы назвали меня Теремом? Я… Это гораздо страшнее, чем я думал. — Он потряс головой, как человек, приходящий в себя после ночного кошмара, а затем спрятал лицо в ладонях.
— Харт, простите меня…
— Нет, называйте меня по имени. Если вы можете говорить у меня в голове голосом мертвого человека, то вы можете и звать меня по имени! Разве
— Подождите.
— Нет. Продолжайте.
Он не сводил с меня яростного, испуганного, напряженного взгляда, и я снова обратился к нему:
«Терем, друг мой, между нами не должно быть страха».
Он продолжал смотреть на меня, и я подумал, что он не понял меня, но он уловил мои слова.
— Но он все же есть, — сказал Эстравен.
Несколько погодя, успокоившись и взяв себя в руки, он спокойно сказал:
— Вы говорили на моем языке.
— Но вы же не знаете моего.
— Я понимаю, вы сказали, что я услышу слова… И хотя я представлял себе… хотя я понимал…
— Это еще одна грань эмпатии, взаимной симпатии, хотя тут и нет прямой связи. Сегодня вечером она установила контакт между нами. И при настоящем мысленном общении речевой центр в мозгу находится в активном состоянии, так же, как…
— Нет, нет, нет. Расскажете мне об этом потом. Но почему вы говорили голосом моего брата? — не скрывая напряжения, спросил он.
— На это я не могу ответить. Не знаю. Расскажите мне про него.
—
Некоторое время мы оба молчали. Я не мог спросить о том, что лежало за его словами: эти несколько слов ему и так обошлись слишком дорого.
Наконец я сказал:
— Обратитесь ко мне, Терем. Назовите меня по имени. — Я верил, что теперь у него получится, связь между нами установилась или, как говорили эксперты, фазы совпали, хотя, конечно, он еще не имел представления, как по своей воле преодолевать этот барьер. Если бы я был Слушающим, я бы услышал, как и о чем он думает.
— Нет, — сказал он. — Никогда. Не сейчас…
Но никакой шок, никакие потрясения и ужас уже не могли остановить надолго этот ненасытный стремительный мозг. После того, как он снова притушил свет, я внезапно ощутил, как, спотыкаясь, он пытается добраться до меня:
«Дженри…» — даже в мыслях он не мог правильно произнести звук «л» правильно.
Я сразу же ответил. В темноте он сделал слабое испуганное движение, которое потом сменилось покоем удовлетворения.
— Больше не надо, больше не надо, — громко сказал он.
И немного погодя мы наконец заснули.
Ему было нелегко, он трудно осваивал это. И дело было не в том, что ему не хватало одаренности или он с трудом осваивал новое искусство, но оно сильно волновало его, и воспринимал он свой новый дар без благодарности. Он быстро научился преодолевать барьеры, но я не был уверен, что он считается с ними. Возможно, все мы вели себя таким образом, когда первый Учитель пришел с Рокканона столетия назад, чтобы научить нас «Последнему Искусству»; геттениане в своей замкнутости воспринимают телепатическую речь, как насилие над их совершенством, как пробоину, которую они с трудом воспринимают. Возможно, дело было в индивидуальном характере Эстравена, для которого и откровенность и сдержанность играли важную роль: каждое слово, сказанное им, поднималось из темных глубин. Мой голос, обращавшийся к нему, он воспринимал как голос мертвеца, как голос его брата. Я не знал, что, кроме любви и смерти, лежало между ним и братом, но я знал, что каждый раз, когда я обращался к нему, что-то в нем вздрагивало и отдергивалось, словно я касался раны. Да, внутренняя телепатическая близость, установившаяся между нами, в самом деле сближала нас, но ни легче, ни свободнее нам не стало, ибо с ней пришел не свет (на что я надеялся), а понимание бездонности тьмы.
День за днем мы ползли к востоку по ледяной равнине. Середина нашего путешествия, которая, по нашим расчетам, должна была прийтись на тридцать пятый день, Одорни месяца Аннера, застала нас довольно далеко от той точки пространства, в которой мы должны были оказаться. По счетчику расстояния мы в самом деле прошли четыреста миль, но по сути, лишь три четверти этого расстояния действительно представляло собой продвижение к цели, так что мы могли оценивать, сколько нам еще осталось, лишь очень грубо, очень приблизительно. Уходили дни, мили, припасы, пока мы неустанно боролись со Льдом. Мили пространства, лежавшего перед нами, Эстравена беспокоили куда меньше, чем меня.
— Сани становятся легче, — сказал он. — Ближе к концу они станут совсем легкими, да и кроме того, если понадобится, мы уменьшим порции. Пока мы едим очень хорошо, вы же знаете.
Я подумал, что он иронизирует, но мне следовало бы знать его лучше.
На сороковой день пути после двух успешных переходов нас застал снегопад с молниями. В течение этих долгих часов, пока мы, как одурманенные, валялись в палатке, Эстравен спал почти без перерывов и ничего не ел, хотя время от времени просыпаясь, пил орш или подслащенную воду. Он настаивал, чтобы я ел, хотя бы полпорции.
— У вас нет опыта голодовок, — сказал он.
Я был раздосадован.
— Откуда у вас, Лорда Домена, премьер-министра…
— Дженли, мы настолько привыкли к лишениям, что являемся специалистами в этом деле. Меня учили голодать, еще когда я был ребенком в доме в Эстре, а затем в Хандарре, в Крепости Ротхерер. Это верно, я почти разучился этой науке в Эренранге, но в Мишноре мне пришлось снова овладевать ею… Пожалуйста, друг мой, делайте, как я вам говорю, и я знаю, что делаю.
Он знал — так же, как и я.
Мы шли четыре последующих дня по очень сильному морозу, температура никогда не поднималась выше –25 градусов, а затем с востока снова налетел шторм и молнии опять заполыхали нам в лицо. После порыва ветра через две минуты повалил такой густой снег, что я не видел Эстравена в шести футах от меня. Я повернулся спиной к нему и саням, и режущему, липкому, забивающему дыхание снегу, чтобы перевести дух, а когда через минуту повернулся обратно, никого уже не было. Исчезли и сани. Не осталось ничего. Я сделал несколько шагов в ту сторону, где они только что были, и огляделся. Крикнув, я не услышал свой собственный голос. Я оглох и чувствовал себя совершенно одиноким в пространстве, заполненном лишь снегом. Меня охватила паника, и я кинулся вперед, отчаянно вызывая про себя Эстравена:
«Терем!»
И тут же я нащупал его рукой, стоящего на коленях, и он мне сказал:
— Идите сюда, вот тут палатка.
Я сделал это и, успокоившись, никогда больше не вспоминал ту минуту, когда ударился в панику.
Молнии били два дня. Нами было потеряно уже пять дней и должно было быть еще больше. Ниммер и Аннер — месяцы, известные самыми сильными бурями.
— Мы начинаем крепко отставать, не так ли? — спросил я как-то вечером, отмерив наши порции гичи-мичи и бросив их в горячую воду.
Он посмотрел на меня. Его твердое широкоскулое лицо осунулось, и скулы обтянулись, глаза провалились, а губы, изломанные в скорбной гримасе, потрескались и обветрились. Бог знает, на кого был похож я, если он выглядел подобным образом. Он улыбнулся.
— Если повезет, мы все сделаем, а без удачи у нас ничего не получится.
Именно это он и говорил с самого начала. Отвечая на мое беспокойство, мое ощущение, что мы вступаем в последнюю отчаянную игру и так далее. Тогда я не представлял, насколько его слова реалистичны. Даже сейчас я думал — конечно, нам повезет после того, как мы так тяжело работали…
Лед не знал, как нам было тяжело. Да и с чего ему знать? Его это не волновало.
— И куда ведет нас ваша удача, Терем? — спросил я наконец.
Он не улыбнулся в ответ на мои слова. И ничего не ответил. Лишь помолчав, он сказал:
— Насколько я представляю, вниз.
— Вы должны знать, что в тот день, когда я покидал Мишнор, я переправил Королю послание относительно вас. Я поведал ему то, что мне рассказал Шуссгис — что вас выслали на Ферму Пулефен. В то время я еще не представлял себе совершенно ясно, что мне придется делать, и действовал под влиянием импульсов. Потом я все обдумал. И вот что должно произойти: Король увидит возможность сыграть на своем шифтгретторе. Тибе будет протестовать против этого, но в Аргавене, должно быть, уже растет легкая усталость от Тибе, и он может не обратить внимания на его совет. Он будет интересоваться: где Посланец, гость Кархида? — Мишнор соврет: к нашему величайшему сожалению, осенью он умер от лихорадки. — В таком случае, каким же образом мы получили информацию от нашего посольства, что он находится на Ферме Пулефен? — Его там нет, можете сами убедиться. — Да, да, его, конечно, там нет, мы принимаем на веру слова Сотрапезников Оргорейна… Но через несколько недель после обмена этими посланиями Посланец объявляется в Северном Кархиде, сбежав с Фермы Пулефен. Переполох в Мишноре, ликование в Эренранге. Сотрапезники, пойманные на вранье, теряют лицо. Дженри, для Короля Аргавена, вы станете самым драгоценным существом, долгожданным братом по Очагу. На какое-то время. При первой же возможности, которая вам представится, вы должны вызвать ваш корабль. Доставьте своих людей в Кархид и приступайте к своей миссии сразу же, прежде чем у Аргавена будет время увидеть в вас возможного врага, прежде чем Тибе или кто-то другой из его советчиков снова не напугают Короля, играя на его сумасшествии. Если он заключит с вами сделку, он будет соблюдать ее условия. Нарушить их значило бы нанести удар по своему шифтгреттору. Короли из рода Хардж держат свои обещания. Но вы должны действовать как можно скорее и побыстрее опустить корабль.
— Я сделаю это, если получу хоть малейший признак того, что его тут хорошо встретят.
— Нет — простите, что я даю вам советы, но вы не должны дожидаться благожелательного приема. Тем не менее, я думаю, что вас встретят хорошо. Так же, как и корабль. За последние полгода Кархид претерпел немало унижений. Вы дадите Королю Аргавену возможность занять место во главе стола. И я думаю, он воспользуется такой возможностью.
— Отлично. Но, кстати, что будет с вами?
— Я Эстравен Предатель. Я не должен иметь с вами ничего общего.
— Сначала.
— Сначала, — согласился он.
— Вам будет куда укрыться, если вам на первых порах будет угрожать опасность?
— О да, конечно.
Наша еда тем временем поспела, и мы приступили к ней. Пища была столь важным, столь всепоглощающим делом, что в это время мы никогда не говорили о делах; табу было столь всеобъемлющим, что пока не исчезала последняя крошка, мы не обменивались ни единым словом. Когда с едой было покончено, он сказал:
— Надеюсь, я не обманываюсь в своих ожиданиях. Вы… вы простите меня…
— За то, что вы даете мне советы? — сказал я, ибо только теперь я стал понимать ситуацию. — Конечно, Терем. Как вы можете сомневаться в этом? Вы же знаете, у меня нет такого шифтгреттора. — Мои слова развеселили его, но он продолжал размышлять.
— Почему, — сказал он наконец, — почему вы явились один? Почему вас послали одного? Ведь теперь все зависит от того, приземлится ли корабль. Почему и вы, и мы должны преодолевать такие трудности?
— Таковы обычаи Эйкумены, и для них есть серьезные основания. Хотя порой сомневаюсь, понимаю ли я их. Я думаю, что, когда я появился один, это служило лишь вашему благу — я был совершенно один и настолько беззащитен, что сам по себе не представлял никакой угрозы, не мог нарушить никакого равновесия: я представлял собой не вторжение, а появление, скажем так, мальчика-посыльного. Но не только. В одиночку я не мог изменить ваш мир. Скорее, я сам мог измениться в нем. В одиночку я должен был не столько говорить, сколько слушать. Отношения, которые мне удавалось установить в одиночку, если вообще удавалось, были бескорыстными и не носили политического характера, главным образом, это были чисто личные отношения. И лишь потом их в той или иной мере можно было считать политическими. Не «мы» и «они», не «я» и «эти» — а лишь Я и Ты. Эти отношения были не столько деловыми и политическими, а интимными, мистическими, если хотите. В определенном смысле, Эйкумена не столько политическое образование, сколько мистическое. И это исключительно важно — ее начала, ее смысл. Ее доктрина в корне отличается от взглядов, по которым цель оправдывает средства. Она добивается своих целей более тонко и умно, порой медленно и неторопливо, а порой идет на риск, напоминая собой эволюцию, своеобразной моделью которой она и является… Ради вашего ли блага я был послан сюда один? Или ради своего? Я не знаю. Да, конечно, действовать в одиночку труднее. Но я могу спросить вас столь же откровенно — почему вы никогда не видели смысла в создании воздушного транспорта? Ведь стоило бы нам украсть один маленький аэроплан — и мы были бы избавлены от массы трудностей!
— Неужели нормальному человеку может прийти в голову, что он способен летать по воздуху? — серьезно сказал Эстравен. Это был прекрасный ответ, который мог родиться лишь в мире, где ни одно живое существо не имеет крыльев и где даже ангелы и святые в Иомеште не летают, ибо бескрылы, а лишь скользят по поверхности земли, подобно легкому снегу, как семена в этом мире, где нет цветов.
Ближе к середине Ниммера, после того, как много дней нас мучили сильные морозы и жесткие ветра, нам надолго досталась тихая погода. Если где-то бушевали бури, они были от нас далеко к югу,
В день Одорни месяца Ниммера, на шестьдесят первый день нашего пути слепая белая пустота, окружавшая нас, начала колыхаться и рваться. Я подумал: мои глаза обманывают меня, что нередко случалось и раньше, и с удвоенным вниманием стал вглядываться в бесформенное колыхание воздуха перед собой, как внезапно увидел над головой маленький тусклый диск солнца. Отведя от него глаза и посмотрев прямо перед собой, я увидел огромную черную скалу, появившуюся перед нами из пустоты. Я остановился как вкопанный, заставив Эстравена, который шел за мной на лыжах, обойти меня; у обоих из нас на плечах были постромки.
— Что это?
Он долго смотрел на смутное уродливое образование, вырисовывавшееся из тумана, и наконец сказал:
— Утесы… Должно быть, это Эшерхотские Утесы. — И двинулся вперед, таща за собой сани. Мне казалось, что я могу дотянуться до этого видения рукой, но мы были в нескольких милях от него. Белая пелена постепенно превращалась в легкую туманную завесу и наконец полностью рассеялась, и перед самым закатом стало совсем ясно: нунатаки, огромные выщербленные пальцы которых высовывались изо льда, вызывая сравнения с айсбергами, плавающими по морю, застывшие в ледяной неподвижности скалы, на которые вечность положила печать смерти.
Они дали нам понять, что мы отклонились к северу от самого короткого пути, если мы вообще могли доверять кустарной карте, которой пользовались. На следующий день мы впервые повернули к юго-востоку.
В пасмурной ветреной погоде, с трудом переставляя ноги, мы брели дальше, стараясь найти утешение в том, что увидели Эшерхотский Камень, первое, что не имело отношения к снегу, льду и нависшему над ними небу, попавшееся нам за семь недель. По карте он был расположен недалеко от Шенсейских Болот к югу и от Залива Гаттен на востоке. Но карте, на которой был обозначен район Гобрина, особо доверять было нельзя. И мы чувствовали сильную усталость.
Мы оказались несколько ближе к южному краю Ледника Гобрин, чем указывала карта, потому что на второй день, как мы свернули к югу, нам стали попадаться следы подвижек льда и трещины. Лед тут не был так вздыблен и перекорежен, как в районе Огненных Холмов, но он стал ненадежным. Нам попадались большие пространства подтаявших провалов, которые летом превращались в озерки, ложные снежные мостики с воздушными карманами под ними, которые проваливались под ногами; милю за милей мы шли, пробираясь среди провалов, трещин и каньонов во Льду, некоторые из которых были широки, как горный отрог, а другие всего по два или три фута в ширину, но все неизменно глубокие. В день Одирни месяца Ниммер (если верить записям Эстравена, потому что я не вел их), на ясном небе сияло солнце и дул сильный северный ветер. Перетаскивая сани по снежным мостикам над узкими трещинами, мы видели по обеим сторонам синеватые провалы и пропасти, куда, обломанные полозьями, летели куски льда, с тонким мелодичным звоном стукаясь о неровности стен и тихо звеня при этом. Помнилось, с каким наслаждением утром мы двинулись в путь под таким ясным и чистым небом. Но небо стало понемногу затягиваться, в воздухе потемнело, тени поблекли, и снег стал терять свою синеву. Мы не боялись, что здесь нас снова застанет белое безмолвие. Когда мы выходили на сильно изрезанный лед, я обычно толкал сани сзади, пока Эстравен тянул их; когда меня отбросило в сторону, я не спускал глаз с саней, не думая ни о чем, кроме того, как бы получше провести их сквозь завалы льда, как вдруг постромки, которыми я направлял их сзади, почти вырвались из моей руки, когда сани вдруг рванулись вперед в неожиданном рывке. Инстинктивно я удержался на ногах и крикнул «Эй!» Эстравену, чтобы успокоить его, потом я решил, что он, увидя перед собой гладкое пространство, резко ускорил шаг. Но сани тут же остановились, клюнув носом вперед, и Эстравена перед ними не было.
Я едва не выпустил постромки, кинувшись выяснить, что с ним. Слава богу, что я этого не сделал. Я тупо озирался в поисках Эстравена, пока наконец не увидел провал трещины и обрушившийся край снежного мостика. Он рухнул ногами вперед прямо в нее, и ничто не могло удержать сани от такого же падения, кроме моего веса, благодаря которому треть полозьев еще осталась на льду. Они качались на краю трещины, клюя носом вперед, так как Эстравен повис на постромках в провале.
Вцепившись в сани сзади, я, упираясь изо всех сил, принялся оттаскивать их от края трещины. Они еле ползли. Но, приложив все силы, я отчаянно потащил их, пока наконец они не стали двигаться, отползая от трещины. На ее краю показались руки Эстравена и, запутавшийся в постромках, он выбрался из пропасти и лицом вниз распростерся на льду.
Я встал рядом с ним на колени, расстегивая пряжки постромок, и меня серьезно обеспокоила безвольная податливость его тела и глубокое хриплое дыхание, поднимавшее и опускавшее грудную клетку. Губы его приобрели синеватый оттенок, а половина лица была в синяках и царапинах.
Придя в себя, он осторожно принял сидячее положение и свистящим шепотом сказал:
— Синее… все синее… там в глубине Башни…
— Что?
— В трещине… Все синее… все полно света.
— Как вы себя чувствуете?
Он начал снимать с себя постромки.
— Теперь вы пойдете впереди, — еле выдохнул он. — С шестом. Чтобы проверять дорогу.
Теперь часами мы двигались вперед, когда один тащил сани, а второй осторожно, как кот на яичной скорлупе, шел впереди, предваряя каждый шаг шестом, протыкавшим снег. В белой бессолнечной погоде было невозможно увидеть трещину, пока она вдруг не открывалась под ногами. Каждый шаг таил в себе неожиданность, которая могла завершиться падением или катастрофой. Ни малейшего признака теней. Однообразная, беззвучная белая сфера: мы двигались словно в огромном шаре из замерзшего стекла. Ничего не было ни в шаре, ни вне его, лишь по стеклу постоянно шли трещины. Проверь и шагни, попробуй — и шагни. Ищи невидимые трещины, сквозь которые ты можешь рухнуть вниз, выпав из непрозрачного шара и падать, падать, падать… Мало-помалу непрерывное напряжение стало сковывать мои мышцы. Каждый шаг вперед давался с непосильным трудом.
— Что с вами, Дженри?
Покачиваясь, я остановился в середине белой мглы. Выступающие слезы замерзали на ресницах.
— Боюсь, что я сейчас упаду, — сказал я.
— Но вы же на страховке, — сказал он. Затем, подойдя поближе и убедившись, что в поле зрения нет никаких трещин, Эстравен понял, что происходит, и сказал. — Разбиваем лагерь.
— Для него еще не время. Мы должны идти дальше.
Но он уже отвязывал палатку.
Позже, после того, как мы поели, он сказал:
— Надо было остановиться. Сомневаюсь, чтобы мы могли так двигаться дальше. Похоже, что Лед начинает медленно опускаться, и всю дорогу, когда он будет уходить у нас из-под ног, нам придется идти среди трещин. Если они будут нам видны, мы сможем идти, но когда вокруг бестенье, мы не можем двигаться.
— Но как в таком случае мы спустимся к Шенсейским Болотам?
— Вместо того, чтобы двигаться к югу, мы повернем на восток и сможем выйти на хороший лед у Залива Гаттен. Как-то с борта судна, на котором я летом плавал по Заливу, я видел этот Лед. Он идет с Красных Предгорий и, как ледяная река, спадает в Залив. Если мы спустимся по одному из таких ледников к югу, по морскому льду мы сможем добраться до Кархида, в который войдем со стороны моря, что в общем-то будет еще лучше, чем пересекать его границу. Этот крюк добавит мили к нашему пути — по моим прикидкам, от двадцати до пятидесяти. Что вы об этом думаете, Дженри?
— Я думаю, что пройду не более двадцати футов, если вокруг нас будет стоять та же белая пелена.
— Но если мы выйдем из зоны трещин…
— В таком случае я буду в полном порядке. А если к тому же еще и выйдет солнце, вы можете ложиться на сани, и я прямиком доставлю вас в Кархид. — Такие попытки шутить были типичны для этого этапа путешествия; сами по себе шутки бывали глуповаты, но порой заставляли собеседника улыбаться.
— Со мной все в порядке, — сказал я, — если не считать постоянно преследующего меня острого страха.
— Страх очень полезен. Как темнота, как тени. — Улыбка Эстравена была уродливым прорезом в обугленной морщинистой коричневой маске, в которую превратилось его лицо; лишь поблескивали две черных гальки его глаз. — Странно, что днем так мало света. Чтобы двигаться, нам нужны тени.
— Дайте мне на минутку ваш блокнот.
Он только что записал, сколько мы прошли за день, и делал подсчеты оставшегося пути и рациона. Вырвав листик, он протянул его мне над печкой вместе с карандашом. На свободном пространстве листка я нарисовал два переплетающихся символа «инь» и «ян», образующие вместе круг, и, зачернив половину «инь», протянул листик своему спутнику.
— Вы знаете, что это такое?
— Он долго смотрел на мой рисунок со странным выражением лица и наконец сказал:
— Нет.
— Эти символы обнаружены на Земле, на Хайн-Давенанте и на Чиффоре. Это «инь» и «ян».
На следующий день мы двинулись на северо-восток сквозь белую пустоту и шли весь день, пока не перестали слышать шелестящий шорох распадающегося льда. Теперь мы использовали только две трети привычного рациона, стараясь растянуть запасы пищи на все время пути. Мне показалось, что почти ничего не изменилось, так как разница между «мало» и «почти» была неощутима. Эстравен был полон уверенности, что ему удалось поймать удачу, за которой он следовал, прислушиваясь к своей интуиции, но, главным образом, полагаясь на свой опыт и рассудительность. Четыре дня мы шли на восток, сделав четыре самых длинных перехода из всех, от восемнадцати до двадцати миль в день, а затем погода решительно испортилась и рассыпалась на куски, превратившись в сплошные вихри и смерчи бьющего по глазам снега, летящего снизу, сверху, с боков. Три дня мы лежали в палатке, озаряемые светом полыхавших вокруг молний, три дня мы лежали молча, проклиная все на свете.
«Кончится тем, что я начну орать», — мысленно обратился я к Эстравену, и он, сделав полагающуюся паузу, говорящую о том, что он принял мое послание, ответил:
«Не имеет смысла. Никто ничего не услышит».
Мы бесконечно спали, лечили наши обмороженности, раны и синяки, немного ели, мысленно общались друг с другом и снова спали. На третий день мы обменялись лишь несколькими словами и наступило молчание. Рассветало. Сквозь откинутый полог палатки сияло ясное небо. На сердце полегчало, хотя мы были слишком измотаны для бурного выражения радости. Мы сложили лагерь, что потребовало от нас около двух часов, так как мы двигались, как старики, и отправились в путь. Он шел под гору, и ошибиться в этом было нельзя: лыжи скользили сами собой. К середине утра термометр показывал минус десять градусов. Казалось, что при ходьбе к нам прибавляются силы, и мы двигались легко и быстро. В этот день мы шли, пока на вечернем небе не стали показываться звезды.
К обеду Эстравен выложил полные порции. При такой раскладке нам должно было хватить припасов только на семь дней.
— Колесо удачи повернулось, — безмятежно сказал он. — И чтобы вращать его и дальше, нам надо хорошо подкрепиться.
— Будем пить, есть и веселиться, — сказал я. От сытости у меня поднялось настроение. Я громко рассмеялся своим собственным словам. — Почему-то говорят все вместе: есть-пить-веселиться. Но разве мы не можем быть веселыми и без еды? — Это сочетание показалось мне полным тайны, как круг «инь» и «ян», но ощущение это длилось недолго, стоило только мне увидеть лицо Эстравена. Затем я почувствовал, как к глазам у меня подступают слезы, но я взял себя в руки. Эстравен был послабее меня, и заставлять его плакать вместе со мной было нечестно. Потому что он уже спал; он спал сидя, уронив тарелку на колени. Это было непохоже на него. Но заснуть было неплохой идеей.
На следующее утро мы проснулись довольно поздно, сделали усиленный завтрак, на который пошло две порции, затем впряглись в постромки и потащили почти невесомые сани к далекому концу нашего мира.
За его концом, представлявшим собой крутой каменистый откос, который в лунном свете отсвечивал белым и красным, лежало замерзшее море: Залив Гаттен, покрытый льдом от берега до берега, льдом, который тянулся от Кархида до Северного полюса.
Для того, чтобы среди раскрошившихся торосов и обломков льда спуститься на морской лед, нам потребовался остаток этого дня и весь следующий. На второй день, выйдя на морскую гладь, мы бросили сани. Нам пришлось сделать заплечные мешки: вместе с палаткой, которая горбом взгромоздилась на плечи одного и со свертком на плечах другого, поровну разделив припасы, нам пришлось тащить не больше, чем по двадцать пять фунтов на каждого; я прибавил к своему грузу еще и печку и все же чувствовал, что у меня не больше тридцати фунтов. Было большим наслаждением освободиться от саней, которые нам все время приходилось тащить, подталкивать, вытаскивать, освобождая полозья, и я сказал это Эстравену, когда мы двинулись в путь. Он из-за плеча посмотрел на сани, которые еле виднелись среди льда и красноватых скал.
— Мы правильно сделали, — сказал он.
Он был предан надежным верным вещам, которые выручали нас и с которыми мы жили бок о бок. Он прощался с санями.
Этим вечером, на семьдесят пятый день пути и на пятьдесят первый день, что мы провели на плато, спустившись с Ледника Гобрина, мы пошли по льду Залива Гаттен. Снова мы шли долго и безостановочно, пока не упала темнота. Стоял сильный холод, но было тихо и ясно, и поверхность льда была совершенно ровной, и мы шли на лыжах, избавленные от необходимости тащить за собой сани. И когда к ночи мы расположились на отдых, было странно представлять, что под тобой не миля льда, а всего лишь несколько футов его, отделявших нас от соленой воды. Но размышлять долго на эту тему нам не пришлось. Мы поели и улеглись спать.
На рассвете, когда вместе с первыми лучами солнца пришел сильнейший мороз и термометр опустился ниже сорока градусов, к югу от нас мы увидели береговую линию, которая вырисовывалась среди сползающих языков ледников далеко от нас странно прямой линией. Мы сразу же двинулись к ней. Северный ветер помогал нам, дуя в спину, пока мы не оказались в устье долины среди двух огромных оранжевых холмов, с вершины которых сорвался такой штормовой порыв ветра, который едва не сбил нас с ног. Нам пришлось уклониться к востоку, прежде чем мы смогли наконец разогнуться и продолжать движение.
— Лед Гобрина выплюнул нас из своей пасти, — сказал я.
На следующий день берег, развернувшийся к востоку, открыл перед нами ровную гладь пространства. Справа от нас был Оргорейн, а этот синеватый изгиб перед нами был Кархидом.
В этот день мы использовали последние зерна орша и последние несколько унций смеси каддика: у нас осталось только два фунта гичи-мичи на человека и шесть унций сахара.
Я не могу доподлинно описать эти последние несколько дней нашего путешествия. Наверно, потому, что, в сущности, я совершенно не запомнил их. Голод в принципе может усиливать восприятие мира, но не когда он связан с предельной усталостью: все мои чувства в эти дни омертвели. Я помню лишь, как меня терзали голодные спазмы, но не припоминаю, чтобы очень уж страдал от них. У меня было все время лишь смутное ощущение приближающейся свободы, ждущей нас радости, избавления от чего-то невыносимого, но все воспринималось смутно, словно бы во сне. Мы выбрались на берег в день Постхе месяца Аннера и распростерлись на замерзших камнях в снежной пустыне Берега Гаттена.
Мы пришли в Кархид. Мы достигли нашей цели. Но победа наша могла оказаться ни к чему, потому что сумки наши были практически пусты. Мы устроили праздник, подогрев воду, чтобы отметить наше прибытие. На следующее утро, поднявшись, мы отправились искать дорогу, поселение. Мы были в совершенно пустынной местности, и у нас не было ее карты. Под толщей снега высотой в пять или десять футов могли быть дороги, которые мы несколько раз пересекали, сами не подозревая об этом. Не было ни малейшего следа человеческой деятельности. Мы брели на юго-запад весь этот день и следующий, и вечером, увидев сквозь сумрак и падающий снег легкий отблеск на далеких холмах, никто из нас не сказал друг другу ни слова. Мы просто стояли и смотрели. Наконец мой спутник прохрипел:
— Это свет?
Давно уже спустились сумерки, когда мы вползли, ковыляя, в кархидскую деревню, представлявшую собой единственную улицу домов с высокими крышами, забитую снегом до самых порогов зимних дверей. Мы остановились у харчевни, сквозь опущенные ставни которой пробивались лучи и стрелки того света, который мы увидели среди зимних холмов. Открыв двери, мы вошли внутрь.
Был день Одсордни месяца Аннера, восемьдесят первый день нашего путешествия; мы на одиннадцать дней отстали от расписания Эстравена. Рационы наши он рассчитал точно: их нам хватило на семьдесят восемь дней. По счетчику расстояния мы прошли 840 миль, плюс еще несколько за последние дни. Немало из этих миль было потрачено на возвращение к старым следам, и если бы перед нами в самом деле лежало восемьсот миль, мы бы никогда не одолели их; посмотрев по настоящей карте, мы вычислили, что расстояние между Фермой Пулефен и этой деревней составляло меньше 730 миль. Все эти мили, которые мы покрывали день за днем, проходили в молчаливой пустыне, в которой не было и следа крыши над головой: только скалы, лед, небо и молчание — и ничего больше мы не видели восемьдесят один день, если не считать нас самих.
Мы вошли в большую комнату, наполненную запахами пищи и теплом, и светом, и людьми, и звуками их голосов. Мне пришлось опереться на плечо Эстравена. Удивленные лица повернулись к нам, странные и непривычные, и так же непривычно было видеть обращенные на нас человеческие глаза. Я и забыл, что среди живущих есть люди, которые непохожи на Эстравена. Я был испуган.
В сущности, помещение представляло собой небольшую комнату, в которой было всего семь или восемь человек, все из которых были так же ошеломлены, как и я, увидев их. Никто еще не приходил в Домен Куркураст ночью, с севера и в середине зимы. Они смотрели на нас, не отрывая глаз, все разговоры постепенно стихли.
Эстравен обратился к ним еле слышным шепотом:
— Мы просим гостеприимства Домена.
Звуки, голоса, смущение, тревога — и наконец нас приглашают.
— Мы пришли со Льда Гобрина.
Голоса растут, их звуки становятся все более громкими, нас засыпают вопросами, вокруг нас толпятся.
— Не позаботитесь ли вы о моем друге?
Мне подумалось, что эти слова сказал я, но их сказал Эстравен. Кто-то усадил меня. Они принесли нам еды; они заботились о нас, ухаживали за нами, приглашали к себе домой.
Невежественные, сварливые, страстные души, жители этой бедной земли — встреча с их благородством стала достойным завершением нашего тяжелого путешествия. Они протянули нам навстречу руки и поделились всем, что у них было. Не скупясь и не считаясь. И Эстравен с достоинством брал то, что нам давали, чувствуя себя лордом среди лордов, нищим среди нищих, человеком среди людей.
Для этих рыбаков — обитателей деревни, которые жили на самом краю земли, на пределе возможности в том краю, где жить было почти невозможно, честность была так же важна, как пища. Друг к другу они должны были относиться с предельной честностью, и говорить тут не о чем. Эстравен знал это, и когда через день или два они начали задавать ему вопросы, и прямо и уклончиво, с должным уважением к его шифтгреттору, почему мы решили провести зиму, скитаясь по Льду Гобрина, он сразу же ответил им:
— Я не выбирал молчание, но все же оно мне служит лучше, чем ложь.
— Мы хорошо знаем, что порой благородному человеку приходится скитаться вне закона, но тень его от этого не уменьшается, — сказал повар в таверне, который был следующим по значению человеком в деревне и чей магазинчик был подобием гостиной, в которой зимой собирался весь Домен.
— Одного человека могут объявить вне закона в Кархиде, а другого — в Оргорейне, — сказал Эстравен.
— Верно, одного изгонит его клан, а другого — его Король в Эренранге.
— Как бы Король ни старался, он не может укоротить тень человека, — заметил Эстравен, и повар понял его.
Если собственный клан Эстравена изгнал его, он человек подозрительный, а суждение Короля было неважно. Что же касалось меня, вне всякого сомнения, иностранца, то факт моего изгнания из Оргорейна служил мне только на пользу.
Мы не называли наши имена хозяевам в Куркурасте. Представляться под иными именами не хотелось, и Эстравен избегал пускать в ход выдуманную фамилию. Даже заговорить с ним было преступлением, не говоря уж о том, чтобы предоставить ему пищу, кров и одежду, как они поступили. Даже в самых отдаленных деревнях на Берегу Гаттена было радио, и они не могли сослаться на то, что не слышали Указ об Изгнании, лишь полное неведение о личностях их гостей могло хоть как-то извинить их. Опасность, которой подвергались рыбаки, постоянно угнетала Эстравена, хотя мне это даже не пришло в голову. На третью ночь нашего пребывания здесь он зашел ко мне в комнату, чтобы обговорить наши дальнейшие действия.
Кархидские деревни напоминали старинные замки на Земле тем, что имели несколько, если не совершенно отдельных, то уединенных помещений. Даже в высоченных старинных разбросанных строениях Очагов, Доменов (в Куркурасте не было лорда), каждый из пятисот обитателей деревни мог бы найти уединение и даже обрести полную замкнутость в одной из комнат, протянувшихся по старинным коридорам со стенами в три фута толщиной. Каждому из нас досталось по комнате на верхнем этаже дома Очага. Я сидел около огня, в котором жарко полыхали пахнущие смолой торфяные брикеты из Шенсейских Болот, когда вошел Эстравен.
— Скоро мы должны будем сниматься отсюда, Дженри, — сказал он.
Я помню, как он стоял, отбрасывая длинную тень в комнате, освещенной лишь пламенем камина — босой, лишь в старых меховых брюках, которые ему дал глава общины. Оставаясь наедине в своих домах и наслаждаясь тем, что они называют теплом, кархидцы часто ходят полуодетыми или совсем нагими. За время нашего путешествия Эстравен потерял всю свою округлую солидность, свойственную геттенианам, он стал сухим и поджарым, а кожа его лица была сожжена морозами, как огнем. Он был спокоен, сумрачен, и его фигура то проступала из темноты, то снова исчезала, озаряемая неверным пламенем очага.
— Куда теперь?
— Я думаю, на юго-запад. К границе. Первым делом мы должны найти для вас радиопередатчик, достаточно мощный, чтобы вы могли связаться с кораблем. После этого я должен буду найти укрытие или на какое-то время вернуться в Оргорейн, чтобы не навлечь наказания на тех, кто помогал нам здесь.
— Как вы вернетесь в Оргорейн?
— Как и прежде — пересеку границу. Оргота ничего не имеет против меня.
— Где мы сможем найти передатчик?
— Не ближе, чем в Сассиноте.
Я удивленно моргнул. Он улыбнулся.
— Не ближе?
— Сто пятьдесят миль или около того: мы одолели куда больше в гораздо более худших условиях. Теперь перед нами лежат дороги, люди будут постоянно помогать нам и, может быть, даже удастся подхватить вездеход.
Я согласился с ним, но приуныл, думая, что наше зимнее путешествие еще не кончено, и теперь путь поведет нас не к убежищу, а опять к этой проклятой границе, где Эстравену снова придется уйти в изгнание и оставить меня одного.
Поразмышляв над тем, что нам предстоит, я наконец сказал:
— Будет одно условие, которое Кархиду придется исполнить прежде, чем он получит право присоединиться к Эйкумене. Аргавен должен будет снять наложенное на вас наказание.
Он ничего не сказал, а стоял, молча глядя в огонь.
— Именно это я имею в виду, — настаивал я. — Первым делом.
— Я благодарю вас, Дженри, — сказал он. Говорил он очень тихо, и тембр его голоса сейчас больше, чем когда-либо, напоминал женский, глухой и чуть хрипловатый. Он мягко взглянул на меня, но на лице его не было улыбки. — Я не жду, что мне скоро придется снова увидеть свой дом — и это будет длиться долго-долго. Я был в изгнании двадцать лет, вы же знаете, так что это наказание не представляет особых трудностей. Я сам позабочусь о себе, а вы думайте о себе и о своей Эйкумене. Этим вы должны заняться в одиночку. Но говорить об этом рановато. Сообщите вашему кораблю, что он должен спускаться! Когда это произойдет, будем думать обо всем остальном.
Мы оставались в Куркурасте еще два дня, наедаясь, отдыхая и поджидая грейдер, который должен был прийти с юга и на обратном пути мог подхватить нас. Наши хозяева заставили Эстравена рассказать им целую сагу о нашем путешествии по Льду.
Он излагал ее в лучших традициях сказителей времен устной литературы, так что у него в самом деле получилась подлинная сага, украшенная традиционными оборотами и даже отдельными эпизодами, хотя в его изложении они звучали достоверно и живо, о том, как мы шли сквозь серное пламя и мрак по долине между Драмнером и Драмеголем, пригибаясь от диких порывов ветра, которые обрушивались на нас с горных пиков, смотрящих в Залив Гаттен; повествование свое он перемежая комическими отступлениями, вроде того, как он свалился в трещину и одновременно мистическими, вспоминая, как ему казалось, что с ним говорит тишина, царящая над Льдом; он рассказывал об обхватившей нас белой мгле, в которой исчезали все тени, непроглядной ночной тьме. Я слушал его с тем же восхищением, как и все остальные, не сводя глаз со смуглого, сумрачного лица моего друга.
Оставив Куркураст, мы тесно, плечом к плечу, сели в кабину дорожного грейдера, одной из тех мощных машин, которые, постоянно курсируя по кархидским дорогам, уминают и уплотняют на них снег — единственный способ уберечь дороги от того, чтоб зимой их не заносило, потому что чистка их потребовала бы половину средств и времени в Королевстве, тем более, что движение зимой все равно осуществляется на полозьях. Грейдер полз со скоростью двух миль в час и доставил нас в соседнюю от Куркураста деревню далеко за полночь. Здесь нас, как обычно, радушно встретили, накормили и разместили на ночь; на следующий день мы двинулись в путь пешком. Теперь мы шли вглубь страны от прибрежных холмов, которые принимали на себя главный удар северных ветров с Залива Гаттен, шли туда, где жили люди, так что двигались мы теперь не от стоянки к стоянке, а от Очага к Очагу. Пару раз нас подбрасывали вездеходы, и как-то сразу мы одолели тридцать миль. Дороги, несмотря на частые и густые снегопады, были утрамбованы и отмаркированы. С собой у нас всегда были припасы, которыми нас снабжали на дорогу хозяева, у которых мы находили приют предыдущей ночью; и в конце дневных переходов нас всегда ждали и кров и пламя очага.
И все же эти последние восемь или десять дней наших спокойных переходов и пешком и на лыжах по этой гостеприимной земле стали самой тяжелой, самой неприятной частью нашего путешествия, хуже, чем путь по леднику, тяжелее, чем последние дни голодовки. С сагой было покончено: она осталась во Льдах. Мы предельно устали. Мы шли по неправильному пути. И радости в нас больше не осталось.
— Порой приходится вращать колесо в другую сторону, — сказал Эстравен.
Он был так же спокоен и собран, как всегда, но чувствовалось, что мужество, сказывавшееся в его походке, его голосе, его поведении, уступило место терпению, а уверенность — упрямству. Он был очень молчалив и даже мысленно не обращался ко мне.
Мы дошли до Сассинота. В этом городке, расположившемся на холмах над замерзшей гладью реки Эй, жило несколько тысяч человек: белые крыши, серые стены, холмы, осыпанные черным — рощи и каменные обнажения, белые поля и гладь реки, за ней виднелась та самая спорная Долина Синотт, тоже вся белая…
Наконец мы добрались сюда, но руки у нас были пусты. Большинство нашего походного снаряжения мы раздали понемногу нашим гостеприимным хозяевам, и теперь у нас с собой не было ничего, если не считать печки Чабе, лыж и одежды, которая была на нас. Мы шли налегке, пару раз спрашивая дорогу, потому что шли не прямо в город, а решили расположиться на одной из близлежащих ферм. Мы нашли одно, расположенное в скудном месте одинокое поселение, которое было не частью Домена, а находилось под управлением Администрации Долины Синотт. Когда Эстравен был еще юным секретарем в этой Администрации, он дружил с владельцем и в сущности купил ее для него, год или два назад, ибо в то время он старался помочь расселению фермеров к востоку от Эй, надеясь, что таким образом прекратится спор о принадлежности долины. Этот фермер сам открыл нам двери жилища — крепко сбитый человек с мягким голосом, примерно в возрасте Эстравена. Его звали Тесишер.
Когда мы шли по этим местам, Эстравен не снимал и даже не откидывал капюшона, низко надвинутого на лицо. Он боялся, что его могут здесь узнать. Ему это не было нужно: лишь очень внимательный глаз мог бы узнать Харта рем ир Эстравена. Когда, представ на пороге, Эстравен сказал, кто он такой, Тесишер продолжал недоверчиво смотреть на него, словно не веря собственным ушам.
Он впустил нас, оказав гостеприимство, которое было выше всяких похвал, хотя говорил он немного. Но с нами он держал себя скованно и замкнуто, и чувствовалось, что мы его смущаем. Все это было вполне понятно: он рисковал конфискацией всего имущества, если станет известно, что он дал нам приют. Но так как его хозяйство перешло к нему от Эстравена и лишь поэтому он, так же, как и мы, мог оказаться изгнанником, было вполне справедливо, как объяснил ему Эстравен, попросить его пойти на небольшой риск из-за нас. Тем не менее, мой друг обратился к нему за помощью, воспринимая ее отнюдь не как плату за то, что он для него сделал, а как долг дружбы, обращаясь лишь к его чувствам. И в самом деле, избавившись от первого чувства тревоги, Тесишер проявил характерное для кархидцев чувство радушия и с ностальгическим подъемом стал вспоминать старые дни и старые встречи, просидев полночи с Эстравеном у камина. И когда Эстравен спросил его, не знает ли он какого-нибудь укрытия, какой-нибудь отдаленной или заброшенной фермы, на которой изгнанники могли бы провести месяц-другой, надеясь на отмену Указа, Тесишер сразу же сказал:
— Оставайтесь у меня.
Губы Эстравена дрогнули при этих словах, но он сдержался, а затем согласившись с нашими доводами, что в непосредственной близости от Сассинота нельзя чувствовать себя в полной безопасности, Тесишер пообещал подыскать нам убежище. Это будет нетрудно, сказал он, если Эстравен скроется под выдуманным именем и постарается наняться поваром на какую-нибудь ферму, что, конечно, не доставит ему больших радостей, но все же будет лучше, чем возвращаться в Оргорейн.
— Какого черта ты делал в Оргорейне? У кого ты там жил?
— У Сотрапезников, — сказал мой друг, и на его лице мелькнула смутная, как у выдры, тень улыбки. — Ты же знаешь, в их Союзе все обязаны работать. Так что с этим проблем не было. Но я бы предпочел быть в Кархиде… если ты в самом деле думаешь, что тут может все измениться…
Мы пользовались печкой Чабе, единственной ценной вещью, оставшейся у нас. Так или иначе, она верно послужила нам до конца нашего путешествия. На следующее утро после того, как мы добрались до Тесишера, я взял ее и, встав на лыжи, побежал в город. Выручив за нее на городском рынке солидную сумму, я поднялся на холм, где размещалась радиостанция, и оплатил десять минут для «частной передачи по частным делам». Все станции отводили часть дня для таких передач на коротких волнах, большинство из которых использовалось купцами для связи со своими агентами за морем или покупателями на Архипелаге, в Сите или Перунтере: плата была высока, но во всяком случае, меньше, чем выручка за подержанную печку Чабе, и игра стоила свеч. Мои десять минут пришлись на начало Третьего Часа. Я не хотел бегать на лыжах к ферме Тесишера и обратно, поэтому, побродив по городу, я плотно, сытно и дешево перекусил в одной из харчевен. Вне всякого сомнения, в Кархиде готовят лучше, чем в Орготе. Сидя за едой, я припомнил, как Эстравен ответил, когда я его спросил, ненавидит ли он Оргорейн; я вспомнил звучание его голоса прошлой ночью, когда он с нежностью сказал: «Я бы предпочел быть в Кархиде…» И не в первый раз я удивился, что же такое патриотизм, из чего состоит подлинная любовь к родине, откуда берется та неизменная верность, которая заставила дрогнуть голос моего друга и как эта подлинная любовь столь часто превращается в тупой и глупый фанатизм. Каким образом это происходит?
Перекусив, я пошел гулять по Сассиноту. Весь облик города, его магазины и улицы, застывшие, затянутые снежными вихрями, казались какими-то нереальными, ненастоящими. Я еще не оправился от давящего чувства одиночества и заброшенности, окружавшими нас во Льдах. Я неуютно чувствовал себя среди чужих, и мне все время казалось, что рядом со мной Эстравен.
Уже в сумерках я поднялся по утоптанным снежным ступеням к станции, где меня встретили и показали, как пользоваться передатчиком. В назначенное время я послал сигнал «ПРОСЫПАЙТЕСЬ!» на стационарный спутник, который висел на орбите в трехстах милях над поверхностью Южного Кархида. Он был запущен как подстраховка на случай подобных ситуаций, если мне доведется расстаться с ансиблом и я не смогу связаться с Оллулом, чтобы они подняли команду судна, или у меня не будет времени и возможности напрямую связаться с кораблем на околосолнечной орбите. Передатчик в Сассиноте как нельзя лучше подходил для этой цели, но так как спутник не был предназначен для двусторонней связи, мне не оставалось ничего другого, как послать сигнал и предоставить событиям идти своим чередом. Я даже не знал, было ли получено сообщение и переправлено ли оно на корабль. Я не знал, все ли было сделано правильно, чтобы сигнал ушел. Мне оставалось лишь со спокойным сердцем воспринимать это ощущение неопределенности.
Снова пошел густой снегопад, и мне пришлось провести ночь в городе, потому что в темноте и в снегу я мог сбиться с обратной дороги. Имея при себе еще немного денег, я расположился в гостинице, о которой мне рассказали на станции; там я поел в компании веселых студентов и заснул в одной из спален. Во сне ко мне пришло блаженное чувство безопасности, источником которой была та неизменная любезность, с которой в Кархиде встречают иностранцев. Я спокойно уснул, но рано проснувшись и даже не позавтракав, поспешил на ферму Тесишера.
От встающего солнца, маленького и холодного в ясном небе, к востоку простирались тени, падающие от снежных наносов и сугробов. Утренние сумерки постепенно уползали с дороги. Вокруг меня лежали безмолвные и неподвижные снежные поля, но откуда-то издалека ко мне бежала смутная фигурка, двигавшаяся размашистым шагом опытного лыжника. Задолго до того, как стало видно его лицо, я узнал в ней Эстравена.
— В чем дело, Терем?
— Я должен уходить к границе, — даже не останавливаясь, сказал он, когда мы поравнялись с ним. Он с трудом переводил дыхание. Я развернулся, и мы оба побежали на запад, хотя мне было трудно держаться рядом с ним. Когда дорога повернула к Сассиноту, он сошел с нее и мы принялись прокладывать путь прямо по полям. В миле или около того от города, мы пересекли замерзшую реку. Берега ее были круты, и в конце подъема нам обоим пришлось остановиться и передохнуть. Такая гонка нам уже была не под силу.
— Что случилось? Тесишер?..
— Да. Я подслушал его разговор по передатчику. Уже ночью. — Грудь Эстравена тяжело вздымалась и опадала, как в те часы, когда я вытащил его из трещины. — Тибе должен хорошо заплатить ему за мою голову.
— Этот подлый неблагодарный предатель! — с силой сказал я, имея в виду не Тибе, а Тесишера, предательский удар которого был нанесен рукой друга.
— Да, он таков, — сказал Эстравен, — но я слишком много потребовал от него, слишком понадеялся на него, и душа его не выдержала напряжения. — Слушайте, Дженри. Возвращайтесь в Сассинот.
— Не раньше, чем я увижу, что вы благополучно пересекли границу, Терем.
— Там может быть орготская стража.
— Я буду на этой стороне. И ради Бога…
Он улыбнулся. По-прежнему с трудом переводя дыхание, он двинулся дальше, и я последовал за ним.
Мы прошли через небольшую застывшую обледенелую рощу, перевалили холмы и оставили за собой поля спорной долины. На них не было ни малейшего укрытия. Под залитым солнцем небом наши две тени скользили по этому белоснежному миру. Кочки и рытвины почвы сказали нам, что мы недалеко от границы, и мы внезапно увидели частокол столбов, пересекавших равнину, чьи окрашенные красным верхушки лишь на пару футов высовывались из-под снега. С орготской стороны стражников не было видно. Неподалеку от нас тянулась лыжня, и где-то далеко к югу двигалось несколько фигур.
— Там, в той стороне, стражники. Вам придется подождать до темноты, Терем.
— Это Инспекторы Тибе, — резко выдохнул он и рванулся в сторону.
Обогнув небольшое возвышение, у подножия которого мы оказались, мы постарались найти ближайшее укрытие. Здесь, среди толстых стволов хеммена, укрытые густыми ветками с нависшими снежными шапками на них, мы провели весь нескончаемый день. Мы обсудили массу вариантов движения к северу или к югу, чтобы выйти из этой опасной охраняемой зоны, среди которых были варианты пробираться среди холмов к востоку от Сассинота или пойти прямо на север в необжитую часть страны, но все они были отброшены. Предательство раскрыло присутствие Эстравена, и мы уже не могли так свободно путешествовать по Кархиду, как делали это недавно. Скрытное путешествие вне людей и обжитых мест вообще было невозможно для нас теперь: у нас не было ни палатки, ни пищи, и мы были без сил. Не оставалось ничего другого, кроме рывка через границу, и иного пути не существовало.
Мы сидели, съежившись в темном провале под темными деревьями, в снегу. Мы лежали, прижавшись друг к другу для тепла. К полудню Эстравен немного вздремнул, но я был слишком голоден и замерз, чтобы спать; в каком-то отупении я лежал рядом со своим другом, стараясь припомнить слова, которые как-то он сказал мне: «Два — это одно, жизнь и смерть, что лежат бок о бок…» Мне казалось, что мы лежим под пологом палатки, стоящей во Льдах, но мы лишены укрытия, пищи и отдыха — не осталось ничего, кроме нашего товарищества, но скоро кончится и оно.
К полудню небо затянулось мглой и температура стала падать. Даже в выкопанной нами яме, куда не пробирался ветер, стало слишком холодно, чтобы мы могли сидеть без движения. Мы должны были как-то шевелиться, и перед закатом солнца меня стала бить неудержимая дрожь, подобная той, которую я испытал, когда в тюремном грузовике пересекал Оргорейн. Казалось, что темнота никогда не придет. В поздних сине-лиловых сумерках мы оставили наше убежище и, согнувшись, пробрались между деревьями и кустами на вершину холма, откуда можно было почти что дотянуться до линии границы — несколько смутных точек в мерцающем снегу. Вокруг нас стояло безмолвное и непроглядное пространство. Далеко к юго-западу небосвод был освещен желтоватым сиянием маленького городка, одной из деревень Сотрапезничества Оргорейна, куда Эстравену надо добираться, имея с собой очень сомнительные бумаги, после чего ему придется, скорее всего, познакомиться с местной тюрьмой Сотрапезничества или же, возможно, с одной из Добровольческих Ферм. И в эту секунду, в этот последний момент, не раньше, я понял, чего мой эгоизм, обманутый молчанием Эстравена, требует от меня; только сейчас я понял, куда отправляется Эстравен и что его ждет.
— Терем, — сказал я, — подождите…
Но он уже несся вниз по склону холма, летел как лавина, и у него не было ни времени, ни возможности повернуться ко мне. Он стремительно описал большую дугу, огибая тени неровностей почвы. Покинув меня, он рванулся прямо под пули пограничной стражи. Я подумал, что они окликнут его или дадут предупредительный выстрел, после чего вспыхнут прожектора, но я не был в этом уверен: в любом случае он бы не остановился, а рванулся бы напрямик через ограждение, но они остановили его выстрелами в упор, даже не дав приблизиться к себе. Они пустили в ход не сонорные ружья, а пулеметы, древнее оружие, силой взрыва выбрасывавшее куски металла. Они стреляли, чтобы убить его. Он умирал, когда я подбежал к нему, корчась и путаясь в лыжах, носки которых зарылись в снег, и грудь его была разворочена выстрелом. Я взял его голову в свои руки и стал говорить с ним, но он не отвечал мне; я старался передать ему мою любовь к нему, когда, не сдерживая слез, пробирался сквозь стоны и крики его угасающего сознания, в котором я ясно разобрал лишь одно слово — «Арек!» И больше ничего. Скорчившись на снегу, я держал его на руках, пока он не скончался. Они, те, кто стреляли, позволили мне это. Затем они подошли ко мне, подняли, и меня повели одним путем, а его понесли в другую сторону; я отправился в тюрьму, а он ушел во тьму.
Где-то в своих записях, которые Эстравен набрасывал во время нашего перехода по Гобрину, он удивлялся, почему его спутник стесняется своих слез, стыдится плакать. В то время я мог бы объяснить ему, что еще большим стыдом, чем слезы взрослого человека, является его страх. А теперь, в вечер его гибели, я шел по Долине Синотт, и меня окружали холод и безмолвие, перед которыми отступил страх. И тут мне стало ясно, что ты можешь плакать, сколько тебе заблагорассудится, но толку от этого нет.
Я был доставлен в Сассинот и посажен в тюрьму, ибо находился в обществе изгнанника, человека вне закона, а, может быть, и потому, что они не знали, как поступить со мной. С самого начала, еще до того, как пришел официальный приказ из Эренранга, они обращались со мной внимательно и вежливо. На этот раз кархидской тюрьмой для меня стала обставленная комната в Башне Лорда Электра; у меня были камин, радио, и пять раз в день меня сытно кормили. Кровать была жесткой, одеяло тонким, пол голым, воздух холодным — как и в любом помещении в Кархиде. Но мне прислали врача, от чьих рук, голоса и манер шло такое спокойствие, которого я никогда не знал в Оргорейне. После его ухода мне показалось, что дверь осталась открытой. Я крикнул об этом, потому что хотел видеть дверь в свою комнату постоянно закрытой, ибо из холла шел холодный воздух. Но у меня самого не было ни сил, ни решимости встать с кровати и закрыть дверь своей тюрьмы. Врач, любезный молодой человек, обладавший поистине материнским добродушием, сказал мне с умиротворяющей уверенностью:
— Пять или шесть месяцев вы недоедали и работали с предельным напряжением сил. Вы вымотали себя. Но теперь вам ничего не надо делать. Лежите и отдыхайте. Лежите столь же спокойно, как замерзшая река в своем русле в долине. Лежите спокойно. И ждите.
Но стоило мне заснуть, и я снова видел себя в грузовике, где мы прижимались друг к другу; провонявшие, дрожащие, нагие, мы теснились друг к другу в поисках тепла — все, кроме одного. Он лежал сам по себе у зарешеченной обледеневшей двери, и рот его был полон запекшейся крови. Он был предателем. Он ушел сам по себе, оставив всех нас, оставив меня. Я просыпался, полный ярости, которая трясла меня до тех пор, пока не разражалась невольными слезами.
Должно быть, я был болен, потому что у меня были симптомы, которыми сопровождается высокая температура, и врач на ночь оставался со мной. Я не помню эти ночи, но у меня остался в памяти свой собственный голос, когда я жаловался ему:
— Он должен был остановиться. Он же видел стражников. Он бежал прямо под их стволы.
Молодой врач долго молчал.
— Вы же не хотите сказать, что он покончил с собой?
— Может быть…
— Это самое худшее, что можно сказать о друге. И я бы не хотел так думать о Харте рем ир Эстравене.
Когда я говорил, я забыл о том презрении, с которым эти люди относятся к самоубийству. Для них, в отличие от нас, такого выхода не существует. Они отрицают его, такое действие, они считают, равносильно предательству самого себя. Для кархидских читателей наших канонов преступление Иуды заключается не в том, что он предал Христа, а в его поступке, отмеченном отчаянием, которым он лишил себя возможности прощения и возврата к жизни: в его самоубийстве.
— Значит, вы не считаете его Эстравеном Предателем?
— И не только я. Здесь много таких, кто никогда не верил в обвинения против него, мистер Ай.
Но эти слова уже не могли утешить меня, и я мог лишь плакать, раздираемый той же мукой.
— Тогда почему же они убили его? Почему он погиб?
На это у него не было ответа, его вообще не существовало.
Я ни разу не был подвергнут формальному допросу. Они лишь интересовались, как с Фермы Пулефен я добрался до Кархида, и спрашивали о содержании кодового послания, брошенного в эфир с их передатчика. Я рассказал им. Информация пошла прямо в Эренранг к Королю. История с кораблем по-прежнему держалась в секрете, но новости о моем бегстве из орготской тюрьмы, мой переход через Лед зимой, мое присутствие в Сассиноте стало широко известно и оживленно обсуждалось. По радио не упоминалось ни участие Эстравена в этой истории, ни его смерть. И все же о ней было известно. Соблюдение тайны в Кархиде является, скорее, вопросом благоразумия или же ее окружает атмосфера всепонимающего умалчивания — запрет на вопросы, но не запрет на ответы. В Бюллетенях говорилось только о мистере Ае, Посланце, но каждый знал, что именно Харт рем ир Эстравен тайком вырвал меня из рук Орготы и вместе со мной прошел через Лед в Кархид, чтобы разоблачить ложь сказок Сотрапезников о моей внезапной смерти от острой лихорадки в Мишноре прошлой осенью.
…Эстравен совершенно точно предсказал эффект, который произведет мое появление; он заблуждался лишь в том, что недооценил его. Ибо из-за иностранца, который больной, недвижимый и бессильный лежал в комнате в Сассиноте, в течение двух дней пали два правительства.
По отношению к правительству Орготы это всего лишь означало, что одна группа Сотрапезников сменила другую группу и взяла под свой контроль все правительственные учреждения Тридцати Трех. Кое-какие тени укоротились, а некоторые стали длиннее, как принято говорить в Кархиде. Фракция Сарфа, которая послала меня в Пулефен, все же удержалась, несмотря на беспрецедентную растерянность, когда ее поймали на прямой лжи и когда Король Аргавен объявил об ожидающемся прибытии Звездного Корабля в Кархид. В этот день партия Обсле, фракция Свободной Торговли, заняла руководящее положение в Зале Тридцати Трех. Так что хоть какую-то службу я им сослужил.
В Кархиде же падение правительства большей частью означало бесчестье и смещение премьер-министра вместе с заменой его кьоремми, хотя случались и покушения, и отречения от престола, и убийства. Моя несомненная ценность в международных играх с шифтгреттором плюс моя защита и соучастие (в деле с Эстравеном), придали моему престижу вес, настолько превосходящий его, что он тут же подал в отставку и, как я позже узнал, еще до того, как правительство Эренранга узнало, что я связался с кораблем. Получив предупреждение от Тесишера, он ждал только известия о смерти Эстравена, после чего и подал в отставку. Он потерпел поражение и удовлетворил жажду мести — и то, и другое в одно и то же время.
Как только Аргавену все стало известно, он прислал мне приглашение тут же явиться в Эренранг и вместе с тем любезное разрешение на оплату всех моих расходов. Сассинот был столь же любезен, решив отправить со мной молодого врача, потому что я был еще далек от нормального состояния. Мы проделали путь на вездеходе. Я запомнил только часть его; двигались мы спокойно и неторопливо, с долгими ожиданиями грейдера, чтобы расчистить дорогу, и долгими ночами в гостиницах. Путешествие заняло у нас только два или три дня, но оно показалось мне бесконечно долгим и не оставившим ничего в памяти, кроме той минуты, когда мы миновали Северные Ворота Эренранга и углубились в узкие тенистые улицы, забитые снегом.
Теперь я чувствовал, что сердце мое ожесточилось и голова стала совершенно ясной. И хоть это краткое путешествие немало утомило меня, я чувствовал прилив сил. Сил, которые прихлынули ко мне по привычке, потому что я наконец оказался в знакомом мне месте, в городе, в котором я жил и работал больше года. Я узнавал улицы, башни, сумрачные дворики, дорожки и фасады Дворца. Я знал, чего мне нужно тут желать. И первым делом мне было ясно, что после смерти моего друга я должен завершить дело, из-за которого он погиб. Я должен положить замковый камень в эту арку.
В воротах Дворца мы узнали, что дан приказ поместить меня в один из домов для гостей в пределах стен Дворца. То была Круглая Башня, что говорило о высочайшем уважении к моему шифтгреттору, оказанному мне при дворе: это было не столько благоволение Короля, сколько признание моего высокого статуса. Здесь обычно размещались послы дружественных государств. То было хорошим знаком. По пути к моему обиталищу мы прошли мимо Красного Углового Здания, и я бросил взгляд на узкий сводчатый проход, на голые ветви деревьев над прудом, серую гладь льда и на дом, который по-прежнему стоял пустым.
В дверях Круглой Башни я был встречен человеком в белом плаще и пурпурной рубашке, с серебряной цепью на плечах: Фейкс, Предсказатель из Крепости Азерхорд. Увидев его прекрасное, нежное и доброе лицо, первое лицо знакомого мне человека, которого я встретил за много дней, нахлынувшая на меня волна облегчения смягчила мою напряженность. Когда Фейкс взял мои руки редким в Кархиде жестом приветствия и назвал меня своим другом, я не мог не ответить на его теплоту.
Ранней осенью он был послан в кьоремми своим районом, Южным Рером. Избрание в члены совета обитателей Крепостей Хандарры не является чем-то необычным; скорее, необычностью явилось то, что Ткач согласился принять это предложение, которое, я был уверен, Фейкс, скорее всего, отверг бы, если бы его не беспокоила политика правительства Тибе и то направление, по которому он вел страну. Поэтому он снял золотую цепь Ткача и возложил на себя серебряную цепь Советника; носил он ее недолго, ибо лишь с Терна стал членом Хес-кьоремми или Внутреннего Совета, который должен был служить противовесом премьер-министру, и именно Король попросил его принять эту должность. Чувствовалось, что он на пути к тому высочайшему посту, с которого меньше года назад был свергнут Эстравен. Политические карьеры в Кархиде стремительно взлетают вверх и так же стремительно рушатся.
До того, как мне предстояло увидеть еще кого-либо или как-то объявить о своем формальном прибытии, мы немало говорили с Фейксом в Круглой Башне, холодном, помпезном, маленьком домике. Вглядываясь в меня своими ясными глазами, он спросил меня:
— Сюда должен опуститься корабль, мы ждем его приземления: корабль куда больший, чем тот, на котором вы спустились на остров X орден три года назад. Это верно?
— Да. То есть, я послал сигнал, после которого они должны готовиться к спуску.
— Когда он явится?
Когда я понял, что не знаю даже, какой сейчас день месяца, я начал соображать, в каком незавидном положении недавно находился. Я должен был отсчитать время назад до дня, предшествовавшего смерти Эстравена. Когда мне стало ясно, что корабль, если он находится на минимальном расстоянии, должен уже вращаться на планетарной орбите, ожидая сигнала от меня, я испытал еще одно потрясение.
— Я должен связаться с кораблем. Они будут ждать указаний от меня. В каком месте, по мнению Короля, они должны опуститься? Это должна быть необитаемая местность, и достаточно обширная. Мне надо получить доступ к передатчику и…
Все было организовано быстро и без задержек. Бесконечные проволочки, ранее вызывавшие у меня раздражение, когда я имел дело с правительством Эренранга, растаяли и исчезли, как льдина в весеннем половодье. Колесо удачи продолжало вращаться… На следующий день я получил аудиенцию у Короля.
Эстравену потребовалось полгода, чтобы организовать нашу первую встречу. Он должен был отдать жизнь, чтобы состоялась вторая.
Я был слишком усталым, чтобы в это время испытывать страх и кое-что другое, о чем я продолжал думать, и это заставило умолкнуть инстинкт самосохранения. Я пересек огромный красный холл, осененный пыльными знаменами, и остановился перед возвышением, где полыхали три огромных камина, поленья в которых шипели, выбрасывая искры. Король сидел у центрального камина, облокотившись на стол.
— Садитесь, мистер Ай.
Расположившись по другую сторону от огня, в свете пламени я увидел лицо Аргавена. Он выглядел больным и старым. Он напоминал женщину, потерявшую своего ребенка, мужчину, потерявшего сына.
— Итак, мистер Ай, ваш корабль готов к посадке.
— Он приземлится в Атхтен Фене, как вы того и пожелали, сир. Он спустится вечером, в начале Третьего Часа.
— А что, если они промахнутся? Тогда они сожгут все окрестности?
— Они спускаются точно по радиолучу; все приготовлено и организовано. Промахнуться они не могут.
— И сколько их там — одиннадцать? Это верно?
— Да. Поводов для опасений нет, милорд.
Руки Аргавена дернулись, но он сдержал себя.
— Я больше не боюсь вас, мистер Ай.
— Рад слышать.
— Вы исправно служили мне.
— Но я не ваш слуга.
— Знаю, — равнодушно сказал он. Повернувшись к огню, он закусил нижнюю губу.
— По-видимому, мой передатчик, мой ансибл в руках Сарфа в Мишноре. Но когда корабль приземлится, на борту у него будут ансиблы. Таким образом, если вы согласны, я могу обрести звание Полномочного Посла Эйкумены, что даст мне право вести переговоры и подписать договор о сотрудничестве с Кархидом. При помощи ансибла наши соглашения будут утверждены Хайном и Столпами.
— Очень хорошо.
Больше я ничего не сказал, потому что он потерял ко мне всяческий интерес. Носком сапога он пододвинул бревно в пламени камина, где взвился вихрь искр.
— Какого черта он обманывал меня? — чуть не закричал он и в первый раз в упор взглянул на меня.
— Кто? — спросил я, не отводя глаз от его взгляда.
— Эстравен.
— Он хотел, чтобы вы сами не обманывали себя. Когда вы стали оказывать предпочтение группе, недружелюбно относящейся ко мне, он постарался убрать меня с ваших глаз. Он дал мне возможность предстать перед вами, когда наша встреча могла убедить вас принять Миссию Эйкумены и прислушаться к ее словам.
— Почему же он ни слова не сказал мне о том огромном корабле, что висел над нами?
— Потому что он ничего не знал о нем: пока я не оказался в Оргорейне, я ни с кем не говорил о нем.
— Прекрасное место, чтобы распустить языки нашли вы вдвоем. Он пытался заставить Орготу принять вашу миссию. Он все время работал с этими Свободными Торговцами. И вы скажете мне, что он не был предателем?
— Нет, он не был предателем. Он понимал, что какой бы народ не вступил в союз с Эйкуменой, остальные вскоре последуют за ним, к чему все и идет: как только вы заключите союз, за вами последуют и Сит, и Перунтер, и Архипелаг. Он очень нежно и преданно любил свою страну, но он не мог служить только и исключительно ей или вам, сир. Он служил тому, чему служу и я.
— Эйкумене? — удивленно спросил Аргавен.
— Нет. Человечеству.
Говоря эти слова, я не был уверен, что они заключали в себе полную правду. Здесь была только часть правды, лишь один аспект ее. Такой же правдой было бы утверждение, что все действия Эстравена диктовались чисто личной преданностью, привязанностью, чувством ответственности и дружбы по отношению к единственному человеческому существу — ко мне. Но и это не было полной правдой.
Король не ответил. Его мрачное и задумчивое лицо снова было обращено к огню.
— Почему вы связались с кораблем до того, как сообщили о вашем возвращении в Кархид?
— Чтобы заставить вас действовать, сир. Послание к вам могло первым делом попасть на глаза Лорду Тибе, который не замедлил бы передать меня Орготе. Или приказал бы всадить мне пулю в лоб. Ведь из-за него был убит мой друг.
Король ничего не сказал.
— Моя собственная жизнь в сущности значит не так уж много, но у меня были и остаются обязанности перед Геттеном и перед Эйкуменой, у меня есть задача, которую я должен исполнить. И потому первым делом я связался с кораблем, чтобы обеспечить себе возможность достигнуть этой цели. Такой совет дал мне Эстравен, и он был прав.
— Все правильно. Во всяком случае они опустятся у нас, и мы будем первыми… Они все похожи на вас, а? Извращенцы, постоянно в кеммере? Нам придется поломать себе голову, как бы принять их с почетом… Свяжитесь с Лордом Горчерном, камергером, и сообщите ему условия почетной встречи. Чтобы не было ни малейшего повода для обид, никаких накладок. Мы разместим их во Дворце, если они сочтут его подходящим для себя. Я хочу оказать им честь. Вы пару раз оказали мне неоценимые услуги, мистер Ай. Вы дали повод обвинить Сотрапезников во лжи, а теперь мы их оставим в дураках.
— Но они будут вашими союзниками, милорд.
— Знаю! — вскрикнул он. — Но первым будет Кархид — первым Кархид!
Я кивнул.
Помолчав, он спросил:
— Как это было… как вы прошли через Лед?
— Нелегко.
— Если перед Эстравеном предстает такая дикая дорога, он тянет до конца. Он крепок как железо. И никогда не выходит из себя. Мне очень жаль, что он погиб.
Я не нашелся, что ответить.
— Ваши… ваши земляки получат у меня аудиенцию завтра днем во Втором Часу. Что вы еще хотели бы услышать?
— Милорд, можете ли вы отменить Указ об Изгнании Эстравена, очистить его имя?
— Еще нет, мистер Ай. И не торопите меня. Что еще?
— Больше ничего.
— Тогда можете идти.
Даже я предал его. Я сказал, что не позволю кораблю опуститься, пока с него не будет снято наказание и не будет восстановлена честь его имени. Настаивая на этих условиях, мне пришлось бы отбросить в сторону то, ради чего он умер. И это не помогло бы ему вернуться из той дали, куда он ушел.
Остаток дня прошел в обществе Лорда Горчерна и других, вместе с которыми мы занимались вопросами приема и размещения команды корабля. Затем вездеход доставил нас к Атхтен Фену, примерно в тридцати милях к северо-востоку от Эренранга. Посадочная площадка размещалась на окраине большого пустынного района, столь густо заросшего кустарником, что тут было немыслимо ни селиться, ни вести сельское хозяйство, и сейчас, в середине Иррема, пустынные замерзшие пространства были покрыты толстым слоем снега. Радиомаяк был в действии весь день, и с корабля уже был получен подтверждающий сигнал.
Приближаясь к Геттену, команда должна была видеть на экранах корабля и линию терминатора, проходящую через Великий Континент, от Залива Гаттен до Пролива Чаризун, и вершины Каргава, по-прежнему залитые солнцем, и россыпи звезд, потому что уже приближались легкие сумерки.
Корабль спускался в грохоте и сиянии славы, и пар с ревом рванулся вверх белыми клубами, когда стабилизаторы опустились в огромное озеро воды и грязи, родившееся под ударом тормозных двигателей; под этой вязкой поверхностью была вечная мерзлота, крепкая как гранит, опустившись на которую, корабль лишь слегка покачнулся и застыл, окруженный водной гладью, которая уже стала схватываться льдом — огромная изящная рыба, балансировавшая на хвосте, и его силуэт отливал темным серебром в сумерках, спустившихся на Зиму.
Стоявший рядом со мной Фейкс из Азерхорда, заговорил, едва лишь смолк грохот спускающегося корабля.
— Я счастлив, что мне при жизни довелось увидеть это, — сказал он.
Эти же слова произнес Эстравен, когда перед его глазами предстал Лед, дышащий смертью; то же он мог сказать и этой ночью. Чтобы избавиться от охватившей меня горькой печали, я двинулся через снежные завалы к кораблю. Обшивка его уже покрылась легкой изморозью, и когда я подошел ближе, распахнулся входной люк, из которого скользнул трап, легко коснувшийся льда. Первой в проеме люка показалась Ланг Хео Хью, конечно, совершенно не изменившаяся со времени нашей последней встречи, которая состоялась три года назад для меня и лишь пару недель для нее. Увидев меня, и Фейкса, и всех прочих из сопровождавшего меня эскорта, она остановилась у подножия трапа и торжественно произнесла на кархидском языке:
— Я пришла с дружбой.
Для нее все мы были чужими. Я дал возможность Фейксу первым приветствовать ее.
Он представил меня ей, и она подошла, протягивая мне правую руку, как это принято у нас, но вглядевшись в мое лицо, она воскликнула:
— О, Дженли! Я не узнала тебя! — Было так странно после столь долгих лет услышать женский голос. И остальные, подчинившись моему совету, вышли из корабля: малейший признак недоверия в этом смысле мог бы обидеть сопровождающих меня кархидцев, нанести урон их шифтгреттору. Все высыпали наружу, встречая кархидцев с изысканной любезностью. Я знал всех членов экипажа, и все же мне было так странно смотреть на них. Странными были их голоса для меня: то слишком низкими, то излишне высокими. Они казались мне группой больших и странных животных двух видов: большие обезьяны с умными глазами, в которых светится похоть, ибо все они в кеммере… Они жали мне руки, притрагивались ко мне, обнимали меня.
Я постарался взять себя в руки, и пока мы ехали на вездеходе обратно в Эренранг, торопливо изложил Хео Хью и Тюлье самое важное, что им нужно было знать о ситуации, в которой они оказались. Когда мы прибыли во Дворец, я сразу же пошел к себе.
Появился врач из Сассинота. Его тихий голос, и его лицо, молодое серьезное лицо, не мужчины и не женщины, а просто человеческое лицо вселили в меня спокойствие и дали облегчение… Но, посоветовав мне улечься в постель и дав мне какие-то слабые транквилизаторы, он сказал мне:
— Я видел ваших друзей Посланцев. Как чудесно, что к нам спустились люди со звезд. И я при жизни успел увидеть их!
Он был полон восхищения и отваги, которые так высоко ценимы духом Кархида — да и людьми тоже — и хотя я не мог разделить его чувства, что-то объяснять ему, спорить с ним было бы актом невежества. И я сказал, вложив в свои слова полную искренность, хотя и сам не очень верил в нее:
— Это в самом деле восхитительное событие для всех — открытие нового мира, нового человечества.
В конце весны, когда месяц Тува подходил к завершению, разлив весеннего половодья вошел в берега, снова освободив дороги для путешествия, я взял отпуск в моем маленьком посольстве в Эренранге и двинулся на восток. Мои люди ныне были во всех уголках планеты. После того, как нам было разрешено пользоваться воздушным транспортом, Хео Хью вместе с тремя другими взяла аэрокар и полетела в Сит и на Архипелаг, которых я совершенно не знал. Другие были в Оргорейне, а еще двое в Перунтере, куда весна приходит на несколько недель позже. Тюлье и Ки'эста прекрасно чувствовали себя в Эренранге и могли справиться с любыми сложностями. Все шло спокойно. Кроме того, корабль, который сразу же отправился на Зиму с космодрома одного из его ближайших соседей, не мог прибыть раньше, чем через семнадцать лет по планетарному времени, ибо Геттен был маргинальным миром, находившимся на самом краю пределов обитаемых миров. За ним располагался Приток Южного Ориона, а за ними не было обнаружено ни одного мира, населенного людьми. От Зимы до самых развитых миров Эйкумены лежал долгий путь — пятьдесят лет до Хайн-Давенанта, колыбели нашей расы, а чтобы добраться до Земли, потребовалась бы целая жизнь. Спешить было некуда.
Я пересек Каргав, где в это время года были открыты нижние перевалы, и двинулся по дороге, которая вилась вдоль берегов Южного моря. Я навестил первую деревню, в которой остановился, когда три года назад рыбаки перевезли меня с острова Хорден; обитатели этого Очага встретили меня без малейших признаков удивления. Неделю я провел в большом портовом городе Татхере в устье Энча, и с первыми летними днями направился пешком в Землю Керма.
Я шел на восток, уклоняясь к югу, шел по зелёной лесистой стране, равнины которой пересекали большие реки, и на берегах их стояли одинокие дома, пока не пришел к Ледяному Озеру. К югу от него за холмами был виден тот свет, который был так мне знаком: тусклая мертвенная белизна неба, отражающая льды и снега, лежащие под ним. Там был Лед.
История Эстре уходила в непроглядную даль веков. Его Очаги и все строения были возведены из серого камня, вырубленного из окрестных скал. Вокруг были суровые и мрачные места, пронизанные свистом ветра.
Я постучал, и дверь открылась.
— Прошу гостеприимства вашего Домена, — сказал я. — Я был другом Терема из Эстре.
Тот, кто открыл мне дверь, стройный, серьезный молодой человек лет девятнадцати или двадцати, молча выслушал мои слова и так же молча пригласил меня к Очагу. Он провел меня в умывальню, в комнату, где я переоделся, в большую кухню и лишь убедившись, что незнакомец привел себя в порядок и поел, он оставил меня в спальне, узкие прорези окон которой смотрели на серую гладь озера и на сумрачные заросли тора, которые простирались между Эстре и Стоком. Мрачный дом в суровой стране. В огромном камине гудело пламя, давая, как всегда больше глазу и духу, чем плоти, ибо каменные стены и пол, и ветер, летящий с гор, покрытых Льдом, требовали почти все тепло. Но я уже не мерз так, как в первые два года на Зиме, теперь я уже прожил достаточно в этой холодной стране.
Через час или около того мальчик (стремительное изящество его движений и внешнего облика говорили о нем, скорее, как о девочке, но она не могла бы хранить столь суровое молчание) пришел сказать мне, что Лорд Эстре готов принять меня, если я буду настолько любезен пожаловать к нему. Я пошел вслед за ним по лестницам и по бесконечным коридорам и проходам, в которых так хорошо можно играть в прятки. Вокруг нас шныряли дети, то и дело натыкаясь на нас; малыши порой вскрикивали от удовольствия, а подростки чуть постарше, как тени, скользили из двери в дверь, прижимая ладони ко ртам, чтобы не рассмеяться. Маленький толстячок лет пяти или шести запутался в моих ногах и, рванувшись вперед, схватил за руку моего сопровождающего в поисках защиты.
— Сорве! — выдохнул он, не отрывая от меня широко раскрытых глаз, — Сорве, я побегу прятаться в пекарню! — И покатился дальше, как кругленький камешек. Молодой человек по имени Сорве, ничуть не взволновавшись, последовал дальше, пока не привел меня к Внутреннему Очагу Лорда Эстре.
Эстванс Харт рем ир Эстравен был стар, за семьдесят, и артрит поразил его, заставив скрючиться некогда высокую фигуру. Но сейчас он, выпрямившись, сидел у огня в кресле на колесиках. Его широкое лицо было изборождено следами времени, как скала, постоянно стоящая на ветру: он был спокоен, до жути спокоен.
— Вы Посол Дженри Ай?
— Это я.
Он смотрел на меня, а я на него. Терем был сыном, плоть от плоти этого старика. Терем был младшим сыном; старшим был Арек, чьим голосом я говорил с ним, когда мы мысленно общались, оба ныне были мертвы. В этом спокойном, усталом твердом лице, от которого я не отрывал взгляда, я не видел ничего общего с внешностью моего друга. В нем не было ничего, кроме непреклонного убеждения, что Терем мертв.
Я был дурак, я сделал глупость, придя в Эстре, где надеялся найти утешение. Его здесь мне не найти; да и почему путешествие в те места, где провел свое детство мой друг, должно было что-то дать мне, заполнить пустоту, которую он оставил по себе, утешить угрызения совести? Теперь ничего уже не изменить. Мой приход в Эстре, может быть, преследовал другую цель, которой я должен постичь.
— Я был рядом с вашим сыном в те месяцы, что предшествовали его смерти. Я был с ним, когда он погиб. Я принес вам записи, которые он вел. И если я могу что-то рассказать вам об этих днях…
Выражение лица старика не изменилось. Спокойствие не покинуло его. Но молодой человек, сделав внезапное резкое движение, вышел из тени и остановившись в луче света, падавшем из окна, и озаряемый неярким пламенем камина, хрипло сказал:
— В Эренранге его по-прежнему зовут Эстравен Предатель.
Старый лорд посмотрел на мальчика, а потом снова на меня.
— Это Сорве Харт, — сказал он, — наследник Эстре, сын моего сына.
Здесь не запрещались кровосмесительные связи, теперь я хорошо знал это. Это было странным лишь для меня как для землянина, и удивление, которое я испытал, увидев пламя, пылавшее в душе моего друга, в этом мрачноватом мальчике из далеких краев, заставило меня молча застыть на месте. Заговорив, я почувствовал, что с трудом владею своим голосом.
— Король отменит свой указ. Терем не был предателем. И какое имеет значение, если даже дураки и называют его так?
Старый лорд медленно и торжественно склонил голову.
— Имеет, — сказал он.
— Вы вместе пересекли Лед Гобрина, — сказал Сорве, — вы с ним?
— Мы с ним.
— Я хотел бы послушать это предание, Господин мой Посол, — очень спокойно сказал старый Эстванс.
А мальчик, сын Терема, сказал, запинаясь:
— Вы расскажете нам, как он погиб? И еще… вы поведаете нам о других мирах среди звезд… о других людях, об иных существах?
ГОД. Период обращения Геттена составляет 8401 стандартный земной час или 0.96 стандартного земного года.
Период вращения составляет 23,08 стандартных земных часа; геттенианский год составляет 364 дня.
В Кархиде и Оргорейне исчисление лет не ведется последовательно от какой-то даты; такой базовой датой считается текущий год. В первый день геттенианского нового года, прошедший год становится «годом назад». Столь же просто отсчитывается и будущее время, когда употребляется выражение «год вперед».
Неопределенность этой системы датирования, которая сказывается в письменных записях, корректируется разными способами, например, упоминаниями хорошо известных событий, времени правления того или иного короля, династии, местных лордов и так далее: Иомешта оперирует 144-летними циклами от рождения Меше (2022 год назад или по Эйкуменическому календарю, в году 1492-м) и устраивает ритуальные празднества каждый двенадцатый год, но эта система носит чисто культовый характер и не принята даже правительством Оргорейна, которое поддерживает религию Иомешты.
МЕСЯЦ. Период обращения геттенской луны составляет 26 геттенских дней. Год состоит из четырнадцати месяцев, и так как солнечный и лунный календарь тесно совпадают, лишь раз в двести лет появляется необходимость в прибавлении одного лишнего дня. Кархидские наименования месяцев:
ЗИМА:
1. Терн
2. Тханерн
3. Ниммер
4. Аннер
ВЕСНА:
5. Иррем
6. Мот
7. Тува
ЛЕТО:
8. Осме
9. Окре
10. Кус
11. Хаканна
ОСЕНЬ:
12. Гор
13. Сасми
14. Гренде
26-дневный цикл месяца делится на два
ДЕНЬ. День (23,08 с.з.ч.) делится на 10 часов (см. ниже); ничем не отличаясь друг от друга, дни, главным образом, определяются только по имени, как наши дни недели, а не по номерам. (Многие названия дней совпадают с фазами луны, как например, Геттени, что означает — «тьма» или Архад — «полное сияние», приставка «од» употребляется только по отношению к дням второй половины месяца, имея противоположное значение, так что Одгеттени можно перевести как «нетьма»). Кархидские названия дней месяца:
1. Геттени
2. Сордни
3. Эпс
4. Архад
5. Нетерхад
6. Стрет
7. Берни
8. Орни
9. Хархахад
10. Джиурни
11. Ирни
12. Постхе
13. Торменбод
14. Одгеттени
15. Одсордни
16. Одэпс
17. Одархад
18. Однетерхад
19. Одстрет
20. Одбернц
21. Од орни
22. Одхархахад
23. Одджиурни
24. Одирни
25. Одпостхе
26. Одторменбод
ЧАС. Деление суток на десять часов может быть (очень приблизительно) сравнимо с двумя земными двенадцатичасовыми периодами. Геттенское понятие «Час» включает в себя определенное время дня; сложность вносит тот факт, что геттенский день равен 23,08 стандартного земного часа, но в данном случае для меня это не имеет значения:
ПЕРВЫЙ ЧАС — от полудня до 2.30
ВТОРОЙ ЧАС — от 2.30 до 5.00
ТРЕТИЙ ЧАС — от 5.00 до 7.00
ЧЕТВЕРТЫЙ ЧАС — от 7.00 до 9.30
ПЯТЫЙ ЧАС — от 9.30 до полуночи
ШЕСТОЙ ЧАС — от полуночи до 2.30 утра
СЕДЬМОЙ ЧАС — от 2.30 до 5.00
ВОСЬМОЙ ЧАС — от 5.00 до 7.00
ДЕВЯТЫЙ ЧАС — от 7.00 до 9.30
ДЕСЯТЫЙ ЧАС — от 9.30 до полудня.
Без чего нет
Кархош, остров — слово, принятое для обозначения дома, где сдаются квартиры, в которых живет большая часть городского населения Кархида. Остров содержит в себе от 20 до 200 отдельных комнат и общие кухни; некоторые используются как гостиницы, другие как кооперативные коммуны, и есть такие, которые объединяют в себе оба типа. Они представляют собой типично кархидский фундаментальный институт как Очаг, хотя ему недостает типичной генеалогической стабильности Очага.
Его грех кровосмешения стал считаться преступлением, когда было сочтено, что он послужил причиной самоубийства брата (Д.А.)
Льды Перинга представляют собой ледяной щит, который покрывает северную часть Кархида, и зимой, когда замерзает Геттенский залив, тянется до Льдов Гобрина в Оргорейне.
Это мистическая интерпретация одной из теорий, созданных в поддержку гипотезы расширяющегося космоса, впервые провозглашенной Математической Школой Сита четыре тысячи лет назад и в целом принятой позднейшими космологами, хотя метеорологические условия на Геттене препятствуют тщательным астрономическим наблюдениям. Оценка разбегания фактически может быть дана (постоянная Хаббла, постоянная Рерхерека), оценивая количество света в ночном небе; смысл этой оценки заключается в том, что если космос не расширяется, то на ночном небе не должна превалировать тьма.
Хандаррата
Обильный снег, который можно считать предвестником небольшой бури; случаются молнии.