Каждому человеку Всевышняя определила свою тональность — и Каспер умел ее слышать. Лучше всего ему это удавалось в то краткое беззащитное мгновение, когда, оказавшись поблизости, люди еще не знали, что он вслушивается в них. Поэтому он и ждал у окна — и сейчас тоже ждал.

Было холодно. Так, как бывает только в Дании и только в апреле. Когда вы, в ошалелом восторге от солнечного света, уже завернули кран на батарее, отправили шубы скорняку, позабыли про теплое белье и — вышли из дома. И только тут с большим опозданием обнаружили, что на улице — около нуля, влажность девяносто процентов, а северный ветер, пронизывая насквозь одежду и кожу, обвивается вокруг сердца, наполняя его сибирской тоской.

Дождь был еще холоднее, чем снег — мелкий, плотный и серый, словно шелковый занавес. Из-за этого занавеса выплыла длинная черная «вольво» с тонированными стеклами. Из машины вышли мужчина, женщина и ребенок, и поначалу казалось, ничто не предвещает беды.

Мужчина был высоким, широкоплечим и привыкшим к тому, что все вокруг соответствует его желаниям, — в противном случае ему ничего не стоит перекроить окружающий мир в соответствии с ними. У женщины были светлые, словно глетчер, волосы, и выглядела она на миллион, при этом возникало подозрение, что она очень даже неглупа и сама этот миллион заработала. Девочка была одета дорого и вела себя с достоинством. Такой вот образцовый пример святого и обеспеченного семейства.

Они дошли до середины двора, когда у Каспера возникло первое ощущение их тональности. Это был ре-минор в своем худшем варианте. Как в Токатте и фуге ре-минор.[1] Огромные, роковые столпы музыки.

В этот момент он узнал девочку. И тут наступила тишина.

Она длилась недолго, может быть секунду. Но на эту секунду тишина поглотила весь окружающий мир. Не стало дворика, тренировочного манежа, кабинета Даффи, окна. Скверной погоды. Апреля. Дании. Настоящего времени.

Потом все вернулось на прежнее место. Будто так всегда и было.

Он стоял, ухватившись за дверной косяк. Должно же быть какое-то разумное объяснение. Положим, здоровье пошаливает. Отключился на мгновение. Что-то вроде микроинсульта. Неизбежная расплата за то, что просидел, не смыкая глаз, за карточным столом две ночи кряду с десяти вечера до восьми утра. Или все-таки землетрясение? Первые, сильные толчки могли ощущаться даже здесь.

Он осторожно оглянулся. За письменным столом, как ни в чем не бывало, сидел Даффи. Посреди двора три человека преодолевали встречный ветер. Никаких признаков землетрясения не наблюдалось. Тут было нечто иное.

Талант — это умение вовремя отказываться. За последние двадцать пять лет он в этом преуспел. Одно слово — и Даффи скажет им, что его нет на месте.

Открыв дверь, он протянул руку.

— Avanti,[2] — сказал он. — Каспер Кроне. Очень приятно.

В то мгновение, когда женщина пожимала ему руку, он встретился глазами с девочкой. Едва заметно, так, что никто, кроме них двоих, не обратил на это внимания, она покачала головой.

Он проснулся необычайно рано. Зашевелились животные. Лампочка, поблекшая в утреннем свете, все еще горела под потолком. Перед стойлом стоял кардинал и с ним мальчик-певчий. Оба в длинных черных пальто.

— Мёрк, — представился тот, кто был старше. — Министерство юстиции. Вы позволите вас подвезти?

Для обычного слуха и сознания Копенгаген со всеми своими предместьями раскинулся в горизонтальной плоскости в разные стороны от центра города. Касперу же всегда казалось, что город расположен на внутренней стороне воронки.

Наверху, у края, там, где свет, и воздух, и морской бриз, шелестящий в кронах деревьев, находятся Клампенборг и Сёллерёд, ну и, может быть, Хольте и Вирум. Уже у Багсверда и Гладсаксе начинается спуск, а где-то в глубине находится Глоструп. Над пустынями его скромных одноэтажных коттеджей разносится клаустрофобическое эхо. Глоструп и Видовре — это преддверие Амагера, а там уж и вовсе начинается фановая труба.

Знаменитая польская монахиня Фаустина Ковальская как-то сказала, что если усердно молиться, то можно и в Аду устроиться со всеми удобствами. Раньше Каспер всегда считал, что эта святая так говорила, потому что никогда не бывала в Глострупе. Теперь он прожил здесь шесть месяцев. И полюбил эту жизнь.

Он любил гриль-бары. Танцевальные школы джиттербага. Юных последователей «Ангелов ада». Похоронные бюро. Колбасу для жарения в витринах мясных лавок. Дисконтные магазины. Необычно освещенные палисадники. Экзистенциальный голод на лицах, которые попадались ему на улицах, голод на смысл жизни — ему самому это было не чуждо. И иногда это узнавание совершенно противоестественным образом делало его счастливым. Даже сейчас, на краю пропасти. Он вышел из автобуса на главной улице Глострупа, невероятно счастливый, но ужасно голодный. Так больше продолжаться не может. Даже Будда и Иисус постились лишь тридцать — сорок дней. И потом говорили, что больше — это уже не смешно. Он остановился у китайского ресторана на углу Сиеставай и незаметно заглянул внутрь. Сегодня работала старшая дочь. Он вошел в ресторан.

— Я пришел попрощаться, — сказал он. — Получил приглашение. Из Бельгии. Цирк Карре. Варьете «Зебрюгге». Потом американское телевидение.

Она склонилась над барной стойкой.

— Следующей весной я приеду за тобой. Я куплю остров. Поблизости от Рюу Кюу. Построю для тебя пагоду. У журчащего источника. У поросших мхом скал. Хватит стоять у фритюрницы. Мы будем смотреть, как заходит солнце, а я буду импровизировать.

Он склонился к ней и запел:

Двое водителей грузовика перестали жевать. Девушка серьезно смотрела на него из-под мягких, изогнутых иссиня-черных ресниц.

— И что же, — спросила она, — ты хочешь получить взамен?

Он опустил голову, так что его губы почти коснулись ее уха. Белого-белого. Словно меловой утес. Изогнутого, словно раковина мидии с острова Гили Траванган.

— Порцию жареных овощей, — прошептал он. — С рисом и тамари. И мою почту.

«Конюшни и ателье Дарфа Блюноу» занимали четыре здания, стоящих по периметру большого двора: административное здание с тремя маленькими офисами, двумя раздевалками и спортзалом. Восьмиугольный тренировочный манеж. Низкий манеж, за которым располагались конюшни, площадки для прогулок и тренировки на корде. Здание с цехами, швейной мастерской и складом на чердаке.

Бетонный двор покрывал тонкий слой тихой чистой дождевой воды. Каспер остановился в воротах. Выглянуло солнце, на мгновение стих ветер. Поверхность воды застыла зеркалом. У края зеркала стояла черная «вольво».

Он вышел на середину двора и остановился по щиколотку в воде. Ботинки и носки впитывали воду как губка. Все равно что брести по фьорду у гавани Рёрвиг, напротив циркового шатра, первого мая.

Дверь машины открылась, и девочка засеменила вдоль стены дома. Она была в темных очках. За ней — светловолосая женщина. Подойдя к зданию, он открыл им дверь.

Он вышел на манеж, на рояле горела маленькая лампа. Он зажег верхний свет.

В помещении находился четвертый человек — мужчина. Должно быть, его впустил Даффи. Мужчина сидел в шестом ряду, заслоняя собой запасной выход, — пожарным бы это не понравилось. К одному его уху было что-то прикреплено, освещение не позволяло разглядеть — возможно, слуховой аппарат.

Каспер раскрыл складной стул, взял женщину под руку и отвел ее к краю манежа.

— Я должна быть рядом с ней, — сказала она.

Он улыбнулся ей, ребенку, мужчине у запасного выхода.

— Вы будете сидеть здесь, — сказал он спокойно. — Иначе уходите.

На мгновение она замерла. Потом села.

Он вернулся к роялю, сел, снял ботинки и носки, отжал воду. Девочка стояла совсем близко. Он открыл крышку рояля. Атмосфера была несколько напряженной. А ведь так важно излучать свет и радость! Он выбрал арию из Гольдберг-вариаций.[7] Написанных, чтобы облегчить бессонные ночи.

— Меня похитили, — проговорила девочка.

Она стояла вплотную к роялю. Лицо ее было бледным. Тема приобрела тональность, похожую на тональность фуги, — ритмичную, словно шаг гуанако, убаюкивающую, словно колыбельная.

— Я увезу тебя, — сказал он.

— Тогда они что-нибудь сделают с моей мамой.

— У тебя нет мамы.

Казалось, что голос его принадлежал другому человеку.

— Ты просто не знал этого, — ответила она.

— Что, она тоже у них?

— Они могут найти ее. Они всех могут найти.

— А полиция?

Она покачала головой. Женщина выпрямилась. Маленький проигрыватель, который он использовал для утренних тренировок, стоял на рояле. Он выбрал диск, повернул проигрыватель так, чтобы мужчина и женщина оказались на одной оси с ним. Потом отвел девочку в звуковую тень и встал перед ней на колени. За его спиной Рихтер брал первые аккорды так, как будто взялся мостить рояль.

— Как ты заставила их привезти тебя сюда?

— Иначе я бы не сделала то, о чем они просили.

— Что именно?

Она не ответила. Он начал снизу. Напряжение в икрах, ногах, ягодицах, бедрах и в низу живота повышено. Но не судорожное. Сексуального насилия или чего-нибудь в этом роде не было. Это вызвало бы стаз или скрытое напряжение — даже у нее. Но прямо над solar plexus,[8] где диафрагма соединяется с брюшной стенкой, тело девочки было сковано. Двойная крестцово-позвоночная мышца была стянута, словно два стальных троса.

Ее правая рука, невидимая зрителям, поймала его левую. Он почувствовал в ладони комочек плотно сложенной бумаги.

— Найди мою маму. И приходите вдвоем за мной.

Музыка затихла.

— Ложись, — сказал он. — В тех местах, где касаются мои пальцы, будет больно. Ты должна прочувствовать боль и прислушаться к ней. Тогда она пройдет.

Звук возник снова. Рихтер играл так, словно хотел продавить клавиши сквозь железную раму рояля. Женщина и мужчина встали.

— Где они тебя держат, — спросил он, — где ты ночуешь?

— Не спрашивай больше ни о чем.

Пальцы его нашли мышечный узел, двусторонний, под scapula.[9] Он прислушался к нему и услышал такое огромное страдание, о котором ребенку знать не положено. Белая, страшная ярость начала подниматься в нем. Женщина и мужчина вышли на манеж. Девочка выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

— Ты сделаешь, как я говорю, — произнесла она тихо. — Или больше меня не увидишь.

Он поднял руки к ее лицу и снял темные очки. Удар был нанесен в край брови, кровь под кожей стекла вниз и собралась над челюстной костью. Глаз, похоже, поврежден не был.

Она встретилась с ним взглядом. Не моргая. Взяла из его рук очки. Надела их.

Он открыл им дверь.

— Очень важно, чтобы между занятиями не было больших перерывов, — заметил он. — Особенно вначале. Было бы хорошо, если бы она смогла прийти завтра.

— Она учится в школе.

— Лучше всего работать, зная все обстоятельства, — продолжал он. — В каких условиях она живет, разведены ли родители, существуют ли какие-нибудь проблемы — любая подобная информация была бы кстати.

— Мы только сопровождаем ее, — ответила женщина. — Нужно сначала получить разрешение семьи.

Лицо девочки было бесстрастным. Каспер сделал шаг в сторону, машина покатилась по воде.

Он засунул руку в карман за сложенным листком бумаги. Нащупал игральную карту. Достав ручку, записал номер автомобиля. Чтобы не забыть. После сорока кратковременная память становится все хуже и хуже.

Он почувствовал холод снизу. И вспомнил, что он босиком. К ступням прилипли манежные опилки.

Вагончик, где он жил, стоял за манежем, рядом с электрическим и водораспределительным щитами. Он зажег свет и сел на диван. Оказалось, что девочка дала ему листок формата А5, сложенный во много раз и спрессованный в маленький, очень твердый пакетик. Он осторожно развернул его. Это была почтовая квитанция. На обратной стороне она что-то нарисовала и написала несколько слов.

Это было похоже на детскую версию пиратской карты. На ней был изображен дом и что-то похожее на сарайчики для садовых инструментов по обе стороны от него, под домом было написано «больница». Еще ниже — три слова: «Акушерка Лоне» и «Каин». И больше ничего. Он перевернул листок и стал читать текст самой квитанции. Отправителем была она сама, она написала только свое имя — Клара-Мария. Имя и фамилию адресата он сразу прочитать не смог, потому что мозг его стал отключаться. Закрыв глаза, он некоторое время сидел, подперев голову руками. После этого прочитал имя и фамилию полностью.

Он встал. С нотной полки достал маленькое переплетенное издание «Klavierbuchlein»[10] Баха и открыл его. Внутри это была не «Klavierbuchlein» — там лежал паспорт, между последними страницами был вложен листок с несколькими телефонными номерами.

Он взял телефон к дивану и набрал первый из номеров.

— Приют Рабий.

Голос был молодой, прежде он его не слышал.

— Это говорит главный врач города, — сказал он. — Можно поговорить с заместителем директора?

Прошла минута. Потом чье-то тело приблизилось к телефону.

— Слушаю.

Это был аппетитный голос. Год назад он встречался с его обладательницей. Если бы он попробовал тогда откусить кусочек, то это вполне могло бы стоить ему и верхних и нижних зубов. Но не сейчас. Сейчас голос был хриплым и почти безжизненным от горя.

Он повесил трубку. Он услышал только одно слово, этого было достаточно. Это был голос человека, у которого пропал ребенок.

Он набрал следующий номер.

— Международная школа.

— Это Каспер Кроне, — сказал он, — вожатый отряда «Вольные птицы». У меня информация для одного из моих маленьких скаутов, Клары-Марии: мы перенесли собрание патруля.

Голос откашлялся, пытаясь собраться с мыслями. Пытаясь, несмотря на неожиданность, вспомнить, какие инструкции он получал и что следует говорить.

— Она на несколько дней уехала в Ютландию. К каким-то родственникам. Ей что-нибудь передать, когда она вернется? Вы оставите свой номер телефона?

— Передайте только скаутский привет, — ответил он. — Из Баллерупского отделения.

Он откинулся на спинку дивана. Посидел так некоторое время. Пока все не стало как обычно. За исключением собравшегося в одной точке в груди комка холода и страха.

С тех пор как в середине XIX века в Париже Джеймс Стюарт-старший дал себя гильотинировать, после чего, подняв свою отрубленную голову, покинул манеж цирка Медрано под апокалиптические овации, никому не удавалось перенести смерть на сцену — труднее этого не было ничего. Каспер безуспешно пытался в течение двадцати лет и всегда чувствовал свое бессилие — вот и сейчас тоже.

Он перешел Блайдамсвай и вошел в один из боковых подъездов со стороны Фэлледпаркен. Государственная больница была словно серое цирковое закулисное пространство в царстве мертвых: приглушающие звуки белые занавеси, нагота пациентов, одетые в форму служащие. Иерархия. Характерные роли. Полированная сталь повсюду. Звуки работающих где-то поблизости невидимых аппаратов. Вкус адреналина во рту. Близость к последней черте.

Он вышел из лифта. Держа в руке игральную карту, он, с трудом разбираясь в белом лабиринте больничных отделений, нашел нужную палату и открыл дверь.

В коридоре висели люминесцентные лампы и было запрещено курить. В палате в голубом облаке табачного дыма парили старинные английские светильники «Бестлайт», на низкой кровати, на матрасе, утопленном в широкую раму вишневого дерева, в обрамлении шелковых подушек по-турецки сидел человек и курил сигарету. Без фильтра, но с его собственными тиснеными золотом инициалами.

— Мне надо быть в суде через полчаса, — заявил он. — Заходи, познакомься с Вивиан Грозной.

Женщине было лет 65, на ней был врачебный халат. Бледная, почти прозрачная кожа, совсем тонкая, сквозь нее он слышал кровь, кровь и жизнь. Она протянула ему руку — сухую, теплую и твердую. Тональность женщины была ля-бемоль мажор, при других обстоятельствах он мог бы слушать ее часами.

— Ты навещал меня всего лишь пять месяцев назад, — произнес больной. — Надеюсь, сегодняшний визит не слишком для тебя обременителен.

— Я выступал в южных странах.

— О тебе ничего не было слышно со времен Монте-Карло. Ты не покидал Данию.

Каспер сел в кресло. В палате лежал ковер «Карзамра», стояли полки с книгами, небольшое пианино, на стенах висели цирковые картины Ричарда Мортенсена,[11] стоял телевизор — огромный, словно ящик для распиливания женщины.

— Я выгляжу лучше, чем ты ожидал, правда?

Каспер посмотрел на отца. Максимилиан Кроне похудел, по меньшей мере, на пятнадцать килограммов. Очки на его лице казались огромными. Подушки лежали не просто так — без них он не смог бы сидеть.

— Ко мне тут как-то приходил один важный гость. Из Министерства юстиции. Похож на распорядителя похорон. Хотел узнать твой адрес. Я послал его к чертовой матери. Он утверждал, что на тебя заведено налоговое дело. И что-то почище того — в Испании. Он сказал, что WWF занесли тебя в черный список. Это правда?

Больной рассматривал его с удивлением.

— На тебя никогда нельзя было полностью положиться. Но и к суицидальному типу ты никогда не принадлежал.

В руке он держал несколько листков бумаги.

— У Государственной больницы в центре города находятся лаборатории и несколько корпусов. Я консультирую их по страховым делам. Вот почему я могу наслаждаться жизнью в этой пантомиме по мотивам «Тысячи и одной ночи». В то время как пациенты Вивиан истекают кровью в коридорах. Я стащил список экспертов, которых привлекали государственные учреждения и амты.

Листков было пять: сотни две имен, датских и иностранных, названия организаций и имена отдельных людей вперемешку. Одно из имен было подчеркнуто.

Каспер прочитал его, вернул бумагу. Встал, провел ладонями по окружающему его реквизиту палаты. По палисандру модульных книжных полок, по хромированным поверхностям светильников. По белым лакированным рамам больших полотен.

— Это, должно быть, она, — сказал Максимилиан.

В палате висели совсем новые занавески, похожие на театральный занавес. Каспер собрал в руке тяжелую парчу.

— Что такое «отдел Н»? — спросил он.

Где-то в помещении зазвучала легкая нотка страха, как будто кто-то ударил по камертону.

— Его не существует, это все слухи, где ты о нем слышал? Он должен был быть создан в девяностые годы. Совместное детище отдела полиции по борьбе с экономическими преступлениями, мобильной полицейской группы, государственного управления по финансовому контролю и налогового управления. Местных налоговых органов и Антимонопольного совета. Вместе с наблюдательным советом Копенгагенской Фондовой биржи. После массированных поглощений компаний. Чтобы противостоять новым формам преступных доходов. Говорят, они кое-что обнаружили. Что-то серьезное. И держали это в тайне. Что и привело к созданию особого отдела. Я ни хрена в это не верю. И уж во всяком случае, они не стали бы вмешиваться в банальное налоговое дело мелкого мошенника. Где ты слышал об этом?

Серьезные болезни начинаются без каких-либо внешних проявлений, Касперу случалось и прежде замечать это — иногда за многие месяцы до появления видимых признаков. То же произошло и с Максимилианом. В нем что-то изменилось — нечто чужеродное нарушило его звуковую картину.

— Каковы пределы насилия, допустимого по отношению к детям? Как сильно можно ударить ребенка?

— Закон номер 387 от 14 июня 1995 года с дополнениями 1997-го. «К ребенку следует относиться, уважая его личность, и его нельзя подвергать телесному наказанию или другим оскорбительным действиям». На практике это означает, что ты можешь схватить его железной хваткой. Но не можешь ударить ребром ладони. Ты ждешь ребенка?

— Речь идет об ученике.

— Новом маленьком Футите?

Английский клоун Тюдор Холл, он же Футит, первым начал зарабатывать немалые деньги на том, что стал брать ребенка, своего трехлетнего сына, с собой на манеж.

Каспер встал.

— Сколько же, — спросил Максимилиан, — ты должен? Ах да, я знаю, похоронщик сказал. Сорок миллионов. Я заплачу их. Продам все дерьмо. Я могу достать сорок миллионов. Верну свой адвокатский патент. Пойду за тебя в суд. С капельницей и всем прочим. Я им покажу!

Каспер покачал головой.

Рука Максимилиана упала на бумаги.

— Тебя упрячут за решетку! Вышлют! Ты не успеешь с ней встретиться!

Он с трудом добрался до края кровати. Словно гимнаст, делающий на перекладине стойку на руках.

— Злое сердце, — проговорил он хрипло, — не очень хорошо для клоуна. Плюешь на протянутую руку. Теряешь шанс. После того, как она многие годы была вне пределов досягаемости твоего разрушительного воздействия.

Он обернулся к женщине.

— Когда он помрет — а его черед тоже придет, — по его завещанию к гробу приделают колесики. Чтобы он сам мог покатить себя из часовни в крематорий. И чтобы ему не нужно было никого просить.

Гнев его был, как и много раз прежде, величественным. Но физической основы для него уже не осталось. Больной закашлялся — глубоко, безнадежно.

Врач дала ему откашляться, потом осторожно приподняла за плечи. Каспер положил игральную карту на край кровати.

— Если ты по-прежнему знаешь кого-нибудь, кто имеет доступ к Центральному реестру транспортных средств, — сказал он, — тогда ты мог бы найти адрес. По которому зарегистрирован этот номер.

Максимилиан лежал с закрытыми глазами. Каспер пошел к двери.

— Мы смотрели трансляцию из Монте-Карло, — сказал больной. — И вручение премии, и твое представление.

Каспер остановился. Максимилиан протянул руку назад. Взял руку женщины. Лицо его вокруг глаз стало гладким, как у испанского театрального комика.

— Мы хотели, чтобы оно длилось вечно. Все было как в детстве. Это единственное, что никогда не должно кончаться. Любовь. И великие представления.

Отец и сын посмотрели друг другу в глаза. Не осталось никаких масок. Больной смог выдержать это в течение нескольких секунд, потом отвел глаза.

Он коснулся своих волос. Они были рыжими и жесткими, словно барсучья шерсть. Он потянул за них. Это был парик. Голова под ним была лысой как арбуз.

— Не ожидал, да? Сделал его после химиотерапии. Из своих собственных волос. Снимите шляпу. Перед великим художником!

Каспер вернулся к кровати. Обхватил большой лысый череп и притянул его к себе. Он вслушался в тот трагизм, который с годами накапливается вокруг большинства людей. Звук всего того, что могло бы состояться, но так никогда и не состоялось.

Максимилиан застыл в его руках. Через мгновение он высвободился.

— Хватит, — сказал он. — Я чувствую себя Лазарем. Собаки лижут меня. Когда я снова тебя увижу? Через шесть месяцев?

Врач открыла Касперу дверь.

— Эта девочка, — донеслось с кровати, — ученица. Ты из-за нее на самом деле пришел? Разве не так?

Дверь за Каспером закрылась, врач оказалась рядом с ним.

— Я отвезу вас домой, — сказала она.

Самые успешные, обладающие высочайшим статусом белые клоуны, которых Касперу довелось видеть, строили свое представление на том, что партнер подыгрывал им. Талант, опирающийся лишь сам на себя, встречается чрезвычайно редко. Женщина, сидящая рядом с ним, обладала им. Она просто излучала его. Он сметал все препятствия на ее пути и открывал ей все двери.

Ей что-то нужно было от него, она не говорила, что именно. На подземной парковке она неподвижно сидела за рулем и ждала нужных слов, но они не приходили.

Машина была длинной, словно железнодорожный вагон. Каспер обожал наблюдать за тем, как богатые находят друг друга по запаху. Ну прямо как Ромео и Джульетта. Даже в самой жаркой страсти и любви с первого взгляда где-то в правом верхнем углу всегда остается маленькая клеточка с выпиской о состоянии счета.

Он протянул ей листок девочки. Она моментально расшифровала его, не задавая лишних вопросов.

— В Дании четырнадцать больниц, включая находящиеся в ведении амтов, — сказала она. — Биспебьерг, Кёге, Гентофте, Херлев, Глоструп, Видовре, Государственная больница, Фредериксберг, Амагер, Роскиле, Хилерёд плюс некоторые отделения в Хёрсхольме, Хельсингере и Фредерикссунде. Ни одна из них не находится у воды. Это касается и частных больниц.

— А клиники?

— К северу от Копенгагена и к югу от Аведёре Хольме, всего их около сотни — медицинские центры и специализированные клиники. Сколько лет ребенку, который нарисовал это?

— Десять.

Она указала на то, что он считал пристройками.

— Это могли бы быть флигели. Дети начинают понимать перспективу примерно с восьми лет. Тогда эта постройка получается слишком большой, чтобы быть частной консультацией. Не похоже ни на одно известное мне здание.

Она завела машину.

— Сколько акушерок в Копенгагене?

— Тысячи полторы.

— Сколько из них носят имя Лоне?

— Они зарегистрированы в Обществе акушеров. Я могу узнать.

— Примерно через час?

Она кивнула.

Они повернули и поехали через озера по Готерсгаде. Он прислушивался к ней: она не понимала, куда едет. Подъехала к тротуару и остановилась, оглушенная какой-то мыслью. Сидела, сжимая руками руль. Он вышел из машины, чтобы дать ей время успокоиться. Оказалось, что они припарковались рядом с блокированным районом.

Участок был огорожен забором из водостойкой фанеры, таким, какие обычно возводят вокруг строительной площадки, забор отделял кусок проезжей части и несколько домов, выходящих на Гаммель Мёнт. В пятидесяти метрах впереди забор прерывался, там была стеклянная будка, ворота и двое служащих в комбинезонах.

Он подошел к будке, за окошком сидела женщина в форме гражданской обороны.

— Можно передать маленькую записочку одному знакомому? — спросил он. — Близкому члену семьи. Речь идет о жизни и смерти.

Она покачала головой.

— У нас тут бродят семьсот журналистов. Со всего мира.

— А позвонить?

Она покачала головой. Краем глаза он увидел верхнее имя на табличке с перечнем обществ спасателей, благотворительных организаций и подрядчиков.

— Я сын старого Ханемана, — продолжал он. — Он только что стал почетным членом Гольф-клуба в Сёллерёде. Старик всю жизнь мечтал об этом.

— Он не сможет этого оценить, — сказала она. — Он умер в восьмидесятых.

Каспер увидел свое лицо в стекле. Оно было белым, как будто на него был наложен полный грим для выступления. В глазах женщины появилась озабоченность.

— Может быть, вам вызвать такси?

Сочувствие подействовало на него как инъекция глюкозы. Ему захотелось сесть к ней на колени и все ей рассказать. Он кивнул в сторону машины.

— У меня там мой собственный шофер и лейб-медик.

— Вы знаете какое-нибудь другое имя, кроме Ханемана?

— Стине Клаусен. Инженер.

— Темноволосая?

Он кивнул.

— Она, кажется, как-то связана с водопроводом?

— Она создана из воды.

Женщина посмотрела на лежащий перед ней лист бумаги.

— Она в группе встречающих. На такси. Специальное мероприятие из-за особо важных гостей. Это означает, что она живет в гостинице. «Роял» или «Три сокола». Если станет известно, что вы узнали это от меня, меня уволят.

Он глубоко вдохнул.

— Ангелов, — заметил он, — никто не может уволить.

Он вошел в кабинет и положил полученные от Вивиан две тысячи перед Даффи.

— Взнос в счет аренды, — сказал он.

Сторож протянул ему письмо без марки со штампом курьерской службы. Подал нож для разрезания бумаги, лежавший на столе.

Конверт обладал каким-то трансцендентным, не подлежащим естественно-научному объяснению изяществом, свойственным письмам, к которым прилагается чек. Само письмо состояло из двух напечатанных строчек.

«Настоящим сообщаем, что Клара-Мария более не будет посещать занятия. К письму прилагается двадцать тысяч».

И никакой подписи. Чек был с гарантией банка об оплате.

Он опустился на стул. В том, что достиг дна, есть свои плюсы — дальше падать уже некуда.

Дверь открылась. Мальчик-певчий с кадильницами придерживал ее. В комнату вошел Мёрк.

— Вас высылают из страны, — сообщил он. — У вас есть восемнадцать часов для завершения всех дел. Вас посадят в мадридский самолет завтра рано утром.

Может, и нет никакого дна. Может быть, есть только вечное падение. Каспер встал. Открыл дверь. Вышел во двор.

Сорвал с себя пиджак. Рубашку. Две бригады рабочих слонялись возле скамеек рядом со складами. Несколько костюмерш, у которых уже закончился рабочий день, пили кофе за одним из столиков. Он снял ботинки и носки. Брюки. Остался лишь в трусах-боксерах с арлекинским узором. Из шелка. К шелку у него было такое же отношение, как и у Вагнера.

— Надо все отдать, — сказал он костюмершам. — Очень важно все раздать. Богатый человек в притче все раздал. И Ференц Лист. И Витгенштейн. Лонгчен Рабджам сделал это семь раз. Когда у нас ничего больше не останется, мы обретем свободу.

Он ждал. Может, он напугал Мёрка. К тому же, чтобы высылка из страны имела юридическую силу, о ней надо сообщать письменно.

Зашуршала бумага. За его спиной стоял Мёрк.

— Имя Каин вам что-нибудь говорит?

— Естественно. Библейская история.

— Йосеф Каин.

Каспер ничего не ответил.

— Вот постановление о вашей депортации, — сказал чиновник. — В вашем пиджаке лежит ваучер на такси. На нем написан номер телефона. Если вы вдруг вспомните что-нибудь. О вашей маленькой ученице.

Каспер закрыл глаза. Когда он открыл их, Мёрка не было. Кто-то накинул ему на плечи плед. Это был Даффи.

Он сидел на кровати. Медленно пил. В этой темной янтарной жидкости было все. Она успокаивала и насыщала, рождала ясность и восторг. Она блокировала больные нервы и возбуждала здоровые. Он поднял бокал, чтобы в нем преломился последний отсвет солнца. Нет света равного апрельскому. Он полон какой-то чарующей, оптимистичной ненадежности, как блефующий игрок в покер. Он дает обещание весны, не будучи уверенным, что сможет его выполнить.

Каспер вытащил ящик — большой плоский квадрат, похожий на те, в каких хранят свои чертежи архитекторы, — это был ящик Стине. Когда-то он заказал его для нее в компании «Руд. Расмусен».

Это было ровно год назад.

Он вернулся домой после представления чуть позже, чем обычно, был апрель, полночь. Его вагончик стоял на участке под Ведбеком, участок был в его собственности уже двадцать лет, при том, что он не ходатайствовал о получении разрешения на строительство. Это было десять тысяч квадратных метров пырея в обрамлении елей, спускающихся к морю.

Вагончик стоял посреди травяного поля, он подъехал прямо к нему, выключил двигатель и прислушался.

Природа всегда играет одну или две темы — а может, он это придумал себе. В ту ночь это был ричеркар из «Musikalisches Opfer»[16] в оркестровке Антона Веберна с текстом Тагора:

Стине исчезла уже много лет назад. Она не унесла с собой смысл жизни, он начал пропадать сам собой — задолго до ее появления. Но ее присутствие замедлило этот процесс.

Из вагончика донесся звук, которого там не должно было быть. Он наклонился и выполз из машины. Невозможно сделать блестящую карьеру в шоу-бизнесе и при этом за двадцать лет не оказаться жертвой проекций.[17]

Он добрался до двери на четвереньках. Попытался нащупать ключ под вагончиком — на месте его не оказалось.

Человек, который прошел больший путь в своем развитии, сбежал бы. Или нажал бы одну из незаметных кнопок рядом с дверью. Цирковая страховка обеспечивала ему прямую связь с «Фальком» и «Секуритас». Но мы не прошли больший путь, чем прошли. Отогнув две скобки под лестницей, он достал семидесятипятисантиметровую водопроводную трубу — из тех, прежних, которые еще делались из свинца.

Он беззвучно вошел в прихожую. Он слышал только одного человека, имеющего пульс в состоянии покоя между 80 и 90, — циркового карлика.

— Входи.

Это был ребенок, девочка. Он не понимал, как она смогла услышать его. Он вошел.

Ей было лет восемь или девять. Она не зажгла свет, но ставни были открыты, она сидела в лунном свете на диване, поджав под себя ноги. Словно маленький Будда.

Он не стал садиться и прислушался. История криминалистики знает примеры тесного взаимодействия маленьких детей со взрослыми мужчинами, не имеющими никаких моральных устоев. Ничего такого он не услышал. Он сел напротив нее.

— Как ты нашла ключ?

— Я догадалась.

Ключ лежал перед ней на столе.

— Как ты сюда добралась?

— На автобусе и на поезде.

Он кивнул.

— Понятно, — сказал он. — С наступлением ночи весь город оказывается в полном распоряжении маленькой восьмилетней девочки.

— Девятилетней, — поправила она. — И все бесплатно. И автобус, и поезд. Для тех, кому еще не исполнилось двенадцать.

Что-то в ее системе было не в порядке. Интенсивность не соответствовала возрасту.

Не то чтобы у других детей не было энергии. Он жил бок о бок с детьми цирковых артистов в течение тридцати пяти лет. Проснувшись в половине седьмого утра, дети сразу же переходили на четвертую передачу. Через четырнадцать часов они со скоростью двести километров в час обрушивались прямо в сон, не снижая числа оборотов. Если бы можно было подключить к детям электроды и качать из них энергию, можно было бы заработать целое состояние.

Но их системы всегда были совершенно расфокусированы — это был какой-то блошиный цирк. Девочка, сидящая перед ним, была абсолютно собранна.

— Я видела тебя в цирке. И почувствовала, что тебе было бы полезно поговорить со мной.

Он не верил своим ушам. Она говорила как королева. Не сводя с нее глаз, он правой рукой нащупал ручку ящика с премьерными подарками, открыл его и положил на стол килограммовую коробку шоколадных конфет «Neuhaus».

— Возьми у дяденьки конфетку, — сказал он. — Почему мне это было бы полезно?

— У тебя болит сердце.

У нее был абсолютно серьезный вид. Она развернула конфету. Закрыла глаза, пока шоколад таял во рту.

— Может, ты врач? — спросил он. — Что же это не в порядке с моим сердцем?

— Тебе надо найти ту женщину. Которая ушла от тебя. Начни с этого.

В комнате не было никаких писем. Никаких фотографий, которые могли бы попасться ей на глаза. На свете не было и пяти человек, которые что-нибудь помнили. И никто из них ничего не рассказал бы ребенку.

— Где твои родители?

— У меня нет родителей.

Голос был невозмутимым, словно объявление по громкоговорителю.

— Где ты живешь?

— Я обещала этого не говорить.

— Кому ты это обещала?

Она покачала головой.

— Не надо на меня давить, — сказала она. — Мне всего девять лет.

Только небольшая часть его внимания была сосредоточена на ее словах. Он пытался определить ее звучание. Оно не было постоянным. С ним что-то происходило каждый раз, когда она умолкала. Он не понимал, в чем дело. Но такого он прежде никогда не слышал.

— Откуда у тебя этот адрес?

Она покачала головой. Он отметил, что внутри него возникла какая-то непонятная тревога. Он расфокусировал свой слух, расширил его, сканировал окружающее.

Он слышал звук Странвайен. Волны и гальку на берегу. Звук ветра в елях. В пожухшей траве. Ничего больше. Были только он и она.

— Поиграй мне, — попросила она.

Он сел к роялю. Она пошла за ним. Конфеты она взяла с собой. Свернулась калачиком в кресле. Натянула на себя плед.

Он сыграл ричеркар целиком, это заняло примерно девять минут. Она перестала жевать. Она впитывала в себя звуки, как только они покидали инструмент.

Когда он закончил, она долго ждала — дольше, чем концертная публика. Дольше, чем обычно ждут люди.

— Это ты сочинил?

— Бах.

— Он тоже работает в цирке?

— Он уже умер.

Она обдумывала это. Взяла еще одну конфету.

— Почему у тебя нет детей?

Она протянула руку и зажгла свет. Лампочка находилась за матовой пластинкой, на которой был прикреплен детский рисунок. При помощи металлического зажима. Несколько лет назад он получал сотни рисунков в месяц. Он придумал их так подвешивать, каждую неделю он менял рисунок на новый. Иногда чаще.

— Я не смог найти женщину, которая захотела бы стать матерью.

Она посмотрела на него. Это был самый требовательный взгляд, который он когда-либо встречал у ребенка. Может быть, вообще — за всю жизнь.

— Ты врешь. И к тому же маленькому ребенку.

Он чувствовал, что тревога его нарастает.

— Я могла бы переехать к тебе, — сказала она.

— У меня не так уж много места. И в настоящее время не очень много денег.

— Я не очень много ем.

Ему приходилось встречаться с разными детьми. Малолетними преступниками, пятнадцатилетними головорезами, осужденными условно за нападение на случайных прохожих, вооруженными обоюдоострыми кинжалами, прикрепленными ремнем к икре под камуфляжной штаниной. Это было совсем несложно. Он всегда держал их на коротком поводке. Тут же все было иначе. От напряжения у него даже выступила испарина.

Только что ее лицо было чистым и строгим, словно лицо ангела. И вдруг его исказила демоническая улыбка.

— Я тебя проверяла, — заявила она. — Я не перееду к тебе. Ты не сможешь заботиться о ребенке. Да и неправда, что я мало ем. Я ем как лошадь. Заведующая столовой называет меня «ленточный глист».

Она встала с кресла.

— Теперь можешь отвезти меня домой.

Какой-то звук расколол воспоминания и вернул его обратно в вагончик — это был звук телефона. Сначала никто ничего не говорил, слышно было только хриплое дыхание — дыхание человека, которому требуется тридцать секунд, чтобы возместить ту нехватку кислорода, которой ему стоил этот звонок.

— В пятницу я буду здоров, — выговорил Максимилиан. — Я узнал, где живет лучший филиппинский хилер, он добивается потрясающих результатов, его доставят ко мне на самолете — и через неделю меня выпишут.

Каспер молчал.

— Ну что ты раскис? — спросил Максимилиан. — Летом будем делать боковое сальто на пляже.

Они прислушивались к дыханию друг друга.

— Номер, — проговорил больной. — Который ты мне дал. Он заблокирован. В Центральном реестре. С пометками «Украден» и «Ведется следствие». И со ссылками на начальника полиции. И на их разведывательное управление.

Хрипы продолжались еще несколько секунд.

— Йосеф Каин? — спросил Каспер.

В искусстве импровизации Каспер многому научился от своего отца в детстве. После сокрушительного скандала с матерью Каспера или после обеда с членами стрелкового общества, где было двенадцать блюд и который продолжался шесть часов, Максимилиан Кроне мог отправиться прямиком в суд или в Объединение датских промышленников.

Но теперь он молчал.

Отец и сын прислушивались к дыханию друг друга.

— Оккультизм, — произнес Максимилиан. — Отдел Н создали якобы в связи с чем-то вроде этого. Черт возьми. Похоже, что у полицейских совсем мозги размякли.

— А в цирке это есть?

— Да нигде его нет.

— Была одна женщина. И ты, и мать ее упоминали. Уже тогда она была старой. Как-то связана с птицами. И у нее была особенно хорошая память…

Казалось, что отец не слышит его.

— Здесь рядом стоит Вивиан, — сказал Максимилиан. — Она говорит, что нам с тобой надо поговорить. «А какого хрена мне говорить с этим дебилом?» — заявляю я. — «Он пал духом. Он размяк, как дерьмо». Но она настаивает.

— Она говорит, что ты болен.

— Она заведует хосписом. Это у нее работа такая — убеждать людей, что они при смерти.

Хрипы продолжались еще несколько секунд.

— Она хочет поговорить с тобой.

Трубка перешла в другие руки.

— В картотеке Общества акушеров не оказалось ни одной Лоне, — сказала женщина. — Но у меня возникла мысль. Была одна акушерка, которую, возможно, звали Лоне. Это было пятнадцать лет назад. Очень молодая. Талантливая. Очень оригинальные идеи. Активно критиковала систему. Занималась организацией экспериментальных родов. Экологических палат здесь, в Государственной больнице. Палат для родов в воде в Гентофте. Потом стала учиться дальше на врача. Стала самой молодой заведующей отделением. Родильным отделением. Вот почему я не подумала о ней как об акушерке. Много внимания уделяла финансовой стороне дела. Ушла из государственного здравоохранения. Работала сначала в фармацевтической промышленности. До сих пор там работает, насколько я знаю. Одновременно открыла дорогую, современную — и успешную — родильную клинику в Шарлотенлунде. Может быть, это она?

— Как ее фамилия?

— Много времени прошло. Кажется, Борфельдт. Каспер посмотрел на костяшки своих пальцев. Они были белыми, как у скелета в кабинете биологии. Он разжал кулак.

— Не знаю, — ответил он. — Вероятность невелика. Но все равно — большое спасибо.

Он повесил трубку.

Он впервые в жизни видел «ягуар» с табличкой «такси». Задняя дверь распахнулась сама собой, сиденье приняло его в свои объятия, словно женщина. В машине пахло толстой натуральной кожей, это был запах дорогой упряжи, но освещение было каким-то странным. Водитель был взрослым мальчиком с прелатским воротником. Каспер попытался классифицировать его по звуку: предположительно сын мелкого крестьянина с острова Морс, студент-теолог, никакой финансовой помощи из дома. Днем — теологический факультет, по ночам — такси, ведь приходится считать каждую крону.

— Странвайен, — сказал он. — И если вы спросите меня, то включать счетчик совсем не обязательно.

Ему достаточно было пятнадцати секунд с новым дирижером, чтобы определить, есть ли в нем драйв, точно так же было и с водителями такси. Этот оказался в верхней части шкалы, Фуртвенглер[19] вождения: автомобиль несся вперед, словно река к морю, улица Фабриксвай растаяла в темноте позади машины.

— Христос останется на веки вечные, — сказал водитель, — говорит Иоанн. Все остальное меняется. В сиденьях появились датчики. Соединенные со счетчиком. Так что теперь никаких левых поездок.

Каспер закрыл глаза. Он обожал такси. Даже если машиной, как вот сейчас, управлял сельский дурачок. Все равно что получить в свое распоряжение феодальную карету с кучером, только лучше. Потому что, когда поездка заканчивается, кучер исчезает, исчезают счета из авторемонтной мастерской, исчезает вся эта груда железа. А ты остаешься без машины и без всякой ответственности.

Водитель насвистывал фрагмент мелодии, очень чисто, что не так часто встречается — даже среди музыкантов. Мелодия тоже была редкой, это был BWV Anhang 127 — один из двух-трех баховских маршей, в ми-бемоль мажоре, который исполняют очень редко, особенно в этом варианте — цирковой оркестровке Джона Кейджа. Каспер когда-то провел два сезона в США, выступая в цирке «Барнум и Бэйли», эта оркестровка стала тогда его музыкальной заставкой.

— Мы посмотрели все пять твоих вечерних представлений. В «Potters field». Мы уходили со сцены в половине двенадцатого. Стирали маску полотенцем. Надевали плащ поверх костюма. На улице меня ждал прекрасный автомобиль. «Мустанг». Если я смазывал его вазелином и держался правой стороны, я мог проехать от Четырнадцатой до Сорок второй улицы, не увидев красного света. Полиция не задерживает движение. Если держаться подальше от хайвея и Риверсайд-драйв, то можно ездить годами даже без намека на штраф за превышение скорости.

Воротник прелата оказался не воротником. Это была филигранная паутина шрамов, как будто к телу была пришита новая голова.

— Фибер, — констатировал Каспер. — Франц Фибер.

Это произошло на съемках автомобильных трюков. Тройное сальто с пандуса. В переделанном «фольксвагене». Первый и последний раз в мировой истории — задумано все было как комический номер. Каспер тогда старательно избегал газетных статей о катастрофе, он находился за десять миль от места аварии, когда все случилось. Оба напарника погибли.

Каспер сдвинул голову на сантиметр. Странное освещение автомобиля объяснялось тем, что между ручкой переключения передач и маленькой иконкой Девы Марии с Иисусом стояла плавающая свечка.

От молодого человека не ускользнуло его движение.

— Я постоянно молюсь. В тот раз заклинило поршень. Я почувствовал это прямо перед тем, как все произошло. И начал молиться. Когда я очнулся рядом с аппаратом искусственного дыхания, я все еще молился. И молюсь с тех самых пор. Постоянно.

Каспер наклонился вперед. Чтобы прислушаться к сидящему перед ним человеку. Одобрительно провел ладонью по обивке сиденья.

— Двенадцать цилиндров, — сказал мальчик. — В такси только семь таких машин. Во всем мире. Насколько мне известно. Все они у меня.

— Значит, у тебя неплохо идут дела.

— Я начал с «линкольна». За двадцать четыре тысячи долларов. И с фальшивой лицензии. Когда меня выписали. К следующему году у меня было семьдесят пять процентов лимузинов в Копенгагене.

— Ты, наверное, хорошо все продумал…

Молодые люди не могут устоять против комплиментов. Спина перед Каспером выпрямилась.

— Стало совершенно ясно, что имеет в виду Павел, когда говорит, что в страдании мы едины с Иисусом.

— Как и Экхарт, — продолжил Каспер. — Не знаю, знаком ли ты с Экхартом? «Страдание — это самые быстрые лошади в Царствие Небесное». Конечно же, это твоя бдительность помогла тебе вычислить мой заказ.

С кольцевой дороги они свернули в Вангеде, из Вангеде — в Гентофте. Звуковые декорации поменялись, у Гентофте было старое звучание — ни на чем не основывающийся оптимизм. Ожидание того, что когда полярные шапки растают и центральные районы города пойдут ко дну, то участок от супермаркета «Cova» до жилого района Блидах Парк всплывет, как спасательный круг.

Машина повернула и остановилась. Это была незаметная стоянка, в темном месте, на одной из дорог, ведущих к ипподрому. Родильный дом находился в пятидесяти метрах от них.

Каспер достал ваучер на такси, выданный ему Мёр-ком, очки, авторучку, написал в графе максимально возможную сумму, поставил подпись, порвал ваучер и протянул половину молодому человеку.

— Я отлучусь максимум на двадцать минут. Ты подождешь меня?

— Это родильный дом.

— Мне нужно помочь принять роды.

Мальчик взял желтую бумажку.

— Наверное, это сильное впечатление, — заметил он. — Для ребенка. И будущей матери.

Каспер заглянул в его нахальные желтые глаза.

— Я заказал такси набором цифр, — сказал он. — По различным связанным с налоговым управлением соображениям телефон не зарегистрирован на мое имя. Так что оно не должно было появиться на дисплее. Вопрос в том, как ты нашел меня. И зачем.

Он перекатился через стену сада и упал на одну из маленьких дорожек, ведущих к Кюствайен. Вскочил на ноги, выбежал на дорогу: такси не было. Он перешел через проезжую часть, побежал быстрее. Для начала важно добраться до темного участка вокруг ипподрома. В глубине подъезда к одному из домов мигнули фары, и он нырнул в темноту. «Ягуар» стоял вплотную к дому, дверь открылась, он упал на заднее сиденье.

— Радио настроено на 71 мегагерц, — сообщил Франц Фибер. — Полиция меняет коды доступа раз в месяц. Таксисты вычисляют их в первые же сутки. Они позвонили в полицейский участок Гентофте, сюда едут две машины.

Мимо подъезда, где они стояли, проехала патрульная машина и затормозила перед клиникой, трое полицейских вбежали в здание: женщина и двое мужчин. За первой машиной остановилась еще одна.

— Давай вместе помолимся, — предложил Каспер.

Из зеркала заднего вида на него пристально смотрели желтые глаза. Со страхом. Молодые люди начинают распадаться на части, когда оказываются в безвыходном положении.

— Женщина. Которую ты заставил выйти на улицу. Они видела, как я сдавал сюда задним ходом.

— Хотя бы минуту, — настаивал Каспер.

Он откинулся назад. Помолился. В молчании. Синхронно с биением сердца. Господи, сжалься надо мной.

Он почувствовал полное изнеможение. Страх за ребенка. Голод. Алкоголь. Кофеин. Боль от падения. Необходимость сложить оружие. Унижение. Тебе сорок два года, и тебя разыскивают, а ты мечешься неприкаянный по улицам. И ощутил противоестественное утешение молитвы.

Костяшки пальцев застучали по стеклу машины. Франц Фибер застыл. Каспер нажал на кнопку, окно опустилось.

Это была женщина за шестьдесят, волосы ее были собраны во французскую косу. Было слишком темно, чтобы понять, во что она одета, но даже если бы она была одета в рубище, то все равно была бы похожа на аристократку.

— Мне кажется, я не заказывала такси.

— Тот день, когда вам понадобится такси, может прийти, — отозвался Каспер.

Она улыбнулась. У нее были великолепные губы. Казалось, что они тренировались в улыбках и поцелуях в течение шестидесяти лет и достигли в этом совершенства.

— А вы обещаете, что тогда окажетесь здесь?

Свет фар упал на столбики у въезда. Надеяться было не на что.

— Я пытаюсь спасти ребенка, — объяснил он. — У меня нет времени вдаваться в подробности. По недоразумению я нахожусь в розыске.

Она внимательно посмотрела ему в глаза. Словно глазной врач, который осматривает пациента на предмет косоглазия. Потом неожиданно выпрямилась. Повернулась. Пошла навстречу полицейским.

Двигалась она как прима-балерина, величественно, с высоко поднятой головой. Она подошла к столбикам. Встала так, чтобы заслонить подъезд и то, что было позади нее. Что-то сказала. Грациозно отдала приказ. Повернулась.

Полицейские пересекли Странвайен, не оглядываясь. Франц Фибер съежился за рулем.

Каспер высунулся из окна.

— Когда я выполню мою миссию. И отсижу свой испанский срок. Тогда я вернусь. И приглашу вас на ужин.

— А что я скажу своему мужу?

— А мы не можем сохранить это в тайне?

Она покачала головой.

— Искренность — важнее всего. Серебряная свадьба была десять лет назад. Мы делаем ставку на золото.

Двое полицейских все еще стояли на тротуаре. Выезжать пока было нельзя.

— Такой великодушный человек, как вы, — продолжал Каспер, — знает своих соседей. В том числе и Лоне Борфельдт из дома напротив.

— Двадцать лет, — ответила она. — Еще с тех пор, когда она не была знаменитой. И не переехала сюда.

— Она принимала всех моих четырех мальчиков, — продолжал он. — Мы с женой часто спрашиваем себя: что движет ею? Я имею в виду роды? Почему она хочет принимать в этом участие две тысячи раз?

Она прикусила губу.

— Деньги, наверное, — ответила она. — И недоношенные дети. Они ее особенно интересуют.

Полицейские сели в машину и поехали дальше, Франц Фибер включил зажигание. Путь был свободен.

— А автограф? — спросила она.

Он порылся в карманах, без половинки ваучера ему не обойтись, с лотерейным билетом тоже расставаться не стоит, он оторвал кусок кармана. Авторучка прекрасно писала на ткани.

— Я поставлю подпись на своем шелковом белье, — сказал он.

— Я буду его носить прямо на теле.

«Ягуар» рванул с места.

— Остановись в конце дорожки, — сказал Каспер. — Я должен послать воздушный поцелуй.

Машина остановилась. Он высунулся и послал воздушный поцелуй. А заодно поискал глазами табличку с именем владельца. И не нашел. Зато увидел надпись «Продается». Он посмотрел вперед на дорогу. В пятидесяти метрах по направлению к ипподрому стоял темный «форд».

— Хорошо бы ты остановился прямо за углом, — сказал он.

Они миновали поворот к Фрихаун. Здания пенсионных фондов, галереи мебели «Паустиан». Когда Каспер был ребенком, случалось, что небольшие цирки останавливались на зиму в Северной и Южной гаванях. Тогда над этими районами стоял звук несмазанных кабестанов, угольных кранов, сапог с деревянными подошвами, двухтактных дизельных двигателей, паровозных гудков. Теперь он слышал быстроходные лифты. Вентиляционные системы со звукопоглощением. Космическое нашептывание тысячи тонн информационных технологий.

Они повернули на восток. По другую сторону от гавани Калькбренери, словно электрический собор, возвышалась станция Сванемёлле. «Ягуар» съехал на обочину.

— Добро пожаловать домой, — сказал Франц Фибер, — туда, где обитают деньги.

Когда-то у мыса Типпен, на заросшем травой поле, спускающемся к берегу, ржавели старые катера. Теперь все изменилось.

Дорога, на которой они остановились, была свежезаасфальтированной и совершенно прямой. Асфальт отливал глубоким блеском, словно матово-черная жемчужина. Севернее, на берегу Эресунна, громоздились офисные домицилии. Дорогие, вневременные, из стекла и гранита — этакие семиэтажные мавзолеи. Слева от них располагались недавно построенные магазины и рестораны, у некоторых из них еще не было хозяев. «Ягуар» стоял у огромного окна пять на восемь метров без переплетов — сплошного куска зеркального стекла, за которым на темном фоне сиротливо висел один-единственный, ярко освещенный галстук. По соседству располагался кондитерский магазин. В четырех витринных окнах, в темно-синем окружении, на латунных подставках в форме полушарий, слегка утопленных в ящики из благородного дерева, покоились шоколадные пасхальные яйца размером метр на шестьдесят пять сантиметров.

Каспер вслушивался в звучащую вокруг него музыку. Музыку ресторанов. Людей. Через несколько часов она прекратится. Но пока что она звучала оптимальным образом.

— Иисус, — заметил Франц Фибер, — изгнал торгующих из храма.

— У него был плохой день, — ответил Каспер. — Наверняка истратил все наличные деньги.

Каспер сделал знак — и «ягуар» медленно покатил вперед. Каспер рассматривал вывески. Здания занимали рекламные агентства, аудиторские компании, крупные адвокатские конторы. Компьютерные фирмы.

Машина остановилась.

— Вон там, — сказал Франц Фибер.

Это было то сооружение, которое Каспер видел с насыпи железной дороги. Комплекс черных и темно-серых зданий, некоторые из которых были построены на намытом участке. Весь район был окружен стеной — достаточно низкой, чтобы не казаться агрессивной, но достаточно высокой, чтобы остановить прыгуна с шестом. И чтобы закрыть большую часть вида. У кромки воды, опираясь на цоколь, стояла башня высотой с трубу станции Сванемёлле, устремленная вверх, словно приготовившаяся взлететь. Все это вполне могло бы послужить декорацией, изображающей замок Грааля из «Парцифаля».

— «Конон», — пояснил Франц. — Нечто вроде банка. Они работают круглые сутки. Сюда часто вызывают такси.

— Мне нравится это название, — сказал Каспер, — слышится в нем какая-то цельность. Для всех, кто не чужд латыни.

Мимо медленно проехала патрульная машина, притормозила, но потом, успокоенная табличкой «такси», поехала дальше. Вслед за ней, в поисках какого-то адреса, проследовал автофургон. «Йонекс» — гласила надпись на дверце. Каспер оценивающе смотрел на здания. Две трети фасадов были из стекла.

— Надо посмотреть, куда едет эта машина.

«Ягуар» проехал еще сотню метров. Фургон свернул за угол, они двигались медленно, дорога превратилась в аллею, усаженную магнолиями, спускающимися к самой воде. Метрах в пятидесяти впереди них стена прерывалась, фургон повернул и въехал внутрь. Каспер успел заметить двойные решетчатые ворота, камеры наблюдения и людей в зеленой форме. И далеко в глубине, в темноте, нечто, что вполне могло бы быть «мерседесом-купе».

— Когда я был маленьким, — сказал он, — мы, дети цирковых артистов, хватались за первую подвернувшуюся работу. Пока не становились достаточно взрослыми, чтобы выступать. Я был неплохим верхолазом. Поэтому я мыл окна. Уже тогда «Йонекс» возил к нам все необходимое для мытья окон. Это только твоему поколению и последующим все досталось в подарок.

«Ягуар» развернулся. Ворота в стене не закрылись. Из ворот выехал сначала один, потом другой автофургон, оба черные и блестящие, словно катафалки. На черном фоне золотыми буквами было написано «Лайсемеер кейтеринг».

Проезжая мимо здания, Каспер опустил стекло и прислушался. Он услышал мощный электродвигатель. Звук резины, трущейся о стекло. Ему потребовалось некоторое время, чтобы определить местонахождение источника звука. Это была открытая платформа для мойки окон. Не очень-то приятно работать в такое позднее время. Но что ж поделаешь. По примерным прикидкам получается, по меньшей мере, шесть тысяч квадратных метров стекла. Да и кормят по ночам неплохо.

— Я работаю с двенадцати лет, — отозвался Франц Фибер. — Всю жизнь. Без отпусков.

Он видел сотни фотографий, и все-таки открывшееся ему зрелище потрясло его. Он резко остановился. Сердце закололо. Так красиво и так страшно.

Море поглотило Копенгаген. Не было больше каналов, не было тротуаров, дорог. Перед его ногами простиралось гладкая поверхность воды — от канала Хольмен до ренессансных фасадов Странгаде.

На этой зеркальной поверхности плавало здание Биржи. Кристиансборг. Церковь Хольмен — словно ствол огромного дуба.

Каспер стоял у здания Государственного управления по опеке и попечительству. Перед ним простиралось то, что на языке специалистов, очевидно, называлось зоной сдвига: обрыв метра три глубиной, спускающийся к поверхности воды. Откосы были ровными. Но с обрывками кабеля и кусками газовых труб.

Возникшая здесь акустика была близка его сердцу. Тихая поверхность воды всегда прекрасно отражает звуки. Пространство, находящееся перед ним, было в сто раз более полнозвучным, чем зал Венской филармонии. И при этом никаких автомобилей. Как в Венеции.

Весь район был освещен прожекторами. Теперь он понял, что это за толчки он чувствовал. Это были звуки сотни гидравлических дренажных насосов.

Их низкий бас прерывался более высокими хлопками, резкими, как выстрелы. Напротив Национального банка работали несколько бригад в оранжевых защитных костюмах, забивавших с плавучей платформы шпунтовую стену свайным молотом.

Тяжелая лодка из стеклопластика, с низкими бортами, высадила на берег одну из оранжевых фигур, которая стала быстро взбираться по склону, словно язычок пламени по бензину. Каспер бросился за ней.

Лодочник с недоверием посмотрел на Каспера, когда тот пробегал мимо него. Лицо лодочника было цвета свежесваренной свеклы, посреди лица горели два бирюзовых глаза. Каспер показал на свою форменную куртку, мужчина кивнул.

Фигура опережала его всего на минуту, когда он добрался до цели — до вагончиков для рабочих, прилепившихся возле откоса вплотную к стене дома, — похоже, это было частью того, что осталось от Королевского театра. Лестница под ним не скрипнула. Дверь была открыта, он вошел.

Атмосфера была насквозь пропитана влагой. Воздух был жарким, сырым и густым, как в парилке. Звук плещущейся воды поглощал звуки его шагов. Поглотил он и легкий щелчок закрывшейся за ним двери. Божественное питает слабость к саунам. У Гурджиева в «Ле Приер» была парная баня. В Валаамском монастыре — три сауны. При церкви Александра Невского на Бредгаде — русская баня. У шаманов — парильня.

Сквозь пар он увидел что-то светлое. В конце коридора кто-то снял комбинезон.

Человек сделал шаг назад. Это оказалась женщина.

Не оборачиваясь, она взяла полотенце и зашла в душевую. Каспер медленно пошел за ней.

В помещении было шесть душевых кабинок. В каждой из них текла горячая вода. Пар был таким плотным, что щипало горло. Сначала он не увидел ее. Потом она сделала шаг вперед из душевой кабины. Она намыливалась длинной, изогнутой деревянной щеткой. Методично. И постепенно растворялась в тонком слое пены. Потом она шагнула назад в пар, растворение было окончательным — она полностью исчезла.

Он не двигался. Кран закрыли. Вентиляционное отверстие втянуло в себя весь пар. В помещении никого не было.

Вдруг он почувствовал нежное прикосновение. Кто-то сзади обхватил полотенцем его лодыжки. И резко дернул на себя.

Он успел выставить вперед руки. И тем не менее ударился он очень сильно. Ему с трудом удалось сесть.

— Вы перепутали вход?

В руке у нее была тяжелая изогнутая щетка.

И тут она узнала его. Она отступила назад, будто от удара. С ее мокрых волос на лицо стекала вода, на какой-то миг она стала похожа на утопающего. Но тут же взяла себя в руки.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказал он.

— Это исключено.

Кто-то постучал в дверь.

— Это журналисты, — объяснил он. — Это они меня ищут.

Она стала еще бледнее, чем была.

— Твой номер телефона, — умолял он. — Адрес?

— Все кончено. Ничего нельзя вернуть.

— Я стал новым человеком. Возродился. Все теперь иначе.

Она оскалилась. Словно животное. Он начинал терять контроль над собой.

— Я брошусь в объятия репортеров, — заявил он. — Я расскажу им все. О моей дикой тоске. О том, как я оказал сопротивление вооруженным охранникам. О собаках-ищейках. Электрических изгородях. И все это — чтобы передать тебе краткое, жизненно важное сообщение. Расскажу о том, как ты вышвырнула меня. Вызвала палачей. Наши фотографии поместят на первых страницах газет.

В ее взгляде появилось изумление.

— Ты способен на это, — заметила она. — Ты действительно способен на это.

— Полчаса. Всего полчаса.

В кармане комбинезона она нашла плотницкий карандаш. Он протянул ей лотерейный билет. Руки ее немного тряслись, когда она писала.

В дверь колотили. Она завернулась в полотенце, провела его вперед через душевую, открыла другую дверь, которую он прежде не увидел. Они вышли в узкий коридор, откуда еще одна дверь вела туда, где когда-то была улица Торденскьольгаде. Позади них в одной из дверей повернули ключ. Все это время она тщательно старалась случайно не коснуться его. Теперь она приложила кончик карандаша к его щеке, словно это был нож с выкидным лезвием.

— Полчаса, — прошептала она. — А потом — чтобы я никогда тебя больше не видела.

Существует опасная, черная и промозглая двухчасовая дыра между последним и первым утренним автобусами, которой ему удалось избежать, — он успел на последний ночной автобус. Сделав большой крюк вокруг промышленного района, он некоторое время постоял у забора. Все живое оставляет за собой эхо — он ничего не услышал. Оставалось два часа до того, как вступит в силу постановление о его депортации, ему надо было бы поесть и поспать, но он поступил иначе. Он нашел спортивный костюм и переоделся.

На манеже он включил Рихтера и нотную лампу над роялем.

Он начал с упражнений на баланс. Он делал их каждое утро в течение тридцати лет, не пропустив ни одного дня. Сначала жесткие, равномерные, вертикальные движения классического станка. Потом длинные, скользящие серии legato по кругу вдоль края манежа. А под конец он наденет свои концертные башмаки. Сшитые на заказ. Пятьдесят четвертого размера. Большие, но при этом не вызывающе огромные.

Баланс и молитва дополняют друг друга. В результате мышечного и духовного напряжения должна возникнуть какая-то точка безграничного спокойствия. В этой точке встречаешься с самим собой.

Молитва началась спонтанно, сначала синхронно с биением сердца, через некоторое время она потечет независимо от него. Он почувствовал благодарность. Он жив. У него есть тело. Есть запись «Хорошо темперированного клавира» в исполнении Рихтера. У него остается еще два часа. И самое главное — у него есть номер телефона. Приоткрытая дверь. Ведущая к ней.

И где-то у него еще остается публика. «Публика — это половина моей индивидуальности». Так говорил Грок.[24] Он раскрыл объятия зрительному залу. Он всех их любил. Даже сейчас, когда там никого не было.

Но все-таки в зале кто-то был. Кто-то находился здесь вместе с ним.

В большинстве цирковых манежей «сухая» акустика — из-за ядовитого сочетания песка на арене и парусинового верха. Всякий раз в начале номера музыкальному клоуну предстоит неизбежный тяжелый труд — ему нужно оживить манеж. Но этот зал был другим. Стены были сделаны из фанерных щитов с пустотами, они поглощали низкие тона, и из-за этого возникало множество горизонтальных отражений. В этом помещении он всегда мог ориентироваться, словно летучая мышь. И сейчас тоже.

Он выключил Рихтера, отступил назад к колонне с электрическим щитком, зажег свет.

Их было двое. Мужчина со слуховым аппаратом — он сидел так, как будто никогда и не сходил со своего места у пожарного выхода. Второй — высокий и светлый, плыл по проходу между рядами, вытянув вперед руку.

— Считаю честью для себя. Впервые видел ваше выступление в детстве. С тех пор слежу за вами.

Каспер отошел в сторону и прислонился к роялю. Так, чтобы рояль оказался между ним и этими людьми.

— Мы пришли с приятным поручением, — сказал светлый. — Мы представляем правление благотворительного фонда. Он выделяет почетные премии артистам. Правление выделило вам премиальную сумму в размере двадцати пяти тысяч.

Руки Каспера нащупали крышку. Пятнадцать килограммов палисандрового дерева с латунным ободком, острым, как лезвие старой хлеборезки.

На рояле появилась пачка тысячекроновых купюр.

— Что это за фонд?

— Правление хотело бы остаться анонимным. Распишитесь, пожалуйста, в получении.

На денежные купюры — освещенные лампой — лег листок бумаги. Без логотипа какого-либо учреждения. Каспер надел очки. Он поднял листок, чтобы, читая его, одновременно держать обоих мужчин в поле зрения.

Это было клятвенное заверение. В том, что Клара-Мария, когда он занимался с ней в апреле, была жива и здорова и никаких телесных повреждений он не заметил.

— А нет ли какого-нибудь адреса, — спросил он, — чтобы я мог отправить билеты на премьеру?

Светлый покачал головой.

Руки Каспера опустились на клавиши. Извлекли из рояля хоральную обработку «Jesu bleibet meine Freude».[25] Нельзя не восхищаться Бахом за его чувство реальности. Ведь он и исполнял, и сочинял, не забывая при этом, что ему и зарабатывать на жизнь надо этим занятием. Своего рода упражнение на баланс. Все таланты напряжены до крайнего предела. А в глубине души — точка безграничного спокойствия. Точка, которая осознает, что независимо от того, что сейчас происходит, нам и завтра нужно будет сытно поесть.

И тем не менее. Хорал струился между его пальцами. Под эту музыку нельзя совершить клятвопреступление. Только произносить признания в любви.

— Я увлекаюсь нумерологией, — произнес он. — Нумерологией чисел. Я никогда не подписываюсь на документах с нечетными датами.

Светлый человек улыбнулся.

— Может быть, не хватает пятнадцати тысяч? — поинтересовался он.

— Может быть, и так.

Еще одна пачка купюр легла на рояль.

— Не помогло, — констатировал Каспер.

Улыбка человека погасла. Мужчина со слуховым аппаратом встал.

Стоя неподвижно и работая только пальцами, Каспер снял с петель крышку клавиатуры. Прислонил ее к пюпитру.

— Вы все равно можете оставить их себе, — сказал светлый.

Они направились к выходу. Пристроив крышку на клавишах, Каспер пошел за ними.

Оказалось, что они вошли через ворота, выходящие на железную дорогу: цепной замок был срезан кусачками и валялся в траве. На улице стояла «БМВ». Плоская, длинная, благородного синего цвета. Того цвета, который только что начало обретать небо.

Каспер придержал дверь машины. Они забрались внутрь. Человек со слуховым аппаратом не сводил с него глаз.

— Что это он так уставился на меня? — удивился Каспер.

— Вы известный человек — в этом Эрнст понимает. И хороший парень. Которому никто до сих пор не причинял вреда.

Дверца захлопнулась. Стекло опустилось.

— А покупаем мы вот что, — сказал светлый человек. — Конец звонкам. В школу и в другие места тоже.

Арлекин может вынести бесконечный ряд унижений. Тот, у кого нет гордости, неуязвим. Арлекин — это идеал. Но пока что недостижимый.

— Я подумываю, а не купить ли мне часть «Смерф-шоу» Джонни Раймера, — сказал Каспер. — На эту премию. Тогда мне понадобится материал для набивки кукол. Смерфов. А вы бы прекрасно подошли — просто могли бы выходить на сцену. Обязательно дайте знать. Когда окажетесь без работы.

Стекло поднялось, машина тронулась. Каспер поклонился и отдал честь.

Это было меньшее, что он мог сделать. Бах тоже бы так поступил. За сорок тысяч.

Когда он шел назад, ноги его дрожали. Он взялся за ручку двери, когда услышал другую машину — пикап «форд гранада».

Он вошел, выключил музыку, взял деньги, погасил свет, запер дверь.

Времени добежать до вагончика не было, он бросился в конюшню, схватил там постельные принадлежности, влез по приставной лестнице на чердак и замер. Лестницу он втащил наверх, люк закрыл.

Чердак тянулся по всей длине здания. За исключением небольшого прохода вдоль ската крыши, он от одной наклонной стены до другой был забит рулонами прорезиненной парусины, которая вместе со стальным и деревянным каркасами могла превратиться в два шатра среднего размера. Прямо над полом в нижней части фронтона было несколько окошек, через них он мог наблюдать за своим вагончиком.

Внизу он увидел шесть человек плюс Даффи, все в штатском. Мёрк, два монаха из отдела, занимающегося иностранцами, и три техника с толстыми черными дипломатами. Один из них нес четыре стойки с фотолампами.

Они постучали, хотя и знали, что дома его нет. Каспер видел и слышал, как громко протестует Даффи. На стороже было пальто, которого Каспер прежде никогда не видел, из верблюжьей шерсти — пальто эксгибициониста или директора рекламного агентства. Они открыли дверь специальным приспособлением, Даффи, должно быть, отказался выдать им ключ, он протиснулся в вагончик вслед за техниками, через минуту его вывели.

Каспер соорудил себе из парусины постель. Завернулся в одеяло.

Монахи вышли на улицу и сели на скамейку. Техники тянули провода к лампам от электрощитка. Каспер поставил будильник на своих наручных часах. Нашел телефон. Листок с номером Стине. Набрал его.

Она сразу же взяла трубку. Вряд ли она успела поспать. Однако в голосе ее не звучало и следа усталости.

Он посмотрел вниз на вагончик. Они зажгли лампы. Свет просачивался через ставни — белый, слепящий.

— Хорошо бы встретиться у тебя, — сказал он. — У меня тут ремонт.

— Лучше какое-нибудь нейтральное место. И чтобы там были люди.

Он назвал ей адрес.

— Это не какое-нибудь модное заведение?

— Да нет, что-то вроде обычного кафетерия.

— В восемь, — сказала она.

И повесила трубку.

Каспер набрал номер, написанный на ваучере на такси. В тридцати метрах от него из вагончика вышел Мёрк, приложив телефон к уху.

— Расскажите мне о Каине, — попросил Каспер.

Мёрк ответил не сразу.

— А что я получу за это? — спросил он.

— Кое-какую информацию о девочке.

В тишине Каспер слышал, как тот прикидывает, какие карты у кого на руках.

— Европол провел исследование особенностей совершенных в Европе с 2006 года преступлений. Наблюдается следующая закономерность: международная преступность более не иерархична. Она организована в ячейки, отдельная единица не знает других ячеек. Но где-то должны собираться нити. Каин — это именно такое место. А теперь — девочка?

— Она приходила ко мне три дня назад. В сопровождении двух взрослых. Говорит, что ее похитили. Они приехали и уехали в угнанной «вольво». С тех пор я ее не видел.

Из окна Каспер увидел, как Мёрк сделал знак одному из монахов. Каспер понимал, что сейчас они попробуют определить, откуда звонят. Он выключил телефон.

Он откинулся на парусину. Было бы надежнее спрятаться в толпе людей. Но на это не было сил. Ему необходимо поспать. Он закрыл глаза. Прочитал свою вечернюю молитву. Слова ее были «Herz und Mund und Tat und Leben»,[26] музыка Баха, кантата BWV 147, Каспер предпочитал ее всем остальным Мюльхаузенским кантатам. По этой наклонной поверхности он соскользнул в сон.

В самом начале сна сидела Клара-Мария. Так, как она сидела, когда он во второй раз увидел ее.

Это произошло однажды ночью — темной ночью души. На улице Рихсвай не было ни людей, ни машин, за закрытыми занавесками спали беззаботные родители и румяные детишки — его публика, не подозревающая о том, что Каспер Кроне бредет вот тут по холодным улицам — по своему via dolorosa,[27] окоченевший и без денег на такси, впервые за десять лет проиграв в покер.

Покер был игрой Каспера, и так было всегда. В покере есть глубина и сложность, как в музыке Баха, при уверенно сделанной ставке ритмичный розыгрыш комбинации карт продолжается примерно столько же, сколько одна из маленьких хоральных обработок. Бах мог бы стать блестящим игроком в покер, если бы не был так занят. Полторы с лишним тысячи произведении, многие из которых он без устали переписывал вплоть до самой смерти.

Касперу довелось играть в покер во всех крупных столицах, но настоящий покер для него мог быть только в районе Фредериксберг в Копенгагене, на улице Рихсвай. Там, где швейцар был не солдатом иностранного легиона и серийным убийцей, а бывшим боксером с кулаками размером с сахарную свеклу. И где все друг друга знали — словно в дачном кооперативе. И где царила сосредоточенность, словно на репетиции Симфонического оркестра Датского радио — все, как один, склонились каждый над своим нотным листом.

Но сегодня ночью он проиграл, проиграл под конец и свой «СААБ», он словно окаменел, когда отдавал ключи от машины, ему не захотелось унижаться и просить в долг на такси. В автобусе и по пути через лес он разбирал ночную игру, но не нашел никаких ошибок, непонятно, как такое могло случиться.

Когда он пересек Странвайен, то увидел, что в вагончике зажжен свет. Он приближался, обходя вагончик кругом, свет мерцал, как будто внутри что-то горело. Он уже полез было за своей трубой, когда узнал появившийся в доме звук, в ми-бемоль мажоре, — счастливый, трепещущий, самозабвенный, как первая часть «Triosonate». Он оставил трубу на месте и открыл дверь.

Клара-Мария стояла спиной к двери. Наверное, она разжигала дрова в печи и вдруг замерла перед горящим миром пляшущих огоньков. Отсветы маленьких язычков пламени мерцали на ее лице. Она не обернулась.

— Ты нашел меня, — сказала она. — Расскажи как.

— Я нарисовал окружность.

Он припарковался за зданием Биржи. Как только он вышел из машины, город окружил его звуковой стеной. Никакой гармонии, никаких концентрических волн, никакого акустического центра. Полтора миллиона человек — каждый со своим нескоординированным рефреном.

Он обогнул Кристиане Брюгге, перед зданием были закрытые стеклянные ворота с переговорным устройством. Ему казалось, что, когда он был маленьким, всегда было легко попасть к любому человеку и в любую инстанцию. А потом свободный вход запретили, и теперь все мы следим друг за другом. Или же он что-то не так запомнил. После сорока мы все стараемся покрыть позолотой свои воспоминания.

За воротами находилась застекленная будка с охранником в штатском; как бы ему хотелось, чтобы у него был напарник: стоящая перед ним задача явно не годилась для сольного номера. Он прошел вдоль канала Фредериксхольм, пересек дворик Риксдага,[32] прошел мимо собственного автомобиля и повернул назад. Рядом с Военным музеем и скульптурой «Истедский лев» находился детский сад. За калиткой стоял мальчик лет пяти-шести.

— Ты куда идешь? — спросил мальчик.

— Иду согреть замерзшего ангела.

В глазах мальчика вспыхнули цветные огоньки.

— А можно мне с тобой?

Дети звучат занятно. Мир редко лишает их открытости, пока им не исполнится семь-восемь лет. Каспер оглядел Кристиане Брюгге — на набережной не было ни души.

— Взрослые будут искать тебя.

— Все только что ушли на тихий час. Одного меня тут оставили.

Его собственная система и система мальчика соприкоснулись. И тем не менее. В выборе партнеров надо быть особенно осмотрительным.

— А вдруг я какой-нибудь извращенец?

— Они другие, — ответил мальчик. — Ко мне однажды приставал маньяк.

Каспер перегнулся через изгородь и поднял мальчика.

Он оставил машину у Нюборггорд, взял Сонин бинокль и завернутый в бумагу компакт-диск и пошел вдоль берега озера. На табличках с номерами дорожек для лодочных гонок была свежая краска. Он бывал здесь и раньше, в лучшие годы, дважды. Когда-то он — вместе с королевой — открывал выставку цирковых картин в выставочном зале «Софиенхольм». В другой раз он давал сигнал к старту международной регаты.

Третья линия оказалась посыпанной гравием дорожкой к северу от «Софиенхольма» — что-то вроде пожарного проезда, вырубленного в холме, чтобы пожарным машинам было проще въезжать в гору. С обеих сторон поднимались крутые склоны — из встречной машины его бы неизбежно заметили. Он углубился в лес и нашел звериную тропу над проездом.

На карте он обратил внимание на три полуострова, на каждом из которых были какие-то постройки, но отсюда их было не видно — заслоняли деревья. Приблизившись к третьему из них, он перебрался через канаву, положил куртку на землю и пополз к краю обрыва.

Во рту пересохло от страха. Он не смог бы объяснить, в чем дело, но во всей окружающей его звуковой картине была какая-то нереальность. Он напряг слух до предела — ни один из звуков не подтверждал его беспокойство. К востоку находилась резиденция премьер-министра — на огромном открытом участке. За спиной у него было озеро Фуресёэн, за ним заповедные леса Северной Зеландии с их популяцией уток, раскормленных и окольцованных, разгуливающих по постриженным лужайкам. Перед ним было озеро, за ним — район частных одноэтажных домов. Еще дальше — компактный поселок с невысокими строениями. Все пребывало в состоянии покоя. Вокруг него, в радиусе пяти километров, жили и дышали в этот момент двадцать тысяч человек, уверенные в том, что район Багсверд и Дания — райские утолки, и если уж кто и должен умереть, так это точно не они.

Он подполз к самому краю.

Перед ним была большая вилла, построенная около века назад. Пристройки были современными, невысокими, белыми, прямоугольными. До него доносилось низкое гудение маленькой трансформаторной подстанции, где-то под землей вибрировал большой газовый котел. Над небольшим хозяйственным корпусом возвышалась дымовая труба, что свидетельствовало о наличии аварийного генератора, — похоже было, что здесь находится что-то вроде больницы.

Страх усилился. Казалось, что еще немного — и вся эта безмятежная картина начнет меняться, еще чуть-чуть — и произойдет скачок на октаву, а затем все распадется на части.

Справа в поле зрения играла группа детей. Он почувствовал, что все как-то будет связано с ними.

Волосы встали дыбом у него на голове. Он не мог определить, как звучит каждый ребенок отдельно, слышал только общую звуковую картину. Она была совершенно гармонична.

Они создали некое подобие семьи или, может, какие-то родоплеменные отношения. На доске, лежащей на двух козлах, были расставлены маленькие мисочки, сделанные из чего-то, похожего на глину. В песке была вырыта яма. Все одиннадцать детей были чем-то заняты. Вокруг не было ни одного взрослого. Игра проходила без правил и без определенного плана — это была чистая импровизация.

Он наблюдал то, что в принципе невозможно. И ни один другой человек не понял бы этого, за исключением, может быть, Стине. Да и неизвестно, удалось ли бы ей понять.

Игра — это проявление интерференции. Двое играющих детей создают сбалансированную бинарную оппозицию. Трое детей — это более неопределенное, но и более динамичное созвучие. Четверо детей поляризуются, создавая две единицы, более стабильные, чем треугольник. Пять — это опять неопределенное количество, шесть — это обычно наибольшее количество детей, способных играть в импровизированную игру, никак не структурированную преобладающим среди них лидером. Семерых детей, играющих сбалансированно и равноправно, Каспер видел только один раз — это были дети артистов, которые ездили с цирком все лето, дело было в конце сезона, дети знали, что скоро расстанутся, и сама игра продолжалась менее часа. Если задействовано более семи детей, то требуются правила, которые устанавливают и помогают соблюдать какие-то взрослые, как, например, при игре в футбол.

Перед ним не было взрослых. В группе не было доминирующего звука. Он видел одиннадцать детей. И игра при этом была абсолютно гармоничной.

Он отложил бинокль. Без него ему было не видно лиц, но он хотел воспринимать детей как можно более непосредственно. Большинству из них было от девяти до двенадцати лет. Двое из них были африканцами, трое или четверо — азиатами, двое или трое предположительно с Ближнего Востока. Он слышал отдельные английские фразы, но слышал также и язык, который вполне мог быть арабским, — дети говорили на разных языках.

Звучание их было по-младенчески мягким, полностью открытым, подобно тому, что доносится из детского манежа в яслях. И одновременно оно было невероятно интенсивным, его почувствовали бы в самых дальних рядах футбольного стадиона — на Каспера словно подул сильный ветер. Он столкнулся с тем же явлением, которое наблюдал и у Клары-Марии, — у него не было никаких сомнений. И даже отдаленно он не мог представить, с чем он столкнулся.

Природа обычно звучит довольно сухо — из-за отсутствия вертикальных поверхностей. В природе нет никакой поперечной составляющей, никакой звуковой энергии горизонтального плана. Сцена, разворачивающаяся перед его глазами, была исключением, возможно, из-за деревьев, возможно, из-за зданий, но он слышал все чрезвычайно отчетливо. И то, что он услышал, заставило встать дыбом каждый волосок на его голове.

Обычно звук, который мы слышим, — это прямой сигнал от источника звука плюс бесконечное, в принципе, число отражений от окружающих предметов. Но со звуками, доносящимися с той стороны, где находились дети, происходило что-то иное.

Дети играли на деревянной террасе, выходящей на лужайку, на террасу вышла женщина в синей форме медсестры. Дети увидели, что она вышла, и внезапно остановились.

Наблюдательные. Согласованные. Не теряющие при этом возникшей между ними интерференции. Ему никогда не случалось видеть, чтобы дети останавливались подобным образом. Он почувствовал, как меняется их звучание. Он увидел, как женщина подняла руку и открыла рот, чтобы позвать их.

Затем наступила тишина.

Женщина на террасе по-прежнему стояла, подняв руку и слегка приоткрыв рот, совершенно неподвижно.

Эта была такая неподвижность, какой Каспер прежде не видел никогда. Она стояла не как восковая кукла. Не как французский мим. Она стояла так, как будто при показе фильма сломался проектор и вот на экране застыл отдельный кадр.

Перед лестницей на лужайке росла вьющаяся степная роза, ей нужен был еще один сезон, чтобы добраться до террасы. Ее листики должны были колебаться на легком ветерке — но они были неподвижны.

Позади детей возвышались буки, окрашенные только что распустившимися листьями, — они тоже были неподвижны.

Но вдруг дети задвигались. Сначала ему показалось, что это может все изменить, но этого не произошло. Это только усилило ощущение нереальности. Они обернулись одновременно, словно танцоры, следующие строгой хореографии, взглянули друг на друга и возобновили игру — как ни в чем не бывало. Но их передвижения никак не повлияли на женщину — она так и осталась стоять на месте. Листья так и не шелохнулись. На крыше над террасой виднелся вывод газового котла — труба из нержавеющей стали, над которой поднималась тонкая струйка. Облачко пара замерло, зависнув над коньком крыши, оно никуда не двигалось.

На стене дома висели часы, огромные, как на железнодорожной станции, — черные цифры на белой поверхности, красная секундная стрелка. Стрелка была неподвижна.

Каспер сосредоточил внимание на озере, там впереди он увидел ярко переливающуюся мелкую рябь на поверхности воды. Значит, то, что он наблюдал здесь, было ограничено этим пространством — ведь там, вдали, вода находилась в движении.

Он хотел повернуть руку, чтобы взглянуть на свои собственные часы, ничто не мешало ему это сделать, но все его движения были невероятно замедленными — взаимоотношение между сознанием и телом как-то изменилось. Над ним и перед ним находился некий сектор, в котором листва не шевелилась. Сектор этот был сферическим.

Он попытался настроиться на звук. Слух его не работал. Он попробовал снова. Слух выключился. Ничего не было слышно. Стояла тишина.

Дети издавали обычные звуки, физические звуки, как и все дети, как и все люди. Но за этими звуками открывался какой-то другой диапазон. Диапазон, который простирался до тишины. В этой тишине системы детей взаимодействовали — это Каспер определенно слышал.

Это было какое-то очень тесное взаимодействие. Но в нем не было той пасторальности, которая присутствует в буклетах Свидетелей Иеговы, где лев пасется вместе с ягненком в парке, похожем на парк во Фредериксберге. Это было взаимодействие в какой-то чрезвычайно интенсивной среде.

Обычный физический звук беден энергией, это минимальные изменения обычного атмосферного давления. Даже симфонический оркестр в сто человек, впадающий в экстаз в напряженном фрагменте из Вагнера, не производит за час достаточно энергии, чтобы согреть чашку кофе.

Но с находящимися перед ним детьми все было иначе. Они распространяли особую тишину в сферическом пространстве метров в пятьдесят диаметром. Внутри этого пространства, как начал понимать Каспер, прекращалась звуковая организация действительности во времени и пространстве.

Прошло три недели, прежде чем они появились у него.

В ту весну он работал в цирке Бенневайс, в самом здании цирка. Когда она пришла, он снимал грим в зеленой уборной.

Зеленая уборная была уборной Ривеля. Уборной Грока. Бустера Ларсена, когда он выступал в роли Августа. В ней гримировался Тарди. Каллас. Биргит Нильсен. Ирене Папас.[34] Если бы Кастанеда что-нибудь понимал в опере, он назвал бы ее музыкальным power spot.[35] Даже копенгагенский муниципалитет действовал с крайней осмотрительностью, когда, получив в восьмидесятых годах это здание в собственность, проводил реконструкцию.

В этом помещении сохранились и вибрации Стине.

Она часто ходила с ним на представления, за три месяца она, наверное, посмотрела их более двадцати. После окончания она спускалась к нему в уборную. Стояла позади него в темноте, не говоря ни слова, пока он снимал грим. И иногда вдруг, ни с того ни с сего, без всякого предупреждения подходила к нему, закрывала ладонями его глаза и притягивала его к себе.

Сначала ему все время казалось, что вот сейчас она запачкает пашмину кремом-пудрой и гримировочной массой и ткань не отстирается, а потом он перестал об этом думать. Именно этому он среди прочего начал у нее учиться — переставать думать, позволять себе отключаться, он уже почти понял, как это делается. И вдруг она исчезла.

И вот она снова была здесь. Для человека, обладающего такой звуковой памятью, как у него, нет никакой разницы между прошлым и настоящим. Это и было самым болезненным: ощущение утраты никогда не затихнет, все трагично, но одновременно и удивительно трогательно — в тот день, когда он будет умирать, ему будет точно так же плохо, как и сейчас, — или даже хуже.

На ее звучание накладывался какой-то чужой пентатонный звукоряд, похожий на звук барабана из диких джунглей, и глубокое дыхание, напоминающее о кузнечных мехах в Этнографическом музее. Это не было похоже на Стине — и он явно был не один.

Он обернулся — перед ним стояла африканка. Она стояла там, где прежде всегда стояла Стине, — в темноте, у самой двери.

Она была грациозна, как фотомодель. Огромна, как гребец. На ней был дорогой деловой костюм, делающий ее похожей на председателя какого-нибудь правления при исполнении обязанностей.

Без стука распахнулась дверь, это был Мадсен, он был не в себе. Женщина отступила назад в темноту.

Мадсен был ростом под два метра и шириной с пианино, он отвечал за безопасность в здании цирка в течение двадцати лет, предотвращая проникновение внутрь любого чужеродного элемента. Если бы Макбету удалось заполучить Мадсена, то еще неизвестно, смог бы к нему незаметно пробраться призрак Банко.

Лицо его было белым, как у Пьеро, а мизинец и безымянный палец левой руки были отставлены в сторону, как будто он держал в руке бокал шампанского.

— Она их сломала, — кричал он. — Эта чернокожая. Она хотела поговорить с тобой. Я сказал, что она может все тебе передать. Я хотел выпроводить ее. Она где-то здесь в здании.

— Я запру дверь, — успокоил его Каспер.

Дверь закрылась. Он запер ее. Они с женщиной посмотрели друг другу в глаза.

— У нас есть магнитофонные записи, — сказала она. — И вашего звонка нам, и двух звонков в Полицейское разведывательное управление. У нас есть свидетели вашего посещения острова Слотсхольмен. У нас есть хорошие юристы. Самое меньшее, что вас ждет, — это запрет на появление там. Мы передадим все записи прессе. Они произведут сильное впечатление. На девять десятых вашей публики — детей и их родителей.

— Она сама пришла ко мне, — сказал он.

Она его не слышала. Вот в чем недостаток тотемных столбов — коммуникация направлена только в одну сторону.

— Вы напишете записку, — продолжала она. — Прямо сейчас. Адресованную Кларе-Марии. Вы напишете ей, что вам предложили работу, вы вынуждены уехать, вас долго не будет, может быть, целый год. Но что вы постараетесь поддерживать с ней связь. После этого вы будете держаться от нее подальше. Навсегда. К всеобщему удовольствию.

Он взял большой поздравительный конверт с подноса, написал то, что она требовала на обратной стороне — помадой. Протянул конверт женщине.

— В кино, — сказал он, — женщины засовывают такие надушенные записочки в бюстгальтер. Может быть, вам помочь?

Это была попытка приоткрыть ее систему, чтобы появилась возможность вслушаться. У него ничего не получилось. Она лишь задумчиво посмотрела на него. Взглядом, каким лесоруб с бензопилой отмечает те деревья, которые собирается валить.

Он открыл ей дверь, показал, где выход, и пошел за ней.

Она шла, как плывет морской конек в тридцатиградусной морской воде, в такт только ей одной слышному ритму мамбо.

— Что с этими детьми? — спросил он. — Что за способности такие?

Она не отвечала, он открыл пожарную дверь, выходящую на Студиестрэде.

— Почему вы все это говорили мне здесь? — спросил он. — Почему не дома?

Она сделала жест, который охватывал рестораны, «Палас», машины, едущие по бульвару X. К. Андерсена. Поток людей, направляющихся к ночным развлечениям.

— Именно здесь, — заметила она, — можно почувствовать, как это будет — оказаться на первой странице утренних газет с обвинением в педофилии.

— А зачем ломать пальцы Мадсену? — спросил он.

— Они не сломаны, — ответила она.

Она посмотрела на свои руки. Они были больше рук Каспера, это были руки пианистки, каждая из них могла бы взять октаву — плюс уменьшенную квинту.

— Мелкие уловки, без которых не обойтись, — пояснила она. — Если черная женщина хочет выжить. В мире белых мужчин.

— Ко мне приходила одна женщина, — сказал он. — Африканка.

— Сестра Глория?

— Это имя ей не подходит, — заметил он. — Оно означает «слава».

— А что такое слава?

— Это бывает, когда ты сделал что-нибудь хорошее. Она ничего хорошего не сделала. Она заставила меня солгать. Написать тебе, что я собираюсь уехать.

— Я ей не поверила, — сказала Клара-Мария. — Я ее насквозь вижу.

Она посмотрела ему в глаза. Это был взгляд, который проникал через все преграды: череп, мозг, вагончик. Звучание девочки изменилось, окружающий мир стал куда-то исчезать, волосы встали дыбом на его голове — и вот все прошло, все опять было по-прежнему.

— Я хочу есть, — сказала она.

Ему не встретилось ни одного препятствия. Та дверь, за ручку которой он взялся, была не заперта, а коридор за ней был освещен. Он прошел мимо огромной кухни с профессиональным оборудованием. Мимо тихого лифта, спавшего в стеклянной шахте. Под потолком на токоведущих шинах висели модульные светильники, но они были выключены — помещение освещалось свечами, стоящими в нишах на расстоянии нескольких метров друг от друга.

В конце коридора темнела дверь. Он отворил ее, не постучав.

Это оказалась комната, находящаяся в торце здания. За письменным столом, перед темными окнами, сидела старшая медсестра — только что из операционной, все еще в синем фартуке и в белом колпаке.

— Я как раз читаю ваши бумаги, — сказала она. — Вам дадут, по меньшей мере, три года. Как ни крути. Вы не то чтобы сели между двух стульев. Вы сели прямо в пропасть.

Тональность ее была си-минор.

Бах выбрал си-минор для своей знаменитой мессы. Бетховен тоже использовал си-минор. В последней части «Missa Solemnis».[36] Однажды он написал, что всякий раз, когда ему случалось сталкиваться с Гёте, он слышал его в ре-мажоре — параллельной тональности. Си-минор — он глубокий. Драматичный, интравертный, одухотворенный. Синеватый, граничащий с черным. Сидящая перед ним женщина была темно-синей. И не только из-за одежды — все ее существо было темно-синим. Это был цвет морской воды в глубоком месте. Он никогда прежде с ней не встречался.

— Испания никогда не станет Европой, — заявила она. — Европа заканчивается в Пиренеях. Испания — это Ближний Восток. Налоговое законодательство опирается на Пятую книгу Моисея. В общей сложности пять миллионов песет — это грубое уклонение от уплаты налогов, за это полагается два года. А если к этому прибавить закрытие ваших оффшорных счетов в Гибралтаре? Наши юристы считают, что о вас уже сейчас должны были заявить в полицию и что вас уже вызвали на предварительное слушание дела в суд Торремолиноса.

— Где я нахожусь? — спросил он.

— В Приюте Рабий. В женском монастыре. Мы — Орден молящихся сестер. Главный монастырь находится в Аудебо. Материнский монастырь — в Александрии.

Каспер был уверен, что монахини должны обитать на юге Европы. От кирхи Марии в Мюнхене и варьете в городе Плен — и далее на юг. Там, где религия похожа на цирк. Просторные приделы, разодетая публика, ладан, ярко освещенная сцена, шпрехшталмейстер в белом с золотом, каждый вечер — аншлаг. А датская Церковь ютится где-то на задворках.

Она заговорила с ним так, как будто услышала его мысли.

— В Дании существует от сорока до пятидесяти женских монашеских орденов. Орден цистерцианок — в замке Соструп. Монастыри ордена Клариссы в Рандерсе и Оденсе. Орден бенедиктинок, сестер святой Лиобы, — во Фредериксберге и Ордрупе. Кармелитский монастырь в Хиллерёде. Община блаженств в Брёндерслеве и в Орхусе. Младшие сестры Иисуса в монастыре Эм. И на улице Вестерброгаде. Сестры Фоколер на островах Мён и Лангеланд. Харизматки на Борнхольме и в Орхусе. Миссионерки любви на Нёрребро. Сестры Драгоценной Крови Христовой в Биркерёде. Говорят, что Господь Бог сам не знает счета монашеским объединениям. Три монастыря Восточной церкви в Росте-де, Гислинге и Бломмерслюсте. Восточная церковь существует в Дании с 1866 года. С тех пор как Дагмара, дочь Кристиана IX, вышла замуж за великого князя, а с 1881 года — российского императора Александра Ш. Церковь Александра Невского на улице Бредгаде именно тогда и была построена.

— И все они, — поинтересовался он, — эксперты в испанском уголовном праве?

— На Коста-дель-Соль у нас шесть монастырей. Детские больницы. Консультации для нелегальных иммигрантов из Марокко. У нас есть свои юристы в администрации Торремолиноса. Мы сотрудничаем с Католической церковью. С патриархатом в Париже.

Ей было, должно быть, под семьдесят, но в ее облике сохранились и прежние отрезки ее жизни. Сквозь худобу и резкие морщины проглядывала живость более молодой женщины. В движениях — импульсивность ребенка.

— Дети, — спросил он, — что в них такого особенного? И в девочке, Кларе-Марии?

— А что отметили вы, — спросила она, — когда сидели напротив нее?

— В ней есть тишина. И в других детях тоже. В какие-то моменты их звучание полностью пропадает. Так не бывает ни у одного нормального ребенка. Ни у одного нормального человека.

Она встала и начала расхаживать взад и вперед. Он не мог уловить ее звучание, оно было недоступно, ему не хватало акустического «пароля».

— Я крестила почти тысячу детей, — сказала она. — А что, если некоторые дети рождаются с талантом приближаться к Богу быстрее, чем другие?

Он молчал.

— А вдруг Клара-Мария такой ребенок? — предположила она. — И может быть, еще кто-нибудь из этих детей.

Он понял, почему она двигается. Это был избыток энергии. Не обычный избыток, не обычное мышечное беспокойство, нечто другое. Вокруг нее была легкая вибрация, как вокруг трансформаторной станции. Словно она была трубой органа, как будто в ней присутствовала стоячая волна.

— Мы хотели рассказать вам об этом, — объяснила она. — Не так уж часто к нам приходят люди извне, которые сами что-то поняли. Но ничего из этого не получится. Не обижайтесь на меня за это. Но вы — скверная карта. Против вас готовится налоговое дело в Дании. В Испании вас ждет повестка в суд. Ситуация безнадежна. Еще мгновение — и вас не будет.

— Я подам апелляцию, — возразил он. — В суд второй инстанции в Гранаде. Пройдет несколько лет, прежде чем дело дойдет до суда.

— Они обвинят вас в том, что вы пытались дать взятку. Налоговой инспекции Торремолиноса. Дела о коррупции рассматриваются в первую очередь. После громких скандалов девяностых годов. Наши юристы считают, что к лету вы уже получите свой приговор.

Он молчал. Добавить было нечего.

— Безнадежная ситуация, — продолжала она. — И тем не менее не исключено, что можно найти выход. Мы обсудили этот вопрос. Сестры говорят, что они вас знают. У них нет большего желания, чем помочь великому художнику. А что, если какие-то силы внутри Церкви будут ходатайствовать за вас? Если бы мы могли перенести судебный процесс из Гранады в Верховный суд в Мадриде? В Мадриде не принимают решение о сроке заключения. Но там принимают окончательное решение по вопросу о виновности подсудимого. Если бы патриарх из Парижа направил ходатайство о вашем помиловании в Мадрид. У короля есть право помилования. Если бы мы могли предоставить документацию, свидетельствующую о том, что вы отдали значительную часть неуплаченных денег нашим монастырям. Если бы мы ходатайствовали за вас.

Благодарность переполнила его. Навстречу ему от этого совершенно чужого ему человека струилось нечто вроде той христианской любви к ближнему, которой были исполнены кантаты.

Он встал на колени и коснулся лбом ее руки. Возможно, старомодно. Но тому, чья любовь спонтанна, все равно, как все это выглядит со стороны.

— Думаю, мы так и сделаем, — сказала она. — Есть только одно маленькое одолжение, о котором мы вас попросим. Взамен.

Он застыл. Медленно поднялся и, отступив назад, сел на стул.

— В чем дело? — спросила она.

— Да это мои глубинные травмы.

— Мы с сестрами, — продолжала она, — ни от кого не зависим. Но теперь нам понадобилась помощь.

— Любовь никогда не бывает безоговорочной, — заметил он. — Всегда где-нибудь что-нибудь написано петитом.

— Мы волнуемся за детей, — сказала она.

Ресторан «Copenhagen Dolce Vita» находился в бельэтаже здания, окна которого выходили на то место, что некогда называлось площадью Конгенс Нюторв.

Каспер никогда не сомневался в том, что духовные искания и еда каким-то образом связаны и что если хочешь приблизиться к Царству Небесному, то, в принципе, существует два пути: можно либо морить себя голодом, либо предаваться обжорству.

Великие религиозные традиции довели до совершенства обе эти крайности. Первые пустынники и пустынницы вполне могли выглядеть так, будто носили скелеты поверх одежды, даосы советовали: «Empty the mind and fill the belly»,[39] а многие из тибетских «неподвижных звезд» Дзогчена и Махамудры напоминали членов правления Клуба обжор. Будда в свое время предложил путь к достижению золотой середины между двумя крайностями, ее-то Каспер и искал — сегодня, как и много раз прежде, в этом самом месте — у Бобека Лайсемеера, где еда была похожа на цирк прежних времен: сплошная одухотворенность, временами повергающая в шок, нечто среднее между тончайшей эквилибристикой и полной безответственностью.

И тем не менее какая-то точка между сердцем и solar plexus никак не давала ему почувствовать себя комфортно — и никогда в этой жизни не даст. Та точка, которая знает, что если уж ты родился цыганом, то в подобной обстановке — в окружении золотого и белого, и дамаста, и доходов, которые ни при каких обстоятельствах не могут уменьшиться даже до миллиона, — всегда будешь чувствовать, что попал не туда.

Однако он продолжал сюда возвращаться. Потому что так уж тут кормили, а тот, кто стремится к Божественному, должен испробовать все пути. И еще потому, что в шеф-поваре Каспер всегда слышал самого себя: мальчишку-пролетария, который был рожден, чтобы выступать на ярмарках, и который всю свою жизнь пытается понять, почему судьба облачила его в белую форму и поварской колпак и сделала из него любимца высшего общества, поставив, словно первосвященника, перед алтарем, посвященным еде.

Каспер посмотрел на воду за окнами.

На первый взгляд город выглядел как обычно, разве что у гостиниц в два ряда стояли фургоны телекомпаний. Но звуковая картина изменилась. Сначала он решил, что это из-за оцепления. По пути в ресторан он обратил внимание на то, что центр города уже был закрыт для въезда, пропускали только такси и автобусы, — наверное, ожидали новых толчков.

Он всегда любил те немногие города, на улицах которых нет машин, в первую очередь Венецию. Из-за прекрасной слышимости — шаги людей и голоса далеко разносятся в городском пространстве. Точно так же было сейчас. Он пересек площадь Гробрёдреторв — и пять сотен голубей поднялись в воздух, от ударов их крыльев задрожала вся площадь. Потом Ратушную площадь — на ней тоже не было ни единой машины. Он никогда не слышал район Вестербро таким — тихим и торжественным.

Потом он почувствовал, как вокруг него собирается тишина, все звуки сконденсировались, он услышал тему флейты, это зазвучал «Actus Tragicus» — единственный реквием Баха. Может быть, это всего лишь фантазия, а может быть, Баху удалось уловить что-то из звукового оформления, которое сопровождает все апокалипсисы. А ведь ему тогда было всего лишь двадцать два года.

Шум машин окружил его на Вестерброгаде. Он свернул в переулок, ведущий туда, где когда-то был полигон. Ему необходимо было передохнуть — средние дистанции хуже всего: после четырехсот метров анаэробные резервы спринтера опустошены, а до финиша еще далеко; сердце его работало слишком быстро, чтобы молитва могла поспевать за ним.

Какая-то женщина вошла в дверь подъезда, он успел подбежать к двери до того, как она захлопнулась.

Он постоял, ожидая, пока шаги женщины не смолкнут и не закроется дверь квартиры. Потом поднялся наверх — лифта в доме не было, — миновал шестой этаж и сел на ступеньки лестницы перед чердаком, на котором сушилось белье. Зажег свет и достал свернутый лист бумаги, который он вытащил из кармана Стине.

Это был факс с какой-то нечитаемой готической подписью и логотипом «Berlin, Europaisches Mediter-ranisches Seismographisches Zentrum».[44] Жаль, что он не очень-то силен в немецком, только тексты кантат Баха может читать — да и то с трудом. Но адрес понять было не трудно: он состоял из имени и фамилии Стине и указания двух мест. Одно было гостиница «Скандинавия» с номером комнаты. Второе — «Пилон 5, Копенгагенская гавань».

Он свернул листок и спрятал его. Прислушался к звукам дома под ним. К звукам семейной жизни.

Тогда он сделал последнюю попытку создать настоящий дом. Это было посредине пути, примерно за полтора месяца до исчезновения Стине. Однажды зимним вечером. Она готовила ему еду. Он сидел, прислушиваясь. Это было все равно что прислушиваться к паузам в моцартовском адажио си-минор. Мирно, созерцательно. Совершенно удовлетворенно.

— У меня возникло интуитивное чувство, — произнес он. — Мгновение назад оно обрело звуковую форму. Откуда-то из глубины. Я увидел, что ты могла бы оставить свою работу.

Она застыла.

— Тут не совсем обычная ситуация, — продолжал он. — Дело не в обычном желании мужчины контролировать женское. Даже самые великие — Грок, Бетховен, Шуберт — все они нуждались в женщинах, которые могли полностью раскрыть свой талант заботы. А Бах? Две женщины. И Иисус: Дева Мария и Мария Магдалина. Если у мужчины есть творческая или духовная миссия, ему требуется полная преданность женщины.

Это была крупная ставка. Но если хочешь сорвать большой куш, стоит рискнуть.

Она смотрела на него не отрываясь.

— Ты действительно так думаешь, — проговорила она. — Девяносто процентов тебя так думает.

Она отложила в сторону нож. Выключила конфорку.

— У меня возникло интуитивное чувство, — сказала она, — что сегодня вечером ты будешь жрать дерьмо.

Он встал. Схватил ее за запястье, сжал его. Ее звучание и ее взгляд изменились. Он отпустил ее. Она повернулась — и вышла из комнаты.

Какая-то его часть тогда поняла, что это начало конца.

В темноте поплыл зеленый огонек, зеленый цвет — это цвет сердца и надежды, это было такси. Машина остановилась и оказалась «ягуаром». Задняя дверь открылась, Каспер не спешил садиться в машину. Движение транспорта было плотным, быстрым и равномерным. Трудно было представить, что какая-нибудь машина могла бы следовать за пешеходом.

— Ты объявлен в розыск, — сообщил Франц Фибер. — На сайте полиции. А твои приметы разосланы таксистам и водителям копенгагенских автобусов по радио. Если ты и дальше собираешься передвигаться пешком, тебя через десять минут схватят. Предлагаю тебе сесть в машину. У одного из моих водителей есть моторный катер. Его можно подогнать к пристани через час. Десять тысяч — включая плату за то, что ему придется забирать катер в Мальме. Самое позднее завтра вечером ты будешь в Умео — и тебя никто не найдет.

Безысходность окрашена ре-минором. Это — открытие Моцарта. Он же подробно об этом рассказал. В «Дон Жуане». В связи с Каменным гостем. До Моцарта всегда был какой-нибудь выход. Всегда можно было попросить Бога о помощи. С Моцарта начинается сомнение в Божественном.

Каспер сел в машину.

— Поехали на Типпен, — сказал он. — Через центр. Сменим там машину.

Фибер покачал головой:

— Меня просили увезти тебя.

Каспер сложил руки. Он молился. О прощении за то, что он вынужден будет сделать. Если машина через десять секунд не заведется.

Киркегор как-то заметил, что есть что-то сомнительное в мольбе о прощении. Как будто ты на самом деле не веришь, что Бог уже и так простил. Но что поделаешь?

Мотор заработал, и «ягуар» тронулся с места.

— Я чувствую своих пассажиров, — сказал Франц Фибер. — Сквозь сиденья. Ты хотел дать мне по башке. Если бы я не согласился.

«Ягуар» ехал по Студиестрэде. В боковых улицах, которые примыкали к блокированному району, стояли автобусы отрядов гражданской обороны, с темными окнами и выключенными фарами.

— Их двое, — сказал Франц Фибер.

— Кого?

— Двое детей. Пропавших.

Если прислушаться к действительно большим потрясениям в жизни людей, можно услышать, какие колоссальные усилия требуется прикладывать, чтобы сохранять целостность мира. Стоит только потерять над собой контроль, дав волю внезапной несказанной радости или внезапному горю, как действительность начинает распадаться на части.

— Когда они пропали?

— Одновременно, они пропали одновременно.

— Почему об этом ничего не было в новостях?

— Это решение полиции. Наверное, в интересах следствия.

Каспер прислушался к тому месту в сердце и сознании, откуда исходит молитва. Действительность медленно восстанавливалась.

— Расскажи о городе, — попросил Франц. — Каково его истинное звучание?

Каспер услышал свой голос, слова, призванные успокоить сидящего перед ним молодого человека, а может быть, успокоить и его самого.

— Он звучит так, что слышно, как люди обращаются со своими детьми.

Может быть, так оно и было. А может быть, это была лишь часть правды.

Повсюду разъезжали полицейские на мотоциклах, словно во время государственного визита. На каждом втором углу стоял бронированный полицейский автомобиль. Для предотвращения мародерства в квартирах и магазинах.

— В северных предместьях слышится стремление к дисциплине без всякого сочувствия. Изнеженность вместо любви. Ближе к центру — неполноценность и растерянность. Громкость увеличивается с увеличением плотности населения. От кинотеатра «Парк Био» и дальше вглубь Копенгаген звучит как ацетиленовая горелка.

Желтые глаза смотрели на него из зеркала заднего вида.

Лицо Каспера было каменным. В обобщениях есть что-то бесчеловечное. Но без них великим клоунам трудно или, может быть, даже невозможно высвободить энергию. Спаситель тоже писал широкими мазками, не жалея дегтя на палитре.

— Я зарабатываю двести пятьдесят тысяч в месяц. На этом городе. Это грех?

— Это до или после налогов?

— После.

— Грех было бы упускать такую возможность.

Раздался звонок мобильного телефона, Франц Фибер взял трубку, послушал, отложил ее.

— Наша машина в розыске, — сообщил он.

Каспер показал, куда ехать, «ягуар» пересек Ню Адельсгаде и въехал в ворота. Два катафалка Лайсемеера все еще стояли во дворе. Задняя дверь одного из них была открыта.

— Я собираюсь взять на время машину приятеля, — объяснил Каспер. — Но я что-то не уверен, что ключ в зажигании. Если его там не окажется, не мог бы ты помочь мне?

«Ягуар» остановился, Франц достал маленький ящичек с инструментами откуда-то с пола между сиденьями.

— Я дам фору любому автомеханику, — заявил он. — Любому автоэлектрику.

Из двери, через которую, по-видимому, носили продукты на кухню, вышел молодой человек в форме повара. Он достал из открытой машины поднос. На подносе были канапе из слоеного теста. Голод подействовал на Каспера как удар.

— У нас, похоже, есть всего несколько минут, — сказал он.

— За это время я мог бы сделать капитальный ремонт двигателя.

Они вышли из «ягуара», Каспер шел лишь на полшага впереди Фибера, это было все равно что видеть «Ученика чародея» — костыли и протезы сами собой встали на место. Каспер хотел было сесть за руль, но рука молодого человека первой оказалась на ручке двери.

— Я твой водитель.

Они посмотрели друг на друга. И тут Каспер услышал это. Не только самих людей можно определить по их звучанию. Те чувства, которые они вызывают у других людей, тоже оставляют звуковой водяной знак. Каспер всегда, во всех произведениях начиная с 1710 года, слышал любовь Баха к Марии-Барбаре. А в «Чаконе» — безумную и вместе с тем просветленную скорбь в связи с ее смертью. Теперь он в стоящем перед ним человеке слышал тихую девочку. Он не стал открывать ему дверь. Франц Фибер забрался на водительское сиденье. Каспер обошел машину и сел рядом с ним. Ключ был в зажигании. Машина выскользнула из ворот.

На приборной доске был прикреплен мобильный телефон. Высунувшись из окна, Каспер прочитал на борту автомобиля номер ресторана. Набрав его, он попросил соединить его с Лайсемеером.

— Это Каспер. Мне пришлось одолжить один из твоих фургонов, стоявших во дворе.

Шеф-повар тяжело дышал в трубку.

— Ты во много раз хуже, — произнес он медленно, — самого распоследнего засранца-посетителя.

— Да, и во много раз лучше того, кто когда-либо сможет хотя бы отдаленно так полюбить твои хрустящие овощи, как я. И это первая из причин, по которой ты подождешь часок, прежде чем заявлять о краже машины.

— А вторая причина?

— Когда я выпутаюсь из этих временных трудностей, я стану магнитом для твоих посетителей. Они повалят толпами. Ты же не можешь не понимать, что имеешь дело с законодателем мод.

— Ничего ты не выпутаешься, — сказал Лайсемеер. — И никакие это не временные трудности. Я невооруженным глазом вижу, что ты безнадежный лузер.

В трубке раздались гудки. Соединение прервалось.

Ночь — это не время суток, ночь — это не какая-то определенная интенсивность света, ночь — это звук. Часы на приборной доске показывали 21:30, в атмосфере все еще висел остаток дневного света, и все же вечер уже закончился, наступила ночь.

Каспер слышал, как засыпают дети, как засыпают собаки, как останавливаются механизмы. Он слышал, как падает нагрузка в электрических сетях, как уменьшается потребление воды. Он слышал, как включаются телевизоры, как взрослые собираются завершить долгий рабочий день.

Он опустил стекло. Город звучал как единый организм. Городу пришлось рано вставать, и теперь он устал. Вот он опускается на диван, тяжело, словно грузчик. А за этой тяжестью Каспер слышал беспокойство, это неизбежно — ведь закончился еще один день, а что он принес с собой? И что с нами будет дальше?

Или ему все это кажется? Интересно, слышим ли мы когда-нибудь что-нибудь иное, кроме нашего чудовищно огромного эго и гигантского личностного фильтра?

Они остановились в гавани Фрихаун. За причалом, откуда отходили паромы на Осло, и за складами UNICEF была видна намытая территория. За контейнерным портом серым контуром возвышался «Конон».

Со всех сторон вырастали новостройки. Нагромождение квартир по цене семьдесят тысяч в месяц, сконструированных, словно космические станции на Марсе.

Фургон был достаточно высоким, и им хорошо были видны окна первых этажей. Везде, где горел свет, на диванах сидели люди и смотрели телевизор. Слух Каспера, словно радар, сканировал все здания, в домах были сотни квартир. Но человеческие звуки, звучание тел, их соприкосновения были очень слабыми, едва слышными за телевизионными передачами.

Он слышал баснословное богатство. Богатство квартир, аукционных компаний, офисных зданий. Это была самая большая концентрация материальной ликвидности на территории Датского королевства. Это было звучание, которое заставляло районы Сёллереда и Нэрума звучать как Клондайк.

— Когда я был маленьким, мой отец ушел из цирка, чтобы как-то изменить жизнь, он закончил юридический факультет и сделал карьеру, открыл собственную адвокатскую контору, у нас были деньги, мы жили неплохо — это было в начале шестидесятых. Мать заставляла отца возить нас с ней на гастроли, у нас был «вангард эстейт» с кузовом-платформой и «попугайскими»[47] номерами. Помню, как у нас появился холодильник. Скоростная магистраль тогда была длиной всего лишь в пятьдесят километров — в направлении Хольбека. Теперь же все это обычное дело даже для тех, кто сидит на пособии. И что мы делаем со всем этим богатством? Мы смотрим телевизор. Я этого никогда не мог понять: как можно пойти от телевизора в постель, как у тебя что-то может получиться с твоей любимой, после того как ты весь вечер просидел, уставившись в электронный ящик?

Каспер услышал, как система молодого человека дрогнула, внезапно проникнувшись доверием. Услышал, как она расширяется, понемногу оттаивая.

— У меня никогда не было телевизора, — сказал Франц. — Да я и с женщиной-то никогда не жил. По-настоящему.

Каспер услышал, как молодой человек краснеет, — звук крови, покалывающей поверхность кожи. Он отвернулся, не желая смущать своего спутника. Между ними возникало все больше доверия, звучащего в фа-мажоре.

— Ты работаешь на сестер, — сказал Каспер.

— Я их водитель. Настолько, насколько успеваю. Чего мы ждем?

— Я слышу девочку. Иногда я слышу людей иначе, чем физические звуки. Я жду нужного момента.

Каспер закрыл глаза.

— Давай помолимся, — сказал он. — Несколько минут.

Франц Фибер поставил иконку Девы Марии перед ручкой переключения передач, должно быть, он прихватил иконку с собой из «ягуара». Он зажег перед ней плавающую свечку. Оба закрыли глаза.

Словами, которые пришли на ум, стали «Дай мне, пожалуйста, чистое сердце», это была излюбленная молитва святой Катарины Сиенской, прожившей всего тридцать три года, как и Спаситель. Каспер уже пережил их обоих на девять лет — можно ли требовать большего?

Молитва принесла с собой воспоминание. Каспер вспомнил, как однажды в детстве он заснул в «вангарде» между отцом и матерью. В те дни, когда они переезжали на другую площадку, они никогда не выезжали на новое место раньше полуночи. Он проснулся в тот момент, когда отец выносил его из машины на улицу. Он взглянул в лицо Максимилиана и увидел десятилетнюю усталость. Усталость от того, что сначала надо было работать полный рабочий день и одновременно учиться в гимназии, потом учиться на юридическом, и учиться блестяще, — а после всего этого не суметь уговорить жену оставить цирк и всю жизнь разрываться между двумя мирами: миром буржуазии и миром цирковых артистов.

— Я могу идти сам, — сказал тогда Каспер.

Максимилиан осторожно положил его в кровать. Стояло лето. В вагончике был слышен нежный звук, напоминающий звук потрескивающего на морозе стекла, — это потрескивал лак на деревянных поверхностях. Отец подоткнул ему одеяло и сел на кровать.

— Когда я был маленьким, — сказал он, — мы ездили на телегах, и работа у нас была тяжелая. Мне, наверное, было лет семь или восемь, как тебе сейчас, и я помню, как меня будили по ночам, когда мы подъезжали к дому. Знаешь сказки про людей, которые что-нибудь обещают феям, лишь бы только у них родился ребеночек. Так вот, я тогда себе кое-что пообещал. Я пообещал, что, если у меня будет ребенок и он будет засыпать, пока мы еще не добрались до места, я всегда буду относить его в постель на руках.

Максимилиан встал. Каспер видел его так, как будто он стоял рядом с ним, и это было не тридцать пять лет назад — это было сейчас. Это Бах и хотел сказать своим «Actus Tragicus», об этом и музыка, и текст: «Время Всевышней — лучшее время», не существует прошлого, только настоящее.

Он прислушался. Казалось, вселенная колеблется в нерешительности. Ничего не поделаешь, нельзя требовать у Всевышней спасения.

— Стине, — спросил Фибер, — откуда ты ее знаешь?

Он мог бы отмахнуться, мог бы все отрицать, мог бы вообще ничего не ответить. Но он с удивлением услышал самого себя, говорящего правду. Один из возможных вариантов правды.

— Она вышла из моря, — сказал он.

Как-то раз он сидел на ступеньках вагончика, было три часа дня. Сентябрь в тот год был теплым. Он пытался побороть приступ какого-то кроманьонского похмелья при помощи симфоний Гайдна. Они гораздо эффективнее, чем симфонии Моцарта, выводили из организма вредные вещества, может быть, из-за хирургического воздействия рожков, может быть, из-за неожиданных эффектов, а может быть, из-за способности Гайдна создавать интерференции, заставляющие инструменты звучать как нечто неизвестное, ниспосланное Богом — из другого, лучшего и менее алкоголизированного мира.

В море показался тюлень.

Тюлень встал на ноги — оказалось, что это аквалангист. Он побрел к берегу, двигаясь спиной вперед, на мелководье он снял ласты, повернулся и выбрался на берег. Сбросив баллоны, он расстегнул гидрокостюм — это была женщина. Она оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, куда попала.

Каспер встал и пошел ей навстречу. У Экхарта где-то написано, что пусть даже нас вознесли на седьмое небо, но если нам встретится заблудившийся путник, мы должны тотчас прийти ему на помощь.

— У берега, — объяснила она, — очень сильное течение. Судно сопровождения стоит напротив Рунгстед Хаун.

— Вы оказались на несколько километров южнее, — сказал он. — Ваш жених на судне сопровождения, должно быть, льет слезы. Но на машине я довезу вас туда за несколько минут.

Она посмотрела на него. Как будто хотела определить его молекулярную массу.

— Доберусь на автобусе, — ответила она.

Он поднял кислородные баллоны и ремни, она не стала возражать, и они пошли к шоссе.

— Сегодня воскресенье, — заметил он, — автобус ходит раз в два часа. И он как раз только что ушел.

Она молчала, он был уверен, что она сдастся. Не родилась еще та женщина, которая захочет ехать шесть остановок вдоль Странвайен в резиновых носках, в костюме из неопрена, с двумя двадцатилитровыми баллонами, маской и трубкой.

Автобус подошел через пять минут.

— У меня нет денег на билет, — сказала она.

Он дал ей пятьсот крон. И свою визитную карточку.

— Это может подорвать мой бюджет, — заметил он. — Я вынужден попросить вас вернуть мне эти деньги. И надеюсь, вы напишете на конверте с деньгами обратный адрес.

Двери захлопнулись, он побежал назад к машине.

Уже через три минуты после того, как автобус скрылся из виду, он его догнал. Он ехал, стараясь держаться за большим фургоном с прицепом. У Торбэк Хаун никто из автобуса не вышел. Он вдруг почувствовал страх. На конечной остановке в Клампенборге он вошел в переднюю дверь автобуса и прошел в самый конец. Она исчезла. Он нашел сиденье, на котором она, должно быть, сидела, оно было еще мокрым, на полу тоже была вода. Он собрал пальцем капельку воды и попробовал на вкус соленую воду, которая, наверное, касалась ее кожи. Водитель с удивлением смотрел на него.

Кто-то что-то произнес, воспоминания поблекли — и вот уже от них ничего не осталось. Франц Фибер смотрел на губы Каспера, Каспер не мог понять, что он рассказывал, а что просто вспоминал.

— Они мертвы, — сказал Франц Фибер, — мы их не найдем.

— Кто второй ребенок?

— Мальчик. Бастиан. Они с Кларой-Марией исчезли одновременно. Со школьного двора. Среди бела дня. Сели в машину.

— А что полиция?

— Они задействовали сотни полицейских. Нас всех допросили. В полицейском участке в Люнгбю. И в городе.

— Где именно?

— На Блайдамсвай. Там, где предварительное заключение.

У Каспера кровь застучала в висках. Ему необходимо было позвонить отцу. Вот незадача! Сорок два года — и все одно и то же: если припрет, то остается один выход — звонить папочке.

Въезд в санаторий был обрамлен двумя четырехгранными гранитными колоннами и пышным кустарником. Каспер подал знак, и машина остановилась в пятидесяти метрах от колонн.

Здания располагались на шести террасах, спускавшихся к старым виллам Торбэка. Построены они были из такого темного гранита, что ночью он казался черным. Но снизу была подсветка, а из каменных чаш по-тропически пышно струились вьющиеся растения и цветы. Все это напоминало о висячих садах Вавилона — чудо для апреля в Дании, когда последние морозные ночи еще с улыбкой ждут своего часа.

— Это для клиентов, — пояснил Каспер, — все эти цветы. Чтобы они поверили, что современные технологии уничтожили всю мелочность природы и что нет никакой необходимости стариться, если раз в три месяца можно впрыскивать очередную порцию ботокса в мешки под глазами.

— Какое-то не библейское место, — отозвался Франц Фибер.

С крючка за водительским сиденьем Каспер достал две двубортные поварские куртки и протянул одну из них Фиберу.

— Давай не будем слишком уж святыми, — сказал он. — Можем ли мы быть уверены в том, что Богоматерь отказалась бы от подтяжки лица и исправления прикуса? Если бы ей это предложили.

Молодой человек надел куртку. Руки у него заметно дрожали.

Каспер положил руку ему на плечо. Повернул его к себе.

— Подумай о детях. Представь их себе. Родителей рядом нет. Их дом далеко. Вокруг них происходит что-то непонятное. Они беспомощны. Ты слышишь это? Когда я видел ее в последний раз, у нее были следы побоев. Даже вот такие дети на самом деле беспомощны. И они зависят от нас с тобой. Ты чувствуешь это?

Молодой человек сглотнул.

— И кроме них. Тысячи других детей. В таком же состоянии беспомощности. Или еще хуже. И в нас самих. В тебе и во мне. Скрываются два маленьких мальчика. Ты слышишь их? Ты чувствуешь сострадание? Оно — наше топливо. Единственное, что может помочь двигаться дальше. Через всю симфонию.

Франц Фибер смотрел на него. Мгновение это обладало каким-то величием. Как у Кемпфа[48] в медленной части сто девятого опуса. В такой ситуации важно не позволить захлестнуть себя эмоциям. А как-то действовать и повернуть все в другое русло. Как Бетховен. Постараться облагородить сентиментальность.

Каспер подал знак. Фургон тронулся. Каспер опустил стекло.

Из кустов появился человек в темной униформе — под цвет гранита. Каспер махнул рукой, показывая куда-то в глубь автомобиля.

— Там сзади лежит обжигающе горячий кусок мяса. Седло теленка а-ля граф Меттерних. Температура его не должна опуститься ниже шестидесяти градусов, когда оно окажется на столе у Каина. Если вы задержите меня даже на три минуты, то вы конченый человек.

Тропический пейзаж поглотил охранника.

Они проехали мимо гавани Сванемёлле прямо к причалу. Мимо складов, рядов деревянных судов с высокими мачтами. Франц все время поглядывал в зеркало заднего вида, опасаясь преследования. Они доехали до променада.

— Позвони в полицию.

Голос его дрожал.

— Скажи, что знаешь, где дети. Что надо штурмовать здание. Ты сможешь заставить их пойти на это. Ты можешь кого угодно уговорить.

— А если детей там нет?

Молодой человек сник. В его звуковом профиле начало преобладать уныние. Касперу это не понравилось. Им еще было чем заняться.

Мимо них медленно проехала патрульная машина. Трое темноволосых подростков, стоявших на углу, отступили в темноту. Когда машина скрылась из вида, они снова появились. Они излучали энергию, как какие-нибудь мелкие гангстеры in spe.[51] Каспер почувствовал внезапную радость от того, что космос стремится к созданию уравновешенной целостности. Стоит только построить квартал для приличной публики и очистить его от чужеродных элементов, как тут же из всех углов начинает вылезать тьма.

Он прислушался к пейзажу, который окружал его. Он слышал, как в последних открытых допоздна магазинах подсчитывали выручку. Он слышал ветряные генераторы напротив очистных сооружений Люнетен. Чаек. Низкий шепот турбин электростанции. Последних посетителей ресторанов. Он вслушивался в поисках подлинной структуры звука. Верно выбрать время — это не значит выбрать какой-то определенный момент, это значит выбрать звук. Он не смог бы никому это объяснить, разве что, может быть, Синей Даме. Музыкальность часто знает когда, но редко — почему. Нужный момент еще не настал.

Слух его был ясным, потому что был вечер и потому что он был голоден. У святой Катарины где-то написано, что пост — это прекрасный инструмент, чтобы узреть Бога. Но дело в том, что важно суметь узреть Бога и без всякого инструмента.

Он протянул назад руку и нащупал хлеб, сыр, песто. Бутылку родниковой воды. Нож для овощей. Он разломил хлеб и намазал его. Протянул кусок Францу. Тот покачал головой.

— Мы сделали что могли, нас обоих разыскивают. Те, кого мы преследуем, это не обычные люди. Это демоны.

Он открыл арманьяк, отхлебнул, протянул бутылку Касперу, налил обоим кофе. Руки его дрожали.

— Как сочетается спиртное с постоянной молитвой? — спросил Каспер.

— Ты о чем? Трапписты варят пиво. Бенедиктинцы делают ликер. Спаситель превращал воду в вино. И в такой вечер, как сегодня, что ты, черт побери, от меня хочешь?

Новый звук добавился к окружающему их коллажу — звук ветра в том, что могло бы быть телефонными проводами.

— Не знаю, знаком ли ты с оперой «Парсифаль», — сказал Каспер, — если нет, то рекомендую послушать. Вагнер дошел до последней черты. Был в бегах от кредиторов. Такое случается с великими. Он получил прибежище. С видом на воду. Как здесь. Там он написал «Парсифаля». В нем есть великолепная сцена. Действие происходит в Страстную пятницу. Как и сегодня. Третье действие. Вокруг героев вырастает замок Грааля. Ты начинаешь понимать, что это не физическое место. Что он возникает в воображении. Поэтому у него все и получилось.

Фибер посмотрел на Каспера. На гранит стен.

— Они вполне материальные, — заметил он. — Какое тут воображение!

Каспер открыл дверь машины, Франц схватил его за руку.

— Ты что, туда собрался? Совсем спятил?

— Понимаешь, я что-то обещал Кларе-Марии, — сказал Каспер, — и мальчику тоже, хотя и не встречался с ним. Я, наверное, обещал им, что буду носить их на руках из повозки. В тепло.

Желтые глаза смотрели на него. Последние остатки того доверия, которого на самом деле и не было, исчезли.

— Я ездил сюда раз десять, если не больше. Тут все охраняется, как на военном полигоне. Вооруженная охрана. Видеокамеры. Инфракрасные датчики. Ты и шага не сможешь ступить.

Каспер открыл дверь и ступил на асфальт.

Руки мальчика вцепились в его пиджак, как клешни.

— Они ошибались. Эти сестры. Ты рехнулся!

Они перешли дорогу. Звук слышался совсем недолго. Благоприятные соположения звуков мимолетны.

Каспер взялся за ручку двери кондитерского магазина. Магазин оказался закрыт, стоящий за кассой ангел, улыбаясь, покачал головой.

— Повернись-ка ко мне спиной, — попросил Каспер.

Тот повернулся, на его белой рубашке Каспер написал авторучкой: «Моя любимая сегодня вечером уплывает. Только при помощи шоколада я могу выразить свою печаль. Будьте милосердны!»

— Что ты собираешься делать? — спросил Франц Фибер.

Девушка подошла поближе. Она прочитала написанные на рубашке слова, засмеялась и открыла дверь.

— Я и не знала, что отсюда отправляются суда, — сказала она.

— Это от «Конона», — сказал Каспер. — Сегодня ночью мы отправляем дирекцию в командировку. С собственного причала. Я хочу подарить своей возлюбленной большое шоколадное яйцо и двенадцать булочек мокко.

Девушка упаковала яйцо.

— Это должно быть сюрпризом для них, — сказал Каспер, — как вы думаете, где лучше войти?

Она кивнула в сторону магнолиевой аллеи.

— Это черный ход. Там дежурит только один охранник. И нет камер. Главный вход закрыт. А у служебного входа камеры и много охраны.

Булочки мокко улеглись в коробку, каждая из них — в обертке из розовой папиросной бумаги.

— Записать на счет?

Мимо проехала патрульная машина. Каспер взял Франца под руку. Если бы он не сделал этого, тот бы упал.

— Как обычно, — сказал Каспер. — И еще воздушный поцелуй от вас. Можно его тоже записать на счет?

Девушка покраснела. Ей было самое большее восемнадцать.

Они пошли к двери. Девушка послала Касперу воздушный поцелуй.

— Это совершенно бесплатно, — сказала она.

Двери за ними закрылись, Фибер уставился на него, на минуту страх сменился удивлением.

— Тебе скоро стукнет пятьдесят, — сказал он. — Ты полный банкрот. Кому ты нужен?

— Многие из великих нравились молодым девушкам, — заметил Каспер. — Элвис. Киркегор. Регине Ольсен было тринадцать. Присцилле — четырнадцать.

Ветер ласково касался обработанного песком гранита. Даже в темноте это сооружение было красиво. Поверхности были отполированы до шелковистого блеска, третья часть всей горизонтальной плоскости представляла собой низкие каменные бассейны, покрытые тонким слоем воды. В окружении растений, которые — Каспер не сомневался — доставили бы удовольствие его матери.

Та часть комплекса зданий, которая была построена на насыпной территории, в плане была прямоугольной. Только после пятого этажа начиналась башенная конструкция — настолько высокая, что ее вершина сливалась с темнотой.

Казалось, что весь комплекс плывет в море, словно остров или очень большой корабль. Каспер именно так и представлял себе здание, которое мог бы построить бывший офицер флота. Если бы неожиданно заполучил четыреста миллионов.

Нижние этажи были погружены во тьму, лишь в некоторых окнах на верхних этажах горел свет. Каспер взялся за ручку двери, она была заперта. Они обошли здание. Со стороны воды были поставлены строительные леса, но они доходили лишь до третьего этажа. Других дверей не было, все окна были закрыты.

Каспер пошел на звук ветра в проводах. Забрался на леса. На последней доске стоял ящик, прикрытый брезентом, он снял брезент. Это была ПРП — подвесная рабочая платформа для мытья окон, маленькая открытая кабина, словно кресло на подъемнике, она скользила по фасаду на двух резиновых колесиках. На крыше, должно быть, находилась автоматическая лебедка. На платформе стояло ведро, швабра с губкой и два скребка. На приборной доске было четыре кнопки.

Поднимаясь по лесам, Франц был похож на рыдающую обезьяну. Вслед за Каспером он забрался на платформу. Каспер нажал кнопку «пуск». Платформа поплыла вверх.

Он был без пиджака. И в подтяжках.

— Я хочу видеть девочку, — сказал Каспер.

Бродерсен стоял, держа яйцо в руке.

— Она в соседней комнате.

Каспер приложил пальцы к шее сидящего человека — тот был жив. Рот Лоне Борфельдт был заклеен спортивным бинтом, им же она была привязана к стулу. На столе лежали рулоны бинта и ножницы. Каспер разрезал бинт и освободил ее.

Аске Бродерсен пошел вперед, показывая дорогу. Каспер не слышал никакого диссонанса. Может быть, мир действительно так прост, когда ты находишься в глубинном контакте со своей собственной музыкальностью. Может быть, сейчас он увидит Клару-Марию.

Бродерсен открыл дверь и пропустил вперед Каспера.

Сначала перед глазами Каспера была сплошная тьма, потом он заметил слабый свет, шедший от моря. Одна из стен была целиком сделана из неотражающего стекла. Он огляделся, где-то тут на полу должна сидеть Клара-Мария со своими куклами.

Он услышал, как яйцо упало на пол. Потом его схватили сзади.

У этого человека была железная хватка — он крепко схватил Каспера за плечи. Потом приподнял и швырнул на стекло.

Стекло, вероятно, было пуленепробиваемое, оно не обладало никакой эластичностью. Удар об него не отличался от удара о бетонную стену.

Аске Бродерсен молчал, и тем не менее Каспер его слышал. Или, собственно говоря, не его, потому что его больше не было. Когда чувства становятся достаточно сильными, сам человек имеет обыкновение исчезать, исчезает звук сердца, исчезает сопереживающая часть диапазона частот, остается только крайнее проявление обезличенности. Каспер слышал, что вот такое проявление сейчас хочет его убить.

Его снова ударили о стекло, на этот раз гораздо сильнее. Он увидел, как светлое поле стекла чем-то закрыли. Сначала он подумал, что это жалюзи или какое-то затемнение, потом он почувствовал тепло на веках — это была кровь.

На этот раз стекло подалось ему навстречу и ударило его. Не было боли и не было звука, он понял, что конец близок. Сердечная молитва началась сама собой. Он услышал, как он сам просит: «Дорогая Всевышняя, дай мне сил ударить в ответ».

Стекло снова приблизилось. Но на этот раз он согнул руки и ноги, ладони и ступни приняли на себя силу удара, раздался звук, похожий на взрыв, он услышал, как хрустнуло ломающееся запястье, но головой он не ударился.

Он сделал вид, что обмяк, словно тряпичная кукла, уронив голову на грудь. Человек позади него глубоко вдохнул — перед последним усилием. Вдыхая, он отпустил Каспера, и тот почувствовал, как ноги его коснулись пола. И тут он ударил противника головой.

Такие удары назад головой были своего рода шампанским «Дом Периньон» инсценированных драк. Каспер в течение двух лет упражнялся на подвешенном мешке с песком, прежде чем научился убивать противника одним ударом. А потом потратил целый месяц, чтобы научиться останавливаться перед самым черепом противника. Но сейчас он не остановился, сейчас он ударил изо всех сил.

Стоящий позади человек не сразу опустился на пол. Он все еще стоял, когда Каспер высвободился и сбил его с ног. Но глаза его были пустыми.

Он упал на пол, не выставив вперед руки. Пока он падал, Каспер вывернул подтяжки и завел их за его шею. Потом приставил колено к его спине и натянул подтяжки. У него действовала только правая рука.

Дверь открылась, зажегся свет, на пороге стояла та самая блондинка.

Настоящее насилие по отношению к настоящим людям ужасно. Но стилизованное, сценическое насилие необходимо. Нам, оказавшимся там, где мы есть.

— Даже не думай входить, — пригрозил Каспер.

Она вошла словно робот.

Верхний свет превратил панорамное окно в зеркало, в этом зеркале отражалось лицо лежащего человека.

— Когда человека душат, — пояснил Каспер, — то проблема в первую очередь не в том, что он не может дышать. Главное, что приостанавливается подача кислорода к мозгу. Из-за давления на большие шейные артерии. Если ты посмотришь в его глаза в зеркале, то увидишь, что уже сейчас на белках видны сосудики — как будто цвета авокадо. Видишь?

Ноги женщины подкосились, она сползла по стене и села на пол.

— Где Клара-Мария? — спросил он.

Она попыталась что-то сказать, но не смогла.

Пот заливал глаза Каспера широким потоком, он протер лицо о спину перед собой, она окрасилась, словно под малярным валиком, — это оказалась кровь.

Он услышал нечто, чего не ожидал услышать. Это была любовь. Она исходила от женщины. Она смотрела на лежащего человека. Это в него она была влюблена.

— Сейчас ты расскажешь мне, где она, — сказал Каспер. — И мы не будем затягивать подтяжки.

— Они оба в подвале, — сказала она.

— Так что, мальчик тоже жив?

Она кивнула.

— Зачем они вам нужны?

Когда Каспер произносил это, раздался какой-то стеклянный звук — по меньшей мере, два его зуба оказались сломаны или выбиты.

Она ничего не ответила. Он подтянул подтяжки.

— Я не знаю, — сказал она, — клянусь, я забочусь о ней, о них, пожалуйста, прекрати, пожалуйста!

Он поднялся.

— Возьми меня, пожалуйста, под руку, — попросил он.

Она повиновалась, механически. Открыла дверь. Они пошли по коридору. Дверь в кабинет была открыта. Он сделал знак, она подвела его к столу, к телефону.

Он набрал номер Приюта.

— Мне надо поговорить с Синей Дамой, — сказал он.

Прошло полминуты — и она взяла трубку. Его сознание то включалось, то отключалось, то включалось, то отключалось.

— Слушаю.

В последний раз он слышал этот голос год назад.

— Возможно, оба ребенка живы, — сказал он. — И находятся в подвалах под «Кононом» — зданием, построенном на намытой территории напротив Типпена в Норхауне. Я хотел сам их забрать. Но мне тут кое-что помешало.

Ее звучание не изменилось. Может, она и на известие о конце света ответила бы все тем же ровным голосом.

— Мы свяжемся с полицией, — сказала она.

Он оперся о стол, слышно было плохо, мелкие отверстия микрофона и динамика были залиты кровью.

— Мне тут надо кое с чем разобраться, — сказал он. — А потом я приду за оплатой.

— Обязательно приходите.

Он положил трубку.

Они ехали по кольцевому шоссе.

Рядом с Каспером хлюпал носом Франц Фибер. Важно — даже посреди бурных событий — не забывать о своих ближних. Бах вот никогда не забывал. Посреди строительства космического тонального собора у него находилось время для заботы о каждом отдельном кирпичике. Вечная забота о том, что все всегда должно звучать хорошо. Бережное отношение к Марии-Барбаре, к Анне-Магдалене, к детям — этого нельзя было не услышать. Каспер ободряюще коснулся плеча Фибера.

— Еще немного, — сказал он, — и дети будут с нами.

Он погладил трепещущую мускулатуру, его рука оставляла за собой липкий кровяной след. Они проехали мимо Роскилевай, центра Глострупа, потом начались поля. Каспер сделал знак, машина свернула налево и поехала по проселочной дороге до трассы для картинга, затем дорога пошла резко вверх и закончилась. Они остановились на искусственном валу, насыпанном над очистными сооружениями. Перед ними была площадка — пустынная, освещенная одиноким ночным прожектором.

— Не ходи туда. Тебя там ждут.

Каспер выбрался из машины.

— Я следую путем Дао.

— Как ты можешь это знать?

Желтые глаза смотрели на него с отчаянием.

— Это слышно. Это звук ласкового попутного ветра.

Между полем и дорогой тянулась цепочка тополей, между тополями и площадью был припаркован автомобиль. Каспер встал на четвереньки.

Машина звучала выше, чем следовало бы, — на полтона. Полтона — это не много, но совершенный слух эти полтона смущают. В семидесятые годы Каспер удивлялся записи «Wohltemperiertes Klavier»[54] в исполнении Рихтера, она звучала на полтона выше. Сначала он думал, что дело в пластинке или в мастер-ленте, что это техническая ошибка копирования. Позднее сквозь «Железный занавес» просочилась запись прокофьевских сонат в исполнении Рихтера, они тоже звучали на полтона выше. Тогда Каспер понял, что это не может быть случайностью.

Когда в автомобиле, людях или багаже есть какое-то содержание, то возрастает их собственная частота колебаний — или это так слышится. Каспер пополз боком, машина оказалась между ним и прожектором. В машине сидели двое.

Объяснение той записи Рихтера было дано только в девяностые, после того как было опубликовано одно его пространное интервью. Под конец этого интервью великий пианист рассказал, что возраст, не считая всего того ущерба, который он за собой повлек, снизил его чувство основного тона почти на полутон.

Тогда Каспер все понял. Рихтер настроил рояль на полтона выше.

Это его глубоко поразило. И не потому, что возраст сжирает человеческий слух, — возраст сжирает все, вспомнить хотя бы Бетховена. А потому, что человек может обладать таким своенравием, что ему ничего не стоит поднять всю классическую музыку на полтона выше, чтобы приспособить к своей собственной системе.

По-прежнему на четвереньках он обогнул угол здания. Открыл маленькую дверцу с южной стороны. Поднялся на ноги, хотел было побежать, но не смог. Согнувшись, он с трудом обошел конюшню и крытый манеж. В конюшне его услышала только Роселил. Он похлопал лошадь, успокаивая ее, на шерсти остались следы крови. Он порылся в сене — скрипка и бумаги исчезли.

Он перебрался на другую сторону двора, скрываясь в тени стены, повернул ручку двери, ведущей в контору. Дверь оказалось открыта.

Помещение выглядело как и прежде, но резонировало оно сильнее, чем обычно. Он порылся на полке под письменным столом — трехногий штатив исчез, а с ним и бунзеновская горелка, и дубинка.

Полки выглядели как всегда, в полумраке он отыскал в стоящих по алфавиту скоросшивателях папку с буквой К, вытащил ее и открыл: она была пуста.

Он поставил ее назад, взялся за ручку двери, ведущей в жилые помещения, она была не заперта, он вошел — внутри было слишком тихо.

Открыв дверцу холодильника, он обнаружил, что тот выключен. Открыл морозильник — он оказался размороженным.

Каспер вернулся в офис. Сел на стул. Поднял телефонную трубку. Телефон еще не был отключен.

Он набрал номер Сони, она тут же взяла трубку. Он приподнял тюрбан из полотенец и салфеток, намотанный на голове. Ему было слышно, что она лежит в постели. Голос становится более низким, когда антигравитационные мышцы не давят на легкие и не уменьшают объем звучания. Рядом с ней был мужчина, Каспер слышал его дыхание.

— То место, — спросил он, — у Даффи, как ты нашла его для меня?

— Появилось предложение. Насколько я помню. Рекламный листок. Вложенный в скандинавское издание «Cirkus Zeitung».

— Вы получаете до тридцати предложений в день. Ты даже не смотришь их. Почему же ты тогда обратила внимание именно на это?

Она ответила не сразу.

— Оно было адресовано мне, — объяснила она, — цена была невысокая. Наверное, мне следовало бы дивиться этим двум обстоятельствам.

Он подождал, пытаясь собраться с силами.

— Я сделала что-то не так? Навредила тебе?

— Ангел-хранитель, — произнес он, — может делать только добро.

— С тобой кто-нибудь есть? Ты не должен оставаться один.

— Я в компании, — сказал он, — настройщика роялей Всевышней. Меня настраивают на полтона ниже.

И положил трубку.

Открытое пространство перед полицейской префектурой было оцеплено — до административного здания компании «Арла». Со стороны улицы Бернсторфгаде установили шлагбаум, один из монахов вставил свою идентификационную карточку в прорезь — и шлагбаум взлетел вверх.

Они проехали мимо бронеавтомобилей, грузовиков гражданской обороны, машин скорой помощи. Монахи припарковали свою машину на тротуаре, у красных казарм дорожной полиции. Они взяли Каспера под руки и то ли повели, то ли потащили его. Через улицу, к двери со стороны порта, а затем — в лифт.

При выходе из лифта он увидел узкий коридор, и первое, что он услышал, была музыка. Она была тихой, доносилась откуда-то издалека и тем не менее звучала достаточно отчетливо. Это была кантата BWV 106 в исполнении женского хора Копенгагенской полиции, ему была знакома эта запись, как раз на этом компакт-диске солисткой вместе с хором выступает регент хора Ханне Бек Хансен — начальник Копенгагенской полиции. Каспер узнал ее красивое сопрано — практически без вибрато.

Дверь, ведущая в прямоугольную, с высокими потолками комнату, похожую на школьный физкультурный зал, была открыта. Вдоль длинной стены стояли письменные столы, четверо полицейских занимались сортировкой бумаг. В дальнем конце комнаты, у полок со скоросшивателями, сидели две женщины-полицейские перед каким-то аппаратом, напоминающим коммутатор.

В комнате было шесть больших окон, выходящих на набережную. У одного из них неподвижно сидел грузный старик, которого, казалось, одели в Институте мужской моды, а потом спустили при помощи крана, чтобы усадить в это кресло. У другого окна стоял Мёрк, рядом с ним — небольшая магнитола, из нее и звучала музыка.

Мёрк обернулся и посмотрел на Каспера. На промокшие от крови повязки.

Он взял лежавшие на одном из столов газеты и положил их на стоящий рядом с ним стул. Каспер сел на газеты.

— Вайдебюль, — сказал Мёрк, кивнув в сторону старика. — Представляет Министерство по делам церкви. Он осуществляет связь с Приютом.

На магнитоле лежал компакт-диск, на его обложке была изображена золотая лира — эмблема всех полицейских оркестров. На пластиковый футляр капнула кровь, Мёрк отодвинул его и выключил музыку.

— Надо позвать Кайсу, — сказал он. — И принесите колу. И кофе.

— И стакан чего-нибудь крепкого, — дополнил Каспер.

Монахи исчезли. Мёрк снова посмотрел на блокированный район.

— Мы окружили «Конон», — сказал он. — Двести человек из отряда особого назначения. Четыре моторные лодки. Боевые пловцы из ВМФ. Два военных вертолета, на случай если они попытаются вывезти детей по воздуху. Тридцать человек для сбора информации по частным адресам бизнесменов. В здание вошли десять минут назад.

Каспер пытался вслушаться в Мёрка, ему это не удавалось, слух его был нестабильным, похоже, он слышал все хуже и хуже.

— Принцип тотальной обороны, — продолжал Мёрк. — Так это официально называется. Красивая мысль. Очень по-датски. Принцип этот предполагает безоговорочное сотрудничество. Когда случается катастрофа — как вот сейчас, — все действуют согласованно. Полиция, «Фальк»,[55] гражданская оборона, пожарные, военные. У нас в Дании боятся объявлять чрезвычайное положение. Политики считают, что они в состоянии обезопасить себя законами на все случаи жизни — даже на случай государственного переворота. В итоге мы живем в условиях гражданского чрезвычайного положения. Полиция руководит самим расследованием. Отряды местной самообороны берут на себя оцепление. Гражданская оборона наводит порядок. Военные предоставляют свои мышцы. С нами даже Министерство по делам церкви. Как красиво все задумано. Конечно же, у них нет радиосвязи, и они не могут общаться друг с другом. И их компьютерные сети не объединены, так что и переписываться друг с другом они тоже не могут. И они повязаны по рукам и ногам семью тысячами разных законов и предписаний, которые следует уважать. Но тем не менее прошла самое большее неделя — и все более или менее заработало. Вот сколько времени это заняло. Неделю. После первого толчка.

На подоконник рядом с Каспером что-то поставили, Мёрк протянул ему стакан, Каспер отхлебнул. Это был испанский бренди, немного сладковатый, на глазах выступили слезы, спиртное обожгло все открытые раны во рту, как бывает, когда расплавленный парафин по ошибке загорается во рту у циркового артиста, выдувающего огонь.

— Полиция — не исключение, — продолжал Мёрк. — Все основано на сотрудничестве и открытости. Единая полиция. Отдел по особо опасным экономическим преступлениям, наркоотдел, отделы по борьбе с мошенничеством, кражами, технические отделы — все под одним началом. Все регламентируется и планируется, все идет как по маслу. Так что когда звонят в полицейский участок в Люнгбю и сообщают о пропаже мальчика и девочки, то сначала здравомыслящий полицейский заверяет, что не надо волноваться, что девяносто девять процентов всех когда-либо пропадавших детей просто решили пойти прогуляться. Когда через несколько часов раздается еще один звонок, то полицейский начинает задавать вопросы: не разведены ли родители, есть ли младшие братья и сестры — в конце концов, все сбежавшие из дома дети просто хотят дать выход своему недовольству. Когда на этот раз звонящие проявляют настойчивость, полицейский просит сотрудников приюта приехать в участок с родителями и фотографиями. Ему говорят, что родителей нет. Тогда дежурный полицейский просит, чтобы нашли представителя школы. И только тут кто-то обращает внимание на то, что полицейское разведывательное управление и окружной начальник полиции включили эту школу в число возможных объектов террористического нападения. Среди восьмидесяти других учреждений в Багсверде и Люнгбю. Тут что-то сдвигается с места. Несколько сотрудников уголовного розыска едут в приют и разбирают там все на части. Ведь девять из десяти пропавших детей имеют обыкновение прятаться где-нибудь на чердаках. Когда и это ни к чему не приводит, приходится связываться с полицейским разведывательным управлением. Рассматриваются планы действия для этой конкретной ситуации. Оповещаются патрульные машины. Определяется, кто будет руководить следствием. Находят начальника полиции Люнгбю. Ответственного за дело заместителя комиссара по уголовным делам. Комиссара полиции, который будет держаться на заднем плане как можно дольше. Следователя по уголовным делам из полицейского разведывательного управления. Выстраивают все основные следственные мероприятия, которые должны проходить в полном спокойствии и порядке. Так что, когда сидящий здесь Вайдебюль начинает беспокоиться и предупреждает полицейское управление Министерства юстиции, которое обращается ко мне, прошла уже неделя, и мы опоздали.

За спиной Каспера оказалась женщина. Это была аристократка с улицы Странвайен, теперь на ней был белый халат, она прикатила маленький столик на колесиках, на котором лежало нечто похожее на аптечку первой помощи.

Она начала снимать полотенца и салфетки, которыми была замотана его голова. Сквозь какой-то туман он отметил, что она измерила его пульс. Давление. Его мир стал сужаться. Какая-то часть его слуха сохранилась. Но поле зрения было ограничено — четко он видел только в какой-то одной области.

— Я всю жизнь работаю в полиции, — продолжал Мёрк. — Я прошел через все. Патрулирование улиц. Работа со служебными собаками. Я был самым молодым в Дании сотрудником уголовного розыска. Я люблю все это. Это одна из лучших и порядочнейших полиций на свете. У нее есть только один недостаток — она чертовски медлительна.

Мёрк позабыл о своей акустической защите, его система открылась. Каспер слышал усталость. Непреходящее утомление. Усталость протяженностью в двадцать или тридцать лет. Ему доводилось слышать ее у некоторых директоров цирков, тех, которые хотели чего-то большего, чем просто заработать деньги. Это была усталость человека, у которого не просто работа, а миссия и который позволил ей поглотить себя. И теперь медленно сгорает изнутри.

Женщина подняла рубашку Каспера, и он услышал, как у нее перехватило дыхание. Она положила руку ему на грудь. При других обстоятельствах такое прикосновение было бы ему приятно, особенно ее прикосновение. Но не сейчас.

— Министерство обычно никогда не вмешивается, — продолжал Мёрк. — У нас всего каких-нибудь пять человек в полиции. Нас зовут, только когда происходит что-нибудь серьезное и когда замешана политика. И даже тогда мы понимаем, что это все равно что оказаться у позорного столба.

— А отдел Н? — спросил Каспер.

Он услышал свой голос, он звучал как кваканье древесной лягушки.

Мёрк встал. Подошел к окну.

— Полиция всегда пользовалась услугами астрологов, — сказал он. — Медиумов, ясновидящих. Втайне от всех, само собой разумеется. Но в конце девяностых мы почувствовали какие-то грядущие изменения. Я почувствовал это как надвигающуюся непогоду. Все поняли, что появятся новые формы преступлений, совершаемых для получения прибыли. Которые будут связаны с манипулированием сознанием.

— Вроде торговли опционами, — заметил Каспер.

Мёрк кивнул.

— Время, — продолжил он, — предвидеть будущее. Это стало самым важным. Интуиция. Это стало одним из самых высокооплачиваемых ресурсов. Я по-прежнему пытаюсь заставить датскую полицию это понять.

Женщина заставила Каспера открыть рот. Он почувствовал холод зубоврачебного зеркальца на языке. Она выпрямилась.

— Его надо в реанимацию, — констатировала она. — Немедленно. У него пулевое ранение в живот. Перелом черепа. Левого запястья. Предположительно сломаны два ребра. Возможно, нос. Выбиты три зуба. Его надо зашивать, он потерял много крови. Ему надо делать переливание крови. И обследовать на предмет внутренних кровотечений.

Он и раньше слышал ее голос, слышал, как он поет — это был утонченный альт. Это был голос с компакт-диска. Она тоже была в хоре, исполнявшем ту кантату.

Для него нашли камеру в Третьем бардо[56] — между одним кошмаром и следующим. На втором этаже здания аэропорта Каструп, в помещениях полиции по делам иностранных граждан.

Камер таких было шесть, и все они — вместе с двумя туалетами — примыкали к приемной, в которой находились скамьи, стойка, две загородки для обыска и трое вооруженных полицейских: два мужчины и одна женщина. Все вокруг было бетонным, выкрашенным в белый цвет, даже стойка. Из одной камеры доносился детский плач. Где-то измученно и ритмично стонал человек. А женский голос распевно повторял: «la illaaha ilia Hah» — «нет Бога, кроме Аллаха».

Окон в помещении не было. Откуда-то издалека доносился всепроникающий механический гул разгоняющихся реактивных двигателей.

Полицейский поставил на стойку металлический поднос, монахи опустошили карманы Каспера и выложили содержимое на поднос. Полицейский взял футляр со скрипкой, пересчитал все предметы, вернул Касперу денежные купюры, лотерейный билет и квитанцию. Лицо его было очень похоже на маску. В commedia dell'arte он мог бы исполнять роль Кассандра — властного и сурового отца. Даже в состоянии бардо нам никак не избавиться от глубинного эдипова комплекса.

В камере стояли койка и стул, монахи посадили его на стул и исчезли. Каспер слышал их удаляющиеся шаги. Перед ним была белая стена. Он достиг той точки, где обычно заканчиваются все великие оперы.

Всякий артист знает, как меняется мир с наступлением полночи. От театрального света ты переходишь к уличной тьме. Только что тебя боготворили — и вот ты уже никому не нужен. И в одиночестве бредешь по городу, в котором не так-то просто найти дорогу обратно в гостиницу. А обращают на тебя внимание теперь одни лишь проститутки.

Но с таким одиночеством он научился мириться. Оно было преходящим и редко продолжалось более двадцати четырех часов. А пока оно длилось, он уже восстанавливал силы перед следующим стартом. Отшлифовывая какую-нибудь деталь своего следующего выхода на сцену. Добавляя какое-нибудь движение. Внутри себя он уже находился в обществе своей будущей публики.

Теперь же все было иначе. Теперь его не ожидала никакая публика. Теперь его ожидала ночь бардо. Перелет. Четверо жандармов Guardia civil.[57] Пять лет в Центральной тюрьме в Мадриде. Или в Алаурин-эль-Гранде. С возможностью уменьшения срока на год за хорошее поведение.

Он вслушался в происходящее. В каждом мгновении таится надежда. Сейчас это была надежда услышать, как настроено сознание вокруг той точки, где оно надломилось.

Кто-то посмотрел на него через окошко в двери камеры, дверь открылась, это был Кассандр, он положил футляр со скрипкой на стол.

— Мне надо позвонить, — сказал Каспер.

Полицейский не реагировал.

— В Мадриде, — продолжал Каспер, — меня встретят десять телевизионных каналов. Я покажу им окровавленные повязки. Расскажу, как меня избивала датская полиция. И конечно же, постараюсь подробно описать тебя.

Он услышал, как в организме полицейского просыпается смутный страх. Страх и что-то вроде невольного восхищения. Не самой угрозой, но скрывающимся за ней безрассудством.

— Это еще не все, — продолжал Каспер. — Сейчас я начну биться головой о стену.

— Мы тебя свяжем, — сказал полицейский.

— Я проглочу свой собственный язык.

Полицейский положил перед ним радиотелефон. И медленно, в задумчивости вышел из камеры. Каспер набрал номер. Единственный номер, который никогда не мог забыть.

— Слушаю.

Голос был грубый, словно звук щебенки на транспортерной ленте. И тем не менее. Это была Синяя Дама.

— Полиция их не нашла, — сказал он, — меня высылают из страны. Больше я ничего сделать не могу.

— Где вы?

— В Каструпе.

— Это мы знаем. Фибер ехал за вами. Где именно в Каструпе?

— Какая разница?

— Это как раз и важно.

— В отделении полиции по делам иностранцев.

— Мы приедем через двадцать минут.

— Через пятнадцать минут меня увезут, — сказал он. — Это где-то в зоне отправления. Посторонних сюда не пускают.

Она уже повесила трубку.

Был тот же час, что и теперь. Они сидели, прислушиваясь к музыке тишины, пока на них медленно опускались сумерки. Внутри нее происходило что-то важное, он не знал, что именно, но понимал, что не следует ей мешать. В какой-то момент она поднялась и встала у него за спиной. Он ожидал, что она возьмет в ладони его голову и прижмет к себе, его слух тянулся к ней, для него живот женщины всегда звучал как тибетская бронзовая поющая чаша, наполненная фруктами.

Но все обернулось иначе. Она зажгла свет, расстегнула блузку и показала ему руку.

Синяки уже пожелтели.

— Прошла неделя, — сказала она.

Он ничего не ответил — что тут можно было сказать?

— Это происходит все чаще, — сказала она. — Еще немного — и ты меня ударишь. Ты можешь это как-нибудь объяснить?

Голос ее был невыразительным. Почти безразличным. Он никогда прежде не слышал ее такой.

— Раньше мне казалось, что любовь представляет собой некую форму, — сказал он. — Что чувства осаждаются на определенном теле. Определенном сердце. Лице. Звучании. С тобой все иначе. Как будто что-то распахивается. Какая-то дверь. Какая-то пропасть. Меня туда затягивает. Все постоянно меняется. Ты каждый раз звучишь по-новому. Это как наркотик. Мне не остановиться. Я боюсь это потерять.

— Я не выношу насилия, — продолжала она. — Если это игра — тогда ладно. Но вот это не было игрой. И раньше тоже не было.

Они молчали. Он чувствовал себя как в свободном падении.

— Когда-нибудь, — сказала она, — я расскажу тебе, что со мной когда-то произошло. Я не выношу насилия.

Он встал. Она была почти одного с ним роста. Он собрал все те части себя, которые был в состоянии собрать. Тогда ему казалось, что все они на месте.

— Больше это не повторится, — пообещал он.

Таксист высадил его у Странвайен, он тихо открыл дверь вагончика. Стине спала, он сел на стул и стал вслушиваться в ее сон. Она спала совершенно спокойно — ему не было слышно ее снов.

Он просидел так минут пятнадцать. Потом она проснулась и села. Она всегда просыпалась как кошка: только что — глубокое бессознательное состояние, а в следующую секунду — абсолютное присутствие.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, — начал он, — и задать несколько вопросов. Это займет какое-то время.

Она дотянулась до телефона и сообщила, что на работу сегодня не придет. Никаких тебе изящных объяснений, которые могли бы облегчить жизнь человеку на другом конце провода, просто лаконичная формулировка — и ничего больше.

Они поехали в южном направлении, свернули с шоссе у Беллевю, оставили машину у станции. Обошли парк Баккен с севера, не обменявшись ни словом, потом миновали Волчьи долины, прошли вверх по поляне в сторону Оленьего пруда, обогнули дворец и сели на скамью перед спуском к морю.

На поляне не слышно было свойственного природе сухого звука, возможно, из-за деревьев, возможно, из-за блестящей поверхности Эресунна — тихая гладь воды для звука тверда как камень — акустика здесь была как в концертном зале: все поверхности твердые, отражающие.

Мартинус когда-то сказал, или написал, что поляна перед Эрмитажем — это земное отражение духовного явления из лучшего мира. В этот момент Каспер его хорошо понимал — находясь там, где они сейчас сидели, можно смириться со звуком Шарлоттенлунда и Хеллерупа, а потом — и со звуками большого города.

— Когда мне было двенадцать лет, я сломал позвоночник, — начал он. — Я выступал в классическом номере с бочками. Ты запрыгиваешь со связанными ногами и завязанными глазами на пирамиду из девяностосантиметровых бочек, на высоту примерно восьми метров, все тебе аплодируют, потом ты прыжками спускаешься вниз и под конец делаешь полное сальто вперед. На высоте метров шести я прыгнул не туда, разбил бочку, ударился о следующую, вся конструкция рухнула и погребла меня под собой. Это были тридцатикилограммовые пивные бочки с завода Карлсберг — я сломал позвоночник и бедро. В Государственной больнице сказали, что я никогда больше не буду ходить и весь остаток жизни меня придется кормить с ложечки и что остаток этот может оказаться довольно коротким. Они закрыли обе двери, прежде чем сообщить это моим родителям, но я все равно все слышал.

Он чувствовал ее сопереживание.

— Это не было страшно, — продолжал он, — это было как будто начинаешь падать. Меня лишили веса — ощущения того, что я обыкновенный двенадцатилетний мальчик, живущий в середине семидесятых. Потом была какая-то пауза, и во время этой паузы я впервые услышал. Я услышал больницу, дорогу домой, вагончик, зимний квартал — как никогда прежде не слышал. Не только сами физические звуки, но и то, как они связаны. Мы, как правило, не слышим мир таким, каков он есть. Мы слышим отредактированную версию. Те звуки, которые нам нравятся, мы вытаскиваем на первый план. Стук и звяканье в кассе, когда подсчитывают выручку. Фанфары, возвещающие о выходе маленькой принцессы цирка, в которую все влюблены. Бурление восьми сотен человек в переполненном шатре. Но те звуки, которые мы не хотим слышать, мы от себя отталкиваем. Звук рвущегося кожаного крепления на парусине. Звуки испуганных лошадей. Звуки туалетов. Тех августовских порывов ветра, которые означают конец лета. А остальные звуки нам неинтересны, мы их приглушаем: звуки транспорта, города, будней. Так уж устроен наш слух. Потому что у нас всегда есть какие-то планы, потому что мы всегда куда-то спешим, и мальчик двенадцати лет — не исключение. Но у меня вдруг не оказалось никаких планов, меня их лишили. И впервые я услышал какую-то часть мира live, неотфильтрованную, без сурдинки.

Он увидел, что глаза Стине посерели. Хотя они бывали и иными. Бирюзовыми, зеленоватыми. А иногда пятнистыми.

— Если ты по-настоящему слушаешь, то все звуки начинают выстраиваться по темам. Они не случайны. Мы живем не в хаосе. Кто-то пытается что-то исполнять. Пытается играть какую-то музыку. Всевышняя. Так я это назвал. Это имя, которое я дал композитору. Сочиняющему эту музыку. Я пролежал три месяца, и тут обнаружилось, что есть улучшение, и со мной начали заниматься гимнастикой. Но само выздоровление осталось в моей памяти лишь слабым воспоминанием. Радовались в основном окружающие. Я же был занят другим. Снова и снова, ненадолго, всегда ненадолго, всегда лишь на мгновение, чувствовать свое тело и слышать ничем не заглушённый мир. Это стало главной целью. Хотя тебе всего лишь двенадцать лет, хотя тебе и не хватает слов все это выразить, но ты знаешь, что всю оставшуюся жизнь тебе суждено теперь слушать по-настоящему. Стремиться к точному воспроизведению мира. Слышать его таким, каков он есть на самом деле. И вместе с этим стремлением возникает страх, что ничего у тебя не выйдет. Прошло двадцать лет. Полжизни прошло. А я не намного продвинулся.

— Так что же мешает нам слышать? — спросила она.

Он долго не отвечал. Лишь раз в жизни ему довелось прежде говорить об этом с другим человеком.

— Чтобы жить в этом мире, нам все время необходимо музыкальное сопровождение какого-нибудь оркестра. На переднем плане. Это маленький танцевальный оркестр. Он все время играет твою собственную тему. Он играет неувядающую мелодию «Каспер Кроне». В которой есть несколько постоянно повторяющихся рефренов. Снова и снова повторяются номер нашего банковского счета, наши детские воспоминания, наши pin-коды, голоса отца и матери. Светло-зеленые строфы, которые, как мы надеемся, станут нашим будущим. Темный шум, который — как мы совершенно обоснованно предполагаем — становится для нас реальной действительностью. Он звучит без перерыва, он звучит словно биение сердца, мой — звучит уже полжизни. Но когда новый звук достигает твоих ушей, ты вдруг понимаешь, что, оказывается, ты до этого все время стоял спиной к настоящему концертному залу. Мы все существуем в чем-то вроде фойе. Где нам остается лишь догадываться, что поблизости играет настоящий оркестр. А вот этот звук — уже один только амбушюр к звуку из настоящего концертного зала — заглушает Мессу си-минор. Словно шепот на ветру. Этот звук заставляет умолкнуть любую боевую тревогу. Он заглушает музыку сфер. Он устраняет все звуки действительности. И одновременно с тем, как ты слышишь его, ты начинаешь понимать и какова будет цена билета. Когда дверь в этот зал отворяется, ты обнаруживаешь, что очень может быть — ты ошибался. Что Каспер Кроне, возможно, существует, лишь пока твои уши продолжают отделять один и тот же небольшой рефрен от общей звуковой массы. Что для того, чтобы поддерживать Каспера и Стине, мы убавили входные сигналы со всех других каналов до пианиссимо. А теперь что-то меняется. И ты это чувствуешь. Если ты хочешь попасть в зал, то это станет самым дорогим билетом на концерт, который кто-либо когда-либо покупал. Это будет стоить тебе звука твоей собственной системы.

Она гладила его руку. Ему никогда так и не удалось полностью представить себе ее тело. Иногда она казалась ему хрупкой, как птичка, иногда крепкой, словно борец. Но всегда, когда она касалась его, он слышал землю — землю и море.

— А где во всем этом мы? — спросила она. — Мы с тобой?

— Когда ты рядом, — объяснил он, — регулировка громкости перестает работать. И у меня возникает желание убежать.

Она молчала. Лес молчал. Ветер стих. Понятие «искусственная пауза» не является чуждым для Всевышней.

— Мне тоже страшновато, — сказала она. — Может, убежим вместе?

Он ждал. Ей был дан первый шанс для того, чтобы все честно рассказать, только что у нее была эта возможность — и вот она уже упущена.

— Когда тебе двенадцать лет, — продолжал он, — или шестнадцать, или девятнадцать, и ты на собственном опыте усвоил, что наша жизнь полна иллюзий, что мир на самом деле состоит не из материи, а из звуков, — это не так уж легко. Кому об этом можно рассказать? В середине семидесятых. Прекрасно понимая, что никто другой в радиусе трех тысяч километров тебя не услышит. В результате ты чувствуешь себя одиноким. Возникает некая смесь одиночества и мании величия. Ясно, что тебя никто не поймет. Не поймут родственники. Не поймут друзья-артисты. Священники. Врачи. Ни один из мудрецов. Никто. И тем не менее ты ищешь.

Она сидела совсем тихо. Может быть, она почувствовала, что вот сейчас это будет сказано. У нее появился второй шанс, он слышал это, но она и его спалила. На мгновение возникла открытость, но тут же все пропало.

— Цирковые артисты — люди верующие, — продолжал он. — Глубоко религиозные — как цыгане или моряки. Может быть, потому что они все время рискуют жизнью. Может, потому что они всегда в пути. А может быть, потому что их работа связана с иллюзиями. Каждый вечер ты разворачиваешь действительность, сопровождая ее музыкой, выставляешь ее на манеже, а потом снова сворачиваешь и уносишь прочь. Когда ты сделал это пять тысяч раз, начинаешь подозревать, что весь этот мир — какой-то мираж. Что независимо от того, насколько ты любишь другого человека, женщину, ребенка, все равно этого человека рано или поздно вынесут с манежа и он сгниет. А если уж быть абсолютно честным, то и сейчас можно заметить, что все мы — уже сейчас — немного воняем. Так что находишь себе какого-нибудь бога. В сердце любого артиста живет тоска, пустота, напоминающая Всевышнюю. А датская церковь не особенно годится, единственно, кто всерьез воспринимает религиозный опыт, так это «Внутренняя миссия»[60] — но они не любят цирк. Так что некоторые из цирковых артистов создают себе собственную религию, как, например, мой отец, он верующий атеист и гордится этим. Остальные пользуются одной из двух лавочек: Католической церковью на Бредгаде или же Восточной церковью. Мать брала меня с собой в церковь Александра Невского. Мы разговаривали там с какой-то женщиной. Женщина была в церковном облачении. Мать рассказала ей, что отец ушел из цирка и попросил, чтобы она тоже ушла, но она не знает, как ей поступить. Мне было не больше восьми лет, и тем не менее я точно знал, что должна была ответить та женщина, но она ответила иначе. Она произнесла только одну фразу: «Я сама очень люблю цирк». Мы просидели там, наверное, еще минут десять — в полной тишине. Потом мы ушли. Когда мне было девятнадцать и мне было плохо, я написал ей.

Он замолчал, это молчание было последним шансом для Стине. В сказках и в этой так называемой действительности всегда даются три попытки. Мгновение пришло — и вот оно уже упущено.

Он достал сложенное письмо и положил его на скамейку.

— Ее звали мать Рабия, — сказал он, — я навел справки и узнал, что она является дьяконессой и настоятельницей монастыря. Я ей написал. В том письме я впервые рассказал другому человеку то, что я рассказал тебе сегодня. Прочитай это вслух.

Она не двинулась с места. Он встал.

— Я забыл свои очки, — сказал он, — но по-прежнему помню все наизусть. Письмо начинается так: «Каждому человеку Всевышняя определила свою тональность, и я — клоун Каспер Кроне — нахожусь в той сложной ситуации, что я ее слышу». Я написал это письмо тринадцать лет назад, у меня не сохранилось копии. Сегодня утром я снова увидел его. В твоей квартире. Я так и думал, что найду его там. Поэтому и поехал туда.

— Она ответила тебе, — сказала Стине. — Мать Рабия ответила тебе. Почему ты никак не отреагировал на ответ?

Он двигался вокруг нее по сужающейся спирали — и вот он подошел к ней вплотную. Схватил ее за плечи.

— Это я спрашиваю, — прошептал он. — Откуда у тебя письмо?

— Отпусти меня, пожалуйста.

Голос ее был хриплым, мирным, просительным. Он надавил всем телом, она вынуждена была встать на колени.

— Ты все узнаешь, — проговорила она. — Но не сейчас.

— Нет, сейчас, — сказал он.

— В прошлом мне пришлось кое с чем столкнуться, — ответила она. — Это связано с мужчинами и насилием. Ничего хорошего. Мне очень страшно.

Ее лицо стало серым. И очень усталым. Он сдавил ее сильнее. Что-то неизвестное ему овладело им — он уже больше не принадлежал себе.

— Расскажи о письме, — настаивал он.

Он всегда недооценивал ее физическую силу. Она ударила его ногой, стоя на коленях, вытянув ногу, — сбоку по голени. Удар был таким сильным, что сначала не чувствовалось боли — лишь онемение. Ноги у него подкосились. В детстве она лазала по деревьям и играла с мальчишками — он слышал это. Она схватила его руки во время падения — в результате он не смог выставить их перед собой. Он ударился о землю плечом, как велосипедисты и цирковые артисты, — чтобы уберечь голову. И услышал, как с треском ветки ясеня ломается его ключица.

Он приподнялся и бросился вперед из лежачего положения. Ухватился за ее лодыжку и подтянулся. Пополз за ней, пока они не оказались рядом.

— То, что ты нашла меня, — сказал он, — на берегу, это не было случайностью. Я — часть какого-то большого плана, тебе от меня что-то надо.

Он сжал ее челюсть. Его пальцы нажимали на нервные узлы за челюстными мышцами.

— Моя главная психологическая травма, — сказал он, — состоит в том, что я не могу положиться на женщин. Женщинам всегда надо еще чего-нибудь, кроме любви. Или твоего тела. Или твоей славы. Или денег.

Она высвободила голову.

— Я рада, что мне не надо этого больше скрывать, — сказала она. — Что все дело в твоем теле.

Он снова стиснул ее челюсть.

— Тут что-то еще не так, — продолжал он. — Ты зашла слишком далеко. Сыграла представление, которое тянулось целых три месяца. Расскажи мне, в чем дело.

Он сжал руки.

— Ты все уничтожил, — сказала она.

И тут она ударила его головой.

Вот на это он совсем не рассчитывал. Она попала в самую точку. Не в нос — от этого кровь течет ручьем. И не слишком высоко — туда, где толстая черепная кость. А прямо над переносицей.

Он отключился. Всего на несколько минут, но когда он снова обрел способность слышать и видеть, ее уже не было. Вокруг него были люди, но близко к нему никто не подходил. Приличные граждане, прогуливающие своих собак, злобно косились на него. Он слышал их мысли: они думали, что вот валяется очередной наркоман, насобирал псилоцибиновых грибов на зеленых лужайках и вот, пожалуйста, вырубился.

Ему еще раз придется отрегулировать представление о самом себе. Он ведь всегда представлял, что когда-нибудь обязательно проедет по парку Дюрехавен в карете с принцессой.

Он помнил номер телефона Государственной больницы. Ему хотелось попрощаться. Он позвонил. Трубку снял сам Максимилиан.

— Это я, — сказал Каспер, — я звоню из аэропорта.

— Значит, мы оба собираемся в дальний путь, — ответил Максимилиан.

Некоторое время они молчали.

— Ты помнишь, — спросил Каспер, — как было в моем детстве? Когда мы обедали после утренних репетиций. Всегда в гости приходили дети, и нас, детей, никто не заставлял сидеть за столом, мы прибегали и убегали. Брали с собой еду. Нам не мешали играть. И во время репетиций вы никогда не давили на нас — ни ты, ни мама. Никогда. Я так и не сказал за это спасибо.

Он пытался найти нужное слово, оно нашлось. Оно было старым, outdated, но тем не менее очень верным.

— Уважение, — сказал он. — Всегда присутствовало какое-то уважение. Даже когда вы воевали друг с другом. Даже когда я был совсем маленьким.

Когда Максимилиан снова заговорил, голос его был хриплым, словно у него была жуткая ангина.

— Мы старались. Но, как правило — как правило, недостаточно. Мне больше запомнились ночи. Когда мы уже сняли грим. Когда мы ели. На улице перед вагончиком. И твоя мать уже испекла хлеб. Помнишь?

— Можно было обжечься о корочку.

— В какие-то из этих ночей мы были совершенно счастливы.

Они помолчали — теперь уже в последний раз.

— Когда самолет будет взлетать, — спросил Максимилиан, — о чем ты будешь думать?

— О вас, — ответил Каспер. — О Стине. О той маленькой ученице, которую я искал. Я не нашел ее. А ты о чем?

— О твоей матери. И о тебе. О Вивиан. А потом я представлю, что стою перед выходом на арену. Прямо перед тем, как открывается занавес, когда у тебя все готово к выступлению. Билеты проданы. И тем не менее никто не знает, как все пойдет.

— Никто из нас не должен первым повесить трубку, — сказал Каспер. — Положим трубки одновременно. Правильный выбор времени — это всегда было важно и для тебя, и для меня. Я сосчитаю до трех. И положим трубки.

Он услышал, что за его спиной открывается дверь. За ним пришли. Не оборачиваясь, он медленно и четко сосчитал до трех. Они с отцом синхронно повесили трубки.

Это был Кассандр, за его спиной стояли две женщины. Белые и милосердные, словно «светящиеся существа» Элизабет Кублер-Росс.[61] Но более привлекательные. Имеющие гораздо более определенную половую принадлежность, чем ангелы.

Они склонились над ним. Взяли у него из рук скрипку. Измерили пульс. Закатали ему рукав. Закрепили на руке манжету прибора. Он почувствовал холод стетоскопа на груди.

Одной из них была африканка. На этот раз она была в белом халате. Волосы были заплетены в двести тоненьких косичек. Но она все равно была похожа на саму себя. Лоб был выпуклым, словно глобус. С изображением великолепного, цвета мокко континента.

— Сердце работает с перебоями, — заявила она. — Сегодня он никуда не полетит. Мы забираем его с собой. Ему срочно необходима операция.

Каспер взялся за сердце. Теперь он тоже это почувствовал. Боль от того, что тебя отвергла любимая. Экспатриация. Печаль из-за полной неопределенности. Из-за красоты «Чаконы».

Кассандр загородил им путь.

— Мы подчиняемся только Министерству юстиции, — заявил он.

Африканка выпрямилась. Она была выше полицейского.

— У него пульс тридцать шесть. Неровный. Сердце очень слабое. Он может откинуть копыта. Отойди в сторону, или же мы привлечем тебя к суду. Должностные нарушения. Преступная халатность. Получишь минимум шесть лет. За непреднамеренное убийство вследствие допущенных нарушений.

— Я должен позвонить, — сказал Кассандр.

От его голоса осталось немного.

Он позвонил по телефону, стоявшему где-то в дальнем помещении. Потом вернулся в комнату. Он двигался словно зомби. Положил какой-то бланк на стойку.

— Двадцать четыре часа, — сказал он. — Ему забронировано место на завтрашний утренний самолет «Air Iberia» в 7:20. Рассматривается дело о его репатриации. Это в ведении министерства.

Африканка поставила свою подпись. Женщины взяли Каспера под руки и подняли его. Он прижал их к себе — исключительно в лечебных целях. И медленно сделал первые осторожные шаги — назад к свободе.

Их ждала «скорая помощь», ему помогли забраться внутрь. Водительское сиденье скрывалось за матовой стеклянной перегородкой, одно из стекол было отодвинуто. И водитель, и сидящая рядом с ним женщина были в белых халатах.

Завыла сирена, «скорая помощь» пересекла полосу, отведенную для такси, стоянку и развернулась. Над высоким воротником водителя белыми языками пламени поднимались вверх шрамы — за рулем сидел Франц Фибер.

Полицейский автомобиль с мигалкой проехал мимо них в противоположном направлении. Женщины отодвинулись от Каспера, их заботливость куда-то исчезла. Этого следовало ожидать. Григорий Палама[62] когда-то заметил, что одной из причин, побудивших некоторых из отцов-пустынников принять обет безбрачия, стало осознание того факта, что стоит только женщинам получить желаемое, как их материнские чувства куда-то пропадают.

Они миновали район Эрестаден. Свернули направо, на дорогу, ведущую к Транспортному центру. Сирену выключили. Не снижая скорости, «скорая помощь» въехала на лужайку и остановилась позади закрытого гриль-бара, вплотную к большой «ауди». Женщины вынесли Каспера из «скорой» и положили на заднее сиденье стоящей машины. Франц Фибер по-обезьяньи, без помощи костылей, переместился с одного водительского сиденья на другое. Машина тронулась, набрала скорость и выехала на шоссе, сразу в левый ряд. Стрелка спидометра показывала 180, Каспер слышал сирены и впереди, и позади них. Откуда-то сверху появился вертолет.

— Они оцепляют весь Амагер, — сказал Фибер. — Что говорит твой тонкий слух?

— Давайте помолимся, — сказал Каспер. — О тумане. И о том, чтобы мост Шелландсбро был свободен.

Машина повернула. И оказалась в стене тумана. Проезжая часть исчезла. От встречных машин остались лишь желтые огни. Женщины уставились на него.

— Существует два возможных объяснения, — пояснил Каспер. — У меня есть прямая связь со Всевышней. Или же я услышал туман впереди. И то, что там нет ни одной машины с сиреной.

Он почувствовал, как тело его слабеет, и, опираясь на руку, опустился на сиденье. Он пытался удерживать себя в сознании, определяя маршрут по звукам. Особенный звук и ритм самолетов, приземляющихся на двенадцатую посадочную полосу — относительно короткую, используемую только при сильном северном или южном ветре. Крики чаек, когда «ауди» ехала по мосту. Социальный реализм предместья Вальбю. Периферия района Фредериксберг, неизменно звучащая почти как дом престарелых. Неповторимое сочетание звуков птичьего заповедника и транспортного ада в том месте, где автомагистраль в сторону Фарума пересекает болото Уттерслев.

Он потерял сознание и снова пришел в себя. Они съехали с шоссе, движение стало менее интенсивным, машина свернула на посыпанную гравием дорожку. Не снижая скорости, они проехали ворота, он узнал их — это была ограда Приюта Рабий. «Ауди» остановилась, окружающий мир стал звучать глуше, постепенно затихать — и вот он совсем исчез.

Мир снова возник перед его глазами. Каспера везли на каталке — по белым коридорам, мимо икон на стенах, потом в лифт. Африканка шла рядом с ним, в руке она держала пластиковые пакеты, из которых к его запястью тянулись трубки, — ему поставили капельницу. Он слышал, что женщина чего-то боится, но не мог понять, чего именно.

Дверь открылась, они поехали по следующим коридорам, потом наверх — на лифте, потом еще по одному коридору — и оказались в операционной. Теперь он услышал, чего именно она боится. Ей было страшно, что он умрет.

Он вернулся в царство боли.

Она была повсюду. Парализующая и одновременно вызывающая онемение по всему животу. Неотступная, пульсирующая, одновременно глухая и режущая боль сотрясения мозга. Горячая боль от воспаления вокруг перелома. Неприятие организмом чужой крови. Боль, когда зубной врач вставлял на место выбитые зубы. И продолжение этой боли, когда зубы начали приживаться.

Лишь на короткие промежутки времени ему удавалось поддерживать себя в сознании. В это время он молился. На слова у него не было сил, он просто отдался в руки людей, окруживших заботой его тело, стремясь еще дальше — к великой заботе Всевышней.

Время от времени он открывал глаза. Иногда он видел африканку. Иногда — Синюю Даму. Потом снова уплывал куда-то прочь, по направлению к морю. Но всякий раз возвращался.

Он проснулся, на кровати возле него кто-то сидел. Сначала он решил, что это его мать. Но это оказалась африканка.

— Сколько я уже здесь?

— Две недели. У вас была высокая температура. Инфицированная рана. Вам кололи пенициллин. Сейчас уже лучше.

Он не спросил о Кларе-Марии. Он слышал напряжение в ее системе. Рядом с кроватью стояло складное инвалидное кресло.

— Сигнал, — пробормотал он, — звук, однажды отосланный, никогда не затихает. Он перемещается, достигая окраин вселенной. Он может изменить состояние, из механического колебания перейти в тепловое излучение, в свет, но импульс остается. Я слышу других людей, некоторых людей, даже когда их тело находится далеко от меня. Я чувствую, что какая-то часть их звучания находится в пределах слышимой области частот. Другая часть — ультразвук. И еще одна — инфразвук. А какая-то часть вообще не имеет никакого отношения к физике. Я слышу Клару-Марию. На нее кто-то оказывает давление. Граничащее с тем, что может вынести ее система. Даже ее система.

— Никто не может слышать на таком расстоянии.

— Разлука. Ей страшно от разлуки. С вами. Со мной. С чем-то мне неизвестным. Они могут увезти ее.

Она не могла побледнеть — для этого она была слишком темной. Но он слышал, как немеет поверхность ее кожи.

— Полиция не может больше ничего сделать, — сказал он. — Вы не можете больше ничего сделать. А я могу. Если вы мне поможете. Но нам надо отсюда выбраться.

— Вам нельзя вставать.

— Помогите мне перебраться в инвалидное кресло. Люди совершали великие дела, находясь в инвалидном кресле. Хокинг, Айронсайд, Ирено Фуэнтес.

Ее уже не было рядом. Две монахини заняли ее место.

Где-то вдали он услышал громкое биение пульса. Не исключено, что это был его собственный. Он погрузился в забытье.

Его вытащили на поверхность сознания — слух его болезненно отреагировал на один из тех звуков, которые трудно выносить в его возрасте, — варварский шум вентилятора ноутбука.

Африканка сидела перед монитором.

— Почему Восточная церковь? — поинтересовался он. — Отчего не какой-нибудь шаманизм? Заклинание духов. Или католицизм? Раз уж без этого никак не обойтись.

— Все дело в радости, — объяснила она. — Восточная церковь — самая светлая. Основное значение придается не страданиям Спасителя. А преображению. Воскрешению. Освящению этой жизни. Я почувствовала это еще в детстве. В Аддис-Абебе были самые разные церковные общины. Самыми веселыми были копты.

Он услышал в ней новую сторону. Приоткрывающую ее невозмутимую духовную глубину. Он бы порадовался этому звуку. Если бы ему не было так плохо. И если бы, пока она говорила, ему не приходилось бороться с терпким чувством ревности. Удивительно, женщины могут достичь некоего подобия абсолютного счастья, не привлекая при этом никаких других мужчин, кроме Спасителя. А может, даже и его не привлекая.

— Я тут кое-что нашла, — сообщила она. — В Интернете. Это написал Каин.

Сначала он ее не услышал. Он настроился на ее сексуальность. Она звучала так же энергично, как соло на барабане-бабатунде, как антилопа-гну, несущаяся через тропический лес. Как она прожила первые тридцать лет в безбрачии?

Потом ее слова дошли до него.

Она повернула к нему монитор.

Он был слишком стар для Интернета. Не то чтобы ему не нравился его звук, киберпространство звучало для него как какофония без нижнего предела, оно звучало как самые дешевые балаганные представления в общественном туалете у проезжей дороги. Все звуки мира. Соединенные на самом низком из возможных организационных уровней. Сидящий внутри каждого из нас жулик обожает Интернет.

Но это совсем не означает, что легко отказаться от природного достоинства и вникнуть в то, как работает персональный компьютер.

На экране возник какой-то текст. Он попытался сосредоточиться. Не получилось. Он всегда читал со скоростью улитки. Все, кроме нот. Он без труда мог прочитать шесть нотных станов из бетховенского Концерта ре-мажор прямо с листа. Но книги — это другое. Нотная грамота — это единственный письменный язык, с которым он заключил мир.

— Почитайте мне, — сказал он, — пусть это будет мне сказкой на ночь.

Она просмотрела текст. Он слышал, как она мгновенно сориентировалась в нем. Выбрала ключевые слова.

— Это фрагмент, — объяснила она. — Не хватает заголовка и начала. Похоже, что текст стирали, но не стерли полностью. Речь идет о порядке уведомления о внештатных ситуациях в датских территориальных водах. Включая то, что называется системами NAVWARN, NAVTEK, Shippos, транслируемые «Радио Люнгбю» сводки об обстановке в датских проливах и текстовое телевидение. Описываются изменения транзитных маршрутов через датские территориальные воды, VTS, Vessel Traffic Service — радиолокационная судоходная служба в проливе Большой Бельт и канале Дрогден.

Он слышал легкость, с которой она ориентируется в иностранном языке.

— Здесь содержится описание предупреждений, которые в случае чрезвычайного положения посылают через Совет безопасности морского порта. Задачи лоцманской службы. Полномочия офицеров военно-морского флота, расширение их полномочий на море. Перечисление задач, определенных для судов, которые здесь называют катерами MHV 951 морской гражданской обороны. Ответственность за навигацию Судоходного управления в случае направления всего потока судов из Эресунна в Большой Бельт. Описание процедуры перевода ключевых лиц в оперативное подчинение военно-морского флота в Орхусе. Разделение транспортных потоков в Большом Бельте. Пропускные возможности датских проливов в случае закрытия Эресунна. И так далее — еще пятнадцать страниц.

— Что это такое? — спросил он.

— Меморандум, — ответила она. — Написанный десять лет назад. Каином. Для Международной морской организации. Это что-то вроде анализа возможных последствий природной катастрофы или террористического акта, в результате которых пролив Эресунн может стать несудоходным.

Он прислушивался к ней.

— Это, должно быть, конфиденциально, — проговорил он. — Вы не могли найти это в сети.

Она встала.

— Вы получили это от Мёрка, — заявил он. — Он, должно быть, попросил вас показать мне это. Иначе я бы никогда этого не увидел. Мне никто никогда ничего не рассказывает.

Она остановилась в дверях.

— У него была прекрасная интуиция, — констатировал Каспер. — У Каина. Если он напал на этот след уже десять лет назад. Может, он ясновидящий. Может, я здесь вообще единственный, кто заперт в обыкновенной действительности.

Она вышла из комнаты.

Он почувствовал на щеке ласковое прикосновение солнца. Открыл глаза. Его кровать вывезли во двор. Он полусидел, полулежал лицом к водоему. Вода скрывалась где-то за рододендронами. Это растение любила его мать. За его выносливость и плодородие. Другие мужья приносили своим женам букеты цветов. Максимилиан однажды явился домой с кубическим метром Azalea diabolica, у растения пробивались листики, и оно противоестественно — посреди января — цвело.

Кто-то сидел рядом с ним, это была Синяя Дама.

— Мы позаимствовали идею из монастырских садов в Александрии, — сказала она. — Принцип — в английском переводе с коптского — заключается в том, что надо hide and reveal.[68] Ты все время чувствуешь воду, источник. Но никогда его не видишь. Такой вот божественный стриптиз. Предполагается, что это подвигнет верующих отчаянно стремиться к Богу.

— Клара-Мария? — спросил он.

Звучание ее затемнилось, и окружающий мир изменился. Как если бы на солнце внезапно наползла туча.

— Был звонок по телефону. Мы слышали ее голос. И голос какого-то мужчины. Нам сказали, что она скоро вернется.

— Есть запись? Дайте мне ее прослушать.

Она ничего не ответила.

— Когда меня привезли, — продолжал он, — и пока мною занимались… Я уже почти попрощался с миром. Я чувствовал, что вы были рядом со мной. Я уходил. Куда-то beyond.[69] Это так и было?

— Некоторые из великих женщин церкви, — ответила она, — говорили, что святые люди — то есть не такие мелкие управляющие, как мы, а люди, которые осуществили промысл Божий, — могут выступать в трех различных обличьях, трех различных ипостасях Спасителя. Звуковая сторона. Физическая форма. И любовь.

— Я воспитывался вне церкви, — сказал он. — Меня не крестили, и я не проходил обряд конфирмации. Я не знаю, как следует разговаривать с настоятельницей. Но если бы меня спросили, я бы сказал, что вы уходите от ответа.

Они слушали плеск скрытой от них воды. Он не знал, можно ли полагаться на Синюю Даму. Как правило, на людей полагаться нельзя. Как правило, этого и не требуется. На сей раз это имело решающее значение.

— Когда я был маленьким, — продолжал он, — мама как-то взяла меня с собой в церковь Александра Невского на Бредгаде. Она там беседовала с женщиной, которая, очевидно, была вашей предшественницей. Женщиной, с которой она, по-видимому, познакомилась здесь, когда была еще ребенком.

— Это, должно быть, была мать Рабия.

— Много лет спустя я написал ей письмо. Я очень болел в детстве. Какое-то время я ничего не видел и был частично парализован. За это время мой слух изменился. Мне некому было рассказать о том, как я научился слышать. Поэтому я и написал ей. Через тринадцать лет я снова увидел свое письмо. У женщины, которая меня оставила.

— Письмо, должно быть, сохранилось в архиве. Там она его, очевидно, и получила. Это плохо?

Он не мог повернуть голову. Но чувствовал, что она смотрит на него.

— Причиной всего была грубость? — спросила она.

— Я был загнан в угол.

— Женщинам редко нравится грубость.

— Женщины используют меня. Так мне тогда казалось. Именно этого я и испугался. Когда увидел письмо. Женщинам что-то нужно. Мои деньги. Слава. Моя энергия.

— Может быть, — заметила она, — им просто хочется быть поближе к твоей скромности.

Ему удалось повернуть голову в ее сторону. Несмотря на боль. И электроды.

Ее там не было. На стуле, где она сидела, лежал беспроводной телефон.

Каспер проснулся от пения сирен — «Полета валькирий»,[70] звучащего в какой-то церковной тональности. В полной темноте он не понимал, где находится. Может быть, уже в Аду? Он заворочался и упал с кровати, опрокинув ночной столик. Окружающий мир снова возник вокруг него, и оказалось, что он лежит на полу, запутавшись в проводах.

Хор находился примерно в девяноста метрах от него, звук проникал сквозь несколько метров кирпичной кладки, в хоре было от двадцати до тридцати женщин, пели они так, как будто собрались на Брокен. Часы обнаружились поблизости. Было три часа ночи.

Он освободился от электродов. Ухватился за кровать. Ему удалось подняться на ноги. Впервые за две недели он стоял.

Он доковылял до раковины. Зажег над ней свет. Его электробритва лежала на полочке. Вместе с пеной для бритья и опасной бритвой. И кожаным ремешком для ее правки. Все это было разложено заботливо и со знанием дела. Если бы это сделала мать, можно было бы порадоваться. Но его матери уже двадцать девять лет как не было на свете, ей так и не довелось увидеть, как он бреется.

Он побрился — медленно и тщательно.

Потом взглянул на себя в зеркале. Каждый мужчина, когда бреется, хочет, чтобы рядом оказалась какая-нибудь женщина, которая смогла бы оценить результат. На него во время бритья уже десять лет как не смотрела ни одна женщина. Стине была последней. С тех пор зрительницами оказывались лишь костюмерши.

И вот сейчас кто-то оказался рядом.

Это была Синяя Дама. Она стояла, прислонившись к двери. Он и не заметил, как она вошла. Его взгляд скользнул к ее ногам. Они не были похожи на бесшумные лапы зверя. Босые ноги в сандалиях. На ногтях — лак. Светлый. Блестящий. Пение зазвучало громче.

— Часы,[71] — пояснила она. — Заутреня. С трех до четырех.

Он смыл последнюю пену холодной водой.

— Два вопроса, — сказал он. — Не можете ли вы проверить, достаточно ли гладко получилось, чтобы пропустили в Рай?

Ее руки были прохладными, пахнущими чем-то похожим на сандаловое дерево.

— Вполне. А второй вопрос?

— Почему они здесь? Эти женщины. Для чего это? Да еще в это демоническое время суток. Какие-то греческие мантры. Шерсть на голое тело. Уродливые изображения бледных молодых людей на кресте. Абсолютное послушание. Что это дает?

Она сделала шаг вперед, закрыла за собой дверь и только после этого ответила.

— Любовь, — сказала она.

Она пододвинула к нему инвалидное кресло, он сел в него. Она села напротив. Они сидели и слушали пение. Ни один обычный слух не смог бы услышать его на таком расстоянии. Но он знал, что она могла.

— Со временем вы все поймете, — сказала она. — И почему она исчезла, и почему у нее оказалось то письмо.

Он не понимал, откуда ей это могло быть известно. Но он верил ей. Все дело было в тоне. Он слышал голос эксперта. Мир полон людей, которые позволяют себе высказываться о том, о чем не имеют ни малейшего представления. С ней все было иначе. Он отметил, что чувствует доверие и что он полностью расслабился. Так, что у него даже стало тянуть швы.

— С тобой жестоко обращались, — сказала она. — В те последние сорок восемь часов. Пока мы не забрали тебя.

Он чувствовал, что приближается большой выход на сцену. За тридцать лет он научился предвидеть большие выходы. Но на сей раз не будет занавеса. Не будет музыки, не будет света. Не будет публики. Не будет представления. Что-то надвигалось на него — из отсутствующей здесь оркестровой ямы. Это был страх.

— Они состарили меня, — ответил он. — Эти двое суток. Они сделали меня старее лет на пятнадцать.

— Но, с другой стороны, ведь это можно было предположить?

Он не понимал, о чем она.

— Разве это не было просто чередой повторений? — продолжала она. — Одной и той же встречей. С теми же самыми двумя людьми?

Он вслушивался в ее систему. Не было слышно ничего. Конечно же, были звуки тела. Но не было никаких звуков души. Никакого шепота мыслей. Никакой агрессии. Никакого умысла. Она была тихой — ее как будто бы вовсе не было.

И тем не менее она была здесь. Он встретился с ней взглядом. Попытался представить себе ее тело. Оно было твердым, словно скала, словно глыба коренной породы. И одновременно оно было слабым, словно огонек, который через мгновение может погаснуть на сквозняке. Волосы у него на голове зашевелились.

— В эти сорок восемь часов, — выговорил он, — я встретил больше людей, чем могу вспомнить. Моя жизнь была в опасности. Кто только меня не преследовал. А я просто хочу спасти жизнь ребенку. И выполнить условия договора. Это была непрерывная череда кошмаров. Я не понимаю, о чем вы?

— Разве это не было лишь вариациями на одну очень простую тему: одна и та же встреча. С одними и теми же двумя людьми?

Он уставился на нее.

— Можно сказать как-то иначе, — продолжала она. — Есть два типа мужчин и женщин. Одни помогают детям. Другие вредят им.

Словно при замедленном воспроизведении, изо всех сил противясь этому, он прислушался к тем двум дням. Он услышал свою встречу с Бродерсеном и его блондинкой. С Мёрком и Астой Борелло. Максимилианом и Вивиан Грозной. Лоне Борфельдт и окружающими ее мужчинами. Каином и банщицей.

— Несколько раз они, возможно, были порознь, — продолжала она. — И ты встречался отдельно с мужчиной, отдельно с женщиной.

Он услышал Даффи. Франца Фибера. Стине. Соню.

— Но все равно они довольно похожи, — проговорила она. — Они либо с тобой, либо против тебя. А в остальном довольно похожи.

— Были не только встречи, — заметил он.

Она кивнула.

— Было бегство. На свободу. Ты — беглец. А еще ты взломщик. Незаконно проникаешь в здания. Ты к чему-то стремишься. Но все время выбираешь одни и те же пути. Через какое количество, строго говоря, одинаковых приемных ты прошел на самом деле одним и тем же образом?

Он услышал звучание Оле Лукойе из налогового управления. Ангела у ворот перед блокированным районом. Злую мать у Лоне Борфельдт. Вход в санаторий Торбэк. Женщин, которые сидели у телефонов. Или у входа в Управление геодезии и картографии. Он услышал служащего в приемной на острове Слотсхольмен. Охранника в стеклянной будке перед «Кононом».

Страх приобрел конкретные очертания, превратившись в ужас. Панический ужас — панический и глухой. Ужас от того, что его могут посадить в тюрьму.

— Только в эти два дня все было так, — объяснил он. — А вообще-то моя жизнь — разноцветная палитра художника.

Он услышал свой голос откуда-то извне. Он принадлежал какому-то совершенно незнакомому человеку.

— Я придумал пятьсот представлений, — продолжал он.

— Но все они довольно похожи друг на друга, не так ли?

Он посмотрел ей в глаза. Он никогда прежде не встречался с таким взглядом. В нем было полное спокойствие. И абсолютное внимание.

— Ничего страшного, — сказала она. — Все мы пытаемся маскировать однообразие. Но это утомительно. Все время настаивать на исключительности. Притом что мы все равно похожи друг на друга. Наши триумфы одинаковы. И наши страдания. А ты попробуй на минутку почувствовать, как легко быть совершенно обыкновенным.

Он посмотрел на нее. Она просвечивала, словно акварель. Как будто она сейчас растворится в звуке, в еще не имеющем формы звучании.

Он услышал, что все темы в его жизни на самом деле повторялись. Что он играл на одних и тех же струнах. И что теперь?

Вокруг него было тихо. Внутри него тоже. Гораздо тише, чем когда-либо до этого.

Понемногу приоткрывалась дверь. В великую музыку. Он знал, что она тоже слышит это.

— И музыка, — произнесла Синяя Дама, — даже она со временем станет монотонной.

Он перестал думать. Он находился за сценой. За кулисами Всевышней. Там была брешь. В звуковой стене. Через эту брешь струилась тишина. В первый раз за всю жизнь слух его обрел покой.

Все заняло не более трех часов.

Она появилась вскоре после полуночи, помогла ему перебраться в инвалидное кресло. Они спустились на подземную парковку на лифте. Он насчитал в подвале двенадцать машин: два внедорожника, «скорая помощь», в которой его сюда доставили, еще одна санитарная машина, грузовик, два пикапа, «универсал», три «фольксвагена поло», очевидно, для динамичного шоппинга монахинь, и автомобиль с фургоном.

Сестра Глория опустила платформу для инвалидного кресла, закатила Каспера в фургон, подняла платформу, толкнула кресло вперед и закрепила его. За рулем сидел Франц Фибер.

Рулонные гаражные ворота были, должно быть, снабжены датчиком или дистанционным управлением — они поднялись сами собой. На улице стеной стояла ночь. Ворота в ограде открылись, в свете фар мелькнули клочья тумана.

— У нас есть три часа, — сказала африканка. — Потом кто-то начнет удивляться.

Птицы из влажных тропических лесов не пели, они смеялись, визгливо кричали и хрипели. Позади мерещилась крутая голубая тень Килиманджаро, окутанная легким туманом. У подножия горы — сочная зелень равнин Серенгети. Перед саванной — тропический лес и птицы. Перед тропическим лесом — женщина, сидящая в кресле у столика, на котором стояли две бутылки какого-то спиртного и бокал.

Ей могло быть девяносто пять, а могло быть и двести девяносто пять лет. Когда-то давно, в доисторические времена, она слилась с креслом, и уже невозможно было определить, где кончается человек и начинается массивная мебель.

Каспер подъехал к столику. Он все еще не решался дышать. Слишком уж сильным был запах — запах смерти и ликера.

Африканка осталась у двери.

— Это мучные черви, — сказала сидящая в кресле женщина. — Для птиц. Они заползают под ковер и разлагаются там. Ничего не поделаешь. Возьмите стаканчик, мой милый, а как вы меня нашли? Кто эта черная малышка?

В комнате могло бы быть светло, воздух мог бы быть свежим — шесть окон выходило на канал. Но они были закрыты шторами и жалюзи.

— Я сын Максимилиана Кроне.

— А нет ли у нас какого-нибудь удостоверения личности, мой милый?

Кожа ее лица была безжизненной — как у восковой куклы. Один глаз в серую крапинку слепо смотрел в джунгли, второй был черным и напряженно-выразительным. Он изучал паспорт Каспера.

Помещение было большим, но непроходимым. Джунгли вырастали из огромных керамических горшков, стоящих на нейлоновом ковре перед фотообоями с африканским пейзажем. Перед растениями — стол, стул и штативы с оранжерейными лампами. Среди зарослей летала, по меньшей мере, сотня птиц. Остальные две трети помещения были заняты компактной массой бумаги и картона. От пола до потолка все было забито однородными глыбами, состоящими из книг, фотоальбомов, пачек писем, журналов, почтовых открыток, архивных ящиков, каталожных ящиков, картин и свернутых плакатов.

— Это лишь третья часть, — пояснила она. — Остальное находится в архиве Королевской библиотеки. Включая фильмы и видео. Полторы тысячи часов записей.

— Вы были знакомы с моей бабушкой.

Приподняв одну из бутылок обеими руками, она развернула ее к Касперу, он покачал головой. Она налила себе. Сначала из одной бутылки, а потом из другой, это был зеленый и желтый шартрез. Она смешала их в соотношении один к одному.

Бокал был узкий. Но небольшой диаметр с успехом компенсировался длиной — он был высоким, как цветочная ваза. Возможно, для того чтобы сократить долгий путь от стола ко рту. Если очень надо будет выпить.

Надо было очень. Она выпила, словно рабочий с пивоварни, заливая в себя жидкость и не делая при этом никаких глотательных движений. Потом она отставила стакан и прищелкнула языком.

— Надо себя баловать. Особенно если живешь в одиночестве. Хенри умер десять лет назад.

На полу Каспер увидел свидетельство того, как она себя баловала. Два ряда бутылок, аккуратно выстроенных в линию, словно реквизит перед представлением, — по двадцать с лишним штук каждого цвета. Мозг ее, должно быть, был словно зеленый грецкий орех, законсервированный в спирте и сахаре. Похоже, что ему ничего не удастся узнать.

— Твоя бабушка приехала в Данию с «венскими детьми». В марте двадцатого года. У каждого на шее был специальный паспорт. В Австрии они бы умерли от голода. Она приехала в той же группе, что и Илона Визельманн. Впервые выступала в «Маленькой монахине» в Королевском театре, в восемнадцать лет. Одна из многочисленных подруг Эрнста Рольфа. Вышла замуж за Стентофта. Того самого, автора песни «Твое сердце в опасности, Андресен».

Птицы смолкли. Какой-то звук стал наполнять помещение. Звук приводимой в действие абсолютной памяти.

— Твою бабушку отдали на воспитание. В семью, владевшую мастерской, где делали вышивки. В Эрёскёпинге. Девицу это, черт возьми, не очень-то устраивало. Какие-то каторжные работы. В первую зиму она ушла по льду в Свенборг. Тогда в цирковые представления в шатре включали ревю. Она уехала с одним из исполнителей ревю. Сохранилось ее фото с тех времен. В пальто наполовину из овечьей, наполовину из верблюжьей шерсти. Страшное, как смертный грех. Пальто.

На плечо ей села птица, амазонский попугай, птичка ценой в пятьдесят тысяч крон — эмалево-голубой, золотистый, красный, он заворковал, она ответила ему идентичным гортанным звуком. Птица положила клюв ей на руку.

— Я знаю, о чем ты думаешь, мой милый. Ты думаешь: «Почему она не найдет себе нового друга. Чтобы вместе ездить в Дюрехавен». Мне ведь всего лишь чуть-чуть за восемьдесят. Но ты так думаешь, потому что еще зелен. Ты еще не встретил большую любовь. Так, как у нас с Хенри, уже никогда не будет. Я даже не могу поставить на стол его фотографию. Ту, большую, сделанную в пятьдесят втором у Эльфельдта. Мне начинает казаться, что он зовет меня. Психолог сказал, чтобы я ее убрала.

— Вы не сталкивались с какими-нибудь конфессиями в цирке? С Восточной церковью?

Она окунула палец в бокал и поднесла его к клюву птице. Та слизнула ликер своим шершавым языком.

— Полиция меня тоже об этом спрашивала. Нет.

Она опорожнила бокал.

— Они ничего не заплатили. Полицейские. У меня очень много расходов. Я собираю экспонаты для музея. Это самое большое собрание в мире. Как правило, я беру четыре тысячи. Если сразу же могу дать ответ. А если тебе понадобится какая-нибудь фотография, то это стоит на две тысячи дороже. Если выйдет книга, ты должен меня в ней упомянуть.

Он достал конверт с остатками денег фонда.

— А что-нибудь о подготовке тех детей в цирке вы слышали?

— Монахини не путешествуют с цирком. Можно взглянуть на деньги?

— Я ничего не говорил о монахинях, — заметил он.

Он пересчитал деньги на столе.

Ее руки погладили купюры. Он узнавал ее звучание — звучание артиста. Она была ему сестрой. По духу.

— Некоторые из детей учились в монастырских школах. Зимой. Когда в цирке не сезон. В восточных странах это обычное дело. Никакой вражды между церковью и цирком. Дети держались вместе, когда приехали в Данию. Держались вокруг Русской церкви. Их собирала одна женщина.

Черный глаз, мигая, смотрел на него.

— Может, сохранилась какая-нибудь фотография, — предположила она.

Он положил еще одну купюру на стол.

— Посмотри в проходе.

Он покатил кресло к штабелю бумаг. Проходом оказалась щель между стопками. Ее голос сопровождал его — пронзительный, как крик птицы.

— Сейчас ты стоишь у портрета с дарственной надписью — моего очень, очень близкого друга, Чарли Ривеля. Справа от него начинаются альбомы.

Они лежали на шести полках, уходящих вдаль, в темноту. Должно быть, по меньшей мере метров тридцать стеллажей.

— Один из первых, красный с золотым тиснением.

Альбом был тяжелым, словно иллюстрированная Библия. На переплете были птичьи экскременты. Каспер положил его на стол.

Она могла бы сразу открыть на нужной странице, но не сделала этого. А принялась медленно листать альбом. Перед ней проходила бесконечная вереница тщательно наклеенных черно-белых фотографий с неразборчивыми подписями. Мужчины с закрученными усами, стоящие скрестив руки. Женщины, которые могли бы потягаться на арене с борцом сумо, при том что никто бы и гроша не поставил на борца.

— Она собирала их по воскресеньям. За городом, там у них было что-то вроде монастыря. В Багсверде. Может, он и до сих пор существует. Потом у нее возникли неприятности. Ей пришлось отказаться от своей идеи. Для артистов воскресенье — не выходной день. И потом, чего это ей от них надо? Приемные родители были недовольны.

Взгляд Каспера скользнул по фотографиям. Он прислушался к ним. Вслушался в голос женщины. Он услышал ход времени. Историю. Звучание было слабым. Большая часть событий оставляет лишь слабое эхо, этих людей на фотографиях уже нет в живых, они продолжали жить только в раскрытом перед ним архиве сознания. Скоро и этой женщины не станет.

— Было ли в этих детях что-нибудь особенное?

Ее звучание изменилось. Пыль времен исчезла. Каспер настроился на то, что не имело к прошлому никакого отношения. Речь шла о настоящем.

Он положил еще одну купюру на маленькую стопку. Она облизнулась.

— Мне не так уж много лет. Я тогда была ребенком. Но ходили слухи. Постоянные слухи. Говорили, что кое-кто из крупных владельцев цирков что-то платил этим детям. Только за то, чтобы они сидели в шатре. Во время представлений.

Она подтолкнула к нему бутылку.

— Милый мой, можешь за мной поухаживать? У меня остеоартрит.

Он налил ей. Она обратилась к африканке:

— Ты нашла себе прекрасный кусочек плоти, голубушка. Хотя он и сидит в инвалидном кресле.

Она выпила.

— Я всех их видела. И Труксу,[72] и всех до него. И иностранных иллюзионистов. Все это только ремесло. Никакой магии. И тем не менее некоторым детям платили. Говорили, что, если они только приходили на представление, цирк наполнялся зрителями. Все билеты распроданы. Никаких несчастных случаев на манеже. Конечно же, это суеверия. Но артисты люди суеверные. Две девочки погибли. Одна попала в дорожную аварию. Другая утонула. Пошли слухи. Не помог ли им кто-нибудь уйти из жизни? Ревность. Других директоров. Всегда кто-нибудь болтает. Но Хенри мне тем не менее всегда говорил: «Есть только две вещи, которые могут заставить человека совершить убийство: секс и деньги».

Пальцы ее задержались на одной фотографии.

— Вокруг человека может быть какое-то настроение. Как вокруг меня. Птицы любят меня. И мужчины. Мужчины и птицы. Они боролись за то, чтобы сидеть у меня на коленях. Возможно, вокруг детей было какое-то настроение. Я помню кое-кого из них. С послевоенных времен.

Каспер пододвинул к себе альбом. Фотография эта вполне могла быть снята на садовом участке. Солнечные лучи. Летние цветы. Двенадцать человек вокруг стоящего на лужайке стола. Во главе стола — женщина в монашеском одеянии. Высокая, как жираф. Мать Рабия. Рядом с ней — довольно молодая женщина. От фотографии шел звук, как будто это была заставка DVD со звуковым сопровождением. Это была Синяя Дама. В возрасте двадцати лет. И уже тогда интенсивно звучащая. Как молодой Бах: кое-чем еще напоминает Букстехуде, но чувствуется, что впереди большие мотеты.

Вокруг стола сидели мужчины и женщины, всем было за сорок. И мальчик лет десяти.

Каспер коснулся пальцем мальчика. Тончайший звук. Как у молодого Бетховена.

— Преемник Бораса, — пояснила женщина. — Но неизвестно, где он теперь.

Руки мальчика лежали на столе. Не так, как обычно лежат руки детей. А живые. Сознание уже тогда — в кончиках пальцев. Это был Даффи.

— А что слухи? — спросил он. — В чем было дело?

Она откашлялась. Он выложил на стол последнюю купюру. Атмосфера в комнате звенела. Настоящее доверие всегда мимолетно. Он чувствовал, что именно это она замалчивала всю свою жизнь. Ему была слышна ее боль от этого молчания.

— Говорят, что она однажды собрала приемных родителей. И родителей кое-кого из приятелей этих детей. Она сказала им, что у их детей есть потенциал. Это все равно что работа на манеже, объяснила она. Это такое же святое место. Где иногда происходит что-то божественное. Когда артисты хорошо подготовлены. И все вместе. И зажигают свет, и звучит музыка. И снисходит благодать. Дети чему-то научатся. Дети и некоторые взрослые. Если их тренировать. Всех вместе. Ее не поняли. А может, не поверили. Да и потом, сам подумай, какое было время. Двадцатые и тридцатые. Бедность. Датский склад ума. Спиритизм. Заклинание духов. Ей пришлось отказаться от детей. Да и ладно. Все это цирковые фокусы.

Каспер смотрел в ее черный глаз. Он узнал женщину. Она была дельфийским оракулом. Она была одной из вёльв. Она была ведьмой из «Огнива».[73] Старая фурия, свалившая Хакуина на пол метлой. Женщина, поразившая Марпу.

Ему захотелось рассказать ей об этом. И сестре Глории. Но, наверное, момент для этого был неподходящим.

— Йосеф Каин?

Она покачала головой. Но ее звук кивнул.

— Она говорила, что человек может стать как Бог, — сказала она. — Может встретить Бога. Это так?

В наше время даже оракулы ищут окончательных ответов. Он указал на джунгли.

— Там птичка застряла.

Она молниеносно повернулась. Теперь Каспер видел лишь ее слепой глаз. Плавным, неторопливым движением он взял со стола деньги. Разделил стопку на две части. Положил перед ней половину.

— Это и ради вас тоже, — сказал он. — Нам следует определить ту сумму, с которой может примириться и ваше, и мое сердце.

Черный глаз стал злобным.

— Засранец, — сказала она. — С дурным вкусом. Когда я была маленькой, негров показывали в цирке. В клетках.

Каспер не увидел, как африканка сдвинулась с места. Только что она стояла у двери — и вот она уже наклонилась над столом. В одной руке она держала амазонского попугая, другой рукой сжимала шею старухи. Женщины смотрели друг на друга.

— Мы принимаем извинения? — спросила старуха.

— Так что по поводу Каина? — спросил Каспер.

Черный глаз был напуган. Как бы там ни было, но ни один человек не может насытиться жизнью, все мы хотим жить, независимо от возраста.

— Ходили слухи, — сказала она. — Говорят, что кто-то пытался все скупить. Несколько цирков среднего размера. Упоминалось это имя.

Каспер в последний раз посмотрел на фотографию. Один из мужчин смотрел в объектив так, как будто готов был дать фотографу в морду. Каспер показал на него.

— Фотография черно-белая, — сказал он. — Но такой знаток мужчин, как вы, наверняка запомнил бы, если бы эти глаза были голубыми.

— Бирюзовыми, — ответила она. — Как тихоокеанская лагуна.

— И вы наверняка можете что-нибудь о нем вспомнить?

— Герт Суенсен. Военно-морской флот. Помню, как увидела его в первый раз. Он был пьян. Он спал на стойке бара в Вивексе. В своей белой офицерской форме.

Африканка встала. Отпустила птицу.

— Так это правда?

Старуха говорила шепотом. Каспер услышал ее тоску. Ее можно услышать у всех людей. Но у большинства она спрятана глубоко внутри. У нее она вдруг заполнила все.

— Умирать было бы легче, — сказала она. — Если бы знать, что по ту сторону есть любовь.

Каспер откатился назад.

— Наплюйте на психологов, — посоветовал он. — И верните фотографию Хенри на место.

Африканка несколько раз нажала на кнопку, панель лифта не реагировала — электричество отключили. Она помогла Касперу подняться из инвалидного кресла, чтобы спуститься по лестнице.

Он услышал, как открылись ворота, выходящие на улицу Овергаден Ниден Вандет, мгновение спустя — дверь подъезда. Африканка отставила инвалидное кресло и задумчиво посмотрела на Каспера. По пути сюда им никто не встретился.

Касперу всегда нравилось ходить вверх по лестнице. Большинство людей поднимаются по лестнице так, будто главное — во что бы то ни стало побыстрее с этим покончить. Как будто речь идет о каком-то третьесортном движении, не заслуживающем внимания. Человек, который поднимался им навстречу, двигался неспешно, с удовольствием, сосредоточенно, почти беззвучно.

Вот он появился на лестничной площадке, и это был Каин. Он поднялся на пятый этаж, но это никак не сказалось на его дыхании.

Увидев их, он застыл.

Каспер не сводил с него глаз. Он прислушался к сестре Глории. В ее звучании не было узнавания. Она никогда прежде его не видела.

— Каин, — сказал Каспер, — один из моих братьев по ложе, из Общества морских офицеров. Пока ты поднимаешь парус и готовишь мой спасательный жилет, мы с ним перекинемся парочкой слов.

Африканка переводила взгляд с одного на другого. Касперу была слышна беседа между нею и ее чутьем. Ее чутье подсказывало ей, что тут что-то не чисто. И тем не менее она послушалась.

Дверь подъезда закрылась за ней.

— Полиция сообщила, что тебя передали Испании, — сказал Каин.

Каспер протянул сложенное инвалидное кресло Каину. Взялся за перила. Протянул бизнесмену свободную руку. Тот взял его под руку. Медленно, вплотную друг к другу, они начали спускаться.

Каспер чувствовал слабую дрожь его тела, сам он тоже дрожал. Он слышал опасность, исходящую от Каина. Он знал, что сейчас он гораздо ближе к смерти, чем когда-либо на манеже.

— Могу освободить тебя от необходимости туда идти, — предложил Каспер. — Мы могли бы договориться. Я расспросил ее. Птичницу. Мне известна кое-какая предыстория. То, что знаю, расскажу тебе. А ты в свою очередь расскажешь мне немного о детях.

Каин был очень коротко пострижен. Чтобы не видно было выстриженного затылка. Хну явно пытались нейтрализовать, но это не вполне удалось.

Каспер незаметно все сильнее и сильнее опирался на его руку.

— В двадцатые годы у монахинь Восточной церкви в Дании появилась выдающаяся руководительница — мать Рабия. Была она, очевидно, тем человеком, которого можно назвать экстраординарной личностью с выдающимися способностями. У нее возник замысел — развивать особые способности детей. Она начала с цирковых артистов. Может быть, потому что многие семьи артистов признают Восточную церковь. Внутри которой существует мирской орден. Может быть, потому что после Первой мировой войны в Дании оказались дети из восточно-европейских стран, обучавшиеся до этого в монастырских школах.

— Чему она хотела научить их?

— Она предполагала, что небольшие группы детей и взрослых в определенных обстоятельствах могут увеличить количество сострадания в мире. Воздействовать на сердца и души. Это полная чепуха?

Каин ничего не отвечал. Они стояли перед высоким окном. Витражное стекло, подоконник чуть выше колена. Каспер знал, что мог бы сейчас выбросить этого человека из окна. Они были на пятом этаже. В сознании Каина он услышал те же самые размышления.

На лестничной площадке стояли два стула. Чтобы обитатели дома престарелых, поднимаясь наверх, могли дать отдохнуть своим рассыпающимся костям.

— Нам с тобой немного осталось, — произнес Каспер. — Может статься, наш жизненный путь закончится в одной и той же богадельне. На таких вот стульях. Там нас ждут те цветы, на которые мы наступали. И преступления против детей, которые совершили.

— Детей не похищали. Ко мне приходила девочка. Она предложила мне сделку. Она предложила мне найти одиннадцать остальных детей. И привезти их сюда.

Каспер вслушался в его систему. Может, он и говорил правду.

— А что ты получал взамен? — спросил он.

Каин не ответил.

— У матери Рабий ничего не получилось, — продолжал Каспер. — Кто-то стал использовать способности детей для своей выгоды. Вместо сострадания — деньги.

— Обязательно должно быть «вместо»? Что, не может быть «и/и»? Мне очень нравится твое исполнение партит для скрипки соло. Для Баха существовало «и/и».

Они спустились на этаж ниже в молчании.

— Все могло бы закончиться здесь, — продолжал Каспер. — Счастливый конец. Ты возвращаешь детей. Деньги.

Каин тихо засмеялся.

— Да и так будет счастливый конец.

— Чего хотели дети?

— Мир это узнает. В нужный момент. Это тоже связано с состраданием. И очень красиво.

— У Клары-Марии были следы побоев. Когда она приходила ко мне.

Каин посмотрел на свою правую руку. Каспер услышал где-то в глубине его души признаки потрясения.

— Это исключительные дети, — ответил он. — А это значит, что иногда они напрашиваются на исключительные оплеухи.

Каспер прислушался к могучей волне рядом с собой. Каин действительно был взволнован. В гармоничной части самого себя. Вторую его часть на время стало не слышно.

— Мы с тобой вместе, — продолжал Каин, — могли бы многое сделать. Я собрал совершенно особую группу людей. Которая может общаться с этими детьми. У меня большое дело. Мы могли бы зарабатывать деньги. И помогать миру двигаться в нужном направлении. Переходи ко мне.

Лестничный пролет заворачивался спиралью перед глазами Каспера.

— Подумай над этим, — продолжал Каин. — Возьми мой номер телефона.

Каспер автоматически протянул лотерейный билет. Этого человека окружал какой-то магнетизм, ему невозможно было сопротивляться. Билет уже почти весь был исписан, на нем, как в нотах в мажорно-минорной тональности, вряд ли оставалось место для чего-нибудь еще — бальная карточка с именами претендентов на танец была заполнена до отказа. Каин написал свой номер и вернул билет Касперу.

Потом достал носовой платок. Высморкался.

— Я очень чувствительный человек, — заметил он.

— Вижу, — ответил Каспер. — Когда идешь в банк, тоже сморкаешься всю дорогу?

Звучание Каина изменилось. Они стояли на краю и смотрели в бездну.

— Я исхожу из перспектив развития общества. Я — лучшее, что случилось с этими детьми за последнее время. Происшедшее с девочкой — несчастный случай. Это больше не повторится. События развиваются очень быстро. Мы имеем дело с явлением, равного которому мир до сих пор не видел. Эти дети нуждаются в помощи. В помощи и в руководстве. И я могу это обеспечить.

Каспер услышал, как в системе этого человека открывается дыра. Здоровая часть его личности зазвучала глуше. Теперь возобладало что-то другое. Он чувствовал, что сам теряет самообладание.

— Мне доводилось прислушиваться к самым разным людям, — сказал он. — В тебе я сейчас слышу, что ты был бы находкой для любого сумасшедшего дома.

Они вцепились друг в друга одновременно. Дверь открылась. В дверях стояла африканка. За ее спиной, в подворотне, стоял коренастый мужчина со слуховым аппаратом — Эрнст.

Каин отпустил Каспера. Прошел мимо женщины. Каспер окликнул его. Каин обернулся.

— Через две недели, — сказал Каспер, — я навещу тебя в тюрьме. И подправлю прическу.

Каспер разложил свое кресло. Сел в него. Коренастый человек не двигался с места. На носу у него была повязка. Но довольно тонкая. Судьба, должно быть, привела его к хорошему хирургу. Каспер проехал мимо него.

— Мы с тобой, Эрнст, — сказал он, — сильные, немногословные люди. Которые всегда готовы выйти, чтобы разобраться.

Человек пошел вперед. Через ворота, на улицу. Каспер катился рядом с ним. Эрнст посмотрел на живот Каспера. На то место, куда, как он видел, вошла пуля.

— Я всегда хожу, засунув в штаны спереди свою Библию с картинками, — пояснил Каспер. — Она защитила меня.

В системе Эрнста не было слышно никакого отклика. Никаких признаков чувства юмора. Это обычно осложняет работу клоуна. Но не преуменьшает ее значения.

— Есть такое место, — продолжал Каспер. — Где кончаются легкие. А почки, печень и селезенка еще не начинаются. Там она и прошла. В следующий раз целься чуть выше.

Эрнст кивнул.

— Я запомню, — сказал он. — Обязательно запомню.

На самом мосту, к которому вела улица Санкт-Аннегаде, стоял вертолет — маленький, похожий на аквариум для золотых рыбок. Каспер видел, как Каин открыл стеклянную дверь и залез внутрь. В кресле пилота сидел Аске Бродерсен.

На этом месте, позади Каспера и Эрнста, еще недавно было кафе, теперь в окнах не осталось стекол, но на тротуаре все еще стояли столики и стулья. Эрнст опустился на стул.

— Чем ты их отрезал? — спросил Каспер. — Пальцы девочке?

Он задал этот вопрос, чтобы приоткрыть его систему, это удалось. Теперь Каспер слышал его, звук этот был не из приятных.

В его системе не было никаких сомнений, Каспер слышал полное отсутствие страха.

Есть два вида бесстрашия. Первое — бесстрашие влюбленных, бесстрашие мистиков, мужество «Kunst der Fuge» — следствие того, что ты полностью открылся и полностью отдался, ничего не скрывая, и теперь мир устремился к тебе, наполняя тебя, и ты знаешь, что получил все в свое распоряжение и что больше никогда ничего не лишишься.

Бесстрашие этого человека было другого свойства. Оно было таким, которое возникает, когда ты нашел дорогу к источнику и перекрыл его раз и навсегда, и поэтому он отныне потерял всякую ценность, и, пусть даже на карту поставлена жизнь, ты спокоен, потому что терять тебе, собственно говоря, уже нечего.

Он посмотрел на Каспера.

— А ты наглый, — заметил он. — В этом тебе не откажешь.

— Зачем? — продолжал Каспер. — Зачем было ее убивать?

Нас, любителей азартных игр, зачастую привлекают ситуации, в которых можно оставить позади все форпосты рассудка, предоставив свою судьбу в распоряжение того, что называется случаем.

— Я любил ее, — ответил Эрнст. — Так что у меня не было другого выхода.

В тот момент, когда были произнесены эти слова, Каспер услышал любовь. Не земную любовь, не стремление к сексу или деньгам — эти устремления призрачны и невесомы рядом с тем, что в этот миг зазвучало вокруг сидящего рядом с ним человека. Он услышал стремление всех стремлений — тягу к Божественному.

— У нее было то, что она не хотела мне подарить. Что мне было делать?

Это был приоткрывшийся на мгновение мир. Континент. Посреди улицы Овергаден Ниден Вандет. Перед покинутыми каналами и рассыпающимися зданиями. Это было безумие тех, кто вкусил великой тишины и теперь не может дождаться очередных ее капель. Каспер подумал о Спасителе. Как раз в это время он был очень занят организацией своего воскрешения. После того, как ученики донесли на него и предали его, после того, как его пытали, мучили и казнили.

Каспер взглянул на Эрнста. Он знал, что слышит составляющие того особого чувства, которое человек, реализовавшийся в духовном отношении, вызывает у своих поклонников — даже если этот человек ребенок.

И тут Каспер услышал скорбь этого человека. Она была очень далеко, где-то на краю Млечного Пути, на расстоянии двенадцати инкарнаций в будущем. Но она была огромна: она могла бы с легкостью поглотить Кристиансхаун и окрестности. Это была скорбь того, то совершил преступление против своего собственного сокровенного устремления.

— Подкати-ка меня к катеру, — сказал он.

Эрнст поднялся и покатил Каспера к каналу. Африканка стояла у причала. Они с Эрнстом внимательно посмотрели друг на друга, как кобра и виверра. При этом Каспер не смог бы точно сказать, кто из них был кем.

Сестра Глория опустила Каспера в катер. Завела двигатель. Эрнст наклонился над ними. Он сдвигал и раздвигал два пальца.

— Кусачками, — сказал он.

Катер прошел под мостом, соединяющим Кристансхаун с Арсенальным островом. Вход в гавань скрывался за серым туманом.

Африканка помогла Касперу перебраться на корму и посадила у румпеля, он взял его той рукой, на которой не было гипса. Она открыла рундук. Достала накидку от дождя, зюйдвестку, рабочие перчатки, напульсники, плоский жидкостный компас, положила компас на банку. Туман то сгущался, то рассеивался.

Ему было слышно ее спокойствие. Он подумал о Гроке. О его Инесс. Которая следовала за ним всю жизнь. Поддерживала его. Верная ему, словно декоративная собачка. Жестокая, словно телохранитель. Заботливая, словно медсестра.

Почему у него самого это так и не получилось? Найти настоящую женщину. Нежную. Терпеливую. Преданную. Почему в его жизни всегда были одни фурии? Например, его мать. Или Соня. Или Стине. Клара-Мария. Сестра Глория. Женщины, которые были виртуозами хождения по свободной проволоке. Инженерами-машинистами. Гидрологами. Монструозными детьми. Замужними монахинями с детьми, мастерами боевых искусств.

Порыв ветра разорвал туман, образовав в нем коридор. В конце коридора находилось то, что, должно быть, называлось Пилон 5. Трехэтажная громада из алюминия и дерева, прямоугольная, возведенная на бетонной платформе, которая до землетрясения была частью причала Борнхольмер. На случай новых толчков здание было закреплено стальными тросами, словно палатка штормовыми растяжками. Над крышей виднелся целый лес антенн и пара вращающихся радиолокаторов. К платформе были пришвартованы два низких матово-черных быстроходных катера военно-морского флота.

Каспер передал румпель сестре Глории. Надел напульсник на здоровую руку. Достал из ящика скрипку. Они проходили между опорами моста Кристиана IV.

— Здесь повсюду охрана, — сказала она, — нам придется поворачивать.

Он настроил скрипку. Неожиданно он понял, что именно он может предложить женщинам: целеустремленность. Ни одна женщина не вступит добровольно в морской спецназ, полагаясь лишь на свой несгибаемый оптимизм и Партиту ми-мажор.[74]

Зажегся прожектор.

— Нельзя ли опереться гипсом на твое плечо? — спросил он.

Он закрыл глаза и начал играть, произнося при этом слова, используя «наложение голоса», чтобы успокоить ее.

— Солдаты обожают музыку, — говорил он. — Когда люди дерутся, всегда звучит какая-нибудь музыка. Но до сих пор всегда выбирались не те произведения. Если бы они вспомнили о Бахе, то избежали бы кровопролития. Такая музыка, как эта, ведет к перемирию. К примирению в зале суда вместо продолжения тяжбы. Мы будем на месте через минуту.

Каспер отдался музыке. Она открыла сердце, как открывают банку очищенных томатов. Его собственное сердце, сердца военных, сердце Стине — он знал, что она вышла на платформу.

Катер медленно прошел вдоль автомобильных покрышек, служивших кранцами. Вокруг них стояла тишина, туман придавал музыке ту камерность, которой обычно не бывает, когда играешь под открытым небом. Словно между Министерством иностранных дел, мостом, платформой и Национальным банком возник вдруг концертный зал.

Сестра Глория выложила алюминиевые рельсы на платформу, сперва безлюдную, потом на ней появились двое военных, двигающихся словно роботы. Каспера подняли из катера.

Рядом со Стине стоял молодой человек — он был в гражданском, но звучал как духовой оркестр. Каспер где-то уже слышал этот звук. Глаза Стине были одурманены музыкой. Все остальные смотрели на Каспера. На инвалидное кресло. Рельсы. Гипс. Египетские повязки. На сестру Глорию.

— Пять минут, — прошептал он. — Речь идет о жизни и смерти.

Душа ее медленно поднималась на поверхность. И наконец сделала глоток воздуха.

— Никогда! — крикнула она.

Из своих повязок он достал квитанцию с рисунком Клары-Марии. Стине взглянула на него. Схватила квитанцию. И спрятала.

Он кивнул в сторону сестры Глории.

— Она из полиции нравов, — пояснил он. — Можешь пригласить меня в свой кабинет. Или же продолжим разговор у них, в полиции.

Лифт был из оргстекла. Молодой человек попытался втиснуться в него, но лифт был рассчитан на четверых, а кресло уже занимало место двух человек. Каспер незаметно оттеснил молодого человека, двери закрылись, они стали спускаться на глубину. При движении вниз из-за изменения давления звуковой спектр смещается. Явление предсказуемое, принимая во внимание присутствие Стине. Как только она оказывалась рядом, то очень скоро все начинало сползать вниз или вверх от привычного диапазона.

Они миновали этаж службы связи, где перед цифровыми коммутаторами сидели люди в наушниках. Лифт остановился. Каспер пропустил Стине вперед. Когда сестра Глория выкатывала его, он засунул два пальца рабочей перчатки в углубление в стопоре двери лифта. Это должно было временно вывести из строя датчик дверей и молодого человека, оставшегося наверху. Молодым людям полезно развивать в себе способность откладывать удовлетворение потребностей.

Они проследовали мимо небольшой столовой, на ходу Каспер прихватил из стопки обеденную тарелку. Никогда не знаешь, что может пригодиться, — все мы ученики Ганса Чурбана.[75] Позади было тихо. Лифт был по-прежнему заблокирован.

Они вошли в огромный зал, квадратный, словно манеж для выездки, но набитый аппаратурой, словно космический корабль. Одна из стен была сплошь покрыта плоскими мониторами, показывающими поверхность моря. На другой стене висело десять квадратных метров метеорологических карт. Рядом стояли консоли с дисплеями радиолокаторов. Десятиметровая гранитная плита, а на ней пять десятков сейсмографов. Дюжина барографов, из которых самый большой был размером с барабан Датской государственной лотереи. Три ряда столов с компьютерами, за которыми сидели молодые люди с телами, вполне пригодными для музыкального порноклипа MTV, и головами докторов наук по геометрии Римана. Свободная стена представляла собой стекло два на четыре метра, выходящее в акваторию порта. Дно было освещено. На фоне донного ила Каспер заметил стайку рыбок.

У помещения был напряженный звук: от вентиляторов, от мегабайт, от роя цифр, от журчания воды в системах охлаждения процессоров. Каспер ощутил внезапную радость. Это был ответ двадцать первого столетия капитанскому мостику капитана Немо. Он обожал естественные науки. И неважно, что естественные науки не любили его. Безответная любовь бывает очень глубокой.

Стине оглядела его повязки.

— У меня было совещание, — пояснил он. — С некоторыми из тех субъектов, которые похитили Клару-Марию.

Она прислонилась к гранитной плите.

— Ее нет уже девятнадцатые сутки, — продолжал он. — Если маленькие девочки отсутствуют более двадцати четырех часов, это не предвещает ничего хорошего. Так что я подумал, не можешь ли ты мне помочь.

Она обернулась, механически, и пошла впереди вдоль ряда компьютеров. Села. Африканка подкатила кресло Каспера поближе к ней.

Это было ее рабочее место. На столе стояла бутылка итальянской минеральной воды. Гиацинт в колбе из пирекса — если это чей-то подарок, то ему бы не хотелось знать, чей именно. Три коротких плотницких карандаша, заточенных ножом. Рядом лежал нож, которым они были заточены. Берестяная корзинка для стружки. Маленькая баночка увлажняющего крема.

Такой же стол, как и любой другой. Квадратный метр столешницы. И тем не менее он создавал атмосферу, вызывающую у посетителя желание разбить здесь лагерь. Здесь был ее аромат, он вдыхал его.

— Мы создали целую сеть, — сказала она. — У нас установлена связь с сейсмологическим отделом в Упсале, с Институтом физики почвы в Бергене. Со всем NORSAR'oм. Британской геологической разведкой в Эдинбурге. Европейско-Средиземноморским сейсмологическим центром в Ницце и Мадриде. У нас есть сейсмостанция на Западном валу. Еще одна в известковой шахте в Мёнстеде. Прямо под нами — семисотметровая скважина для измерений, пробуренная и оснащенная после первых толчков. В ней тысяча семьсот датчиков. Тут у нас сейсмологической аппаратуры больше, чем в Сан-Франциско. Регистраторы «Рефтек». Сейсмографы Мейснера. Военные взрывают для нас пятьсот килограммов динамита в неделю, вибрации улавливаются восьмью сотнями геофонов. Мы можем следить за распространением взрывной волны под землей. Мы измеряем напряженность полей. Плавные изменения напряжения в земных слоях. Локальные изменения магнитного поля. Изменения уровня грунтовых вод и деформацию на каждом квадратном метре от Драгера до Фарума. Четыре биолога по нашему заданию ведут наблюдение за изменениями в поведении мелких грызунов в лесах вокруг Копенгагена. В соответствии с китайской теорией. О том, что животные реагируют на толчки еще до того, как они начнутся. В Потсдаме работает особая группа из Geo Forschungs Zentrum.[76] В моем распоряжении сотня геофизиков, инженеров и техников. Они обрабатывают результаты шести миллионов измерений в сутки. Два раза в неделю один из наших геодезистов — любимец публики — появляется на экране телевизора, на всех каналах, и рассказывает о том, как продвигаются исследования загадочного явления. О том, возможны ли новые толчки. О том, не придется ли эвакуировать большую часть Копенгагена и Зеландии.

Кто-то, похоже, покусился на его перчатку. Каспер услышал, как поднимается лифт.

— Мы сформулировали целый ряд возможных объяснений. Завтра вечером я выступлю по телевизору с итоговым заявлением. Я скажу следующее: как и Исландия, Дания движется к юго-востоку в относительной геологической системе. Но не может продвинуться дальше: Африка движется на север и давит на Евразию. Альпийская складка сдвигается на север. Это привело к взрывному смещению в кристаллической коре. На глубине от трех до четырех километров под городом. Вокруг места смещения находится слой тяжелых скальных пород, что-то вроде Силькеборгской аномалии. Это помешало распространению взрывной волны. Поэтому толчки и не были зарегистрированы в других местах. Единственное наблюдаемое явление — это поверхностное оседание. Есть основания полагать, что больше толчков не будет. Землетрясение трудно прогнозировать. Надежных методов нет. Мы не можем измерить накопление напряжения на больших глубинах. Мы не знаем, сколько может выдержать земная поверхность. И тем не менее наши оценки оптимистичны. Мы следим за ситуацией. До сих пор нет никаких оснований предполагать, что понадобится эвакуация. Мы полагаем, что серьезных толчков больше не будет. Это я скажу завтра вечером.

— Это должно всех успокоить, — отозвался Каспер.

Она наклонилась к нему. При других обстоятельствах он бы наслаждался каждым сантиметром ее движения. Но не сейчас.

— Да, — ответила она тихо. — Ради этого я и буду все это говорить. Есть только одна проблема. Все это ложь.

На какое-то время периферийный слух Каспера подвел его, во время этой краткой рассеянности до них добрался молодой человек с платформы.

— Он должен быть депортирован, — сообщил молодой человек Стине. — Он уже должен был покинуть страну.

Каспер узнал его: это был один из пажей Мёрка.

— Подполковник Брайнинг, — представила его Стине. — В числе прочих отвечает за нашу безопасность.

Офицер встал перед Каспером.

— Его разыскивают, — сказал он. — Он опасен.

Они не смотрели на Каспера. Это было опрометчиво. Нельзя отводить взгляд от великих клоунов. При нем по-прежнему была обеденная тарелка. С полки под одной из висевших на стене досок он взял деревянную указку и стал вращать тарелку в воздухе, потом поймал ее, удерживая на пальце, пересадил на указку, поставил указку на стол и выдвинул вперед инвалидное кресло. Стине, подполковник и африканка, как загипнотизированные, уставились на вращающийся гироскоп. Он выехал вперед и остановился перед Стине.

— Мы арестуем его, — сказал офицер.

За спиной Стине и подполковника взорвалась «веселая кухня» — тарелка оказалась не фаянсовой, она была из настоящего фарфора, это было слышно в то мгновение, когда она рассыпалась облаком осколков.

В тот момент, когда подполковник и Стине резко обернулись, он открыл верхний ящик ее письменного стола. Она никогда ничего не закрывала ни тогда, ни сейчас — она слепо доверяла миру. К сожалению, такое доверие не всегда оправданно.

Сверху лежало несколько денежных купюр, под купюрами — маленькая стопка носовых платков, пахнущих лавандой. Под лавандовыми платками лежала старая знакомая. С черно-белой фотографии в пластмассовой рамке семнадцать на семнадцать на него смотрела Клара-Мария. Он сунул фотографию к себе в бинты и закрыл ящик.

Они обернулись и посмотрели на него. Стине и офицер посмотрели на него. Африканка посмотрела на него. Никто не ожидает, что сидящий в инвалидном кресле человек, обмотанный, как колбаса «чоризо», может что-то предпринять. В ситуации наблюдалось какое-то не вполне совместимое с реальностью раздвоение. И вот в таких условиях приходится работать клоуну.

— Хорошо бы остаться вдвоем, — сказал он Стине.

Офицер покачал головой.

— Есть некоторые вопросы, — пояснил Каспер, — которые мужчина с женщиной могут решать только наедине.

За спиной Стине было нечто, напоминающее дверь шлюза. Она толкнула ее, вошла внутрь. Африканка подняла Каспера вместе с креслом и перенесла через порог, который был высотой сантиметров тридцать. Она вошла за ними внутрь. Закрыла массивную дверь так, как будто та была из картона.

— Брайнинг работает в разведуправлении Министерства обороны, — сказала Стине.

— Вот почему я так хорошо к нему отношусь, — ответил Каспер. — Нам следует помогать талантам из подрастающего поколения не так болезненно, как пришлось нам, переживать детство и период взросления.

Помещение, в котором они оказались, было похоже на огромную кладовку: с большущей раковиной, пылесосами с водяными фильтрами, полками с моющими средствами и узкими металлическими столами, привинченными к стенам. Стены кладовки были из светлого гранита, как в роскошной ванной.

— Это вход в подвалы, — объяснила Стине, — под Национальным банком.

Он достал пластиковую рамку, из рамки — фотографию и положил ее на стол.

— Не было никаких толчков, — сказала она. — Вообще не было.

Любовь как-то связана с узнаванием. Незнакомое может очаровать нас, привлечь нас, но любовь — это рост, медленный рост в среде доверия. С того момента, когда он впервые увидел Стине на берегу, он слышал что-то знакомое, он чувствовал доверие — и сейчас чувствовал. И было что-то еще, сейчас, как и тогда, чужое, недоступное, словно неисследованный континент. Со временем этого не стало меньше.

— Мы же сами их чувствовали, — возразил он. — В ресторане.

— Мы чувствовали вибрацию поверхности земли. Локальную.

— Большие толчки. Восемь по Рихтеру. Я читал в газете.

— Шкала Рихтера отражает общее выделение энергии. Сумму поправки на расстояние до очага и логарифма амплитуды колебаний, измеренной сейсмографом и деленной на период колебаний. Но не было никакой амплитуды. Никаких колебаний земной коры. Эти явления не были землетрясением.

— Оседание?

— Оседание неравномерно. Оно начинается в одной точке и распространяется экспоненциально. Тут же наблюдались совершенно равномерные перемещения.

Она взяла его за отворот пиджака.

— Так называемая зона разлома. Она представляет собой прямоугольник. Размером семьсот метров на полтора километра — плюс впадина через всю Новую гавань. Прямая. Горизонтальная.

Лицо ее было прямо перед его лицом. Она звучала так, как он прежде никогда не слышал. Смесь удивления и отчаяния.

— Землетрясение — это внезапное смещение земной коры плюс последствия смещения. Первичные волны и затем кольцевые вторичные волны, причиняющие ущерб. В данном случае не было никакого взрывного смещения. Только что все было нормально. И в следующую минуту прямоугольник семьсот метров на полтора километра опускается на три метра. И покрывается водой. И так и остается.

— Полости в известняке?

— Оседания в пещерах тоже неравномерны. Они происходят не по отвесу. В результате не получается впадин с ровными сторонами.

В дверь стали громко стучать. Он положил перед ней на стол почтовую квитанцию, поверх фотографии. Квитанцию, адресованную ей. И подписанную удивительно уверенным почерком десятилетней девочки. Он не был уверен, что она ее заметила.

— И тем не менее мы, вероятно, могли бы найти этому объяснение, — продолжала она. — Так бывает в естественных науках. Мы предвидим события задним числом. Я уверена, что нам бы это удалось. Если бы только не количество жертв.

— Никто не пострадал.

— Да. Никто не пострадал. Что ты об этом думаешь?

— Большая удача. Чувствуется рука Божья.

Она остановилась.

— Это что-то новенькое, — заметила она. — В твоем лексиконе. Насчет руки Божьей.

— Я расту. Стремительно развиваюсь.

Он слышал сосредоточенность в соседнем помещении. Кто-то явно замышлял что-то недоброе по отношению к двери. Он подумал о Синей Даме. Он чувствовал, что один из рефренов его жизни вот-вот повторится: как раз в тот момент, когда он начинает входить в глубинный контакт с женским, коллективное бессознательное за дверью сразу начинает готовить шлифмашину и большую дисковую пилу с алмазной режущей кромкой.

— Слишком большая удача, — продолжала она. — Слишком уж повезло. Мы запрашивали прогноз последствий. От полиции, Гражданской обороны, от Комиссии по расследованию аварий при Совете безопасности дорожного движения. Попросили их рассчитать возможный ущерб. На основе материалов Калифорнийского университета, они занимались землетрясениями в крупных городах. Они подсчитали: не менее десяти тысяч погибших. В три раза больше раненых. Повреждения электросетей на миллиард. Канализации — на миллиард. На десять миллиардов ущерба — в основном пожары и осыпания. Первое оседание вызвало ударную волну с волновым фронтом в три метра. Она смела все с тротуаров и с проезжей части вдоль каналов. Унесла с собой восемьсот шестьдесят автомобилей. Шестьдесят метров проезжей части моста Книппельсбро. Прошла мимо восьмисот зданий. В которых было более тридцати тысяч человек. И никто не пострадал. Ни один младенец не утонул. Ни одна машина никого не задела. Ни одной старушке не отдавили мозоль.

Через дверь передалась какая-то вибрация. Великие силы, стремящиеся воспрепятствовать тому, чтобы принц получил принцессу, начали резать.

Стине взяла со стола пластиковую рамку, за фотографией лежал детский рисунок.

— Я получила его за два дня до первых толчков. В письме. Заказном.

Рисунок был раскрашен, тщательно. Каспер увидел замок. С двумя башнями. Рыбок в крепостном рву. Дома и машины. Рыцарский замок. Подъемный мост.

— Это новое здание Министерства иностранных дел, — пояснила она.

Тут он увидел все. Лестницы. Мост. Это был не подъемный мост, ведущий в замок. Это был мост Книппельсбро. Замок не был замком. Это был «Пустынный форт».[77] Город не был городом, это была часть города — Бремерхольм. Она пользовалась чем-то в качестве образца, должно быть картой Копенгагена. В правом углу она поставила подпись: Клара-Мария. 10 лет. И дату. Двадцать четвертое сентября. Это было необычно. Он видел тысячи детских рисунков. На них мог быть указан год. Но никогда не было даты.

И точность. Здесь присутствовала та же точность, что и при воспроизведении клиники Лоне Борфельдт.

— Это карта, — сказала Стине. — Она точная. Если внимательно посмотреть. Вот Национальный банк. Административное здание «Свитзер» в Нюхауне. Гостиница «Адмирал». Мачтовый кран. Сухие доки.

Она склонилась к нему.

— Это карта первого оседания, — объяснила она. — Точная во всех деталях. И послана она за сорок восемь часов до того, как это случилось.

Послышался какой-то новый звук — шипение газа в баллонах. Шлифовальная машина теперь составила компанию ацетиленовой горелке.

— Надо уходить, — сказала африканка.

Стине открыла дверь, которая вела в следующее помещение, пустое, в котором обнаружилась еще одна дверь. Она открыла ее — казалось, что лестница перед ними падает в бездонную тьму.

Каспер попытался собраться, прислушаться, но слух его не работал. Он чувствовал себя ребенком — запеленутым младенцем. Он обратился с молитвой к Деве Марии, он погрузился в молитву и предоставил решение практических вопросов матери.

Африканка сняла трубку со стоящего на столе телефона и набрала номер. Каспер услышал в трубке голос Франца Фибера.

— А потом заберите нас на поверхности, — сказала она.

— Фотография, — сказал Каспер. — В твоем ящике. Этому нет никакого естественно-научного объяснения.

Она никогда не выносила того, что у нее требуют объяснений. Требуют договоров. Она ненавидела все, что, казалось, угрожает ее свободе.

— Она пришла ко мне.

— Куда? — спросил он. — Я — твой двойник, твой вечный партнер — не мог найти тебя. Как это удалось десятилетней девочке?

Африканка положила трубку. Стине выбралась на лестницу.

— Отсюда через канализационный коллектор, — объяснила она, — и кабелепровод между Хаунегаде и Хольменом можно попасть в метро.

Для большинства из нас отношение к любимому человеку связано с каким-то музыкальным произведением. Малер использовал одно адажио, когда делал предложение Альме, для Екатерины и Сергея Гордеевых это была «Лунная соната», для Каспера это была «Чакона». Он слышал ее сейчас — в звуках капающей со стен воды, в эхе туннеля, в дыхании африканки. Она проверила его пульс — на ходу, не останавливаясь, ничего не говоря, но он слышал ее тревогу, то приходя в себя, то проваливаясь обратно во тьму.

Они миновали неосвещенную часть туннеля, она закатила его вверх по полозьям, приподняла кресло, открыла дверь. Они вышли в рассвет — и оказались возле самой станции Нёррепорт. Вокруг было много людей. И их становилось больше и больше. Он всегда старался избегать толпы — в толпе очень много звуков, отчасти из-за этого он остался в цирке. На манеже. С музыкой. Во время представления ты синхронизируешь все остальные звуки со своей собственной системой. В первый раз, когда он победил на цирковом фестивале в Монте Карло — это был «Серебряный клоун», — он после вручения наград медленно побрел от «Гранд Паласа» мимо огромного казино — к порту. Девять из десяти прохожих узнавали его. Он тогда подумал, что, может, это другой способ решить проблему. Главное, чтобы ты был достаточно знаменит, чтобы ты был королем, чтобы твой сигнал был достаточно сильным, — тогда ты можешь заглушить других.

За последующие двадцать лет эта точка зрения существенно изменилась — особенно в последние пять лет. Он осознал, что при большом стечении народа ни виртуоз, ни король не могут чувствовать себя хорошо. Только будучи никому неизвестным можно чувствовать себя в безопасности. На него нынешнего никто не смотрел, а если и смотрел, то лишь задавая себе вопрос, почему же такая принцесса-африканка выбрала себе такого свинопаса в инвалидном кресле.

Кто-то свистнул — три ноты, чистое арпеджио в до-мажоре, это свистели ему. Вот оно, неудобство для нас, заложников собственного обаяния. Его повезли дальше, закатили на платформу, поставили кресло на место в фургоне. За рулем, разумеется, сидел Франц Фибер.

— По отношению к тебе, — сказал Каспер, — я, бездетный, уже начинал чувствовать любовь вроде той, которую отец испытывает к своему сыну. До тех пор, пока, не так давно, не получил информацию, заставляющую меня думать, что я поймал тебя еще на одной лжи. Тот господин, гондолу которого мы с сестрой Глорией одолжили, с небесно-голубыми глазами и лицом цвета говяжьей вырезки, — никакой он не твой водитель. Он почему-то оказался морским офицером, связанным со всем тем, что тут у нас происходит.

Франц Фибер молчал. Каспер придвинул свое кресло ближе к водительскому сиденью. Молодой человек отпрянул.

— Герт Суенсен, — ответил он. — Он из Главного управления территориальных вод. Связан с мирским орденом. Он отвечает за весь транспорт, следующий в блокированный район и из него. Герт помогал полиции искать Каина.

Каспер закрыл глаза. Ужасно быть заточенным — и неважно, как называется твоя камера: манеж или всеми принимаемая версия действительности.

— Мы не позавтракали, — заметил он. — Не осталось ли еще кофе? И капельки арманьяка?

Его сознание выключало само себя, он захотел было настроиться на звук собственного отсутствия — и тут перед его глазами все исчезло.

Он проснулся на больничной кровати в своей келье. Синяя Дама сидела на стуле у его изголовья.

Голова болела так, что по сравнению с этой болью все совокупное похмелье его жизни казалось жалкой ипохондрией.

Какая-то неведомая сила тянула его вниз, влекла куда-то вглубь — за грань бодрствующего сознания. Он услышал чье-то пение. Это был голос Стине.

Все женщины в его жизни любили петь: мать, Стине, Клара-Мария, монахини, Соня, женский хор полиции — одно сплошное удовольствие. Вот только Синей Дамы не хватало. Для полного ансамбля.

Стине рассмеялась, он понял, что это сон, основанный на реальных событиях, и решил остаться в этом сне — его состояние еще не позволяло ему встречаться с действительностью.

Она запела, как бывало тогда — спонтанно, неожиданно. Нежно притянув к себе, она положила его голову к себе на колени. Потом прикоснулась к его щеке. Она гладила его и пела.

Это была классика: Ким Ларсен,[78] группа «Shu-bi-dua»,[79] знаменитые оперы. Голос ее был хриплым, протяжным, было бы здорово, если бы Ларсен, Бунесен[80] и Рахманинов могли слышать ее, — они бы убедились, что их прекрасно понимают. Она добралась до «Арии с драгоценностями» из «Фауста»: «Что это, прекрасный сон, иль я не сплю?» Она напевала «Вокализ» Рахманинова. Она звучала как Рене Флеминг.[81] Использовала лишь половину тонального диапазона. Но так же легко, мгновенно приспосабливая мелодию.

Пальцы ее двигались по его коже в такт музыке. Он начинал понимать, что имел в виду Спаситель, говоря о Царстве Божьем здесь и сейчас, — ее прикосновения и голос создавали вокруг него физический рай на земле.

Неожиданно он почувствовал себя ребенком. Услышал свое собственное звучание, оно было на девяносто процентов женским, он чувствовал себя женщиной — абсолютно все принимающей.

Он ощутил облегчение оттого, что хоть ненадолго можно не быть мужчиной. Не нужно ничего добиваться. К чему-то стремиться.

Он почувствовал любовь в кончиках ее пальцев. Вот сейчас — на короткое мгновение — его приняли. Просто так. Без каких-то особых причин. И вообще — безо всяких причин. Просто потому, что он есть.

Возможно, любовь приходит, когда два человека начинают принимать друг друга без оговорок. И пусть тебя зовут Каспер. И пусть ты всю свою жизнь бесстыжим образом врал женщинам — не исключая и той, которая сейчас гладит тебя по щеке, — врал так, что более уже неизвестно, где начинается действительность Всевышней и где кончаются твои собственные выдумки. И хотя ты перешел столько границ, что уже не знаешь, сможешь ли вернуться назад.

Он почувствовал какое-то беспокойство в ногах. Захотелось убежать. От невыносимой мысли, что такое мгновение почти со стопроцентной вероятностью никогда больше не повторится.

Она плавно перешла к «Bona Nox». Голос был одновременно ласковым и сильным.

Он почувствовал, как открывается тишина. Похожая на какую-то огромную руку, готовую подхватить его. Он открыл глаза. Над ним склонилась Синяя Дама. Она протирала ему лоб влажной салфеткой.

— Ты спал двенадцать часов, — сказала она. — Будешь жить. Дальше.

Синяя Дама сидела на каменной скамье, под мышкой у нее был его футляр со скрипкой. Она не спеша поднялась навстречу и взялась за спинку инвалидного кресла. Африканка исчезла. Игуменья медленно покатила его по тропинке вдоль озера.

Свет и звуки весны ударили ему в кровь, словно буйное вино, словно первый бокал выдержанного шампанского «Krug» урожая лучших лет: в знаменитые сорта шампанского — в тот миг, когда оно оказывается во рту, — жизнь вдыхает сам Создатель, а потом эта жизнь превращается в постоянно возвращающееся воспоминание — фрагментарное, непроизвольное и внезапное, — словно от воздействия галлюциногенов.

Шурша тем, что очень скоро станет буковой листвой, теплый ветерок играл «Весну священную», и тем не менее Каспер слышал, что где-то в весенней музыке сотворения мира притаилась зима. Во вкусе шампанского скрывалась ангостура.

— За тобой пришли двое из Отдела полиции по делам иностранцев, — сказала Синяя Дама.

Она положила скрипку ему на колени.

— В великих духовных традициях, — продолжала она, — учитель не имеет права побуждать ученика задавать вопросы. Даже в самых напряженных ситуациях. Даже если понятно, что другой возможности задать вопрос может и не представиться.

Голос ее был серьезным. Но ему показалось, что на самом деле она его слегка поддразнивает. Он почувствовал прямо-таки физическую неприязнь. Никакого сочувствия с ее стороны!

— Совершенно ясно почему, — продолжала она. — Учитель не может создать открытость в ученике. Ни один человек не может заставить другого открыться. Мы можем только ждать. И попытаться проникнуть внутрь, если эта открытость возникнет. Правда, похоже на твою профессию?

Она остановилась. Нет, все-таки он услышал ее сочувствие. Оно не имело границ. Оно охватывало Багсверд со всеми прилегающими районами. Она действительно его поддразнивала — теперь он в этом не сомневался. И еще в ее сочувствии звучала нота банальной грубости.

Она говорила, обращаясь прямо к его мыслям.

— Некоторые мировые религии зашли слишком далеко. Стремясь отделить зло от добра. Христианство — не исключение. Это не значит, что не нужно проводить границу. Но если деление это будет слишком жестким, оно перестанет быть гуманным. Мне всегда очень нравился Лейбниц. В «Теодицеи» он говорит, что Бог — все равно что какая-нибудь кухарка. Вот она испекла хлеб, постаравшись как могла. В результате — все имеет значение. В том числе и подгоревшая корочка. В каком-то смысле зло также происходит от Бога. Иначе невозможно было бы жить на этом свете. Нам, людям. Со всеми нашими недостатками. Я всегда чувствовала, что Лейбниц — великий старец. Мы просто еще не успели его канонизировать. Живи он сейчас, он вполне подошел бы мне как мужчина.

Каспера передернуло, и он чуть не свалился со своего кресла. Нахальство, конечно, не порок. Но кто, кроме клоунов, имеет патент на нахальство? В церкви, во всяком случае, ему места нет. Церковь должна выдерживать определенную тональность. Это нам, простым смертным, дозволено пользоваться диссонансными интервалами.

Кресло остановилось у скамейки, она села.

— Одноразовое тело, — продолжала она. — Так мать Рабия называла нашу физическую оболочку. Она неотделима от сексуальности. Ни один человек, все еще сохраняющий физическую оболочку, не может быть полностью лишен сексуальности. Я бы не могла обойтись без мужчин. Все еще не могу. И никогда не смогу.

Она беззаботно засмеялась, как маленькая девочка. Каспер почувствовал на губах вкус шампанского. Он услышал новый звук. Это был более глубокий уровень доверия. Звук этот происходил из его собственной системы.

— Я хочу задать один вопрос, — сказал он.

Кроме него и сестры Глории, в помещении находилось пять человек: Синяя Дама, Мёрк, женщина со Странвайен, которая потом перевязывала его в полицейской префектуре, человек со свекольным лицом и изумрудными глазами. Кроме них — хорошо одетый старик из Министерства по делам церкви, Вайдебюль. Они сидели за прямоугольным столом, за которым Каспер впервые увидел мать Марию. На столе стоял магнитофон «Награ».

— Мы говорили с Кларой-Марией, — сказал пожилой человек, — по телефону, несколько раз, мы успокоились. Мы полагаем, что она вот-вот вернется домой. Мы знаем о том договоре, который вы заключили с Приютом. Вы выполнили вашу часть договора. На улице вас ждет патрульная машина. Она доставит вас в главный монастырь в Аудебо. Где готовы вас принять. Там вы и останетесь, пока не вернутся дети и не будет принято решение по вашему делу.

— Господин Вайдебюль — пояснила Синяя Дама, — юрист, консультант Министерства по делам церкви, член правления как Приюта, так и благотворительного фонда.

Мужчинам трудно приукрасить себя. И с годами легче не становится. Вайдебюлю было, похоже, за восемьдесят, время лишило его тело всякой формы. Но его портной совершил христианское чудо. В отношении торса голубой пиджак осуществил воскресение плоти. Но портные не могут ничего сделать с тем, что выше воротничка. Выше мужчина походил на черепаху. Однако не стоит недооценивать черепах. В начале шестидесятых, когда на ярмарках еще встречались артисты с дрессированными пресмыкающимися, Каспер видел, как черепахи из русского цирка, которым было по несколько сотен лет, спариваются. Они вопили как взрослые люди.

— Министерство внутренних дел обещало нам продлить ваш вид на жительство, — продолжал юрист. — И походатайствовать перед Налоговым управлением. Министерство интеграции внесет ваше имя в следующий законопроект о предоставлении гражданства. Фолькетинг принимает решение о гражданстве дважды в год — в июне и в октябре. Уже первого июля мы можем получить для вас датский паспорт. Полюбовное соглашение с Налоговым управлением — к первому сентября. Переговоры с испанскими властями — в течение осени. До Нового года вы возвращаетесь на большую сцену.

Настроение в помещении было пасторальным, светло-зеленым, в фа-мажоре — как в Шестой симфонии Бетховена. Как будто все семейство собралось, чтобы рассказать прадедушке, что его отправляют в дом престарелых, а он отнесся к этому совершенно спокойно.

Каспер посмотрел на Синюю Даму. Ее лицо было непроницаемым.

— А нет ли, — спросил он, — у нас, случайно, записей разговоров с Кларой-Марией?

Женщина из Государственной больницы наклонилась и включила магнитофон.

Какой-либо шум на пленке отсутствовал. Не было слышно никаких гудков. Только легкий скрежет, когда взяли трубку, и женский голос — это была Синяя Дама. Звонил мужчина.

— У нас в гостях Клара-Мария. С ней все в порядке. Она хочет поговорить с вами. Она пробудет здесь примерно неделю. Потом вернется.

Это был голос Каина.

Для обычного слуха стало тихо. Для Каспера — или для его фантазии — кто-то двигался по большой комнате, по ковру. Трубку передали в другую руку.

— Мария. Это я.

Она не сказала «мать». Просто «Мария».

— Со мной все в порядке. Я вернусь через неделю. Не беспокойтесь.

Игуменья сказала что-то, Каспер не расслышал, что именно. Голос ее был невыразительным. Снова заговорил мужчина.

— Вам будут звонить каждые три дня.

Связь прервалась.

Все смотрели на Каспера.

— А следующая запись? — спросил он.

— Да, они звонили еще раз, — сказал юрист. — Как и обещали.

Женщина поменяла пленку и перемотала. На этот раз был слышен звонок. Это значило, что первая запись была сделана с автоответчика Приюта. Потом они поставили «Нагру». В ожидании следующего звонка.

Гудок был немного слабее и медленнее. Звонили с мобильного телефона. Ответила Синяя Дама. Возникла небольшая пауза. Потом появился голос Клары-Марии.

— У меня все нормально. Не беспокойтесь. Я скоро вернусь. Через несколько дней. И Бастиан тоже.

Связь прервалась.

Они посмотрели на Каспера.

— Последний звонок — это fake,[84] — сказал он. — Они проигрывают хорошую цифровую запись, наверняка цифровую кассету, перед мобильным телефоном, в машине, которая едет по магистрали. Чтобы нельзя было определить их местонахождение. Это ни о чем не говорит. Нельзя даже сказать, жива ли она.

Светло-зеленый свет в комнате потускнел.

— Дети обладают каким-то провидческим даром, Клара-Мария предсказывала первые толчки. Она нарисовала карту их распространения и отправила ее одному специалисту. Люди, связанные с компанией «Конон», скупили земельные участки в Сити. И планируют, вероятно, некий аукцион.

— Вы работаете в цирке, — заметил юрист. — Вас всегда окружали гадалки и астрологи. Все это чепуха. Никто не может предсказывать будущее.

— Это не обыкновенные дети, — сказал Каспер. — Я встречался с ними. Они прошли совершенно особую подготовку.

Он посмотрел на Синюю Даму. Ее лицо ничего не выражало.

— Вы что-то от меня хотите, — сказал Каспер. — И собрались тут не только для того, чтобы посидеть рядышком. Хотя, конечно, отчасти и ради этого. Вы хотели узнать мое мнение о записях. Но есть что-то еще.

Юрист кивнул.

— Мы хотим попросить вас помалкивать обо всем. И «попросить» — не совсем верное слово. Мы хотим обратить ваше внимание на тот факт, что у вас нет никакого выбора. Сейчас вас увезут. Дело это закрывается. Завтра у вас будет надежный адвокат. Через две недели вы окажетесь на свободе, получив извинения от полиции. И в течение этих двух недель вы не будете отвечать ни на какие вопросы. Это право подозреваемого. И вы им воспользуетесь. Вы будете молчать, закрывшись как устрица. Потому что, если вы поступите иначе, вы потеряете все. Вы больше не вернетесь сюда, больше не увидите детей, вы лишитесь всей юридической и дипломатической поддержки.

Он посмотрел на Каспера и кивнул. Показывая тем самым, что разговор окончен.

— Мы благодарим за помощь, — продолжил он. — От имени Приюта и от имени полиции. И желаем скорейшего выздоровления.

— Я видел этих людей, — сказал Каспер. — Дети не вернутся.

— На сегодня все, — сказал юрист.

Инвалидное кресло немного задержало Каспера. Но недостаточно, чтобы кто-нибудь успел среагировать. До того, как он перегнулся через стол и приподнял старика со стула.

— Мы их больше не увидим, — прошипел он. — Их вывезут из страны. Они — безграничная золотоносная жила. И когда это случится, я доберусь до тебя.

Два трубных ключа, смонтированных на домкратах, обхватили сзади запястья Каспера. Это африканка посадила его назад в кресло.

— Я вам нужен, — произнес он. — Я слышу ее. Я их обоих слышу. Дайте мне дюжину полицейских. Двадцать четыре часа.

Они встали.

— Вам уже за сорок, — заметил юрист. — С возрастом слух ослабевает. В геометрической прогрессии.

— Это правда, — сказал Каспер. — Я уже не могу с уверенностью отличить «Schaffhausen» от других «Grand Complication». Что же там у вас за часы?

Все присутствующие в помещении посмотрели на юриста. Тощие, голые, костлявые запястья выросли из рукавов, из белоснежных манжет. Часов на руках не было.

— В кармане жилета, — уточнил Каспер.

Еще раз ему удалось встать из кресла, прежде чем сестра Глория добралась до него. Одним плавным движением он вытянул часы из кармана юриста и положил их на стол.

Корпус часов был из золота. Во всем остальном они казались ничем не примечательными. Ремешок был коричневым, кожаным.

Каспер перевернул часы. Непримечательность исчезла. Оборотная сторона часов была из сапфирового стекла. Через стекло были видны подробности всего многообразия механизма из золота. Из тысячи пятисот деталей.

— «Il Destriero Scafusia», — констатировал он. — «IWC», Шаффхаузен, Швейцария. Несколько более тяжелый звук, чем у всех остальных «Grand Complication». Из-за золота. Самые дорогие наручные часы в мире. Как насчет христианского смирения?

Черепаха начала краснеть.

— Давайте уже отправим его, — предложила она.

Синяя Дама подняла руку. Это всех остановило.

— Он еще не получил благословения, — заметила она. — Это последняя часть контракта. Я провожу его в церковь. Это займет не более десяти минут.

Она закрыла за ними ворота, во дворике, кроме них, никого не было. Даже находясь в укрытии, он чувствовал, что поднимается ветер. Она помогла ему встать с кресла. Подала костыли. С физической точки зрения он начинал выздоравливать.

— Вы знаете все, — сказала она, — что касается детей. Но они не могут признать это публично. Они не ожидают, что детей вернут. Они планируют захват.

— Я мог бы им пригодиться, — сказал он. — Это я их выследил. Я знаю кое-что, чего они не знают. Я должен там быть.

Они стояли перед церковью. Миниатюрной, словно домик на садовом участке.

— Одна из самых маленьких в мире церквей с планом в форме креста, — объяснила она. — И одна из самых красивых. Построена в тысяча восемьсот шестьдесят пятом, одновременно с Русской церковью на улице Бредгаде. Когда Восточная церковь пришла в Данию. Одновременно с тем, как Грундтвиг опубликовал свои переводы византийской мистики света.

— Выпустите меня, — сказал он. — Не может быть, чтобы отсюда не было какого-нибудь другого выхода.

— Ты не сможешь идти без костылей. И даже с костылями ты уйдешь не очень далеко.

Это было правдой. Она открыла двери, они вошли внутрь.

— Narthex.[85] Некрещеным дальше нельзя.

Внутри было прохладно и тихо.

Церковь была обращена на юг. Он обдумывал, не разбить ли ему один из витражей. Добраться до берега. Найти катер. Он знал, что все попытки побега обречены на провал.

Она распахнула еще одну дверь, и он сделал шаг назад.

Сначала показалось, будто перед ними огненная стена. Потом он понял, что это иконы. Стена икон. Освещенных струящимся сверху солнечным светом — откуда-то из прорезей в купольной конструкции. Свет этот разлагал живописные плоскости на огонь различных цветов. Золотой огонь. Серебристый. Пурпурный, синеватый жар, зеленые огоньки, словно это поверхность пылающей воды. А в огне — тихие, четкие фигуры. Спаситель, ребенок, женщины. Святые. Еще женщины, несколько детей. Еще один Спаситель.

— Здесь мы играем, — сказала она. — Каждый день. Греем вино до двадцати семи градусов. Протыкаем хлеб палочкой. Поем. Танцуем. Космический цирк. Тебе бы понравилось.

Он отодвинулся от нее.

— В испанском уголовном праве перечислены случаи, подпадающие под амнистию, — сказала она. — Например, если обвиняемый навсегда уходит в монастырь. В этом случае его шансы значительно увеличиваются.

Она загородила ему дорогу. Что-то тянуло его через порог, по направлению к стене икон, может быть — их звучание.

— Я некрещеный, — сказал он.

— В особых случаях, — ответила она, — приходится пренебрегать условностями.

— Я всегда старался никого не обижать, — заметил он. — Чтобы билеты лучше продавались.

— У тебя есть пять минут, — сказала она. — Может, тебе стоит забыть про билеты. И сосредоточиться на главном.

Он вышел вперед и встал под куполом. Перед стеной света.

— У нас есть два греческих слова для исповеди, — сказала она. — Penthos — печаль. И metanoia — перемена мыслей.

Он проследил за ее взглядом. В небольшом боковом приделе стоял миниатюрный фургон из промасленного палисандра — на колесиках.

— Мы, — сказала она, — и еще несколько конгрегаций Восточной церкви сохранили институт исповеди. Разве можно найти лучшее место для последних пяти минут?

Он сделал шаг вперед и открыл дверь. Площадь исповедальни была не более квадратного метра — как туалет в цирковом вагончике. У стены стоял раскладной стул с плюшевой обивкой. Каспер сел. Прямо напротив его лица было окошечко из тонированного стекла с мелкими отверстиями. Он закрыл за собой дверь. Зажегся слабый свет, похожий на свет лампы, используемой при цветной фотопечати. Через дерево и стекло он слышал, как по другую сторону усаживается женщина. Вся эта ситуация была неким символом взаимоотношения мужского и женского. И отношений между Богом и людьми. Страстное желание установить контакт — но при этом тончайшая разделяющая мембрана.

— Я хочу исповедаться, — сказал он.

— Я вас слушаю.

Это не был голос игуменьи. Он отказался от попытки определить, кому может принадлежать этот голос. Он пришел не для того, чтобы классифицировать, он пришел для того, чтобы отдать себя безоговорочно.

— У меня на душе очень большое горе, — сказал он.

— Вы пытались молиться?

— Как мог. Но этого оказалось недостаточно. Меня покинула женщина.

— Чем вы это заслужили?

Вопрос сбил его с толку. Он попытался собраться с мыслями.

— Я слишком широко открыл свое сердце, — ответил он.

— И что же нам теперь делать? Канонизировать вас?

Сначала он не поверил своим ушам. Потом открыл дверь, сполз со стула. Плюнув на костыли, бросился к другой двери фургончика на четвереньках и рванул ее — все это одним движением.

Она была в сине-серой форме, и сначала он увидел только это. Потом она сняла головной убор, и он увидел ее волосы и ее лицо. Он знал, что это будет Стине. И тем не менее не знал.

— Ты злоупотребляешь искренним доверием верующего, — сказал он.

— Ты находишься там, куда входить запрещено. Это святотатство.

Пальцы его сжались в кулак, чтобы нанести удар, она вскочила со стула, как кошка, — без всякой подготовки. Он замешкался — и опоздал. Применение грубой силы должно быть спонтанным и быстрым. Преднамеренная жестокость бесчеловечна.

За его спиной стояла Синяя Дама.

— У тебя есть четыре минуты, — сказала она. — Потом тебя отвезут в Аудебо. А Стине — на работу.

И она исчезла.

— Ты с ними заодно — во всем этом надувательстве. И тогда тоже была заодно. Ты была карнавальной монахиней.

Она ничего не отвечала.

Ему хотелось сесть, но сидеть было не на чем. Он чувствовал, как все тело у него немеет. Давний паралич. Возвращающийся всякий раз, когда им принимались манипулировать женщины. Не только в этой жизни. Во многих его прошлых жизнях.

— За тобой — грандиозное объяснение, — сказал он. — Тебе придется мне все объяснить. Но не сейчас.

Она по-прежнему молчала.

— Они до сих пор не нашли детей. От меня хотят избавиться. Меня сейчас увезут. На улице ждет патрульная машина.

Он смотрел в сторону. Чтобы не видеть ее лица.

— Все мы когда-то предаем ребенка, — продолжал он. — Это неизбежно. Вот почему я не хотел детей. Вот в чем настоящая причина. Но сейчас я все-таки что-то обещал ребенку. Кларе-Марии. Я обещал, что вернусь за ней. Я обязан выполнить это обещание.

— Почему? Ты ей почти чужой человек.

Он пытался подобрать слова, взгляд его упал на лежащий на алтаре хлеб.

— Когда я был маленьким, когда мне было столько, сколько ей, и нам давали хлеб, прямо из печи, или конфеты, мы делились с остальными. Нас всегда было много, детей артистов, и мы всегда хотели есть. Делились все. Мы кое-что понимали, притом что это никогда не было сформулировано. Мы знали, что хлеб вкуснее, если им делиться. Мы не пытались это объяснить. Но это было чисто физическое ощущение. Вкус был другим. Потом это забывается, и я забыл. Но в последние дни несколько раз вспоминал об этом. Мы тогда понимали, что самое важное не может существовать только для тебя одного. Если кто-то один голодает, то все чувствуют голод. Так же и со счастьем. Не существует твоего отдельного счастья. И свободы. Если она несвободна, то я тоже несвободен. Она с таким же успехом могла быть на моем месте. Наверное, так чувствуешь, когда любишь человека.

Она поняла его. Он слышал это. Купол над ними сфокусировал звуки, словно они стояли на манеже. Мгновение было полнозвучным.

— Чем я могу помочь? — спросила она.

— Сними, пожалуйста, одежду.

Ее звучание погасло, как будто ее ударили железным прутом по голове.

Он снял пиджак. Начал расстегивать брюки. Действовала у него только правая рука. Стоящая перед ним женщина напоминала лунатика.

— Мы поменяемся одеждой, — продолжал он. — Это единственный выход. На улице стоят две полицейские машины. Машинами тоже поменяемся. Тебя отвезут под домашний арест в Аудебо. Когда вы будете на месте, ты во всем признаешься. Меня же повезут в город. Я найду способ, как от них избавиться.

Она не двигалась. На нем остались только трусы-боксеры. Медленно нарастало ощущение совершаемого святотатства.

— Ты, похоже, совершенно не в себе, — заметила она.

Он почувствовал полное спокойствие — как перед крупным блефом в покере. Настроился на женское. На то, что, если будет необходимо, он потеряет все.

— Эти ребята на улице, — продолжал он, — полицейские, они не видели тех, кто забрал Клару-Марию. А я видел. Это не добренькие старички и старушки. Это злой король и злая королева. Детей никто и не думает возвращать. Их увезут.

Она пристально смотрела на него. Потом подняла руки и расстегнула первую пуговицу.

— Отвернись, — сказала она. — И закрой глаза.

Отвернувшись, он прижался лбом к ароматному дереву исповедальни.

Он настроил слух на ее наготу, на ее кожу. Ему не нужно было видеть ее, чтобы утонуть в ней. Это было одно из примиряющих с действительностью преимуществ такого слуха, как у него. Можно встать перед дверью в женскую раздевалку в бассейне и увидеть все, что внутри.

— Заткни уши, — сказала она. — Или все наши договоры отменяются.

Он заткнул уши.

Она похлопала его по плечу, он обернулся. На ней была его одежда. Стине более, чем когда-либо прежде, походила на саму себя. Пиджак, рубашка и брюки подчеркивали ее женственность. Есть люди, суть которых не может скрыть никакая одежда.

Он надел ее блузку, затем голубой халат, он поймал свое отражение в окне, выходящем во двор, потом заправил волосы под платок.

— Солнечные очки? — попросил он.

Из стоящей на полу сумки она вытащила солнечные очки и маленькое зеркальце.

Если бы в его распоряжении было двадцать минут и гримерный набор, он смог бы как-то изменить свое лицо. Теперь же не оставалось ничего иного, как спрятать его. Он надел солнечные очки, нашел в сумке носовой платок, развернул его и прижал к лицу, как будто хотел сдержать рыдания.

Он надел ее сандалии, у них был один размер. Его всегда восхищали ее ступни — большие, сильные, плоские, пальцы впереди расходились веером, он слышал, как много она бегала босиком в детстве — по полянам Скагена, по паркетным полам в «елочку», по утрамбованным газонам и частным пляжам. Он бросил последний взгляд на костыли. И они со Стине пошли.

Несмотря на боль, он погрузился в свою женственность. Почувствовал яичники. Ощутил тяжесть женской походки, упругость шага, легкое покачивание бедер. Она открыла дверь. Во дворе их встретил порыв ветра.

— Это черт знает что, — сказала она.

— Ты очень убедительно выглядишь, — отозвался он. — Очень по-мужски. За дверями стоит мой чемодан. Возьми его в руки. Иди так, как будто он тяжелый. Когда женщины и мужчины несут что-нибудь тяжелое, их походка похожа. Приподними чемодан, чтобы он частично заслонял тебя. Садись на заднее сиденье и не разговаривай с ними.

— Это плохо кончится.

— Это обречено на успех. Это архетип успеха. Как в «Фиделио».[86] Она ищет своего возлюбленного в подземном мире. Переодетая мужчиной. Когда влюбленные действительно становятся близки, им приходится открыть противоположный пол в самих себе. По другую сторону этого путешествия они обязательно воссоединятся.

— По другую сторону я больше никогда тебя не увижу.

— Ты сбежишь от них. Ты убедишь африканку и Франца Фибера. Они мои верные помощники. Вы возьмете машину. И заберете меня в Государственной больнице. Через час.

Синяя Дама, похоже, ждала их. У бассейна. За кустами. Прислушиваясь к воде. И вот они оказались перед ней.

Она оглядела их. Впервые за все время он услышал, что она потеряла равновесие и действительно потрясена. Но почти мгновенно тишина восстановилась.

Она не будет кричать. Вот сейчас она повернется, пересечет двор и позовет Мёрка, никак не нарушая всеобщего спокойствия. Как только она повернется, он завяжет ей рот платком. Это будет еще один шаг к этическому упадку — применение грубой силы по отношению к пожилой даме и настоятельнице монастыря. Но другого выхода у него просто нет.

Она посмотрела мимо Каспера прямо на Стине. На ее мужскую одежду и стрижку «под пажа».

— Каспер Кроне, — сказала она, обращаясь к Стине. — У входа вас ждут двое полицейских. Стине, пройдите к воротам, там стоит патрульная машина. Они обещали подвезти вас до города. Да пребудет с вами Господь!

Перед входом стояли две машины: полицейская патрульная и гражданская «рено». У патрульной машины стояли двое полицейских. Он пошел к «рено». Преодолевая порывы ветра. Из «рено» вышли два монаха.

Посмотрев на них, он услышал двоякую реакцию. Смесь удивления и сочувствия из-за носового платка и слез. И трепетание пробужденных инстинктов, которые такая женщина, как он, должна вызывать у мужчин, если они не певцы-кастраты и не ангелы.

Они открыли ему дверь, он сел на заднее сиденье.

Стине вышла из здания, прикрыв лицо лацканом пиджака. Мёрк следовал за ней, рядом шла Синяя Дама, она и обратилась к полицейским.

— Я попросила его закрывать лицо, — объяснила она. — Его надо оградить от возможных контактов с прессой. Нам не нужно, чтобы его кто-нибудь узнал.

Машина, где сидел Каспер, завелась и выехала на шоссе.

Тяжелые занавеси были задернуты, жалюзи закрыты, единственный свет в комнате происходил от плоского монитора компьютера и от ночника, стоящего рядом с кроватью. Лицо Максимилиана Кроне было похоже на кожаную маску, на лицо человека из Граубалле.[88] Глаза его были закрыты. За прерывистым дыханием Каспер слышал работающее на пределе сердце. Из-под одеяла торчала ступня, лодыжка была покрыта стазами.

Больной открыл глаза.

— Сделки были зарегистрированы на Хестемёллестрэде десять минут назад. Это означает переход права собственности. Аукцион состоялся.

Максимилиан нащупал золотые очки на столике рядом с кроватью. От плеча до ладони рука была тощей и морщинистой, словно птичья лапа.

Он надел очки и посмотрел на Каспера. На наряд монахини.

— Я рад, — сказал он, — что ты тут, у моего смертного одра, показываешь себя с лучшей стороны.

— Я только что сбежал от полиции.

— Это я и имел в виду, говоря «с лучшей стороны».

Каспер едва различал слова — голоса почти не осталось.

— У меня есть друзья в офисах с окнами на порт, — прошептал Максимилиан. — Я позвонил им. Они слышат, что я говорю с ними из могилы. Они готовы уже в штаны наложить. Я звоню, чтобы пожелать счастливого Рождества, — говорю я. Потому что нет никаких оснований предполагать, что я смогу поздравить вас вовремя. И еще звоню, потому что вы должны немедленно отменить все заседания правления, сесть у окна с биноклем и смотреть на Типпен. На «Конон». Они сообщают, что на крыше что-то происходит.

Дверь открылась. В комнате появилась Стине, все еще в мужской одежде. За ней африканка и Франц Фибер. Больной не слышал, как они вошли.

Каспер достал ваучер на такси. Набрал номер Мёрка.

— Слушаю.

— На крыше «Конона» что-то происходит, — сказал Каспер.

— Откуда вы знаете? В Аудебо, без всякого контакта с окружающим миром.

— Я проделал трюк с исчезновением. Я в Копенгагене. В непосредственной близости от всего происходящего.

Каспер слышал его дыхание — ми-минор в состоянии стресса, истерзанное горем и беспокойством.

— Меня отстранили, — сказал Мёрк. — Министр сам взял на себя руководство. Еще одна ошибка — и меня отправят на пенсию. Я не смогу никому даже признаться, что говорил с вами по телефону.

— Полицейский вертолет. Всего десяток полицейских. Речь идет о жизни двоих детей.

— Отправляйтесь в Аудебо. Наслаждайтесь покоем. Подготовьте следующий шутовской номер. Послушайте «Петю и волка» Прокофьева. Или просто катитесь к чертовой матери!

Трубку положили. Стине подошла к кровати.

Она обняла больного. Погладила пальцами кожаную маску. Против всех законов природы лицо Максимилиана чуть-чуть засветилось. Как будто тело пробудили из мертвых. Каспер слышал о чем-то подобном и прежде. Невестки иногда могут построить мост через Филиппинскую впадину между отцами и сыновьями.

— Мне всегда казалось, что мы с тобой прекрасно друг друга понимаем, — прошептал Максимилиан. — В нашем страдании. Будучи связанными судьбой с этим вот маргиналом-трансвеститом. Но когда я вижу тебя в его одежде из комиссионного магазина, то я, черт возьми, начинаю сомневаться.

Каспер отодвинул в сторону парчовую занавеску. Поднял жалюзи. Сначала свет показался ослепляющим. Он посмотрел на Северную гавань. Типпен был скрыт за контейнерным портом и офисными зданиями.

— Я найду оружие, — сказал он. — И проникну туда. По-другому. С улицы. Не было еще препятствия, которое я не смог бы как-нибудь преодолеть. Я обещал ей.

Он слышал сочувствие окружающих. Отца. Стине. Синей Дамы. Он огляделся. Настоятельницы в комнате не было. Она, должно быть, была где-то внутри него. Например, в сердце. Он слышал не голос, а то, что она хотела сказать. Что он израсходовал всю свою энергию. Что он не прорвется туда.

Максимилиан поднял мобильный телефон. Голос его был слишком слаб, и трудно было разобрать, что он говорит. Они склонились над ним.

— Они позвонили, — сказал Максимилиан. — Мои братья по ложе, с Хольмена. Люди из «Конона» пытаются посадить на крышу вертолет. Хотя ветер двадцать метров в секунду.

— Сколько у нас есть времени?

Вопрос задала Стине. Он не понял почему.

— Час.

Ответил ей Франц Фибер.

— Они не смогут посадить вертолет в такую погоду. Но ветер начинает стихать. Через час это станет возможно.

— Мы можем быть там через час, — сказала Стине.

Каспер уставился на нее. Покачал головой.

— Когда-то ты положился на меня, — сказала она. — Можешь еще раз попробовать.

Что-то в нем сдалось. Или лопнуло. Как пружина в какой-то механической игрушке. Внутри него началась молитва. Обращенная к женскому. Деве Марии. Марии Магдалине.

— Хорошо, — ответил он.

Она повернулась на каблуках.

Перед Каспером с кровати поднимался Максимилиан.

Это было все равно что смотреть прямо в могилу. Он был костлявым, словно выживший узник Нойенгамма. И весил, должно быть, меньше пятидесяти килограммов. Его поддерживали уже не биологические процессы. А только воля и нефизическое воодушевление.

— Я пойду с вами, — заявил он.

Каспер поднял руку, чтобы остановить отца. Сестра Глория сделала шаг к больному. Взяла его под руку.

— У моего народа, — сказала она, — луо — на войну всегда берут хотя бы одного представителя мудрой старости.

— И что, выбирают кого-нибудь с болезнью Альцгеймера в последней стадии?

Африканка и Максимилиан прошли мимо него. Каспер поковылял за ними. Прихватив с кровати больничный халат. Он накинул его отцу на плечи.

Монастырская «скорая помощь» стояла на парковке со стороны Фэлледпаркен, рядом с больничной гостиницей. Только сейчас Каспер увидел, что она такая же, как и машины «скорой помощи» Государственной больницы, разве что на дверце монастырской был нарисован Крест Дагмары.[89] За рулем сидел Франц Фибер.

На носилках стоял чемодан Каспера. Стине открыла его. Вместо вещей Каспера в нем теперь лежали тонкие голубые комбинезоны. Стопка длинных тонких перчаток.

Стине развернула комбинезоны и раздала их. Все, включая Каспера, облачились в них, не задавая вопросов. Максимилиану пришлось снять халат, чтобы переодеться, на минуту он остался в одних трусах. Каспер отвел взгляд.

Стине раздала налобные фонарики — маленькие пластмассовые капсулы со светодиодами, крепящиеся на голове при помощи резинки. Она зажгла свой фонарик. Несмотря на то что был день, «скорая помощь» осветилась резким голубым светом.

Стине посторонилась, африканка ухватилась за кольцо в полу и потянула его. Полтора квадратных метра днища машины поднялись вверх. Каспер посмотрел вниз на знакомый геометрический рисунок — меандр. Оказывается, «скорая помощь» стояла над крышкой канализационного люка.

Стине протянула африканке крюк, прикрепленный к кольцу. Сама она держала в руке такой же крюк. Крюки идеально подходили к двум отверстиям в массивном металлическом диске. Женщины с легкостью втащили крышку в автомобиль и отбросили ее на пол, словно это был какой-нибудь пластмассовый ящик.

В «скорую помощь» снизу повеяло холодом. На месте крышки в темноту уходил туннель. По одной стороне туннеля вниз спускался ряд приваренных скоб.

Спрыгнув в эту дыру, Стине исчезла — мгновенно, словно иллюзионист. Каспер посмотрел ей вслед — она стояла, держась за скобы, уже на трехметровой глубине.

— Следующий — Каспер, — скомандовала она.

Он слышал свое доверие к ней. На самом деле оно никуда и никогда не девалось. На самом деле он всегда знал, что именно за ней он без колебаний готов последовать даже в преисподнюю. Главное, чтобы она не возражала.

И тем не менее он перекрестился. Маленькое крестное знамение. Не очень-то бросающееся в глаза. Тщательно настроенная молитва. И вот он последовал за ней.

Внизу оказалось холоднее, чем он ожидал. Вслед за ним спустилась африканка. На левой руке она несла Максимилиана — с легкостью, словно тряпичную куклу. Каспер увидел, что под мышкой у нее зажаты два пластиковых пакета с жидкостями, трубки от которых тянулись к иглам в руке его отца.

Сначала это было похоже на свободное падение. Поливинилхлорид почти не создавал трения, казалось, что мчишься на воздушной подушке. Он перестал сопротивляться движению, отклонился назад, почувствовал где-то рядом со своим ее тело. Единственным звуком был едва различимый шелест соприкосновения ткани одежды и внутреннего покрытия трубы. И далекое, чуть слышное предчувствие того, что ждет впереди.

Траектория становилась более пологой.

— Еще несколько минут, — прокричала она. — Это самые длинные «американские горки» в Северной Европе. После завершения работ «Орслеф» пригласила руководителей отделов прокатиться. Нам дали по бокалу шампанского в руку. Это труба высокого давления. Никаких клапанов. Никаких швов.

В воздухе ощутимо повеяло холодом.

— Ты ездил к моим родителям, — донеслось до него.

Его отвезли на авиабазу Вэрлёсе, в ту ее часть, которая еще осталась в ведении военно-воздушных сил. Там, поблизости от блокированного района, изрытого пробуренными отводными каналами и окруженного предупреждающими табличками с надписью «Загрязнение», стояли несколько приземистых бараков, наполовину утонувших в песке.

Когда они проезжали через Йонструп, пошел дождь. И лил, не переставая, все три дня, пока его допрашивали.

Он проснулся при свете дня, льющегося сквозь решетки на окнах. Ему удалось подняться на ноги. Со второго этажа он смотрел на бассейн и на Фэлледпаркен. Он находился в отделении А Государственной больницы, это было закрытое отделение.

На нем была больничная одежда. Футболка и пижамные штаны. На столе лежал его лотерейный билет, авторучка, четыре кроны и семьдесят пять эре. Ботинки они забрали.

Он лёг и некоторое время лежал совершенно неподвижно. Пытаясь договориться со своей нервной системой.

Из динамиков придорожного кафе было слышно, как какой-то саксофонист безуспешно пытается выплатить какую-то часть нашего общего долга Джону Колтрейну.

Из радиоприемника припаркованного автомобиля доносилось пение Чета Бейкера в записи тех времен, когда он еще был похож на Дина Мартина — с зубами во рту и волосами на голове. Это был такой свинг, который, по представлениям Каспера, могли бы играть лишь для небесного воинства, окружающего престол Господень.

От небольшого открытого бассейна доносились детские голоса и смех, сплетавшиеся во фрагменты второго Бранденбургского концерта. Бах тоже был не чужд свингу.

Он прислушался к звукам за стеной. Звукам двух мужчин, которым еще не довелось вступить в глубокий контакт с женским, — это были два монаха.

Дверь открылась, в комнату вошла Синяя Дама, за ней — монахи. Она подняла руки, они обыскали ее, вышли и закрыли за собой дверь.

Она пододвинула стул к его кровати, он сел. Некоторое время они так и сидели. Вокруг них сгущалась тишина.

— Дети в безопасности, — сообщила она. — Стине в безопасности. Их допрашивали, это было не очень приятно, но теперь все позади. Теперь они могут отдохнуть.

Он кивнул.

— Цирк Бенневайс объявил программу на осень, ты включен в нее, уже напечатаны афиши, похоже, что у тебя появился добровольный импресарио — женщина, она заявила в телевизионном интервью, что получила от Министерства внутренних дел гарантии, что тебе вернут датское гражданство. Я связалась с патриархатом в Париже, они обратились к испанскому королю с просьбой о помиловании. Посмотрим, что получится.

Она встала.

— Мне надо выбраться отсюда, — сказал Каспер. — Мне нужно увидеть Стине и Клару-Марию.

— Тебя хотят заставить пройти всестороннее судебно-психиатрическое обследование. Разведывательный отдел полиции тоже еще не закончил работать с тобой. И отдел Н. Они говорят, что им надо еще три месяца. Ты выйдешь к августу.

Он вцепился в ее одежду. Она мягко высвободилась.

— В какой-то момент, — продолжала она, — чувства учителя и ученика достигают определенной глубины и становится ясно: в помощи и в понимании не может быть отказано. Но не следует никого баловать.

Злоба возникла мгновенно — словно чертик из коробочки.

— Я вправе ожидать от вас большего, — сказал он. — Посмотрите на меня. Мне надо знать, что происходит. Мне нужно утешение и благословение.

— Я могу подарить тебе автобусную карточку.

— Они забрали мои ботинки, — сказал он. — Это гораздо более действенно, чем кандалы и наручники. Без ботинок я не уйду дальше, чем до Нёрре Алле.

— Перед тем как войти сюда, — сказала она, — я зашла в туалет. Вот тут прямо в коридоре. В женский туалет. Там я случайно оставила ту обувь, в которой пришла. По какому-то божественному стечению обстоятельств это оказались кроссовки. Они мне велики. Сорок второй размер. В них я чувствовала себя, как будто на мне клоунские башмаки. К счастью, в кармане у меня нашлись вот эти тапочки.

Она вытянула ногу. На ней были белые гимнастические тапочки.

— И это не я тебе сообщила, что Стине и Клара-Мария находятся в Приюте. Но самое большее еще двадцать четыре часа.

Она исчезла.

Он оставил машину на Нюбровай. Как и в прошлый раз. Но теперь он проехал мимо домов и спустился к берегу озера.

Он шел, едва передвигая ноги. Он похудел килограммов на пятнадцать. Жира совсем не осталось, даже на ягодицах. Синяки появлялись мгновенно, стоило ему лишь немного посидеть на стуле во время допросов.

Он нашел место в ограде напротив маленькой церкви с куполом, где монастырь не было видно из-за деревьев. Каким-то чудом он смог перетащить свое тело через забор на другую сторону. Но прежде чем встать и пойти дальше, ему пришлось отлежаться в траве минут десять.

Он вошел в главное здание через черный ход. Коридоры были пусты. Где-то вдалеке шла служба. Звучал Бах — одна из пасхальных кантат, та, где есть слова «Возрадуйтесь, сердца».

Где-то за этими звуками он услышал то, что искал.

Он поднялся на лифте в гостевой флигель. Их поместили в ту келью, которая когда-то была отведена ему. Когда он был монахиней.

Он постучал и вошел. Стине и Клара-Мария сидели на кровати и пили чай. Между ними высилась гора кукол. Он взял стул — тот стул, на котором когда-то сидела Синяя Дама.

Окружающее их звучание было больше помещения, оно было сводчатым, словно собор. Ему и прежде доводилось быть свидетелем того, как интерференция между родителями и детьми принимала такую форму — когда между ними действительно присутствовала любовь. И когда и женщина, и ребенок обретали сходство с персонажами греческой мифологии.

Он был чужим в этой звуковой картине. Ему в ней не было места. Он не имел на нее права. Его никогда не пустят внутрь. Слишком поздно.

— Хорошо, что ты пришел, — сказала девочка. — Будешь читать мне перед сном. И еще играть. И на скрипке, и на пианино. Что-нибудь этого, Баха. Каждый вечер.

Он подошел поближе.

— Я буду сидеть у тебя на коленях. А ты будешь гладить меня. Каждый вечер. Я это очень люблю.

Она стала напевать. Это была «Bona Nox». Он почувствовал, что его прошиб пот.

— Пройдет много времени, — продолжала она. — Много, много времени. Пока ты не расплатишься. За то, что тебя не было в моем детстве.

Она хлопнула по куклам.

— Двести кукол «Братц». А они обещали мне пятьсот. Обещали!

Она встала.

— Пока. — сказала она. — Я пойду поиграю.

Проходя мимо, она остановилась. Погладила кончиками пальцев его подбородок. Как взрослая женщина.

— Она моя, — сказала девочка. — Моя мама. Только моя.

Он кивнул.

— Я думаю, что ты не должен ей говорить ничего такого, — продолжала она, — чего нельзя было бы сказать при мне.

Он снова кивнул. Обаяние девочки было несокрушимо. Словно обаяние Караяна. Никто не может перечить Караяну. Или Рихтеру. Даже Бергману не может.

И она вышла из комнаты.

Он проснулся с осознанием, что женщина и ребенок покинули его.

Сон был тяжелым. Во сне к нему являлись видения, словно в опиумном угаре. Тело было истерзано, глаза склеились от вязкого макового сна. Он сканировал здание — они исчезли. Пошатываясь, он вышел в коридор и открыл дверь в их келью. Кровать была несмята. Куклы исчезли. Одежда тоже.

Он плеснул в лицо холодной водой. Отражение в зеркале более не обращалось к читательницам дамских журналов. Оно взывало к пластическим хирургам. К хоспису Государственной больницы.

Звучала одна из утренних молитв. Из церкви. Она проникала сквозь каменные стены. Шестьдесят женщин в экстазе. А он с трудом держится на ногах.

В его детстве, когда все владельцы цирковых шатров были мужчины, а все матери — женщины, он мечтал, чтобы миром управляло женское начало. Теперь, когда это начало сбываться, в душу его стали закрадываться сомнения.

Он с трудом двинулся по белому коридору. Ему казалось, что он ползет на четвереньках. Перед комнатой во фронтоне он остановился и прислушался.

Оттуда звучал голос африканки.

— Коробка, — объясняла она. — С тремя сотнями кукол. Из игрушечного магазина «Фэттер БР». Она не могла пропасть. Она должна где-то у вас стоять.

Для мистиков и клоунов любая спонтанно возникшая ситуация начинает искриться в лучах солнечного света. Словно видимый и слышимый драгоценный камень. Он открыл дверь.

Она сидела за столом Синей Дамы. Нога ее была в гипсе. На темном лице розовели раны. Они уже заживали.

Он слышал, что последний раз она спала, по меньшей мере, сутки назад. И что ей это дается без всякого напряжения.

— Где они? — спросил он.

Он сам слышал, что в его голосе были пыль и смола.

— Они напишут тебе. В течение месяца.

Любого другого человека он бы заставил все рассказать. Но не ее — момент был слишком неподходящим для того, чтобы калечить самого себя.

Началась молитва. Он услышал свое дыхание. Его система готовилась к последнему выходу. Ее взгляд остановился на нем. Он знал, что, если он совершит хотя бы малейшую ошибку, она выведет его из игры.

Он положил перед ней ключи от машины.

— Вчера мне пришлось украсть машину — чтобы добраться сюда. Она стоит у Нюброгорд. Ярко-синяя «БМВ». Я боюсь, что, когда ее найдут, это обернется против вас. Ведь меня отпустили только на основании вашего медицинского заключения. Машину надо вернуть на цирковую площадку в Беллахое. Как ты думаешь, можно попросить какую-нибудь младшую послушницу отогнать ее туда?

Ее глаза изучали его. Все звучание и внимание он сконцентрировал где-то у своих ног. Именно так он опустошал покерные салоны Европы. Никак не задействовать сердце. Не притворяться. Вместо этого сконцентрировать все внимание у ног.

Она встала.

— Ты увидишь их снова, — сказала она. — Стине и Клару-Марию. Может пройти год. Не надо спешить. Ты увидишь их.

— Я совершенно спокоен, — заверил он.

Она ходила с одним костылем. Невесомо. На мгновение он застыл, любуясь этим зрелищем. Бах бы тоже полюбовался. Даже если бы он находился в середине последней части «Kunst der Fuge».

Он обернулся к телефону. Вслушался в молитву. Вот сейчас он в последний раз пройдет мимо стражницы. В последний раз обманом пройдет через приемную. В последний раз изобретет какую-нибудь изощренную ложь. Он чувствовал, что это необходимо, и не только ему одному. Что-то большее возникало в нем. Может быть, Всевышняя? Будем надеяться. Но разве можно когда-нибудь сказать наверняка?

Он почувствовал, как коробку погрузили на тележку. Он слышал напряженное дыхание мальчиков при подъеме. Он слышал звук транспортных магистралей. Эхо открытых площадей и парков. Шелест ветра в кронах бананов. Они проезжали мимо Ботанического сада. Мимо Геологического музея. Повернули к Копенгагенской обсерватории.

Должно быть, у них с собой были полозья, они перекатили тележку через порог и закатили в лифт. Он уже не помнил, сколько лифтов было в его жизни за последние месяцы. Бесконечное количество. Этот будет, он это точно знал, в каком-то смысле последний.

Его провезли по какому-то коридору, мимо каких-то дверей, он услышал, как вокруг коробки возник какой-то купол, хотя, может, все это происходило внутри него. Коробку сняли с тележки. Шаги мальчиков удалились, вокруг стало тихо.

Но это была не обычная тишина. А та тишина, из которой, должно быть, создавала мир Всевышняя, когда она открыла рот и сказала: «Да будет свет!»

Он собрал последние силы, нажал на картонку и разорвал ее.

Помещение было купольным. Это была собственно обсерватория — потолок был совершенной полусферой, из медных пластин двойной кривизны. У стены начинался огромный телескоп из полированной латуни и бронзы, установленный на рельсе, описывающем полный круг. У окуляра стоял Йосеф Каин.

Под отверстием в куполе, вокруг коробки Каспера сидели одиннадцать детей. Стине, Синяя Дама, Андреа Финк. Даффи. Человек со свекольным лицом. Скрестив ноги. Словно придурки на сеансе групповой психотерапии. Словно восточные монахини во время ритуала пуджа.

Если ты провел тридцать лет в шоу-бизнесе, то тебе наверняка хотя бы раз жизни — во время каких-нибудь торжественных празднований — приходилось удивляться неожиданному появлению голых девиц, выпрыгивающих из торта. Но у Каспера никогда не было возможности вслушаться в то, что происходит внутри такой девицы. Теперь вот такой случай представился.

Он почувствовал глубокое удовлетворение. На мгновение лица вокруг застыли от удивления. На мгновение тишина покинула этих замечательных женщин и фантастических детей. И громогласно зазвучало беззащитное изумление. Слово «потрясение» подошло бы как нельзя лучше. Даже для Синей Дамы.

В эту минуту Каспер почувствовал, каждый человек из сидящих под куполом обсерватории почувствовал, что Всевышняя — даже в самых священных собраниях — придерживает клоуна до последней минуты, чтобы достать его как козырную карту из рукава.

Потом тишина восстановилась.

Синяя Дама встала, взяла стул, дети подвинулись. Она поставила стул в круг.

— Каспер Кроне, — сказала она. — Avanti. Очень приятно.

Вдоль стен стояли дорожные сумки, уже с бирками одиннадцати различных авиакомпаний. Он был свидетелем прощания.

— Детей вообще не похищали, — сказал он. — Они приехали добровольно. Не все было гладко. Но никто не шел против их воли. Они заключили сделку с Каином. В чем она состояла?

«Стыд» было не то слово, которое он мог бы связать с сидящими перед ним детьми. Но тем не менее он услышал чувство стыда. Какой-то величественный диссонанс. Как начало последней части бетховенской Девятой. Дети были похожи — все без исключения — на сексуальных преступников в возрасте от десяти до четырнадцати, которых взяли с поличным, и теперь они, как и все мы, пытались понять, как жить дальше, сохраняя достоинство и веру в свободу воли, когда ты только что обнаружил, что все мы живем, словно рачки-бокоплавы на спине громадного кита, во власти подводных сил, управлять которыми нам не дано.

— Они хотели собраться, — сказала Синяя Дама. — Здесь, в Копенгагене. Они хотели увидеть друг друга снова. Это дело очень хлопотное и дорогостоящее. Собрать всех детей. Мы делаем это раз в год. С большим трудом. Они заставили Каина это сделать.

Каспер посмотрел на человека у телескопа.

— Тебя? — произнес он. — Да ты и девяностолетнюю старушку не переведешь через улицу, не удостоверившись прежде в ее кредитоспособности. Что ты получил взамен?

Он почувствовал, что женщина взвешивает каждое слово.

— Он считал, что дети на многое способны. В смысле воздействия на окружающий мир. Что сознание, если оно достигает области, где еще не сформировалась физическая реальность, может на нее повлиять. Это было, конечно же, несколько наивно.

— Конечно же, — согласился Каспер.

Замалчивания откладываются на периферии происходящего траурной каемкой фальшивых звуков. Помещение подрагивало от недосказанности. Каспер знал, что Всевышняя сейчас укажет на кого-нибудь, кто поможет разрешить ситуацию. Только надеялся, что этим человеком окажется не он.

Это оказалась девочка. Клара-Мария встала.

— Йосеф, — сказала она. — Мать Мария. Даффи. Андреа. Суенсен. Я хочу поговорить с вами. Только с вами. Давайте выйдем на минутку.

Это было произнесено с глубокой серьезностью. С большой невинной торжественностью. Иногда настойчивость ребенка оказывается настолько непререкаема, что всем приходится повиноваться: вспомните маленького мальчика из «Нового платья короля» или молодого Иисуса в храме. Синяя Дама встала. Каин. Даффи. Андреа Финк. Морской офицер.

Лучше бы они не двигались с места. С того момента, когда они встали, все для них было потеряно.

Девочка открыла им дверь. Они вышли. Потом она закрыла ее за ними. И заперла.

Дверь, судя по всему, сохранилась со времен постройки обсерватории. Массивный дуб. Тяжелая, словно двери церкви.

Девочка обернулась к детям и Касперу. И улыбнулась.

Это была улыбка, которая вызвала у Каспера желание забраться обратно в коробку. Но было уже поздно. Вот почему следует хорошенько подумать, прежде чем отправляться в путешествие за пределы собственной индивидуальности. Вернуться назад может оказаться не просто.

— Не знаю, что ты думаешь о войне, — сказала она.

Каспер ничего не отвечал.

— Мы думали, что если показать миру что-нибудь, что-нибудь совершенно невероятное, то, может быть, получится заставить их понять. Заставить взрослых понять. Заставить их прекратить воевать.

У Каспера пересохло во рту. Но одновременно стало мокро в глазах.

— Очень красивая мысль, — сказал он. — Что же вы хотели показать миру?

— Что-нибудь из ряда вон выходящее, — продолжала она. — О чем услышал бы весь мир. Какой-нибудь катаклизм в городе. В котором никто бы не пострадал. Но все увидели бы, как дорого это может обойтись, если мы не остановимся. Это единственное, чего люди действительно боятся. Потерять деньги. Может быть, тогда получилось бы до них достучаться.

— И одновременно получить пятьсот кукол, — продолжил Каспер.

Она улыбнулась. Это не было похоже на улыбку дочери отцу.

— Одно не мешает другому, — объяснила она.

Каспер кивнул. Шея у него онемела. Как при быстром развитии менингита.

— Бах тоже бы так сказал, — заметил он.

Она подошла к нему вплотную.

— Мы с тобой, — сказала она, — мы классно повеселимся.

Он отодвинулся от нее. Вдруг она зазвучала чрезвычайно серьезно.

— Мы думали… Если для тебя что-то очень важно, то нет ничего невозможного.

— Твой отец всегда исходил из того же принципа, — сказал он. — Главное — достучаться до их сердец.

Она вернулась в круг.

— Вы что, опустили слой земли? — спросил он. — Сознание может изменить физическое?

Может быть, она его не услышала. Может быть, она приглушила звук на его канале. Он почувствовал такой гнев, что у него перехватило дух.

— Ты помнишь, что я хочу быть летчиком, — сказала она.

Она посмотрела Касперу прямо в глаза.

— Это предполетная карта, — сказала она. — Проверка кабины. До запуска двигателей. Высотомер. Электрическая сеть. Подача топлива. Навигационные приборы. Ввести маршрут в компьютер. Частота радиостанции. Я прочитала все это. В настоящих книгах. Ты поможешь мне стать летчиком, когда я вырасту?

Он не двигался.

— Двигатели к запуску, — сказала она.

Лица одиннадцати детей были совершенно открытыми. Совершенно ясными. Расслабленными, как во сне. Но с широко открытыми глазами.

— Вы это устроили? — продолжал Каспер. — Вызвали сдвиг почвы?

Она посмотрела на Каспера.

— Может, оно само собой произошло, — сказала она. — Случайно. А мы как будто просто почувствовали это заранее. А ты как думаешь?

Он почувствовал напряжение в помещении. Волосы на голове у него встали дыбом. Словно в электростатическом поле.

— Кое-что там было по-английски, — продолжала она. — Cabin ready. Doors released.[102]

Она оглядела детей. Один за другим они кивнули. Каспер хотел бы убежать. Но он знал, что слишком поздно. Контроль сознания над телом уже был нарушен.

— Ready for pushback,[103] — сказала девочка. — Копенгагенской обсерватории с Каспером Кроне, Стине, их дочерью и друзьями cleared for pushback.[104]

Она подняла вверх большие пальцы.

На мгновение здание завибрировало. Не сильно, но совершенно отчетливо. Или это он сам дрожал?

Потом возник свет. Или же это его подвело зрение.

Он почувствовал, как обсерватория поднялась в воздух и преодолела звуковой барьер. Он смотрел в глаза девочки. Они были совершенно спокойными.

Казалось, что они поднимаются вертикально. Он смотрел сквозь то, что, возможно, было прозрачными стенами здания, возможно, галлюцинацией, возможно, новой формой зрительного восприятия. Ему казалось, что он видит, как Копенгаген исчезает под ними, словно падая в бездну. Но разве можно было знать наверняка? Он почувствовал, как из желудка поднимается тошнота. Ему казалось, что он уже давно примирился со смертью. Теперь, когда она сидела перед ним в образе ребенка, он увидел, что это не так. Оказалось, что он не хочет умирать.

— Верни нас назад, — попросил он. — Обратно на Землю.

Голос его был пушистым, словно щетка для чистки курительной трубки.

Девочка улыбнулась в ответ. У нее не было переднего зуба. Выпал. Или выбили. Это была беззубая улыбка. Как улыбка великих ведьм.

— А нельзя тебя уговорить, — спросила она. — Сделать еще одну попытку? С мамой?

Лицо его стало блестящей маской. От пота.

— Это шантаж, — проговорил он. — Духовный шантаж.

— Это лучший из шантажей, — заметила она.

Он поднял руки.

— Договорились, — сказал он.

— Поклянись. Всевышней.

— Это кощунство. Упоминать Ее имя всуе.

— Ты можешь позволить себе торговаться?

Он поднял руку для клятвы.

В этот момент рухнула выбитая дверь.

На пороге стоял Каин.

Что-то вроде уважения к нему наполнило Каспера. Конечно же, дверь уже была не той, что за минуту до этого, — она просвечивала, словно акварель, вибрировала и сверкала. Но она все еще была дубовой.

В дверях показалась Синяя Дама. Большая ее часть превратилась в радужный свет. Но все, что от нее осталось, было в ярости.

Это была необыкновенная ярость. Каспер тотчас же понял, что следует оценить ее по достоинству. Что не так уж часто случается услышать такое.

— Клара-Мария, — сказала она. — Прекрати!

Это был тон, подобного которому Каспер никогда не слышал. Голос звучал авторитетно, словно достоверное предсказание Судного дня. Он ничего не требовал. Он просто создавал новую действительность.

Никакой посадки не было. Только что казалось, что блестящая колба парит на высоте четырехсот метров над городом и одновременно по ту сторону времени и пространства — в полной тишине, прозрачная, светящаяся. И вот уже восстанавливается физическая реальность. Все по-прежнему. Ничего не произошло. И ничто уже не осталось прежним.

Пока все это продолжалось, голова Каспера была совершенно пуста. Теперь его собственные эмоции захлестнули его изнутри — словно вода, прежде сдерживаемая плотиной. И первая его мысль была: «Если бы можно было стать импресарио этих детей!»

Разве не к этому все мы стремимся? Чтобы дети нас содержали, а мы могли бы сидеть задрав ноги, со своей вечерней сигареткой с травкой и рюмочкой, с приятным чувством, что на нас работают люди, наилучшим образом приумножающие наши накопления?

И тут пробилась молитва. Он почувствовал, что если несешься вместе со Всевышней на скорости четыреста километров в час и хватаешься за придорожные ветки, чтобы сорвать фрукт, то весьма велика вероятность, что тебе оторвет руку.

Он встретился взглядом с Синей Дамой. Ее звучание усилилось. Это было все равно что смотреть в ручей, звенящий и переливающийся драгоценными камнями.

— Обо всем этом, — сказала она, — мы будем молчать. Еще какое-то время.

Каин стоял вплотную к ней. Она обняла его за талию.

В каком-то смысле потрясение от увиденного было для Каспера еще большим, чем от всего предыдущего. Он попробовал найти опору в молитве. Не существует ничего такого, что Божественное не могло бы вынести.

— Если христианству суждено выжить, — сказала она, — то должны произойти радикальные изменения.

Она могла бы заполучить кого угодно. Она могла бы увлечь одного из четырнадцатилетних мальчиков. При несколько других обстоятельствах она, возможно, могла бы заполучить его самого, Каспера Кроне.

— Вы могли бы выбрать себе кого угодно, — сказал Каспер. — Зачем же вам хромой дьявол?

Йосеф Каин выпрямился.

— Я пребываю в активной фазе раскаяния, — пояснил он. — Я хочу очиститься. Стать новым человеком. Я посоветовался с Марией и теперь пойду на генеральную исповедь.

— Тебе потребуется несколько лет, — сказал Каспер. — В течение которых придется говорить непрерывно по двадцать четыре часа в сутки.

Каин подобрался для прыжка. Каспер помахал монтировками. Спокойно, дружески, словно китайскими веерами.

Кто-то дотронулся до него. Это была Стине. Он вернулся в свое собственное тело.

Она стояла позади него. Как и в тот раз, когда он снимал грим. В прошлом, которого более не существовало. Которое никогда не сможет повториться. И по которому он не тосковал. Но которое тем не менее будет хорошо выглядеть в альбоме.

— Честно говоря, — сказал он, — я никогда не думал, что какая-либо женщина сможет любить меня.

Она прикоснулась к его коже, руки ее были горячими, почти пылающими.

— Я тебя очень хорошо понимаю, — сказала она, — я и сама ни за что бы так не подумала. Но вопреки абсолютно всем предположениям и законам природы, возможно, все-таки есть одна женщина, которая тебя любит.

Он прикрыл глаза.

В этом мгновении было что-то от финала BWV 565 — Токатты и фуги ре-минор — огромные, роковые столпы музыки, выстраивающиеся в ряд, пока снова не поднимут занавес.

Тем не менее присутствовал легкий романтический уклон. А Каспер знал, что космос не особенно романтичен. Романтика — это нечто крайнее, а все крайности со временем сглаживаются.

Он почувствовал что-то рядом с собой. Это был ребенок. Тихая девочка протиснулась между ним и Стине. Она улыбнулась ему. Своей волчьей улыбкой.

Он обнажил клыки и улыбнулся ей в ответ. Прислушался к будущему. Его было слышно только урывками, фрагментарно, неполно.

То, что он слышал, без сомнения, звучало красиво. Без сомнения, как торжественное гала-представление. И уж точно — очень, очень беспокойно.