29 июля 2004 года в 14.00 я открыла дверь киностудии «Амедия», куда я пришла на кинопробы. Я перешагнула через порог, и этот шаг изменил всю мою жизнь, развернув ее на 180 градусов. Я стала жить как бы по другим законам физики. Поменялась вся структура моего пространства. Изменились правила. И постепенно я тоже стала другой.

Все мое детство прошло в театре. И я всегда знала, что буду артисткой. Точнее – я всегда на это надеялась. Еще совсем маленькой, с трудом выговаривая само слово «артистка», я уверяла всех окружающих, что именно так все и случится: я буду выступать, а все остальные – мне аплодировать. Иногда мне кажется, что я мечтала о сцене с самого своего рождения. И это не так уж и далеко от истины, ведь моя мама была ведущей актрисой астраханского ТЮЗа, а папа – режиссером, правда, не в театре, а на телевидении. Мама была настоящей звездой – мне кажется, она играла там в буквальном смысле слова всю свою актерскую жизнь: с того момента, как она приехала в Астрахань из Арзамаса, и до того момента, как ей пришлось переехать из Астрахани в Москву. Валентину Заворотнюк знал весь город – она играла по три-четыре спектакля в день, исполняла весь спектр ролей – от детских до самых романтичных. Ее амплуа – травести, что в переводе с современного «уличного» искаженного понятия обозначает всего-навсего актрису, которая может играть детей. Мама всегда была такой маленькой, как будто она подросток, такой хрупкой, нежной. И у нее всегда был и остается такой невероятно чистый, не замутненный никаким горьким опытом взгляд огромных глаз. У мамы невероятные глаза – не детские, нет, но при этом широко распахнутые и очень спокойные. В них столько чистоты, гармонии, ясности. Не знаю, с чем можно сравнить ее глаза. С органной музыкой, наверное, – чистой, проникновенной, возвышенной. Этот ее взгляд – божий дар. Вот она вышла на сцену – и зал замер. И ей удавалось «держать» самую трудную, самую капризную аудиторию – ведь у детей внимание рассеянное, они не размениваются на вежливость – им такое заискивание не свойственно, детям либо интересно, либо нет.

Маме это всегда блестяще удавалось. И что удивительно – мама никогда не менялась. Она как будто застыла в подростковом возрасте и когда она выходила на сцену, будь она Джульеттой или Гердой, для нее на сцене время всегда бежало вспять. Росли поколения, а мама оставалась такой же.

Своим появлением на свет я, в какой-то степени, обязана своему старшему брату Святославу: когда ему было лет пять, он подошел к родителям с просьбой подарить ему маленькую сестренку Настеньку. Точнее сказать, он обратился с этой просьбой к папе – видимо, мама, как человек, который может подарить ему сестренку, доверия ему не внушала. Когда папа сказал, что одному без мамы ему не справиться, брат очень удивился. Наверное, папин авторитет на тот момент в глазах моего брата пошатнулся.

Те м не менее, когда ему уже было шесть лет, родилась я. И меня действительно, как он и планировал, назвали Настей. Но вскоре после моего появления брата настигло горькое разочарование – иметь маленькую сестренку оказалось не таким увлекательным занятием, как ее придумывать. Ведь когда в семье появляется младенец, все внимание, так или иначе – по крайней мере, большая его часть, автоматически обращено на малыша. Я стала объектом повышенного внимания, а моего, тогда тоже еще очень маленького брата, стали терзать муки ревности. Для мальчишек ведь дух соперничества вообще играет очень значительную роль. Ко всему прочему, его часто оставляли со мной. И это, наверное, тоже наложило свой отпечаток. В общем, брату досталось – за что боролся, на то и напоролся.

Я очень любила танцы – занималась и бальными танцами и современными, даже каким-то брейк-дансом, что-то там пыталась изобразить… Занималась музыкой… Правда, с музыкальной школой было сложнее – мне кажется, какая-то нестыковка у меня с педагогом произошла. Хотя, она была совершенно потрясающей пианисткой. У нее пальцы были какой-то километровой длины – прямо Паганини… Мне кажется, она могла взять, а точнее – «отхватить» – сразу две октавы, не меньше. Но у меня с музыкой что-то не очень пошло, хотя музыкальную школу я все-таки закончила. Я по пять-шесть часов в день занималась, чтобы сдать выпускные экзамены. Но я как-то не готова была посвятить всю свою жизнь музыке. Ведь у меня уже было увлечение – смысл жизни, и это была не музыка. Это был театр. Но мне кажется, именно благодаря своей артистической натуре, я сдавала все свои музыкальные экзамены на 4 и 5. Преподаватели удивлялись (я была не всегда прилежной ученицей), а я знала в чем дело – вот я выхожу на сцену, сажусь за инструмент, начинаю играть Рахманинова – тааа, та-та-таааа-та-таааа… И все – я впадаю в состояние, углубляюсь в него, начинаю чувствовать произведение всеми фибрами своей души, сопереживать, плакать – да все, что угодно. И все преподаватели только и говорили: «Вот – артисткина дочка! Типичный пример». И именно этой своей способности к слиянию с музыкальным произведением я и обязана тем, что закончила музыкальную школу.

И очень даже вовремя, потому что как раз в этот момент ко мне пришла любовь. Седьмой класс, все дела, в общем – началась жизнь. У меня появился молодой человек.

Удивительно, но с первый по пятый класс он был совершеннейшим колобком – самым большим, самым толстым мальчиком в классе. Он был очень смешной. Но никто и никогда его не дразнил. Его уважали, так как он обладал чем-то боґльшим, чем-то, что гораздо важнее привлекательной внешности – такой несгибаемой внутренней силой, такой личностью. Даже дети это чувствовали. К тому же, он лучше всех учился, был самым умным. Но потом он вдруг вырос и превратился в красавца. Он представлял из себя нечто такое высокое, красивое, со стальными мышцами, чувственными губами и глазами, в которые хотелось занырнуть и уже никогда не выныривать. Красивый, умный, сильный, лидер. Ну как мне было в такого не влюбиться? Как я могла пройти мимо? Никак. К тому же он всегда любил моих подружек! Сначала он любил Иру Зайкину. Потом он был влюблен в другую мою одноклассницу. В общем, до меня доходила информация о том, что он – достойный кавалер. Я тогда дружила с другим мальчиком – мы вместе гуляли и ходили в кино. Но ничего такого сверхъестественного между нами не происходило. Таня, Оля, Сережа и Юра – вот была наша компания. Мы как-то тусовались вместе, все были очень хорошими друзьями. Такая у нас была детская дружба – чистая, без ужаса и пошлостей, без «грязного белья» и душераздирающих подробностей. Чистая и светлая. И вот, однажды я здорово заболела – лежала дома, не ходила в школу. И все меня навещали. И он тоже навещал, и помогал мне с уроками, так как был отличником и вообще – самым умным, как я уже сказала. Мы обсуждали все на свете, нам было очень интересно вдвоем, мы были как подружки – нам скорее надо было все обсудить, поделиться последними новостями, на переменках мы бежали друг к другу, чтобы быстрее что-то рассказывать. Мы разговаривали и не могли остановиться. А Таня – его девушка вдруг стала понимать, что парень ускальзает у нее из рук. И вот что она придумала: она сказала нашей подруге – соседке Наташе, что вот, мол, они с Сергеем поцеловались. У меня закружилась голова, когда я это услышала. Поднялась температура. Мне стало конкретно нехорошо. Подростковая наивность не позволяла мне признаться себе в том, что я влюблена, и я не понимала – что это со мной? И когда он в следующий раз ко мне пришел, то стал рассказывать мне о том, что с Таней у них что-то не получается, и все в таком духе… И вдруг я неожиданно для себя поняла, что Тани для него больше нет. А есть я. И это был для меня такой важный момент. Хотя, я понимаю, что Таня на меня обиделась – и ведь было за что обижаться – молодой человек был просто чудесный. Мы всегда были вместе, и нам никогда не бывало скучно. Благодаря ему я поборола множество своих комплексов – ведь я тогда была не совсем похожа на девушку – так, худышка на тонких ножках, не то что остальные. А рядом со мной – такой парень! Я была в восторге. Вообще, я еще тогда начала понимать, что привлекательная внешность – понятие растяжимое и очень субъективное. Вот, например, мужчины считают, что если у них тонкие руки и нет «трехлитровых» бицепсов – значит все кончено, женщины на них даже не посмотрят. А женщинам, по-моему, вообще все равно, какие там у них бицепсы – мы же обращаем внимание совсем не на это. Нам важны глаза, улыбка, интеллект. Ягодицы, в концеконцов! То же самое с женщинами – мы делаем себе какие-то невероятные начесы, строим вавилоны на голове, красим губы, ресницы и брови и еще бог знает что, о чем и писать-то как-то даже неудобно. И мы думаем – вот, сейчас приклею себе длинные ногти, поролона в лифчик наложу, наращу волосья до пояса – и все мужики у моих ног. Ан нет. Мужчинам тоже, видимо, подавай глаза и улыбку. Но самое главное в привлекательности – это «поговорить». Самое-самое притяжение возникает, когда слышишь голос, видишь, как меняется выражение лица, как появляются вот эти вот ямочки на щеках, как горят глаза. Можно, мне кажется, даже влюбиться в пластику тела, если в ней есть что-то особенное. Не знаю, почему – ведь говорят, что мужчины любят глазами, но на мой взгляд, идеальная внешность не гарантирует личного счастья. И это здорово. В этом есть какая-то жизненная мудрость и справедливость.

Мы с папой отправились в столицу. Без предварительной записи, так сказать. Никаких звонков, никакого блата – родители считали, что в профессии актера блат может только навредить: отучишься, отмучаешься, сыграешь пару ролей, а потом всю жизнь будешь ощущать себя инвалидом, который не дотянул. Та к что мы поехали просто «дикарями». Поселились мы на Ордынке, у папиных друзей – я до сих пор не могу называть их просто по имени. Они для меня так и остались тетя Нина и дядя Олег. И я воспринимаю их исключительно как родственников.

И вот, с раннего утра и до позднего вечера мы с папой занимались – работали над моими «ролями». Папа говорил:

– Ты все сможешь!

А я была уверенна, что на первом же отборочном туре не смогу ничего изобразить, кроме соляного столпа. И даже его – только если мне очень повезет.

Своим «коньком» я считала отрывок из «Войны и мира», где я в роли Наташи Ростовой танцую «русского» на охоте. «Как в этой графинечке все сохранилось…». Я все придумала: и танец, и все движения, все было выверено согласно оригинальному тексту Льва Николаевича. Это была готовая сценка, и когда на меня снисходило вдохновение, я, читая текст, начинала подбоченившись пританцовывать. Папа смотрел-смотрел на это, и несмотря на то, что это шло в разрез с его убеждениями, решился-таки на приватную консультацию.

Мы приехали в ГИТИС к одной приятельнице моих родителей. Если я не ошибаюсь, она преподавала сценическую речь. Я выступила, она внимательно меня выслушала и сказала (очень дружественно, спокойно, источая пары дружелюбия и непредвзятости):

– Неплохая девочка. Но вы же понимаете, и знайте – я вам советую исключительно по дружбе, тут такие способные ребята, такие яркие… Девочка, ну не расстраивайся… (и папе ) Юрочка, у нее нет никаких шансов. Кое-какие способности есть, но слабенькие. Не тратьте тут времени попусту, поезжайте в Ярославское училище.

Я все внимательно выслушала, но сразу для себя решила, что ни в какое Ярославское училище я не поеду. А когда мы приехали домой папа мне очень твердо сказал:

– Ты ничего не слышала! Забудь!

Сейчас, оглядываясь назад, на свое прошлое, я просто ужасаюсь жестокости некоторых людей, которые своим «авторитетным» мнением могут вот так вот взять и перечеркнуть жизнь человека, покалечить, навредить – просто так, без особого повода. Тогда мне казались все какими-то полубогами, а сейчас я прекрасно понимаю: одно дело – педагог, который может просто высказать свое мнение, а другое дело – педагог, который может научить. Это совершенно разные люди. Вот, например, Алла Покровская. Она ставит на ноги так, что мало не покажется. И вот то, чему она тебя научит на этих двух-трех ролях, которые ты с ней играешь – так вот на них ты можешь всю жизнь потом до старости припеваючи выезжать. Гениальный педагог.

Папа это прекрасно понимал, но мне это все объяснять было просто бесполезно – у меня мир рухнул. И папа просто сказал: забудь.

Все мое детство прошло под знаком любви и счастья, но комплексов все равно была масса – и эта худоба, и вечное осознание того, что девочка должна быть скромной, и первое-второе-третье-компот, и бантики, и как у всех, и так далее… Все эти жесткие установки и навязанные нам ценности, которые в детстве кажутся такими невинными, вырастают в таких монстров, когда мы становимся взрослыми! Эти комплексы питаются нашими гормонами, пока мы растем, а страхи разрастаются как бройлерные цыплята. И даже поступление в театральный институт, даже обучение там не повлияло на мое самоощущение – мне все время казалось, что надо мной сжалился кто-то могущественный, как будто я как рыбка на суше задыхалась, а потом кто-то по доброте душевной взял меня за хвостик и опустил в банку с водой – я попала в свою среду, где могла существовать. Но это существование было пронизано бесконечной болью, страхом и неуверенностью в своих силах, завтрашнем дне и светлом будущем. Мне было сложно выйти на сцену. Звучит как полный бред! Сказать кому-нибудь в Голливуде – не поверят.

Когда я училась в театральном, все вдруг начало рушиться – старые ценности теряли смысл, новые же не выдерживали никакой критики, старые идеалы крошились в руках при одном только прикосновении и уходили словно песок между пальцев. Новых же понятий о том, какой надо быть, никто не предлагал. Я была в растерянности, если честно. Вот, например, во МХАТе, где я училась, про деньги, про гонорары было не принято говорить. А как жить – было совершенно непонятно. И возникало какое-то страшное чувство вины за то, что я вообще об этом думала, о том – как, собственно, жить, что есть. А не о высоком, великом, непреходящем. Как будто люди – это бестелесные существа, питающиеся эфиром. А от чувства вины комплексов нарастает еще больше. Моя неуверенность просто сбивала меня с ног, подгибала мои колени в самый неподходящий момент. Подумать только – на показе самостоятельных отрывков мне даже удалось запутаться в костюме. Жаль, что это была не комедия, тогда бы мне хоть как-то удалось выкрутиться. А тут – на тебе. Стою, как мертвая, шаль сползает с плеч, я пытаюсь как-то исправить положение, но она и вовсе падает, я замираю, но понимаю – поздно. Мои каблуки уже плотно застряли в хитросплетениях проклятого аксессуара, зажим просто чудовищный, и мой любимый ступор. Не могу пошевелиться. Чувствую себя как минимум памятником. Вот, пришла постоять.

Уже во время первой сессии я оказалась на грани отчисления. Меня могли отчислить не за профнепригодность, а за беспомощность.

В общем, состояние у меня было – не фонтан. К тому же я страшно тосковала по родителям. Нам очень сложно приходилось друг без друга: у нас такие отношения «пуповинные». Мы друг без друга долго физически не можем. Мы жили телефонными разговорами. Я бегала звонить на Центральный Телеграф, который к моему счастью, находился в двух шагах от школы-студии МХАТ. Я скучала по домашнему уюту, по привычным и любимым звукам дома, по нашим бесконечным разговорам… А если я заболевала и у меня поднималась температура, папа брал билет на самолет и через три часа прилетал в Москву. И привозил с собой самое лучшее лекарство от всех болезней – астраханскую черную икру.

Но я все равно очень страдала от одиночества и отсутствия покровителя. И у меня появилась своя «почти мама» в Москве. И дом, где я любила бывать – дом нашей преподавательницы Натальи Дмитриевны Журавлевой, дочери знаменитого чтеца Дмитрия Николаевича Журавлева.

Наталья Дмитриевна пришла к нам на курс в очень сложный момент своей жизни. Она потеряла любимого человека – своего супруга, потеряла смысл жизни, и не могла справиться с горем. И чтобы она хоть как-то ожила, Авангард Николаевич и Олег Павлович пригласили ее к нам преподавать сценическое слово. И мы всем курсом как ее обняли! Она чудо-человек, невероятная умница, удивительно мудрая. Вокруг нее всегда было множество интересных людей, и мы все потянулись к ней. Мы получали огромное удовольствие от занятий с ней: учили отрывки, работали над чтецкой программой. Не секрет, что такая практика необходима любому артисту, который серьезно относится к своей профессии. Но в театральных вузах на тот момент этот жанр уже отсутствовал – умер от невостребованности. А у нас на курсе его возродили специально для Журавлевой.

Я окончила институт и получила приглашение сразу в три московских театра. Я могла остаться работать во МХАТе им. Чехова. Могла пойти в театр Маяковского. Та м даже начали репетировать спектакль по Берберовой «Маленькая девочка», и на роль, которую должна была играть я, пробовались еще две актрисы: Маша Го лубкина и Катя Редникова. Все только и ждали: когда же соперницы начнут рвать на себе тельняшки и кусаться? Режиссер действительно ждал от нас конкуренции. Но не дождался: если в школе-студии некоторые готовы были идти к своей главной роли «по трупам», то в театре мы были рады друг-другу. Мы от души веселились – ведь все трое были такие разные! Но честно говоря, я особо не переживала потому что у меня уже был тыл, да еще какой ого-го! Ведь к тому времени я уже получила роль в студии Олега Павловича Табакова – на четвертом курсе Володя Машков пригласил меня в свой спектакль «Страсти по Бумбарашу» на роль Вари. Репетиционный процесс был в самом разгаре. И я, конечно, очень надеялась, что останусь в Табакерке – а попасть туда, скажу я вам, было просто нереально. Был такой худсовет в Табакерке – четыре «М»: Машков, Миронов, Мохов и Марин. Они сначала одобрили мою «Варю», а после премьеры Бумбараша мне сразу же предложили участвовать и в других спектаклях. В общих чертах – как говориться, понеслось. И вот тогда я впервые столкнулась с жестокостью своей профессии, про которую ходят слухи. Роль уже играла одна актриса, и когда я пришла, то села за кулисами и стала смотреть. Она играла замечательно, особенно сцену, которой заканчивался первый акт. Как она рыдала! Я конечно тут же бросилась к ней с комплиментами, а она мне говорит: «Пожалуйста, пожалуйста, уйдите…». И тут я поняла – она плакала по-настоящему. И меня позвали туда не просто, чтобы посмотреть, меня позвали, чтобы дать ей понять – она больше не нужна, ей нашли замену. Это сделали для того, чтобы у нее не осталось никакой надежды. Тогда я еще не понимала, или до конца не осознавала, или даже нет – не хотела осознавать, что в один прекрасный день то же самое может случиться со мной. Мне тогда было не до мрачных мыслей – я ликовала. У меня-то все начиналось просто великолепно: успешный дебют, новые роли, съемки… Причин для тревоги вроде и не было никаких.

И у меня началась такая активная и яркая жизнь, что страдать и жаловаться было просто некогда да и незачем – ведь сбылась моя самая заветная мечта – я играла в театре! У меня в партнерах были Женя Миронов и Володя Машков – о чем еще можно было мечтать? Правда, я замечала на себе косые взгляды старших коллег, и все никак не могла понять – чего это они так на меня смотрят? С презрением что ли? И чего это они про меня всякие сплетни пускают? Все удивлялась, удивлялась. А сама при этом совершенно спокойно ходила в полупрозрачных обтягивающих лосинах и свитере, еле попу прикрывающем. Так, ненавязчиво. Между прочим. Сейчас я понимаю, почему так раздражает эта юношеская наивность и широко раскрытые глаза с вызовом «А что?!». Нежелание чего-то понимать и с чем-то считаться никогда и никому еще не приносило пользы. Но мне же было совершенно не до этого: при чем тут одежда?! Я – в театре! Ура!

Семейная жизнь в первом браке, как я уже говорила, была недолгой. Олаф уехал в Германию, а я осталась здесь. Проблема нашего параллельного существования перестала меня волновать. С мужем мы практически не виделись, да и семьей себя не считали. Но вместо семейного счастья, со мной стали происходить неприятности.

Я очень рано стала водить машину – села за руль примерно одновременно с моими первыми кинофильмами. Первой машиной был «убитый» временем и нашим бездорожьем «Жигуленок». Но он был по крайней мере «на ходу». Прав у меня тогда еще не было и я носилась по Москве, надеясь на удачу и полагаясь, исключительно, на наш любимый русский авось. Совершенно незаконно, но уверенно. И мне везло. Но стоило только Олафу подарить мне «Мерседес» – все.

Однажды меня остановили гаишники. Ну, все, думаю, попалась. И приготовилась разыграть целую драму с забытыми документами. Но служителей автоинспекции не волновали мои права – их волновал техпаспорт автомобиля. «Машина ворованная» – заявляют мне гаишники. Я чуть не падаю в обморок – даже играть не пришлось. Стыдно сказать – я бросила автомобиль и в полной панике сбежала, ведь он был оформлен не на меня.

Дальше – больше. Звонят мне по телефону: «Где Олаф? Когда вернет деньги?». И весь наш клан Заворотнюк замер в тихом ужасе от возможных последствий – мы никогда в жизни не ввязывались ни во что подобное, а тут мой муженек устроил нам все эти тридцать три удовольствия и был таков. Я поехала к мужу разбираться, но так и ничего не добилась – он действительно повесил на меня свои долги и был таков.

Пришлось возвращаться в Москву. Было католическое рождество. Какое-то новое дыхание жизни, праздник, светлый, радостный день. А я в полном «загрузе» – с утра репетиция в Табакерке, вечером – свадьба подруги в клубе театра им. Маяковского. В перерыве между делами я устроила легкий шопинг, накупила подарков, и так увлеклась, что вижу: безнадежно опаздываю. Решила ловить такси. Остановился частник. Красивый блондин, вежливый и дружелюбный. Мы познакомились и стали болтать о том, о сем. «Вот, – говорю, – кольцо у меня обручальное – такое неудобное, за все цепляется. Я его редко ношу – но сегодня такой случай, друзья празднуют свадьбу, нельзя было снять кольцо в такой день». Дима ответил, что у него тоже есть семья, дочке четыре с половиной года, а вот, обручальное кольцо он не носит.

Вот едем мы с Димой, болтаем, и я чувствую, что нравлюсь ему. Очень. Идет снег, на площадях стоят нарядные и немного нелепые елки, от вида которых как-то безалаберно-весело и есть ощущение счастья и праздника. Как будто завтра проснешься – и вот она, твоя новая жизнь во всем своем великолепии и блеске. Встретились два человека, едут по дороге, вереница фар превращается в гирлянду иллюминаций, и вдруг внезапно понимаешь – так ведь это и есть твоя новая жизнь, и все эти приготовления к новому году – они для тебя и для этого человека. И незачем расставаться.

Мне захотелось пригласить Диму Стрюкова на спектакль. С женой, естественно – у меня в мыслях не было разрушать семью. Но Дима пришел один. А после спектакля из «Табакерки» мы вышли вместе…

На развод с моим немецким мужем ушло чуть ли не больше времени, чем длился наш брак. В ту зиму я сильно заболела. Работала просто на износ, репетировала с утра до вечера. И так измотала себя, что когда пришла к врачу, чтобы мне выписали какое-нибудь лекарство от синдрома постоянной усталости, меня тут же госпитализировали с каким-то страшным диагнозом.

Неделю я пролежала под капельницей. Врачи меня запугали: сказали, что мой организм настолько ослаб, что у меня не может быть детей. Я была потрясена: всегда считала себя здоровым человеком и всегда знала, что обязательно нарожаю кучу детишек. Мы с Димой на тот момент знали друг-друга что-то около месяца, и вдруг – такое. Дима проявил себя как настоящий рыцарь. Я была придавлена осознанием того, что у меня никогда не будет детей. Совместное горе сближает.

На одном из спектаклей Женя Миронов, узнав, что у меня будет ребенок, сказал мне: « Ты что – больше не хочешь быть актрисой? Нет, я понимаю – дети, семья… Ничего в этом страшного нет». Но после его слов мне стало очень страшно. Я подумала, что, наверное, Женя прав – все кончено. И вообще, что я тут делаю? Не надоело еще? В театре все рушится, и это не только из-за беременности: ну, рожу я, вернусь, и что? Все наладится? Как бы не так. Меня вдруг неожиданно «увидят»? Вряд ли. Идти в другой театр? Кому-то что-то доказывать? А зачем? Ведь там меня ждут те же самые проблемы… А в кино, хоть я тогда и снималась, был тяжелый период: денег не было, все делали абы как, быстрее-быстрее, и несмотря на то, что роли были интересные, и работали очень талантливые люди, получалось все как-то не очень. Я испытывала чувство вины за то, что была такой невыразительной. Но в то же время со мной рука об руку работали очень талантливые актеры, которые выглядели так же бесцветно. Вообще, было такое время – никому ничего было невозможно доказать, никому ничего не было нужно, никто не бился за правду, за качество, все как-то шло своим чередом, по инерции, на остатках топлива времен советской империи. Кино умирало, за него было стыдно, а люди, которые выдавали некачественный продукт, в котором не было ни жизни, ни красоты, ничего того, за что зритель любит кинематограф, почему-то считали это допустимым, делали вид, что все нормально. Их толерантность здорово отбросила нашу киноиндустрию на много лет назад. Не только отсутствие больших бюджетов подкосило наше кино, нет, еще и духовная нищета, готовность поддаться, приспособиться, сделать «как-нибудь», создать видимость. А я считаю, что в таких условиях выигрывают только самые бескомпромиссные художники, а приспособленцы безусловно выживают, но это не выигрыш, не триумф. Это не жизнь, это лишь существование, не более того.

По натуре я скорее фаталист – верю в судьбу, в предначертанное. Все, что с тобой должно произойти – произойдет обязательно, сопротивление бесполезно. А то, что тебе не суждено – ну хоть убейся, не произойдет ни при каких обстоятельствах. Но на всякий случай оговорюсь – это правило я распространяю только на себя. Не берусь утверждать – но я знала и людей, которые ломали ситуацию, поворачивая реки вспять… Только потом это несогласие с судьбой может обернуться против тебя и отбросить далеко назад. И поэтому я решила не биться с судьбой. Я знала, что это бесполезно. Да, я не стала известной актрисой. Но у меня же было сто шансов из ста! Прекрасный театр, хорошие роли… Мне совсем не хотелось унижать себя – и я решила уйти. Такова профессия – если тебя не узнают, ты неудачник. Потому что тебя должны узнавать, иначе, зачем вообще все это? Уйти, или уехать куда глаза глядят. Найти себя в чем-то другом. Посмотреть на мир другими глазами.

Та к у меня появился Майки. Майки! Майки – это Солнце моей жизни. Аня – Смысл, а Майки – Солнце. Таким образом они распределены в моем сердце. И насколько сын для меня много значит, я поняла сразу же, в первую секунду его жизни. Это было такое острое, пронзительное чувство. Похожее на те чувства, которые переполняют тебя, когда ты любуешься морским рассветом, в каком-то живописном уголке земного шара. С появлением Майки на белый свет, мир вокруг в одного мгновение переменил краски, ослепительно засиял! Мне ведь очень хотелось, чтобы у меня родился сын. И вот, в солнечном Лос-Анджелесе, все, чего мне хотелось в этой жизни, все, о чем только можно было мечтать сбылось: теперь у меня есть и дочь, и сын! Я была так счастлива, что не описать словами. И это необычайно яркое ощущение от знакомства с Майки осталось со мной навсегда.

Я рожала в прекрасной клинике, где не испытала ни боли, ни неудобства, ни каких бы то ни было унижений. Ничто не омрачало моей радости – ко мне пришла моя подруга, американка. Я рожала, она сидела рядом, и я требовала:

– Всем шампанского!

Я травила анекдоты, шутила, пела. Медсестры говорили: «Там рожает эта сумасшедшая русская балерина». Они называли меня балериной, потому что я была стройная, худенькая. Для Америки, где самый высокий процент ожирения и все население пребывает в повальной озадаченности проблемой лишнего веса, стройная роженица – нонсенс. То , что беременная женщина должна себя баловать, в том числе и гастрономически – здесь общепризнанный факт. И никто не перестанет любить жену в положении, если она набрала вес. Та м вообще как-то по-другому относятся к женщине. Та м не считают, что женщина должна выглядеть как модель. У них нет подобных требований друг к другу, и надо сказать – это очень сближает. Взаимопонимание – великая вещь, а отсутствие агрессии по отношению к друг-другу делает чудеса. Американцы проявляют такое внимание к предстоящей встрече с малышом! У американок абсолютно другое отношение к собственной беременности. Та м это не считается болезнью, и никто не берет декретного отпуска. Женщины работают до последнего дня, живут полноценной жизнью. Она здорова, здоровее всех – так зачем ей отпуск, пока малыш в ней? Вот, начнутся схватки, и поедешь рожать. Без боли и без криков. И будущий папаша тоже едет «рожать» – быть рядом, держать за ручку. А вещи все уже давно заранее приготовлены, лежат сложенные в сумку, и никаких суеверий, в Америке это просто неприлично. Родители в радостном ожидании встречи со своим наследником, вместе ходят по врачам, на специальные курсы по уходу за ребенком. Сейчас у нас тоже все начинает потихонечку двигаться в этом направлении, и я этому очень рада. Хотя, думаю что должно пройти немало времени, прежде чем все эти прекрасные вещи войдут в норму в нашем обществе.

А я все-таки следила за собой. Дима со мной не ездил, на роды тоже не смог прилететь, я была все время одна. Но тем не менее, в голове у меня была прочно вбита мысль: я не должна поправится и фигура моя не должна измениться. И что вы думаете? Через четыре часа после родов я начала качать пресс.

Америка меня очень изменила. Я стала относиться к себе совсем по-другому, стала иначе на себя смотреть. Та м все проще, и от этого чувствуешь себя уверенней. От Америки осталось ощущение удачи, такое счастливое чувство легкости, которого мне так не хватало. Америка – замечательная, прекрасная страна. И я очень благодарна ей. Она раскрепостила меня, подтвердила мои догадки относительно того, что я очень свободолюбивый человек. Дала возможность почувствовать себя счастливой, дала передышку между тяжелыми периодами в моей жизни. Америка для меня была как глоток кислорода. Я воспряла, у меня появились силы вдохновение. Можно сказать, что я снова обрела вкус к жизни.

Понятно, что актерскую профессию я не бросила. Вернулась в «Табакерку». Очень соскучилась по работе. И когда Леонид Трушкин пригласил меня в свой «Театр Антона Чехова», я с радостью согласилась. Первую небольшую роль я сыграла в спектакле «Ужин с дураком». Пронзительная, динамичная французская комедия Франсиса Вебера. Она ставилась специально для Геннадия Хазанова. Когда начали репетировать, я сразу сказала:

– Геннадий Викторович, мне кажется, я не смогу с вами играть – я буду смеяться не переставая и ни слова не произнесу.

И он мне предложил:

– Давайте договоримся: вы никогда не будете на меня смотреть.

Но это было невозможно – по замыслу нам нужно было наоборот все время буквально «разговаривать» глазами, переглядываться. Ох, как же я с собой боролась! Со страшной силой. Хазанов играл безумно талантливо, гротескно. Это такая мощная стихия! Но неожиданно для себя я выдержала этот бешеный темп.

Второй спектакль, в котором я была занята – водевиль того же Вебера «Все как у людей». Тоже комедия положений и тоже необычайно бойкая. Надо сказать, мне очень даже понравилось вот это мое новое эксцентричное «комическое» существование на сцене. Во мне заработал моторчик, скрытый где-то внутри. Я поняла, что завожусь сама и держу зал. Это невероятное ощущение.

Я играла роль аферистки, у которой есть пунктик: она безумно любит готовить, просто одержима стряпней, фанатично предана своему делу. И вот, приезжает чья-то любовница, и ее надо представить как кухарку, другого выхода нет. А у моей героини начинается истерика: «А я кто тогда?!». У нее даже отбирают ножик и платят ей, чтобы она не мучилась от сознания, что кто-то занял ее место. Моя героиня – существо лишенное каких бы то ни было половых признаков. Но по ходу сюжета она преображается в красивую женщину. Это, безусловно, была отличная актерская практика. Репризная скорость произнесения текста, сверхэнергичное существование на сцене. Ни на секунду не выключаться, никаких пауз. Все время забегаешь вперед, такая энергетика «с запасом».

Вообще, антреприза – странное самоощущение для актрисы, привыкшей к темпам репертуарного театра. Нет привычного театрального застоя, зато есть замечательные партнеры и все заняты делом. Не остается места ни для чего другого: ни для обид, ни для сплетен, ни для косых взглядов. Антреприза меня радовала. А вот все остальное… Моя творческая биография стала какой-то вязкой, как болото. Все тормозилось, становилось медленнее, и я не понимала – почему так происходит? Время как будто бы густело, затрудняя движение – год на одно, год на другое, и мне казалось, что в профессиональном смысле я ничего не приобретала. Я все пыталась понять, бесконечно анализировала – почему со мной ничего не происходит как с драматической актрисой, в то время как в комических ролях все идет довольно неплохо? Но так как я уже начинала думать о себе как об актрисе в прошедшем времени, я не замечала своих удач и видела только негативные стороны своей карьеры. Сейчас я смотрю на все совсем по-другому, а тогда – я была полна уныния, была очень пессимистично настроена, и не могла поверить, что меня ждет что-то хорошее впереди. Я поддалась влиянию негатива в своей жизни и стала подсознательно программировать себя – да так успешно, что даже позитивные вещи перестала замечать. Зациклилась на своих страхах – ах, я не стану актрисой, вот видите, видите, ну, точно, все, моей карьере конец. Если бы во мне было чуть больше веры, если бы я позволила себе освободиться от груза неудач, если бы я не боялась, что мой оптимизм и моя надежда обернутся для меня самообманом, возможно, тот период прошел бы для меня менее болезненно. Ну что же, это урок на всю жизнь.

Мы с детьми отправились на два месяца в Анапу. В поисках солнца и пропитанного морем воздухоам, которые по легенде должны приносить много здоровья, мы поселились в этом прекрасном городе, в каком-то совковом санатории. Сказать по правде, этого времени я почти не помню: для меня все было как в тумане. Один день сменялся другим, как две капли воды похожим на предыдущий. Дни сливались в вереницу скучных, размеренных недель. Да что там недели – каждая минута тянулась для меня мучительно долго. Жизнь была как зажеванная пленка, когда один и тот же кадр прыгает у тебя перед глазами вновь и вновь, покрываясь серой рябью и снова восстанавливаясь, как ни в чем не бывало. Даже на море ходить было невозможно. Из-за какого-то сверхъестественного обилия водорослей береговая линия практически скрылась под серо-буро-зеленой массой, которая к тому же еще и гнила на солнце, источая ужасный запах. Как в сточной канаве. И вот, мы наслаждались купанием в бассейне с другими ста сорока восьмью отдыхающими. В общем, что и говорить – масса удовольствия. И дети, конечно, уже просятся домой, но ты должна изо всех сил удержать их здесь, на море, чтобы они независимо от своего желания, наслаждались этой чудной природой.

Помню, как каждый день, в тщетных попытках прогнать тоску, я вглядывалась в небо, по которому порывы ветра гнали облака. По небу плывут облака – а по моим щекам бегут слезы. Сижу возле бассейна, как Аленушка у ручья, горюю. Облака тем временем складываются в причудливые фигуры, но ветер снова разрывает их на лохмотья. И ничего не остается. Надежда тает. Слезы текут. И вдруг – смотрю, а одно облако осталось целым, оно парит, раскрывает широкие белые крылья. «Что это? Птица?» – думаю. А сама не шевелюсь, боюсь спугнуть видение. «Нет, не птица… Больше похоже на лошадь… С крыльями… Та к это же Пегас!». У меня было ощущение, что мне показали мое будущее, будто на секунду приоткрыли занавес, дали одним глазком выглянуть из-за кулис в зрительный зал. Я почувствовала – что-то очень хорошее должно произойти. Очень скоро. У меня было ощущение, что меня кто-то успокаивает, обещая что «все будет хорошо». Я смотрела на облака, а они проплывали надо мной, оставляя мне надежду, и это чувство не уходило.

И вот, вечером вдруг раздается звонок с киностудии «Амедиа». Я услышала в трубке нежный девичий голос:

– Анастасия Юрьевна, здравствуйте! Меня зовут Катя, я ассистент по актерам кинокомпании «Амедиа». Мы бы хотели пригласить вас на кинопробы.

Хоть мне и показалось, что я говорю с ангелом, мое уныние сначала перевесило – я начала отказываться.

– Спасибо… Но я на курорте с детьми. В Анапе…

И тут этот ангельский голосок мне говорит: – Ну, может вы все-таки приедете? Может приедете?

Она это два раза повторила. И меня это почему-то задело. И я подумала: «А может, я приеду?». А что? Дети были в надежных руках мамы и няни, Анапа мне чрезвычайно надоела, к тому же я вспомнила как года два назад я уже была на кастинге в этой кинокомпании. Я уже давно выбросила тот досадный эпизод из головы, но отлично помнила, как хорошо и профессионально со мной работали на кастинге. И просто пользуясь ситуацией (покинуть Анапу хотя бы на один день было настоящим праздником) я прилетаю в Москву. И поверьте, у меня не было никаких мыслей, никаких надежд. И сил никаких уже не было – я не наряжалась, никаких коротких юбок и горящих глаз демонстрировать не собиралась, не устраивала «вавилонов» на голове: как была в длинной красной юбке и в черной закрытой футболке, так и заявилась на кастинг. После череды прошлых неудач, мне было ясно – меня позвали скорей всего случайно, как говорится «до кучи». И знаете, страх отпустил.

Не было никакого напряжения. Я абсолютно ни на что не рассчитывала, не старалась, ничего не ожидала. Успех, по крайней мере, точно не входил в мои планы. Я расслабилась.

И вот, настал этот переломный момент. Причем, он был настолько замаскирован под обычную жизнь. Если бы я знала тогда, что открывая дверь «Амедия», я открываю дверь в свое будущее, о котором мечтала столько лет и от которого уже практически отказалась. Я открывала дверь абсолютным лузером. Мне было уже за тридцать. Веры в себя не было никакой. Шансы – на нуле, если не в минус. Вообще, сплошные минусы… И не единого плюса.

Ангел Катя была девушкой с румяными щечками на чистой белой коже и волнистыми светлыми волосами. Ее голубые глаза излучали нежность, которая была во всем – в голосе, в движениях, в словах… Я до сих пор считаю ее своим ангелом, ничего не могу с собой поделать. Как она, это неземное создание, существует в кинобизнесе – непонятно.

Катя успела рассказать мне в двух словах о фильме: этот супер-популярный американский ситком, который в оригинале называется «The Nanny», покорил сердца американцев, заставляя их хохотать целых шесть лет – с 93-й по 99-й год. Та к получилось, что хоть я и жила в Америке, но его я не застала – ведь я приехала в Лос-Анджелес, когда он уже благополучно завершился, поэтому я и понятия не имела о его существовании. Компания «Амедиа» купила права на создание русской версии.

Я так ничего и не поняла: что это за материал, что за героиня, что за сериал… Хараґктерная роль или романтическая. Умная или дурочка. Просто проговорила этот текст. Со своими прямыми волосами. Без макияжа. С солнцезащитными очками на лбу. Странно, что меня вообще заметили. Как американские продюсеры могли что-то разглядеть во мне – я не понимаю. А ведь я знала, что на эту роль уже перепробовали полторы тысячи артисток. Да что там – я ведь даже не знала, что пробуюсь в комедию! Мне сказали: «Вот, вы заходите в очень хорошую квартиру с красивым ремонтом… Реагируйте!». Ну я и отреагировала: «Здрасте! О! Круто…». Снегурочка такая. Но кто же знал, что девушка, которую я играю – чистосердечна и независтлива? Только не я. Просто в студии находились очень приятные американцы, и я, чисто подсознательно, воспроизвела тот особый доброжелательный тон, который принят у них в обществе. Воспроизвела и услышала: «Спасибо! До свидания!». И улетела обратно в Анапу, нести почетную вахту материнства.

Вообще-то ассистенты по артистам – люди жестокие. Сентиментальность это не то качество, которое им рекомендуется развивать в себе – ведь им приходится давать столько отказов. Хотя, они бывают и ласковы, и внимательны к тебе, но… все это только до поры до времени – если ты не подходишь, они могут даже не перезвонить тебе и не сказать «спасибо за участие!». Каждый раз это такой удар! Это так больно! Я ненавижу кастинги. И вот теперь – то же самое. «Спасибо! До свидания!». А ты мучайся и жди, жди… Я решила не ждать – плюнуть на все, и забыть. Чтобы не расстраиваться. Слетала в Москву – и хорошо. Будем считать, что проветрилась. Ну, а чего мне было ждать, когда все лучшие актрисы пробовались на эту роль? Но не успела я отойти от перелета – мне снова звонит мой ангел Катя. И говорит:

– Знаете, Настя, вы так понравились американцам… Вы, может быть, приедете еще разок?

И вот тут я уже не могла не заволноваться. Меня зацепило. Уже совсем по-настоящему. Всерьез. И знаете почему? Та к же как в первый раз я была не готова к успеху, точно так же теперь я была совершенно не готова к отказу. Это было бы уже настоящим издевательством надо мной, и я медлила с решением, взвешивая все «за» и «против», соизмеряя свои, на тот момент практически покинувшие меня силы, с тем ударом, который в случае провала обрушился бы на мою голову. Поверьте, отказ – это всегда больно. К этому нельзя привыкнуть. Отказ – это ужасно. И я остановилась на том, что мне реально захотелось победить в этой ситуации. Вырвать удачу зубами. Не упустить этот шанс, который мне уже даже не казался последним – нет, по моим расчетам мой последний шанс был уже давно где-то позади. А сейчас это уже был бой не на жизнь, а на смерть.

На этот раз что-то мне подсказало, что мне надо забрать детей – они были просто счастливы уехать из Анапы. И вот, мы собрались и всем нашим дружным табором – мама, няня, дети и я – отправились обратно в Москву. Сели в самолет и полные надежд полетели прочь от гниющей ламинарии. Все, конечно, волнуются, но мы в семье не говорим об этом много – не обсуждаем животрепещущих вопросов моей карьеры каждую минуту. Но все равно – все в напряжении, все ждут.

И вот, на второй кастинг я пришла уже совсем с другим настроем. Ангел Катя встретила меня словами:

– Настя, мне так хочется, чтобы взяли вас! Я буду за вас кулаки держать.

– А кто еще? – спросила я. – Вы говорили, что много соперниц?

Каждое утро в 7.15 я приходила на съемки. Могу сказать, что в это время дня я представляю из себя жалкое зрелище – несчастная женщина, практически мертвая. Чуть лучше, чем моя героиня-труп в спектакле «Бобок», только на этот раз «трупный» грим не понадобился – я и так производила сильное впечатление: лицо, истерзанное гримом, вся голова облеплена бигудями… Для того, чтобы хоть на несколько часов сохранить это надругательство над собой – прическу Вики Прудковской, нужно было прилагать определенные усилия – на укладку волос уходило часа два, не меньше. Вместе со мной приходили наши женщины – гримерши, причем, их было две: они работали по очереди, две недели через две. Они могли отдыхать! Боже, как же я им завидовала!

Примерно в полдесятого заканчивался грим, и к этому времени у меня уже слезы текли из глаз – хотелось спать, тело от постоянной обездвиженной позы затекало и требовало зарядки, разминки или на худой конец прогулки.

Вот такой была работа над сериалом – каждый день, без выходных, по 18–19 часов съемок. И остальная жизнь, которая проистекала вне стен студии, просто исчезла. Времени не хватало абсолютно ни на что. Работа – душ – короткий сон – подъем – дорога на работу – дорога с работы. Во сне – тоже работа, потому что других впечатлений у твоего мозга просто нет – вся жизнь превращается в одну сплошную работу. И кромешная темень – я света белого не видела: просыпалась затемно, приезжала на студию, а выходила оттуда – опять темно. В глазах темные круги, еле ходишь. Естественно, никакой возможности играть ни в Табакерке, ни в театре Чехова я уже не имела – я бы просто физически не смогла бы до них добраться, ну, если только в короткий перерыв между съемками – с двух часов ночи до шести утра. Сначала я, правда, все время просила меня заменить, надеялась вернуться на сцену, но потом смирилась. Совмещать съемки сериала с чем-то еще было просто нереально.

Женщине невероятной красоты и неземного обаяния могли дать только одно имя – Любовь. С Любой Полищук меня связывали самые нежные отношения – я называла ее «мамо», а она меня – не иначе как «доню». Я храню воспоминания об этой невероятной женщине как сокровища, которые мне однажды посчастливилось держать в руках. Встреча с Полищук и наша совместная работа – настоящий подарок судьбы, и я знаю, что мои слова никто не сочтет высокопарными, так как Люба была человеком исключительным, и это было очевидно не только близким и коллегам – так считает вся страна.

Я отлично помню, как мы познакомились. Я пришла на читку – актеры собирались, чтобы вместе с режиссером прочитать сценарии, обсудить реплики, взаимодействие актеров, манеру игры и так далее. Конечно, я как-то внутренне готовилась к встрече с ней. Но учитывая мой предыдущий опыт работы в «Моей прекрасной няне», особенно в начале съемок, когда против меня обернулась чуть ли не вся команда, я сгруппировалась для отражения удара. Я сказала себе: «Меня голыми руками не возьмешь! Не выйдет! Сожрете меня только вместе с этим толстым сценарием и моим полуметровым начесом!». Если бы я тогда знала, какой Люба человек, все мое напряжение было бы просто смешным – такая, знаете, школьница перед экзаменом по геометрии. С потными ладошками.

Я вошла и увидела Полищук. Она сидела на стуле, погруженная в чтение сценария. В очках. На мое появление она отреагировала сдержанно – только посмотрела на меня, знаете, так, поверх очков. Посмотрела пристально, и нырнула обратно, в сценарий. Я ничего не поняла, но пока произносила свои реплики, старалась со страшной силой. Думала со страху: «Врагу не сдается наш гордый Варяг!». Как будто попала во вражеское окружение. Сейчас вспоминаю и сама над собой смеюсь.

Мои страхи (и это уже стало хорошей традицией) оказались более чем напрасными – наши отношения с Любой сложились самым наилучшим образом. А познакомившись с ней поближе, я поняла, что иначе и быть не могло – Люба была исключительной женщиной, мощнейшей личностью, харизматичной до ломоты в суставах, честной и открытой, порядочной, как белогвардеец и самоотверженной, как жена декабриста. И она без преувеличений была великой артисткой. Вопроса соперничества даже не возникало: в первый же съемочный день произошло нечто невероятное. Мы все (без шуток – все присутствующие) попали под воздействие ее женских чар. И это было как солнечный удар – досталось всем, кто находился в досягаемости ее «радиоволн». Она как-то так повела плечами, дала какой-то совершенно неповторимый залп глазами, крылья ее носа встрепенулись, она заговорила – и все. Е2 Е4. Убит! Мурашки по телу! Я не могла поверить своим глазам и остальным органам чувств. Она влюбляла в себя, затрагивала такие глубинные слои личности, доставала до самых потаенных закоулков психики, вонзалась в самое сердце. Ее обаяние, ее нечеловеческая сексуальность, ее мощнейшая женственность, красота – все это имело такие масштабы, что просто сносило голову всем присутствующим. И эта сила не носила налета пошлости – нет, это была такая животная, естественная, просто биологическая данность. Все происходило на уровне химических реакций. Мужчины держались за руки, чтобы, как бандерлоги в «Маугли», не сделать шаг вперед, на съемочную площадку к мудрому Каа и не испортить дубль. Ее величие и притягательность имели стихийную мощь – в действии она была похожа на ураган, землетрясение, торнадо, наводнение или все вместе. Она совершала переворот в сознании каждый раз, когда ты вступал с ней в контакт. Она была королевой, звездой, пылающей планетой, вроде нашего Солнца, вокруг которой крутились остальные планеты системы, греясь в ее лучах и даже не помышляющие сойти с орбиты. И это было настолько естественно, очевидно и неоспоримо, что ни у кого даже мысли шальной не возникало с ней соперничать. Рядом бы постоять – вот это счастье, вот это удача. В ней определенно была божья искра. Точнее сказать – фейерверк.

Помимо красоты и нечеловеческого таланта, Люба была личностью высочайшего уровня – человечной, мудрой, с пронзительным чувством ответственности и справедливости. Она не могла подвести. У нее этого не было в программе – не было такой функции. И ничто не могло сдвинуть ее с позиции, ничто не могло заставить ее изменить принятое однажды решение. Она была человеком слова и это для нее значило больше, чем многие другие вещи. На нее можно было положиться, и это было так же надежно как вклад в Швейцарском банке.

Несмотря на то, что большую часть совместных съемок мы с ней делили одну гримерку на двоих – ту самую «закуточную» два на два метра, где стоял двухместный диванчик, больше похожий на кресло, от нее я ни разу не слышала ни одной жалобы, ни одной претензии, ровно как и никогда не слышала от нее ничего плохого в чей бы то ни было адрес. А если речь в гримерке заходила о ком-то, кто ей по тем или иным причинам был неприятен, то она сжимала губы, серела лицом и просто молча уходила. Но никогда не говорила ни о ком ничего плохого.

Она часто бывала уставшей и измотанной – ее директор не жалел ее, «продавая» направо и налево. Ну, бизнес был такой у человека – организация ее гастролей, выступлений, ее метаний по миру со спектаклями. Она была выжата как лимон, иногда тихонечко жалуясь, что не может отказать, взять своих слов обратно. Ей хотелось отдохнуть, но обязательства, когда-то взятые на себя перед ее директором не давали ей покоя – она не могла дать задний ход, это было не в ее правилах. И те, кому не мешала совесть, использовали это на полную катушку. Ужасно то, что это произошло и после ее смерти – ее выжали до последней капли. Именно поэтому меня не было на ее похоронах – не хотела устраивать балаган с репортерами из желтой прессы на голове у родственников Полищук. Не пришла я и ни на один из вечеров ее памяти, когда узнала, что организатор этих вечеров – вышеупомянутый директор – продает на эти вечера билеты. Я не хотела делать свой вклад в коммерческий проект предприимчивого дельца.

Да, Любовь Полищук была человеком слова. И принципиальной до абсолюта. Она была большая, огромная, великая, необъятная личность. Масштаб ее личности отразился и на физическом уровне – роста в ней было не меньше двух метров, а размер ноги у нее вообще был как досотопримечательность – сорок третий. И она была бесконечно красивой, красивой, красивой…

Комедия и трагедия соединялись в ней как инь и янь, как плюс и минус, не существующие один без другого. Смех и слезы были ее постоянными спутниками и в ее амплуя, и в ее настоящем образе. Боже, как она рассказывала о своем детстве! У меня по два-три перегрима было – так я хохотала. А иногда, в особых случаях, у меня от хохота разваливался Викин «вавилон» на голове – и я ничего не могла с собой поделать, потому что это было нечто. Судите сами, и я заранее приношу свои извинения – посредством этой книги я смогу передать лишь сотую часть того, что видела и слышала сама. Когда Полищук была подростком, она сильно комплексовала: и было от чего. По ее собственным словам, она была длинная, тощая и ужасно себе не нравилась. Ее ноги казались ей кривыми, волосы – жиденькими. К тому же у нее было косоглазие, и вдобавок ко всему она не выговаривала «р». Конечно, уже эта информация вводила всех в ступор, потому что поверить в то, что одна из самых красивых актрис истории отечественного кинематографа, муза великих режиссеров и кумир как минимум двух поколений имела такую базу, такие данные, было довольно сложно. В своем родном Омске она жила с родителями в крошечной квартирке. Когда приходили гости, а ей в силу своих комплексов не хотелось никого видеть, она вставала на подоконник, доставая макушкой до верхней планки оконного проема, и даже чуть-чуть наклоняя голову, чтобы поместиться в нем, и отворачивалась, упираясь лицом в стену. Как спящий императорский пингвин. Представляете реакцию гостей? А вот эта трогательная история про Мустанга? Когда она уже играла в театре, точнее – в Мюзик-холле, и ей там дали прозвище «Мустанг». По понятным причинам. «Нет, ну а что вы хотите? Я могла в три прыжка преодолеть всю сцену от кулисы до кулисы. Правда, падали все декорации… Да, я как-то случайно рушила все, что находилось рядом… Что поделаешь – размах. И вот, однажды я пришла в ресторан – нарядная, красивая. Пришла и вдруг слышу из-за дальнего столика кто-то рявкнул – О! Мустанг пришел! – Мне стало так неловко, так обидно… Я руки в ноги, развернулась – и бегом из этого ресторана… Естественно, по дороге случайно перевернула какой-то стол…». И все в таком духе.

А как она любила своего мужа! Сергей Сергеич, Сергей Сергеич… Она буквально молилась на него. Невероятные отношения. Настоящая любовь.

Она ни разу не сказала ничего плохого про мою игру, хотя я довольно долгое время напряженно ждала ее комментариев. Ведь она играла так, что не было никакой возможности схалтурить или «недотянуть» в ее присутствии. Она затмевала собой всех и каждого, она фонтанировала ролью, искрила характером, но она ни в коем случае не подавляла – ей было необходимо чтобы ты тоже играл изо всех сил, чтобы ты выкладывался на полную катушку. Она вызывала не на дуэль, нет – она «брала с собой» в разведку. Все были влюблены в нее, все преклонялись перед ее талантом и силой. И я хочу сказать, что по иронии злой судьбы – ведь большая часть карьеры Полищук прошла в режимном тоталитарном государстве – у нее было мало возможностей полностью раскрыть себя как драматическую актрису. Я слышала, что в советские времена какой-то чиновник минкульта, будь он неладен, открыто заявил: «У Любови Полищук несоветское лицо!». И это роковое заявление отрезало ей путь к глубоким драматическим ролям на многие годы – ей приходилось играть комедийных, гротескных персонажей, что, конечно, тоже неплохо, но для такой актрисы – это настоящая трагедия. Вспомните ее взгляд: она как будто постоянно искала что-то, высматривала, как бы придумывая что бы ей такого выдать, как бы ей так выступить, но в этом взгляде – столько глубины, тоски, столько горизонта. Казалось, она видит так далеко, что даже не может выразить этого словами. И это качество придавало ей, такой большой и сильной, столько шарма, столько трогательной хрупкости, столько тонкости и ранимости. И снова мурашки по телу.

Месяцев через пять-шесть после начала нашей совместной работы, она сказала мне, что она обо мне думает. «Настя, ты только обязательно запомни, что я тебе сейчас скажу. Слышишь? Запомни! Ты – такая стрекоза. Ты не ходишь, нет. Ты порхаешь. И у тебя невероятной красоты, тончайшие прозрачные крылья, нежные – до них нельзя дотрагиваться, на них можно только любоваться. Они могут быть незаметными, даже невидимыми, но если на них попадает солнечный свет – нет ничего прекраснее этого зрелища. Твои стрекозьи крылья начинают играть всеми цветами радуги, они дрожат, переливаются и они так прекрасны, что невозможно глаз оторвать. Но в тени этого не видно – можно пройти мимо и не заметить. Помни об этом, Настя, это очень важно».

Все прекратилось до ужаса резко и неожиданно. Было ощущение, что нас всех прихлопнуло бетонной плитой – настолько беспощадной и неизбежной была ее болезнь. О болезни она узнала случайно – ни у кого не возникало и мысли, что боль в спине, которой она мучалась, на поверку окажется смертельной. В перерыве между съемками она с мужем Сергеем Цигалем отправилась на воды – в санаторий, где при поступлении в виде обязательной программы берут самые элементарные анализы, в том числе – анализ крови. И вот, когда она вернулась на съемки, все заметили, что она как-то изменилась: стала слишком сдержанной, спокойной и молчаливой. Когда я спросила у нее, что случилось, она удивленно пожав плечами тихо ответила: « Ты знаешь… Врачи говорят, что у меня вроде рак». Мы были просто в шоке, хотя надеялись до последнего – ждали каждого результата обследования как вынесения приговора в суде, очень переживали за нее, молились. Но в результате диагноз подтвердился, причем наихудшим образом – у нашей Любы была саркома. Это было такой трагедией, что все команда «Няни» еле ходила, без преувеличений. Мне страшно представить, как переживали это ее близкие – ее мать, ее муж Сергей, ее сын Алексей и дочь Маша. Ведь Полищук была центром не только нашей вселенной в рамках «Моей прекрасной няни», она была центром своей семьи. На ней зижделось все, я в этом абсолютно уверенна.

Любе сделали операцию. Неудачную. Потом ее повезли в Израиль, где она прошла курс химиотерапии. Болезнь съедала ее заживо – стремительно и беспощадно. Но что удивительно – она так держалась! Героически. Когда она вернулась в Москву, она пришла на съемочную площадку. Она не хотела прекращать работу – работала до самого конца. И, я думаю, что именно это помогало ей сохранить человеческий облик в этой нечеловеческой боли, в этой страшной болезни, которая уничтожает не только тело, но и личность, подвергая свою жертву таким мучениям, о которых здоровые люди даже не подозревают. Рак – это страшно, это чудовищно. Люди сходят с ума от боли. И это страшное испытание не только для больного, но и для всех его близких людей.

Полищук привозили на съемки, и она все время тихо лежала в своей гримерке, которую ей наконец-то выделили (очень своевременно, как обычно это у нас делается) на диване. Она медленно шла на съемочную площадку, это было едва заметно, но любые движения ей давались с трудом, и, наверняка, с болью – об этом даже сейчас страшно думать. Но когда режиссер давал команду «мотор», она преображалась – оживала, загоралась. Даже в этой страшной болезни у нее откуда-то брались силы, и она заряжала ими всех окружающих. Но после команды «стоп», она снова обмякала и медленно шла к себе в гримерку. Как-то раз я пришла к ней, и хотела обнять ее, расцеловать, но она мне сказала: «Настя, пожалуйста. Мне нельзя… Микробы…» Иммунитета не было вообще никакого, ее мог убить поцелуй, малейшая бактерия. И я села на пол возле нее, взяла ее руку, которая свисала с дивана – такая красивая, тонкая рука с длинными-предлинными пальцами. И я плакала и целовала эту руку. И это все, что я могла сделать, не причиняя ей вреда.

Однажды ей стало так плохо, что со съемок муж Сергей унес ее на руках. Мы поняли, что она уже может не вернуться, но до самого конца не переписывали сценарии, оставляя там ее роль.

Мы ждали ее каждый день, не теряя надежды. И вот, свершилось чудо – она пришла, чтобы сняться в последней серии. В серии «Свадьба». Ну, как она могла не прийти – ведь ее «доча Вика» замуж выходит! Это всех нас так тронуло, что слезы сами навернулись на глаза. Это была ее последняя работа, и я могу только догадываться, что ей пришлось перетерпеть, чтобы сделать этот последний в ее творческой карьере шаг. После этого мы с ней виделись только один, последний раз. Я приехала к ней в больницу. Она была худая, совершенно лысая, с прозрачной, пергаментной кожей. Но она была такая красивая! Невероятная женщина. Богиня. И она так спокойно разговаривала, так отстраненно, как будто была уже немного не здесь. При этом она не прекращала шутить, она не сдавала свои позиции. Рассказывала, как она шла с Сергеем под руку по больничному коридору, они спускались с лестницы… «Ну, у меня же ноги-то – не очень, ты же знаешь – отнимаются. Ну вот. И я, конечно, в них запуталась, споткнулась. Но я же не могу одна – я же должна увлечь за собой все, что рядом. В общем, мы с Сергеем грохнулись», – и смеется, заливается. Это было так печально, так пронзительно больно и в то же время так прекрасно. У нее невероятно красивая душа. Я не могу найти правильных слов, чтобы передать и малую толику всего того, что я про нее знаю. Но я очень надеюсь на благосклонность читателя и на воображение, которое само нарисует вам Любу Полищук такой, какой она была и в жизни и на экране.

Ситуация складывалась следующим образом: где-то на восьмом месяце съемок «Няни», когда в успехе предприятия уже никто не сомневался, посыпались предложения о ведении шоу и передач. Телеканал СТС предложил мне вести программу «Хорошие песни». Та к как у меня не было ни малейшего опыта ведения шоу, естественно, ни малейшего желания ввязываться во что-то новое, не оправившись от съемок сериала. Я отказалась. Но, как довольно скоро выяснилось, моего отказа было недостаточно. Да, на меня в мягкой форме, но скажем так – все-таки оказывалось некоторое давление со стороны руководства канала. Безусловно, они дали мне шанс, который позволил мне возродиться в качестве актрисы, и теперь они ждали от меня ответного шага доброй воли – это как бы между строк подразумевалось в наших отношениях. Поэтому просто так я отказаться вроде бы и не могла. Но мне очень не хотелось вести это шоу, равно, как и любое другое – я слабо представляла себя в этом амплуа, ведь это совершенно другая история. Мне казалось, что это не мое, да и вообще-то на тот момент это было действительно так. Правильно это, неправильно – в любом случае, я считала, что имею право на отказ. Мы вели бесконечные переговоры, я понимала, что у меня не хватает опыта и закалки, чтобы не наломать дров. Мне было сложно разобраться во всем этом: куда, как и почему? Мне не хотелось закончить карьеру на самой ее заре, не хотелось «убить» свой образ, не хотелось терять завоеванные позиции. Я понимала, что сейчас надо быть предельно осторожной. Мне не хотелось уходить в шоу-бизнес, потому что не секрет, что драматические актеры скептически относятся к нашему шоу-бизнесу по понятным причинам. Не хочу никого ругать, скажу только одно: когда я посмотрела концерт Мадонны, я несколько дней не могла прийти в себя, без преувеличений. Я была просто убита наповал. Это как?! Что это такое?! Как она одета?! Как танцует?! Что за декорации? Как это у нее все пропадают-появляются?! И вообще – что это было: волшебство или массовая галлюцинация? У нее такая сценография! Не может быть. Я в шоке была.

Конечно, после этого добровольно записаться к «нашим» было достаточно сложно. К тому же в нашем шоу-бизнесе никто не привык к тому, что артист может сказать слово «нет». Это большая честь – ведение шоу. Это же так почетно, это же так выгодно, это же ротация какая – тебя вся страна увидит, и не раз. В общем, ситуация была непростая. И как раз рядом со мной оказался Сергей Жигунов – естественно, мы работали на одном проекте, постоянно что-то обсуждали, много говорили, я с ним советовалась. И в какой-то момент таких активных консультаций он сказал:

– Ты самостоятельно не в состоянии провести эти переговоры.

И он был прав – это было очевидно. Я, на тот момент – практически новорожденная не могла провести переговоров в свою пользу с настоящими воротилами шоу-бизнеса. Уровень людей, с которыми нужно было общаться, был достаточно высок. А рисковала я многим – своей только начавшейся успешной карьерой. И не то, чтобы я пасовала перед этим, нет. Но нужно было соблюдать максимальную осторожность. Я не имела права на ошибку. И совершенно естественным образом часть переговоров легла на Сергея. Я хотела, чтобы он был моим агентом – к этому моменту мы столько всего пережили на съемках «Няни», что уже не были чужими людьми – мы дружили. Сергей тоже был не против – он видел в этом не только дружескую поддержку со своей стороны, он понимал, что это сотрудничество может быть взаимовыгодным. И был абсолютно прав, потому что нельзя не радоваться работе, если она помимо удовлетворения приносит еще и ощутимую финансовую выгоду.

Мы постоянно обсуждали истории карьеры разных знаменитостей, рассматривали их ситуации, словно это было такое наглядное пособие – как надо и как не надо. Мы бесконечно говорили. Ему было интересно, мне было интересно, никаких сверх усилий уже не нужно было прилагать – работа приходила сама, предложения сыпались, как из рога изобилия, а нам было нужно только умело лавировать «на фоне стальных кораблей», как пел Миронов. На что-то я соглашалась, на что-то – нет. Вообще, мы с Жигуновым были не одни – мои предложения и контракты обсуждала вся наша съемочная группа. Но это, конечно, не значит, что я была такая важная, что все носились со мной как с писанной торбой. Просто всем было интересно наблюдать за моим ростом, который на тот момент по скорости был близок к скорости роста бамбука. Мы сидели все вместе и ломали голову. И вот, в какой-то момент я подписала бумаги – заключили контракт с телеканалом СТС, и это был настоящий компромисс. Компромисс в том смысле, что мне не очень нравилась идея ведения шоу, а особенно – мне не нравились тексты подводок, вот эта вот прямая речь, которая должна была стать моей. Местами она было просто чудовищной. И потом были моменты, где я конкретно «напарывалась» на те слова, которые были в распечатках – а получала я их во время записи программы. Приносят записку: прочитай. Зал – четыре тысячи человек, очень много детей, маленьких. И вот, звонок знаменитости – связываемся с Борисом Моисеевым. И я читаю: «Не могли бы вы заморозить свою сперму, чтобы…». И все. У меня темнеет в глазах. Я понимаю, что я сейчас умру. И перед Моисеевым как-то не очень удобно, а уж перед аудиторией – и подавно. Они же думают, что это моя инициатива, что это я осознанно сказала. Ужас! Потом я сделала паузу в съемках и извинилась перед теми зрителями, кто пришел, потому что мне было очень стыдно. И с тех пор я перед съемками всегда правила тексты, стараясь вымарать оттуда пошлости, вроде этой. Мне кажется, никто не хотел видеть меня в моем естественном образе Насти Заворотнюк. Руководство канала, наверное, все-таки хотело оставить меня в удобном образе Вики Прудковской. А для меня было очевидно, что оставаться в образе Вики – это настоящее самоубийство. Этот юмор – он все-таки не мой. Простите, конечно, но я, Настя, чувствую себя более тонкой, чем моя смешная, но все-таки абсолютно противоположная мне по духу героиня. А между прочим, споры шли даже о том, как меня называть! И мне было нужно найти некую золотую середину между собой настоящей, которую никто не знал, и собой воображаемой, которую знала вся страна. Путаница была бесконечная. До какого-то момента этот было забавно, потом это уже напрягало. Утешало только одно – сумма прописью, указанная в контракте. Для меня это была некая сатисфакция. И, надеюсь, я не разорила канал.

Рейтинги передачи «Хорошие песни» были очень высокие – впоследствии, когда программа уже закрылась, ее повторяли много раз, крутили не только на СТС, но и на «Домашнем». Но я хочу сказать, что очень благодарна этой программе и в частности – Александру Цекало, потому что убедить меня стать телеведущей стоило ему больших усилий. Когда мы были в Киеве, я просила его посидеть со мной над текстами, которые мы должны произносить, и он стоически терпел мое неистребимое желание приложить к ним руку. Я думаю, что я была самая сложная телеведущая, с которой ему только приходилось сталкиваться. Я понимала, что я не профессионал, но ответственность все равно лежала на мне. И вот, я бесконечно обращалась к Саше. И, надо признать, он всегда был добр, внимателен и справедлив. Он очень деликатный, умный и интеллигентный человек. С ним работается ЛЕГКО. И я могу, положа руку на сердце, сказать, что за все время нашей с ним работы у нас никогда не возникало конфликтных ситуаций.

Слава и успех принесли с собой не только радость, но и боль.

Когда уже шла запись программы «Танцы со звездами», у меня начались серьезные проблемы с желтой прессой.

Мы с Димой тогда уже окончательно разошлись, и репортеры из разных бульварных газет, в том числе и из небезызвестной скандальной газеты «Жизнь», буквально подначивали его, чтобы он говорил про меня какие-то, скажем так – не очень приятные для меня вещи. Ужасные вещи. «Вы видели ее без грима? Да она же старуха! И ей совершенно наплевать на детей: она их не кормит, не одевает, не воспитывает, бросает и бежит к Жигунову!» Он был оскорблен моим уходом, но при этом пытался меня вернуть. А я не понимаю, как относиться к мужчине, который сначала тебя порочит, а потом говорит: «вернись, я люблю тебя!».

Пресса устроила нам всем слежку, гонки с препятствиями и все остальные прелести публичной жизни. А Дима, как человек неопытный, соглашался на интервью, не понимая реальных намерений этих пройдох, у которых нет ни совести, ни такта, ни сочувствия к предмету своего заработка – живым людям, которые для них больше напоминают такой, знаете, источник калорий.

Люди, которых когда-то связывала любовь, семейные отношения и, главное – дети, обычно легко не расстаются. Сами понимаете – эмоции, боль, взаимные обиды и упреки, выяснение отношений – без этого практически не один развод не обходится. Но когда ты у всех на виду, и информация о ситуации в твоей личной жизни просачивается наружу, словно капелька крови из маленькой царапинки, «акулы пера» тут как тут – они чуют сырое мясо за версту. Дима, к сожалению, не отдавал себе отчета в своих поступках и действиях. Он не мог предвидеть, какие последствия принесет каждое его неосторожное слово. Репортеры буквально говорили ему: «Давай, давай! Говори! Рассказывай!». Я не держу зла, боже упаси, я простила его. Ему было так непросто.

Еще в начале съемок «Няни» он был активно против моей работы – даже приезжал за мной на киностудию, чтобы забрать меня домой, срывался на моих коллег. Ему тщетно пытались объяснить, что не нужно бороться с моей карьерой, что это нормально для актрисы, которая играет главную роль в сериале, целыми днями находиться на съемочной площадке. Но на него это не производило впечатления – мы постоянно ссорились, и, в итоге, между нами произошел окончательный разрыв.

И вот, Диму репортеры доводили до того, что он мне звонил и говорил:

– Ну что? Работаешь? Попрощайся со своими детьми, больше ты их не увидишь.

А мне через две минуты выходить и вести шоу. И у меня было такое состояние, что я хотела разбежаться и удариться головой об стену чтобы все это закончилось. Чтобы закончилась эта постоянная охота желтой прессы на меня и на мою семью. Наверное, кто-то из друзей все-таки пытался его образумить, объяснить, что таких вещей ему никто не простит, что нужно остановиться, что это полное безумие. А самое главное, что ты потом с этим должен жить. Вопрос – как? Как ты будешь нести этот груз с собой?

С момента первого знакомства наши отношения с Сергеем Жигуновым претерпели сильные изменения: началось с взаимного неприятия, а потом – нас сблизило сначала общее дело, потом – деловое партнерство, а теперь нас связывал сумасшедший замысел. Мы решились на большое кино.

Вообще, я очень долго не могла обратиться к нему по имени. Мне казалось страшным говорить: «Знаете, Сергей…» или «А как вы думаете, Сергей». Это было бы как-то неестественно, что ли.

Я его вообще никак не называла. И он тоже – не называл меня Настей, как бы предупреждая наше сближение. Кстати, здорово помогало. Ведь ничто так не отвлекает от работы, как роман. А работа на тот момент для нас обоих была на первом месте, хотя мы оба уже чувствовали, что наш совместный бизнес может вылиться в нечто большее. И оба очень боялись этого.

С чего это началось? Я имею в виду кино, конечно же. Все очень просто: с разговоров в гримерке. Мы обсуждали то, что «Няня» принесла мне много хорошего, но вместе с тем есть большая опасность остаться в этом образе навсегда, чего бы, конечно, не хотелось. Потому что профессионалы кинобизнеса не захотят со мной связываться, поскольку восприятие – инертно, оно не может повернуть вспять по желанию заказчика, оно будет двигаться туда, куда его направили с самого начала. И нужно было срочно менять траекторию моего полета, пока я, как наша Солнечная система, не угодила на задворки Млечного пути и не застряла там навсегда. Понятно, что можно навсегда остаться «Няней», и очень долго быть очаровательной хозяйкой шоу на телеканале «Россия», это ведь тоже долгоиграющая история. Но мы решили снять фильм. И соображали – какое направление выбрать, какой из всех возможных сценариев нам бы подошел как нельзя лучше?

Мы понимали, что нам нужно резкое изменение курса, прыжок в сторону от Вики, экстремальный, головокружительный бросок. У нас не было никакой основы или сценария, мы просто думали, пытались представить, что бы это могло быть. Сначала задумали сделать картину про гонщиков, московских стритрейсеров во главе с Настей Заворотнюк. Героиня – отчаянная девица в кожаной косухе, так сказать «принцесса ночных трасс». Но как-то это все наивно звучало. А хотелось мировых масштабов, не сцены ночного клуба, а прямо стадиона какого-то. Полет ничем не ограниченной фантазии дошел до таких высот, что постепенно мы пришли к мысли о том, что Джеймс Бонд – это не так уж и плохо. В смысле, агент 007 в женском облике.

Я должна была превратиться в femme fatale. Моя героиня – соблазнительная, как новая коллекция в Третьяковском проезде, резкая, как удар ноги Аршавина, бесстрашная, как Зоя Космодемьянская и стремительная, как военный истребитель СУ 27. В общем, как Джеймс Бонд, только лучше, потому что женщина, да к тому же еще и русская. И проблемы моя героиня должна решать не детские – будет спасать человечество от гибели. Пускай, для начала, остановит апокалипсис, что ли. А там посмотрим.

Появился сюжет. Террорист мирового масштаба Джафад располагает атомными бомбами, украденными с затонувшей российской подлодки. Четыре бомбы находятся в мировых столицах – Москве, Токио, Нью-Йорке и Париже. Заряд активизируется с помощью кода. Для того чтобы привести их в действие достаточно одного телефонного звонка. Моей героине, полковнику ФСБ, поручено узнать этот код. Она внедряется в доверие к террористу, становится сторожевым псом Джафада.

В первых кадрах это обворожительная, хрупкая женщина, но на поверку она оказывается смертельно-опасной. Мне предстояло сыграть роль – такую стальную, непоколебимую уверенность в себе, в своей силе. Но в то же время моя героиня – женщина, настоящая женщина, ей тяжело, у нее нет друзей, а единственный близкий ей человек погибает. Она выполняет задание, но тут замешана и личная месть. Девушка не знает пощады – крошит все, что ей попадается на пути, прет, как танк, и никто и ничто не в силах ее остановить.

Постепенно наши мечты стали превращаться в реальность – появились консультанты из ФСБ, а так как сценарий писался конкретно под меня, наш проект привлек крупных инвесторов. Мы обрастали бюджетом, огромными деньгами. И всем стало понятно, что такой дорогостоящий проект просто обязан стать настоящим мэйнстримовым хитом.

В идеале мы хотели устроить премьеру «Красивой» (рабочее название картины) сразу после завершения «Няни». Задумывался такой кульбит: сегодня няня, завтра – супер-агент. Вот, одна моя героиня гламурненько выходит замуж за Максима Викторовича Шаталина, а другая, буквально через несколько дней, спасает мир. Мы пытались представить себе, как зрители на это отреагируют. Но процесс работы над картиной был слишком сложный, мы не хотели отказываться от наших задумок, не хотели жертвовать размахом, грандиозностью проекта. Мы опаздывали. Возможно, если бы «Код Апокалипсиса» вышел на восемь месяцев раньше, эффект от картины был бы совсем другой. Хотя, в процессе работы и так стало понятно, что к героине из «Няни» новая героиня никакого отношения не имеет. И зрители уже отошли от Вики Прудковской, и я изменилась за это время.

Приключения в стиле бондианы – это такая современная сказка, экшн, трюки, невероятные спецэффекты. И эта сказка перемещается из страны в страну. Это дорого, но в этом есть свой стиль, как в ароматах от Chanel. Джеймс Бонд не бывает за три рубля в базарный день. Герой всегда блестяще одет, у него хорошие манеры. Шикарные женщины вокруг. Он всегда немного ироничен. Он безупречно владеет любым оружием и техникой боя. Автомобили, яхты, самолеты, вертолеты – ему подвластно все, все к его услугам. С утра до вечера он спасает мир от нависшей угрозы.

Вот и я должна была стать безупречной и спасти мир. Но я не умела делать ничего из набора шпионки. Не владела боевыми искусствами, не прыгала с парашютом, никогда в жизни не стреляла. И уж что говорить, я просто не представляла себе, как это – ударить человека?! Но самой главной проблемой все-таки оставалась моя внешность. Такая добрая, приветливая, привычная Настя Заворотнюк. Кто же мог поверить в то, что она опасна, как гремучая змея. Ту т хоть с ног до головы обвешайся погремушками, а все равно – не страшно ни капельки. Поэтому, прежде всего мне потребовалась кардинальная смена имиджа.

Мы нашли какого-то страшно знаменитого французского стилиста. Арно. Он создает самых красивых женщин Франции. И не только Франции – вот уже лет пять он работает с Шарон Стоун.

Мы отправились в командировку, в Париж. Накануне нашей встречи у Арно был день рождения, он отмечал свое сорокалетие. И наш французский сопродюсер Пьер рассказал, что на вечеринке у Арно встретил всех самых роскошных и знаменитых красавиц. Они все пришли поздравлять своего «мастера» – топ-модели, актрисы, певицы.

Мои фотографии, записи с «няней», отправили стилисту заранее. И попросили максимально отойти от образа Вики Прудковской. Я была уверенна в том, что Арно, в первую очередь, будет менять цвет волос. Это первое, что мне пришло в голову. Мы встречались с французской группой Апокалипсиса, с актером Венсаном Пересом, который должен был играть главную роль, и много обсуждали. Продюсер Пьер – чернокожий мужчина лет сорока восьми, очень красивый, с потрясающим, низким бархатным голосом, все смотрел на меня, разглядывал. И с его лица не сходило выражения недоумения, смешанного с легким оттенком разочарования. В глазах – немой вопрос «Вы что – с ума сошли? Вот это – подполковник ФСБ?!». И я поняла, что совсем не обнадежила его. Впрочем, он был достаточно спокоен, но чувствовалось, о чем он думает: «Русские ребята странные. Ну, если знают, что им надо, пусть делают. В конце концов, картина не моя – пускай сами выплывают, как знают».

Наутро по прилету в Париж я очень волновалась. Приехал Арно со своим молодым человеком. Сразу обнадежил:

– Прекрасно!

Я растерялась.

– Извини меня, пожалуйста, я неважно выгляжу, – сказал Арно. – Но ты меня должна понять. Отмечал вчера день рождения.

И мне понравилось, что никакого в нем нет пафоса, никаких рассказов о своих достижениях, хвастовства. Он извинился за помятое лицо, объяснил, что было много выпито, и сообщил, что, наконец-то, нашел свою вторую половину. Поведал трогательную историю о том, как порадовалась его мама за него, когда он представил ей своего друга. «Наконец-то, сынок!».

Я сижу, слушаю, а сама жду экзекуции.

– Жалко, что тебя вчера не было… Ну, ладно, давай работать.

– Давай… – говорю.

– Ну что ж, прекрасно!

– Ой, не надо говорить мне это слово «прекрасно» все время, а то я перестану в него верить. Давайте уж, перекрашивайте меня.

– Нет!

– Как это – «нет»?! Черный цвет волос для главной героини просто невозможен, я же знаю.

Он слишком сложный, – выдаю я свои глубокие познания в кинобизнесе, на что тут же получаю встречный вопрос:

– Это какой твой фильм по счету?

Я парирую вопросом на вопрос:

– Художественный?

И тут же краснею.

– Так вот, я тебя спрошу: для Моники Белуччи темный цвет – это сложно? А ее волосы абсолютно идентичны твоим. И по структуре и по цвету.

И дальше он мне выкладывает целый пасьянс из черноволосых актрис, которые живут и снимаются с этим цветом припеваючи.

– Ты не должна менять цвет! Потому что твой цвет звучит в один голос с темпераментом, с твоей внутренней жесткостью. Этот цвет – он spicy, черный перец, придает тебе остроты. И если ты его поменяешь, станешь как переваренная картошка. А у тебя должна быть такая агрессивная сексуальность. И без такого цвета волос, как у тебя, ее просто не будет. Я бы вот что тебе посоветовал, чтобы образ стал совсем невозможный – медовые линзы. У меня есть одна модель знакомая, она сейчас мисс Франции. У нее точно такого же цвета волосы и свои медовые глаза. Это просто невыносимо, это выглядит так, что просто хочется лечь у ее ног и умереть. И это только во-первых. А во-вторых, светлые глаза сбивают внимание, привлекая его к себе. Ты же супер-агент! Твой собеседник сразу завязнет в этих глазах, в этом меду. Ты улыбнулась, увлекла. И дальше делаешь с этим человеком, что тебе нужно. И это еще не все. В третьих – в тебе просыпается нечто волчье, хищное. Темно-желтые глаза, они горят. Желтый взгляд волчицы опасен. Манящий, завораживающий, пугающий и строгий образ.

В Москве я начала готовиться к съемкам. И во второй раз столкнулась с удивительной особенностью американских кинематографистов работать с артистами. Они настраивали меня на нужную волну, когда я пришла в кинокомпанию «Амедиа» на съемки «Няни». И все в точности повторилось на «Коде Апокалипсиса».

Каскадеры просто великолепны. Они демонстрируют свое мастерство, возможно, им в мире нет равных по смелости и дерзости. Но, начиная работать с тобой, они весьма скептически оценивают твои возможности. Говорят снисходительно: «Милая, сейчас мы тебе покажем, конечно, как можно сделать трюк, но… Ты уж извини…». Что означает: руки и ноги растут у тебя не оттуда. Актриса безнадежна. Сгодится разве что на картинку. Лучше ей вообще не шевелиться в кадре. И так далее. В показе наших каскадеров всегда присутствуют какие-то запредельные движения, которые вообще не нужны. Какие-то изощренные. Ну, не бьют так в кино. В кино бьют по-другому, и не важно, как бывает в жизни. Та к тебе никто не поверит. Это как в фильме «Мистер и миссис Смит» – Анджелина Джоли в одной сцене с пистолетом, затем вдруг с автоматом, а потом – еще с чем-то. Но это – кино. Зрелище. Все работает на ритм восприятия. И в бою так. Удар не может быть быстрым, как в жизни. Его надо отыгрывать. Один раз треснул, враг упал и все. Ну, ребята, так же нельзя! Это и некрасиво и неинтересно. Вообще, единственный короткий бой, который действительно имел право на успех, это схватка один на один в приключенческой картине Стивена Спилберга «Индиана Джонс и Храм обреченных». Когда Харрисон Форд, где-то на базаре в Индии встречается лицом к лицу со страшным индийским моджахедом, который тут же демонстрирует свое виртуозное владение острым мечом, размахивая им с дикой скоростью перед лицом киногероя. Нам кажется, что доктору Джонсу настал конец, и его вот-вот порежут на сари. Но тут он устало вздыхает и неожиданно выхватывает из-за пазухи пистолет, стреляя в упор по мастеру боевых искусств. Бум! Враг сражен наповал. Зритель хохочет. Но если мы не снимаем комедию, а снимаем серьезный боевик, тут нужно смаковать бой. Та к сказать, бить медленно и с удовольствием.

В общем, я как обычно стала паниковать. И когда приехали американцы, выдала свою коронную фразу:

– Не смогу я! Ну, не умею!

Правда, на этот раз – «не умею драться». Но американцы меня как всегда успокоили:

– Не волнуйся, научим!

И действительно, буквально через два месяца я производила впечатление девушки, которую можно ставить в бой с Умой Турман.

Затем, американцы сказали:

– А сейчас мы снимем видеоклип для тебя, чтобы ты в минуты сомнения видела, какой ты можешь быть.

Сняли. Получилось… Ну правда получилось. Это невероятно. Это была не я! То , что я там увидела, вообще было не про меня. Я была готова поверить в то, что это был мой двойник. Но не я. Нет.

Это была женщина, которая тренируется всю жизнь. Яркая, владеющая боевыми искусствами, красивыми, отточенными приемами. Американцы поставили мне движения, подстроенные под мой рост, под мою пластику, под фигуру. Они мне придумали определенный стиль боя, которого так и не сняли, к моему величайшему сожалению.

– Ты же не будешь кидаться на двухметровых мужиков?

Героиня должна была брать не силой. Как паук, она ныряла под врага и вылетала наверх с автоматом, в кувырке стреляла с пола. Это все не вошло в картину, но было сделано великолепно. И я перестала стесняться драки, своего неумения. Ударить ногой? Как можно?! А мне говорят:

– Спокойно. Та к надо. Работай, Настя! Все так прекрасно получается. Повтори двадцать раз, мы снимем, а ты посмотришь.

И, реально, сами показывали все приемы, подстраивая их под меня.

– Отрабатывай, учись. Это тебе пригодиться в дальнейшей работе – это очень полезные навыки.

И, правда, – теперь я могу еще хоть в двадцати боевиках сняться. Если не умру.

Норвегия, куда я попала впервые, оказалась сказочно красивой страной. Сначала мы приехали в Берген, портовый городок в южной части страны, на Атлантическом океане. Здесь нас моментально сразил наповал неподражаемой аромат свежей рыбы. Такой пьянящий, притягательный. Ноги сами понесли нас на рыбный рынок. Мимо пройти было просто нельзя! Мы накупили рыбы, налетели на нее с такой жадностью, как голодающие. Объедались несколько дней – и на обед, и на ужин. Не могли оторваться.

Прилетел Владимир Меньшов, мой земляк. Спрашивает:

– Скажи мне, Настя, как астраханка астраханцу, рыба здесь ничего?

Я отвечаю:

– Ну, невозможно какая вкусная!

Он набрал разных сортов, повез в Москву. Говорит, часть съел прямо в самолете. Невероятная рыба! И каково было мое удивление – на норвежскую рыбу у меня никакой аллергии не было.

Я человек очень азартный. В карты не играю, в казино не хожу – начинаю слишком сильно волноваться. Если я проигрываю в казино, могу выйти оттуда с температурой 39°С. Не от жадности. Просто не понимаю, как такое может быть: я стараюсь, но все время проигрываю. Как это так? Я этого не люблю.

По тем же причинам я стараюсь избегать ситуаций, где надо соревноваться. Участие в чужих шоу меня сильно смущает.

И вот, когда возник перерыв в съемках «Кода Апокалипсиса», меня пригласили на Первый канал. И я согласилась принять участие в конкурсе «Две Звезды».

В то время у меня как раз был разгар войны с желтой прессой. И поэтому мне было так приятно оказаться рядом с поющими людьми. Я слушала и пела сама. И в этом находила источник сил, которые мне были так нужны для защиты. Потому что музыка открывает самое лучшее, самое нежное в тебе. И ты думаешь только о хорошем и забываешь все плохое, пусть и не надолго.

Я соревновалась в паре с Михаилом Сергеевичем Боярским. У нас получился замечательный дуэт: поющий актер и начинающая вокальную карьеру актриса. Уже зная свои недостатки, а именно – эстрадную неопытность, я решила – буду играть. Главное – найти, про что играть. Иногда мне Боярский предлагал очень красивые песни. Но я не понимала, про что именно они. То есть, мне понятно, про что в целом, например «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!». Но мне-то про что петь? Я не понимаю, с какой репликой мне обратиться к Михаилу Сергеевичу. «Междуздравье» для меня не приемлемо. И я сказала:

– Михаил Сергеевич, будем петь про любовь.

– Это ваш выбор, Настя.

На том и порешили. Старались выбирать такие песни, где можно было и поругаться, и помириться, нежностей друг-другу наговорить. Мы же актеры, вот мы и играли сюжеты. На самом деле у нас было очень мало репетиций – возможности часто приезжать не было ни у кого. Петь – не на коньках кататься, это значительно легче.

На этом проекте мне все доставляло удовольствие. Было бы неприятно слететь в какой-то момент. Но мы с Боярским набирали очень высокие баллы, и стало ясно, что наш дуэт может получить одно из призовых мест. Когда записывали программу, которая не вышла, с Леонидом Парфеновым, мы ярко заявили о себе. Самая энергичная парочка – «ннна!», на все деньги, «бух!». Маленький фурор устроили. Вышли с подготовленным номером «Как много девушек хороших». Встряхнулись, почувствовали кураж. И дело не в том, что мы собирались затирать соперников, но раз уж мы сюда пришли, то надо же выкладываться по полной. Вот мы и выложились. Хотя, не всегда так гладко получалось.

Была пара программ, за которые мне было стыдно. Помню, как я съехала с кресла и не могла даже поднять глаза. Выбрала совершенно неверную песню Орбакайте и Руссо «Я не отдам тебя никому». И не смогла ее прилично исполнить. Она оказалось неподходящей мне по тональности. Ох, как же я переживала! А второй мой провал – «Всегда быть вместе не могут люди». Я слушала ее на диске и совершила ошибку. Мне надо было следовать за Анциферовой, а у меня – песня в исполнении Долиной. Я потянулась за Ларисой. Ну, как могу за ней тянуться? Долина – самый сильный женский голос страны, один из лучших в мире. Золотой. Ну, я не вытянула. Зато честно пыталась.

В общем, допустили много ошибок с репертуаром в первых выступлениях. А мы их писали сетами по шесть программ за три ночи. И это было достаточно тяжело. Почему мы работали ночами, не знаю. Вторую программу записывали в три-четыре часа утра, думать про голос уже никому не приходило в голову. Какой там голос? Все уже выпадали из реальности.

Между участниками сложились хорошие отношения. Я, например, очень подружилась с Валерией и Иосифом Пригожиным. Случались, правда, и неприятные моменты. Таня Арно обиделась, когда их пара с Мазаевым вылетела из проекта. Конкурс есть конкурс – должен же кто-то выбывать. Расстраивались – как без этого. Но по крайней мере, не было бешенных страстей.

В итоге, мы с Михаилом Боярским заняли второе место. Это великолепный результат, если учесть, что победили Гарик Мартиросян и Лариса Долина. О Ларисе я уже написала – склоняюсь перед ее талантом в глубоком реверансе. А Гарик тоже поет изумительно, сам пишет, он невероятно креативный человек. Их победа абсолютно справедлива, они просто на недосягаемой высоте.

Работа над «Кодом Апокалипсиса» продолжилась в Малайзии. И я решила взять с собой детей. В Куала-Лумпуре нам создали прекрасные условия. Дети наслаждались курортной жизнью, купались в бассейне, осматривали местные достопримечательности, и каждый день приезжали ко мне на съемочную площадку. Никаких забот, вечные каникулы, вкусная еда, дивные фрукты. Дети сразу подозрительно отнеслись к морепродуктам и нашли себе ресторанчик, где правильно готовили мясо. После съемок мы все время были вместе. Вот такую награду я получила от судьбы за те долгие месяцы разлуки, когда я, в лучшем случае, могла поцеловать их спящих а в худшем – трезвонить и спрашивать, как они там растут без мамы?

Премьера «Кода Апокалипсиса» состоялась в кинотеатре «Россия», в начале октября. Весь центр города был перекрыт, и пробки были такие, что я сама с трудом добралась до красной дорожки. Устроили театрализованный прием: нашу группу встречал целый полк агентов шпионской выправки, они выстроились вдоль парадной лестницы. Смешно и очень стильно одновременно. Я волновалась: в процессе съемок жанр фильма несколько изменился – ироничная интонация могла исчезнуть в нашей погоне за масштабами. Ведь, несмотря на драматизм, должна же сохраняться некоторая отстраненность, такой взгляд со стороны.

Это была моя первая большая премьера. Мировая, как сейчас принято говорить. Я так долго об этом мечтала, и вот – сбылось! Даже и для Венсана Переса это был крупный кинопроект, несмотря на его славу в Европе.

На премьеру я пришла с детьми. И когда я вышла к публике, то извинилась перед Аней и Майки за то, что так надолго отнимаю себя у них ради своей работы. Но они у меня молодцы, умницы. Все прекрасно понимают. Фильм Анечка и Майки смотрели с неподдельным восторгом. Они гордились мной! Вот это и есть величайшее признание.

Дома у нас мир и покой. Дети учатся, мои родители всегда рядом. Да и с личной жизнью наладилось.

Все началось на съемках передачи «Танцы на льду». Я, как всегда на бегу, опаздывая со съемок «Няни» и пытаясь успеть куда-то еще. Приезжаю, иду знакомиться с участниками, и вдруг смотрю – вот этот взгляд. И в нем все, в этом взгляде, все, о чем только можно было мечтать, и все, что только можно было себе представить. Это невыразимо словами, но очень понятно. В общем, Петя посмотрел – как рублем одарил. И я тогда подумала: «Нет, нет, не-е-е-е-ет, мне сейчас только этого не хватало, у меня то, се, какие-то планы на будущее, дети съемки… Мне сейчас не до глупостей». Подумала я так, а сама – прямо засветилась, как будто Петя меня этим своим взглядом «зарядил». Откуда-то столько сил появилось, столько вдохновения. Я, конечно, на съемках особо не «зажигала» – не люблю демонстрировать поведения «приглашенной звезды», но у меня крылья за спиной выросли. Правда, с того самого момента я на Петю смотреть боялась – все время отводила от него глаза, даже когда обращалась к нему, протягивая микрофон. Или закатывала глаза к потолку, или смотрела куда-то в сторону – в общем, использовала все уловки, лишь бы избежать контакта глаза-в-глаза. Не помню, как я себе тогда объясняла этот феномен – я до последнего сама себе не признавалась в том, что что-то происходит – и ведь ничего и не происходило. Но мне было страшно. Я понимала, что еще один такой взгляд – и все, я за себя не отвечаю. Но в силу обстоятельств – а мы все-таки принимали участие в этом шоу, и деваться было некуда, я за ним наблюдала. И конечно, он очень выделялся среди прочих участников. Он не просто катается – нет. Когда смотришь, как он это делает, тебе невольно начинает казаться, что он родился в коньках. В Петиной манере, в его пластике есть нечто такое, что нельзя измерить ни техникой, ни каким бы то ни было другими мерилами – это как поцелуй, это дар. У него такая плаcтика, что глаз не оторвать. И, конечно, я не хочу обидеть наших фигуристов, но я никогда не видела, чтобы ТАК катались. Это очень сильное эстетическое переживание. И я это говорю не как влюбленная женщина – я абсолютно объективна в этом смысле. Со мной согласятся многие специалисты и профессиональные судьи. Ведь Петя – пятикратный чемпион мира по фигурному катанию.

А вот я сама ни разу на лед не выходила – я просто панически этого боюсь. Сразу представляю себе, как я падаю о лед, разбиваюсь, потом – долго хожу в синяках и с сотрясением мозга… В общем, чувствую – не мое. И вот, как то раз во время съемок, где-то через полгода после запуска проекта и нашего первого «взгляда», когда я пребываю в ужасе от того, что я на шпильках, и боюсь даже шаг сделать по этому льду – разве что ползком, ко мне подъезжает кто-то из фигуристов и без предупреждения хватает меня на руки и начинает с бешенной скоростью кружить – да так, что у меня в глазах темнеет. И от скорости, и от страха. Я, кажется, визжала, но точно не помню. И тут происходит нечто – подъезжает Петя, берет меня на руки – причем, как-то так, что мое лицо оказывается точно напротив его лица. И мы смотрим друг другу в глаза. И он излучает такую доброту, такую силу, такое спокойствие, что весь мир вокруг – все эти шпильки, все эти тысячи человек, все камеры, софиты и юпитеры – все исчезает, как во время цунами. Словно, весь остальной мир смыло волной. И мы едем, смотрим друг на друга, а Петя даже не смотрит, куда он едет, где бортики, где что – как будто мы летим. Это незабываемое ощущение счастья, такого правильного, такого естественного, и такого простого. Без слов. И так все понятно. Его глаза были как две руки, протянутые мне на помощь. «Если хочешь, бери, это тебе!»

В Пете есть много такого, чего я никогда не встречала в мужчинах. Он уверен в себе настолько, что у него не возникает потребности это демонстрировать. Он просто излучает силу и спокойствие. Это большая редкость. К тому же, он предоставляет тебе самой делать выбор – без давления, без хитростей и уловок. Он очень честный.

Наши отношения развивались по какому-то волшебному сценарию: это было так романтично и трогательно, что я не всегда верила, что это происходит со мной. Осенью 2008 года мы поженились, наша свадьба – только для самых близких нам с Петей людей – состоялась в Крыму – в море, на яхте под звездным небом.

Я не хочу загадывать наперед, не хочу предугадывать ход событий, я просто хочу жить. Впервые в своей жизни я полностью доверяю ей свою судьбу. Жизни виднее, и я не хочу выдумывать свое будущее, делать ошибки, потому что жизнь всегда права, она, безусловно, мудрее нас. Человек предполагает, а Бог располагает. Это очень верное высказывание.

Если быть краткой, то настоящий период своей жизни я могу описать как «все наконец-то встало на свои места». Я привыкла к своей новой жизни, хотя время от времени у меня возникает ощущение, что я была пассажиром потерпевшего крушение «Титаника». Я справляюсь с объемами работами, которые раньше казались мне немыслимыми. И при этом я остаюсь внимательной мамой, любящей женой и, надеюсь, хорошей дочерью своим родителям. Я счастлива, что у меня есть возможность оставаться верной и преданной своей профессии – актерство для меня так же притягательно и так же манко, как раньше. Оно не в коем случае не стало для меня обыденностью. Это настоящее волшебство. Это бесконечная любовь, безграничная страсть.

За последние годы со мной произошло столько всего хорошего и плохого, интересного и ужасного, страшного и смешного, что я даже затрудняюсь сказать, к какому жанру отнести пережитое. Но стараюсь ни о чем не жалеть и ничего не бояться. Потому что страх заставляет терять разум и совершить ошибки, сбивает прицел. А жалеть о том, что было, довольно глупо – ведь все эти события привели меня туда, где я сейчас. И чтобы оценить свое состояние, мне нужно задать самой себе всего лишь один вопрос: я счастлива? И я с уверенностью могу дать утвердительный ответ. Чего еще желать?

Рядом со мной близкие люди, я любима, и человек, который рядом со мной дает мне все то, чего мне так не хватало все это время: свою любовь, полное понимание, нежную заботу, а главное, свободу выбора! Я снова чувствую себя так, словно мне восемнадцать. Словно я только родилась и все у меня еще впереди. Я снова выхожу на сцену как в первый раз, и мое волнение ничуть не меньше, чем обычно, и так, наверное будет всегда. Потому что каждая новая роль – это как еще один шанс, который дарит нам судьба, это еще один рассвет, еще одно утро и еще одна возможность прожить этот день так, как мы еще не жили, пережить что-то, чего с нами еще не случалось, понять что-то, чего до нас еще никто не понял. И любить. Так, как до нас еще никто не любил. И поэтому именно в том месте, где принято писать слово «конец», я напишу слово, без которого трудно представить себе наш мир. Слово, которому мы обязаны всем. Слово, без которого нет ничего сущего и не было бы нас с вами. И это слово:

НАЧАЛО!