Я даже не успел ничего сообразить. Секунду назад профессор стоял, держа в руках карту, и своим обычным спокойным тоном объяснял, что осталось недолго, что дом вот-вот появится из тумана, и все, наконец, закончится. Его палец медленно путешествовал по расплывшимся линиям, останавливался, возвращался к исходной точке… Вдруг профессор резко изменился в лице, вместе с выдохом изо рта вырвалась струйка крови. Он качнулся, прижимая к животу проклятый кусок бумаги. Затем грузно упал на колени, обдав все вокруг серыми брызгами. На осточертевшей за эти дни черно-белой картинке появились первые цветные мазки; они расползались и бледнели на темной поверхности воды.

Профессор еще мешком заваливался на бок, а Гредин уже направился ко мне. Высокая фигура в болоньевом плаще с натянутым до самых глаз капюшоном, в резиновых – выше колен – сапогах; с огромным рюкзаком за плечами, со слегой в руке. Почти точная моя копия, если бы не нож.

Он шел медленно, проваливаясь в вязкую жижу; я пятился, с ужасом оглядываясь – словно здесь, на болотах, за десятки километров от ближайшего жилья, мне мог кто-то помочь. Липкий туман ложился на лицо, закрывал обзор; мне казалось, что я потерял фигуру из вида, что она вот-вот появится за спиной, нанесет новый мазок на этот неблагодарный холст. Но туман на секунду рассеивался, Гредин появлялся невдалеке, хрипел, сплевывал, шел.

Тогда, повинуясь внезапному озарению, я скинул рюкзак, отчетливо понимая – без него мне не протянуть и пары дней; там еда, медикаменты, компас, моя карта – там вся оставшаяся жизнь; отшвырнул слегу и, развернувшись, бросился бежать.

В первые минуты казалось, что само болото восстало против меня. Передвигать ноги стало трудно, и бег получался несуразный, карикатурный, как при замедленной съемке. Пуститься вплавь было бы проще. Упасть бы сейчас в бурую массу и грести, пропуская между пальцами тягучую слизь. Отплевываться, закрывать глаза…

Гредин вдруг возникал совсем рядом, хватал за шею, вонзал в спину нож, но потом выяснялось, что это ветки полусгнивших берез зацепились за плащ, а недавний приятель кричит нечто вызывающе-обидное приглушенным в тумане голосом. «Чертаев, где же ты? Чертаев! Мы ведь почти у цели!», – летит вдогонку, а перед глазами стоят те двое, оставшиеся в лесу. Наверное, я тоже в чем-то виноват – недоглядел, не предупредил, испугался, в конце концов. Да и как там было не испугаться…

Яростное шипение заставило меня обернуться. Дрожащее красное облако летело через туман, оставляя за собой извивающийся хвост. Оно пронеслось в нескольких метрах над моей головой и исчезло далеко впереди, превратившись в мутную красноватую дымку. Я что есть силы рванул к кустам – нужно было успеть, пока Гредин не перезарядил ракетницу, – перебрался за них, захлюпал дальше, пригнувшись.

Следующая ракета пролетела над самой водой и застряла между кочками, еще несколько секунд продолжая ярко светиться. Гредин стрелял на звук – на шум, который я создавал, но остановиться я уже не мог; ноги сами врезались в воду, в мягкое, оставляя в ряске длинный черный след.

При каждом вдохе грудь прожигало раскаленным металлом. Во рту появился привкус крови.

В третий раз зашипело – но не сзади, а откуда-то сбоку. Краем глаза я увидел красное свечение, лицо обдало горячей волной. В этот момент моя нога неудачно подвернулась, и я со всего размаху полетел в воду. Но перед тем, как упасть, мне почудилось, будто от кустов неподалеку отделилась неуклюжая горбатая фигура.

Болото хлынуло в нос и в рот. Умело воспользовалось неосторожным вдохом, чтобы проникнуть дальше, в глотку, в пищевод; хотя сетка задержала основную массу, мягкие крупицы просочились сквозь ячейки. Я захлебнулся, судорожно рванул сетку с лица и начал кашлять. Потом меня вывернуло.

Дальше я бежал вслепую, без оглядки, выжимая из себя остатки сил. Без накомарника стало легче дышать, но теперь в рот забивалась мошка. Я бежал и думал, что Гредин не бросит слегу, не бросит рюкзак, ему еще предстоит обратный путь. А мне уже терять нечего, мне главное – не угодить в топь.

Еще два раза пролетала ракета, но уже совсем далеко. Значит, Гредин распотрошил последний рюкзак – каждому из нас полагалось по три заряда. В наступающей темноте все труднее было выбирать маршрут, я то проваливался в воду, то продирался через кусты.

Дом показался из тумана неожиданно. Бревенчатая громада на высоких деревянных сваях одиноко высилась над топью. Черные проемы окон угрюмо глядели на потерявшегося в болотах человека. Я дохлюпал до дома, встал, обняв сваю. Дом навис надо мной.

– Так вот ты какой, – сказал я, погладил ладонью влажное дерево. – Наконец-то мы встретились.

Посреди комнаты стоял длинный деревянный стол. Разбухшая, подгнившая столешница разошлась – словно под тяжестью позеленевших кружек и перевернутой глиняной миски, поднимать которую ну совершенно не хотелось. Человек есть то, что он ест? Да уж. Скамьи были аккуратно придвинуты к стенам, серый с дымчатыми прожилками мох скрывал места стыка.

Я огляделся. Где тут помещалась сотня? Человек тридцать, не больше. Максимум сорок.

И главное: где золото?

Воды в доме было по щиколотку – видимо, после недавних дождей. В дальнем конце комнаты находилась большая кирпичная, некогда беленая, печь. Сейчас в память о побелке остались отдельные серые куски, родимыми пятнами разбросанные по одряхлевшему телу. Вывалившиеся кирпичи лежали в воде горкой, а рядом накренился огромный, в полтора обхвата, котел.

В потолке прямо над столом зияла дыра, оскалившаяся обломками досок. Через нее все эти годы проникали дождь и снег, разрушавшие старый, с любопытной историей, дом. Вернее, любопытной была история тех, кто этот дом построил.

Жирники.

Давно, еще до революции, их признали «зловредной сектой», опасной для государства. На самом деле, зловредность была скорее предлогом. В начале лета 1907 года сектантов должны были взять облавой, людей разогнать, верхушку отправить в монастырскую тюрьму, но – не успели. Кто-то предупредил старца Серафима. Пророк медлить не стал. Поднял жирников (их было человек сто при нем) и всем скопом увел в болота. Погоня закончилась ничем. След беглецов терялся в районе глухих топей, куда полиция сунуться не решилась. Больше о секте никто не слышал. Зато легенда о золоте пережила целый век и до сих пор популярна у местных.

«Жирники в самом деле были очень богаты», – рассказывал профессор, шагая по лесу своей неровной быстрой походкой. – «В секту вошли несколько купцов, которые распродали свое имущество, а деньги пожертвовали старцу Серафиму. И деньги те – не бумажки какие-нибудь, а настоящее золото».

– Чертаев! – донесся снаружи приглушенный крик. – Где ты там, Чертаев? Мы же друзья!

Я сжал зубы. Туман искажает звуки – понять, откуда пришел голос, невозможно. Может быть, рядом кричали, может, далеко. Мне бы оружие сейчас. Впервые с момента бегства у меня появилось время на инвентаризацию.

Улов не слишком обнадеживал. Фляжка в чехле, воды на донышке. Ракетница обнаружилась у меня на поясе, повезло, не потерял, но что толку от неё пустой? Я вывернул карманы. Сотовый телефон, зажигалка, какой-то мусор, смятый билет на автобус и еще… чтобменябогавдушумать! патрон для ракетницы. Господи, благослови мою безалаберность! Все-таки забыл положить патроны в непромокаемый рюкзак, несмотря на напоминания профессора. Врешь, Гредин, мы еще побарахтаемся…

Я переломил ракетницу, вставил патрон. Тускло блеснула латунь капсюля. Мы еще поживем, Гредин, сука.

Только профессор знал, где это золото лежит. И вот он мертв, а я стою посреди дома, куда он так стремился. Куда мы все стремились.

Взяв оружие наизготовку, я осторожно обошел стол. Не хватало еще провалиться, доски наверняка гнилые. Тихий плеск воды. Я замер, напрягая зрение. В воде что-то лежало – темное, квадратное. Икона? Остро блеснули лучи оклада.

Фонаря нет. А сотовый тогда на что? Я раскрыл телефон, наклонился – и синим высветил тонкий измученный лик. Христос, православная манера. Надписи вязью, едва читаемые «Исус Христ. Царь Иуд». От времени и сырости сын божий выглядел так, словно рот у него – открытая рана, в которой что-то шевелится. Меня передернуло.

А ведь это не совсем икона… Превозмогая брезгливость, я взялся за жесткие жестяные края. С усилием выпрямился, положил находку на стол. «Исус Христ» смотрел на меня мертвыми отсыревшими глазами. Я отщелкнул застежку, поднатужился. Со скрипом раскрылся деревянный ящик, я увидел толстую тетрадь в черном переплете.

На удивление, обложка оказалась сухая, шершавая. Я раскрыл тетрадь наугад, подсветил сотовым. От зарядки одно деление осталось, надолго не хватит. Хмыкнул. Вот это повезло, вот это я понимаю.

Перед глазами прыгали синие строчки. Передо мной была история старца Серафима, написанная им самим.