Этот молодой человек, Дьёрдь, пропал. В один прекрасный день его скромные пожитки исчезли из маленькой комнаты на вилле. И ничего тут не попишешь. Инспектор частенько пытался представить себе, что стало с мальчишкой. Но эти проблемы с албанцами... И без того делаешь все, что можешь. По крайней мере, Дори не работает больше на улицах. На самом деле можно сказать, что судьба Дори гораздо важнее, потому что у нее малыш. Ему сейчас должно быть... Сколько? Около трех месяцев. Возвращаясь в свой полицейский участок во дворце Питти после проведенного за городом прекрасного весеннего дня, инспектор от души надеялся на то, что наступающее лето будет менее жарким, чем прошлое. Он все еще помнил удушающую жару и толпы туристов в тот день, когда они вернулись из отпуска, проведенного у него на родине в Сиракузах. Флоренция в июле...

Инспектор Гварначча перевернул страницы путеводителя. Хорошие фотографии. И цена хорошая. Он готов был биться об заклад — путеводитель оставила здесь женщина, приходившая заявить о потере или краже бумажника, который наверняка забыла на прилавке, пока покупала эту книгу. В такую жару забываешь все на свете... Вздохнув, он откинулся в своем кожаном кресле. Возвращаясь из отпуска отдохнувшим и полным надежд, думаешь, что теперь все будет иначе. Заходишь в свой кабинет, а там все по-прежнему.

В дверь постучали, и в кабинет инспектора заглянул молодой карабинер.

Гварначча поднял голову.

— Вернулась эта женщина за книгой?

— Нет, не вернулась. Впустить следующего?

— Сколько их там еще?

— В приемной только четверо, но здесь сидит эта проститутка... Я велел ей прийти сегодня утром.

— Хм...

— Я поступил неправильно? Она не будет ни с кем разговаривать, кроме вас, и Лоренцини сказал...

— Правильно ты поступил. И раз уж она явилась, я хочу видеть ее прямо сейчас.

— Да, инспектор. Так мне ее позвать?

— Только дай мне пару минут, сынок, ладно?

Какая ему польза от пары минут? Ну, для начала он снимет пиджак. Еще только девять тридцать, а дышать уже нечем. Да, конечно, дома в Сиракузах температура часто достигает тридцати девяти, сорока, даже сорока двух градусов, но там всегда с моря дует легкий бриз. Флоренция в июле... Инспектор перевернул оставшиеся страницы красочного путеводителя.

Это была чистая правда, более того — из окна инспектора во дворце Питти открывался именно этот вид. Только инспектор не мог открыть ни окно, ни даже жалюзи, потому что было слишком жарко. Невозможно описать Флоренцию в июле. Если бы в долине Арно ощущалось хоть какое-то движение воздуха! Изо дня в день вдыхая густой туман речных и канализационных испарений, выхлопных газов и пота, стараешься как можно дольше оставаться в прохладном и чистом помещении. Каждый вечер в новостях предупреждают о том, что детям, инвалидам, астматикам и пожилым людям в самые жаркие часы лучше не выходить на улицу. По-видимому, полицейские инспекторы не попадали в группу риска.

— Уф!

Гварначча повесил форменный пиджак за дверью рядом с фуражкой и кобурой. В рубашке он почувствовал себя немного лучше. К счастью, сегодня у него вряд ли возникнут поводы выходить на улицу. Втискивая свои телеса обратно между письменным столом и креслом, он мельком подумал, что, пожалуй, легче переносил бы удушающую флорентийскую жару, если бы весил поменьше. Неразумный, хотя и обычный после выходных оптимизм помог ему увидеть самого себя обновленным и похудевшим, несмотря на переедание, неизменно сопровождающее поездки домой. Если бы можно было достичь этого только силой желания!

— Нет-нет... Это не то, совсем не то. — Теперь он знал, откуда эти ощущения. Из школьных лет. Прохладная погода, новые туфли, новый учитель, новое начало.

Довольный тем, что точно определил происхождение своих ассоциаций, и, напомнив себе, что к концу каждого учебного года испытывал лишь неловкость, недовольство собой и раздражение на своих учителей, инспектор вернулся к настоящему. Он страдал избыточным весом, плохо переносил жару, был перегружен работой, и впереди его ожидали два месяца палящего зноя. Но теперь он по крайней мере сидел за большим письменным столом, и никто в последние дни не обвинял его в невнимательности. Кроме его жены.

— Инспектор?

— Да?!

— Она здесь, инспектор. Эта проститутка.

— Давай ее сюда и скажи остальным, чтобы шли домой и возвращались к полудню. Если кто захочет ждать, пусть остается, но это надолго.

Два месяца инспектор терпеливо преодолевал естественное недоверие юной албанки к представителю власти, одетому в униформу, и, дождавшись этого решающего момента, не был намерен терять свой шанс. В большей степени ради девушки, чем ради самого себя. Да, одного сутенера арестуют и осудят, и дюжина других тут же постарается занять его место, но для этой девушки история может закончиться благополучно.

— Садись, Дори.

Она была потрясающе красива: высокая, длинные, стройные ноги, короткие светлые волосы, голубые глаза, пухлые накрашенные губы. Лицо фарфоровой куклы. Без сомнения, она могла бы сделать успешную карьеру фотомодели, если бы ей посчастливилось родиться где-то в другом месте, а не в Албании.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Не тошнит больше?

— Так, иногда. Во всяком случае, я работаю. Надо продолжать работать, пока могу.

— Через месяц уже будет заметно.

— И что? Некоторые мужчины клюют на это. Такое случалось со многими девчонками. Ты же знаешь, какие бывают мужики. Многие хотят, когда месячные. Так что беременность не такая уж большая проблема.

— Пока Илир за решеткой, кто занимается делами?

— Его брательник, двоюродный, Лек.

— Я так и думал.

— Мне вообще-то все равно. С ним нормально, но...

— Что?

— Ничего... Моя подруга... Ну, ты знаешь, то письмо и деньги, которые вы нашли... Ну, он заставил меня дать ему ее адрес.

— Я понял. Ничего удивительного. Думаю, он рассчитывает, что она так же красива, как ты. Решил подсуетиться, пока Илир сидит.

— Ошибаешься. Лек не собирается уводить ее у Илира. Он ему братан, поэтому Илир доверяет своих девушек именно Леку, а не кому-то из банды. Он и приглядывает за делами Илира, вот и все. Он по-любому не заинтересован работать с девчонками. У него строительная фирма. Он делает большие деньги.

Инспектор знал все об этом человеке и о его строительной фирме, но промолчал. Он только спросил:

— Она знает, во что впутывается?

— Она знает, из чего выберется. Ты слышал, что говорят о женщинах в этой чертовой дыре, откуда мы родом? Женщины должны работать больше, чем ослы, потому что ослы питаются сеном, а женщины едят хлеб.

— Ладно, Дори. Только ты не забывай, что не всем девушкам везет так, как тебе. Ну а что насчет этого парня, Марио? Ты не можешь заставить его ждать бесконечно. Я думал, ты пришла потому, что наконец решилась.

Она открыла сумку, достала сигареты и оранжевую пластмассовую зажигалку, затем замерла в нерешительности. Инспектор придвинул к ней большую стеклянную пепельницу.

— Ну, так что? Ты решилась?

— Насчет Марио или того, другого дела?

— Это все одно, Дори. Свадьба или тюрьма — вот к чему все сводится. Если ты засадишь Илира, тебе придется исчезнуть с улиц. Если ты его не заложишь, сядешь сама. Нам нужно с твоей помощью найти доказательства против него, но у нас уже есть доказательства против тебя. Ты хочешь, чтобы твой ребенок родился в тюрьме? Теперь тебе надо думать не только о себе, но и о своем малыше.

Он видел, что ребенок пока еще не был для нее реальностью. Однако, когда он родится, ей придется взяться за ум. Хотя девушке с ее красотой не составило бы труда найти клиента, готового на ней жениться, склеить мужика, который взял бы на себя заботу о ребенке, далеко не так просто.

Илир Пиктри, ее сутенер, был взят с поличным, когда ночью в перерывах между клиентами забирал заработанные ею деньги. Он боялся, что она прикарманит лишнее или ее ограбят. За ночь девчонка могла без труда заработать два миллиона лир. Он велел ей войти в телефонную будку у входа в парке Кашине и, делая вид, что собирается позвонить, подсунуть деньги под телефонную книгу. Илир должен был зайти после нее, будто бы тоже позвонить, и забрать деньги. Двум карабинерам в штатском не составило труда разгадать этот хитрый план. Они арестовали его во время «телефонного звонка». Сейчас Илир находился под стражей в ожидании суда, и, чтобы обвинить его в сутенерстве, необходимы были свидетельские показания Дори. Обыскав квартиру Пиктри после его ареста, они обнаружили письмо, написанное Дори своей подруге детства в Албании. В письме Дори уговаривала девушку приехать к ней и рассказывала, сколько она сможет здесь зарабатывать. К письму прилагались деньги на дорогу, инструкции и список контактных лиц для нелегального проезда. Это письмо служило основанием для обвинения ее в сутенерстве наряду с Илиром, и Дори предложили сделку. Она дает показания против Илира, и с нее снимают все обвинения. А теперь ее постоянный клиент Марио Б. предложил ей выйти за него замуж. Инспектор пригласил его к себе, и они побеседовали по душам. Марио, по-видимому, намерен был жениться, несмотря на беременность Дори. Он даже сказал: «Возможно, это мой ребенок, нельзя сказать наверняка. Кроме того, вы знаете, она сама мне все рассказала. Она ничего не пыталась от меня скрыть, как сделала бы на ее месте другая. Она хорошая девушка, просто у нее был трудный период в жизни».

Она, размышлял инспектор, высокая сексуальная блондинка, а ты, хоть и честный и уважаемый человек, но все же заурядный служащий, и лицо твое столь же уныло, сколь и твоя работа. Поэтому он не пытался отговорить Марио. Он просто его слушал. Инспектору так была нужна удача в этом семейном деле, хотя, впрочем, кому не нужна?..

А теперь он слушал Дори. Она более трезво смотрела на вещи, чем ее будущий муж, и ее опасения были вполне обоснованны. Если в свое время и у нее были какие-то надежды или иллюзии, то они развеялись задолго до того, как Илир заплатил непомерно высокую цену за то, чтобы ее, мокрую и умирающую от голода, переправили в резиновой лодке в Апулию.

— А кстати, сколько ему дадут? Наверняка он, когда выйдет, будет меня искать, не важно, замужем я или нет.

— Ты сможешь откупиться от него.

Инспектор лгал, и они оба знали это. Средняя цена за девушку была около двадцати пяти миллионов лир. Выкупить девушку с внешностью Дори было совсем непросто. Она не сможет себе позволить откупиться от Илира.

— Ну, так выходи замуж. Будешь жить в Прато. Другой город, другой мир.

Она закурила вторую сигарету, обдумывая его слова. У них обоих перед глазами была одна и та же картина. Никто из них не хотел говорить об этом. Черные ночи на автостраде. Девушки, которые отказались работать, девушки, которые думали, что смогут самостоятельно стать на ноги, избитые, измученные, никому не нужные. Последняя легко отделалась: перелом плеча, руки, колена. Она была на восьмом месяце беременности. Ребенка спасли.

И при всем при этом жизнь их в Албании была такова, что страшнее сутенеров были для них представители власти. Людей в форме они ненавидели. Так что здесь нужно терпение.

Вот если бы этот Марио был понапористей, пригрозил бы ей, что передумает, вместо того чтобы суетиться вокруг нее и блеять как овца. Возможно, это встряхнуло бы ее, заставило бы осознать...

У инспектора был припрятан еще один козырь, но он не был уверен, что имеет право использовать его: нечестно было бы вовлекать ее в борьбу с организованной преступностью. Лучше не торопиться и посмотреть, что будет. Он должен выполнять свою работу, он сказал и сделал, что мог, а капитан Маэстренжело, его начальник, не придет в восторг, если он провалит важное дело в надежде благополучно выдать замуж смазливую проститутку. Ничего не остается, как использовать Марио в своей игре. Вглядываясь в карту своего участка, висевшую на стене за головой девушки, инспектор проговорил:

— Я, конечно, не хотел этого говорить. — И это действительно было так.

— Что говорить? — Дори напряглась, глотнула дыма и закашлялась.

— Я разговаривал с Марио...

— Разговаривали с ним? Отговаривали его? Вы это имеете в виду? Советовали ему найти себе какую-нибудь хорошенькую маленькую порядочную итальянку, которая работает в офисе...

— Нет-нет... Ничего подобного. Нет...

— Что тогда? Что?

— Совсем наоборот, Дори. Я сделал для тебя все возможное, но, знаешь, ты позволила ему сорваться. Как ни крути, к этому времени ему придется обо всем рассказать своим приятелям на работе, своей матери, наконец. Представляешь, какой шум поднимет его мать? Что она ему устроит? Изо дня в день слезы и истерики?

— Он никогда не говорил мне о своей матери. В любом случае, зачем ей рассказывать? Зачем друзьям рассказывать? Это их не касается.

— Ну, кое-что он обязан им рассказать.

— Ему совсем не обязательно рассказывать им, что я проститутка.

— Но он не может им не сказать, что ты...

— Что я албанка. Давай, скажи это! И поэтому я ничто, да? Чертовы расисты!

— Да, но в твоем случае это правда, ты же понимаешь? И, конечно, они все будут стараться его отговорить. Сомневаюсь, что дома или на работе его оставят в покое хоть на минуту. И это непременно будет иметь результат. Тебе надо заполучить его, пока все идет хорошо, Дори, пока ты не подцепила СПИД, пока не выпустили Илира, ведь ты не дала показаний против него, пока не родился твой малыш.

Это сработало. Полтора часа спустя он держал в руках заявление, напечатанное Лоренцини и подписанное Дориной Ходжа, которое позволит засадить Илира на несколько лет. Теперь Дори ничего не оставалось, как скрыться и разделить свою судьбу с Марио, который, к счастью, был сиротой.

Когда в следующий раз карабинер просунул голову в кабинет инспектора, тот с легким вздохом удовольствия произнес:

— Обед...

— Уже почти час дня, но... вы сказали, если кто-нибудь будет настаивать...

— Кто там?

— Синьора... Хирш.

— Нет-нет! Если Лоренцини уже ушел, не пускай сюда иностранцев.

Лоренцини немного говорил по-английски, а если общения все-таки не получалось, мог по-французски или по-немецки направить посетителя в полицейское управление на виа Борго-Оньиссанти. Среди коллег он считался полиглотом.

— Он еще здесь, а эта синьора — итальянка. Во всяком случае, по паспорту.

— Ну ладно. Зови ее.

Некоторые люди заходят в эту дверь, и жалобы так и слетают у них с языка. Другие не знают, с чего начать. Инспектор обратил внимание, как женщина осторожно окинула взглядом комнату, пытаясь собраться с мыслями. Она присела на стул, аккуратно разгладив льняное платье. Вряд ли, мелькнула у него мысль, многочисленные полицейские сводки у него за головой, ксерокс и шкаф с документами сильно вдохновят ее. Ее волосы казались очень светлыми по контрасту с оливковой кожей, глаза почти такие же черные, как ее элегантное платье. Он заметил у нее на шее золотую цепочку и желтоватые бриллианты в кольце. А вот обручального кольца нет. Бедные жители квартала Сан-Фредиано были разговорчивы и откровенны. Они называли вещи своими именами. Не имея никакой поддержки вне собственной семьи, они приходили к нему, чтобы без утайки поведать о своих проблемах и просить о помощи. Женщины, которые носят старые бриллианты, обычно находят поддержку у влиятельных друзей, и если они и приходят к нему, то лишь с требованиями принять меры, и сообщить при этом стараются как можно меньше. Инспектор пристально смотрел на нее своими большими, слегка навыкате глазами. На секунду их взгляды встретились, затем она посмотрела направо и вверх. Кончиками покрытых лаком ногтей дотронулась до цепочки. Инспектор ждал. Решив все же сказать ему правду, она снова взглянула ему в глаза и произнесла:

— Я пришла к вам потому, что я напугана.

— Понятно. И кто же вас напугал, синьора?

Но ее взгляд снова скользнул вверх и направо.

— Я не знаю. Я... Кто-то был в моей квартире, пока меня не было. Конечно, я понятия не имею, кто это мог быть.

— Что-нибудь украли? — Инспектор потянулся за линованной гербовой бумагой, чтобы записать ее показания.

— Нет! Нет, ничего не украли, и я не... Вы должны все это записывать?

— Не обязательно, синьора, если вы не хотите, я не буду.

Он положил бумагу обратно.

— Я бы не хотела. Я подумала, если поговорю с вами, так сказать, конфиденциально, вы сможете мне что-нибудь посоветовать. Моя соседка, синьора Росси, молодая женщина, ее муж архитектор, у них маленькая дочка, которая иногда днем заходит ко мне ненадолго, пока родители на работе... но это не имеет никакого отношения к проблеме. Я просто пытаюсь вам объяснить, почему я пришла сюда, хотя даже...

— Все нормально, синьора. Вы не должны ничего объяснять.

— Возможно, не должна, но я не хотела бы, чтобы вы думали, будто я напрасно трачу ваше время. Я имею в виду то, что у меня ничего не украли, и я просто хочу с вами посоветоваться.

— Я здесь именно для этого.

— Вы очень добры. Я вспомнила... Недавно у меня из рук вырвали сумочку... Вы знаете такие случаи: мальчишка на скутере. Говорят, мне еще повезло, я легко отделалась, а вот многие женщины получают травмы, когда пытаются удержать сумку в руках, и их выбрасывает на дорогу. Я все равно заявила о случившемся в ваше управление на Борго-Оньиссанти, и, хотя они были крайне вежливы и очень добры, на самом деле я не думаю, что могу пойти туда с этим... Я хочу сказать, пойти туда и заявить о том...

— О том, что вы напуганы? Да, вы правы. Они там очень заняты. Вы правильно поступили, что пришли сюда. Эта ваша соседка... мы с ней знакомы?

— Да, уже несколько лет. Она сказала, вряд ли вы ее помните, но вы очень хорошо обошлись с ней и с ее мужем сразу после рождения малышки, когда они думали, что их выгонят из дома. Может, вы помните.

— Признаться, не помню. Что бы я тогда ни сделал, думаю, это несущественно. Итак, вы рассказали соседям о том, что вас беспокоит?

Синьора Хирш снова отвела взгляд, дрожащими пальцами коснулась носа, губ, шеи.

— Я упомянула об этом в разговоре. На тот случай, если они заметят кого-нибудь на лестнице возле моей двери.

— Очень разумно. И все же, вы абсолютно уверены, что у вас ничего не пропало?

— Да.

— Дверь взломали?

— Нет.

— Какой у вас замок?

— Пружинная задвижка. Шесть горизонтальных задвижек и одна напольно-потолочная.

— Такой замок кредитной карточкой не откроешь. Послушайте, синьора, если дверь не взломана и ничего не пропало, почему вы думаете, что в вашей квартире кто-то был?

— Я не думаю. Я это знаю.

— Откуда?

— Некоторые вещи лежали не на своих местах. Не могу сказать, что я чересчур аккуратна, но любой человек поймет, что вещи лежат не там, где он их оставил. Каждый расставляет вещи по-своему... Я вижу, вы думаете, я напрасно трачу ваше время.

— Нет, я так не думаю. Наоборот, я думаю, что вы умная, здравомыслящая женщина, и вы не стали бы терять даром свое собственное время, не говоря уж о моем. Не думаю, что вы бы пришли сюда... Не думаю, что вас могут напугать какие-то неопределенные ощущения. Вы что-нибудь почувствовали, запах, признаки чужого присутствия, табачный дым, если вы, например, сами не курите?

Казалось, женщина на секунду перестала дышать. Было видно, что страх сковал ее тело. Инспектор пристально посмотрел ей в глаза, и она не смогла отвести взгляд.

— В первый раз...

Он едва смог расслышать ее слова.

— Здесь наш разговор никто не подслушивает, синьора. Не бойтесь, говорите громче. Это был дым сигарет? Пепел? Просто запах?

— Просто запах. Это не сигареты. Скорее сигары.

— А в другой раз? Тоже был запах?

— Нож.

— Нож? — Неужели она окажется просто сумасшедшей, как многие другие с такими же жалобами. — Какой нож? Кинжал? Охотничий нож? Нож для резки хлеба?

— Нет, не нож для резки хлеба, а кухонный нож.

— Ясно. Это ваш кухонный нож?

— Да.

— И он лежал не на своем обычном месте.

— Вы не верите мне, да? Я не собиралась рассказывать вам про нож. Я знала, что вы подумаете, будто я ненормальная. Он лежал в прихожей. Как раз так, чтобы я его увидела, когда зайду в дверь! Я не сумасшедшая, инспектор, мне угрожает опасность!

— Ну-ну, синьора, никто не утверждает, что вы сумасшедшая!

Она изо всех сил старалась оставаться спокойной, но теперь ее лицо покрылось красными пятнами, а в глазах отразился неподдельный ужас. Инспектор встал.

— Пожалуйста, выслушайте меня!

Наверно, он слишком быстро ответил ей:

— Я слушаю вас. Я просто хочу попросить моего карабинера принести вам стакан воды. Вы успокоитесь и не торопясь расскажете мне всю историю до конца.

Когда он вернулся и сел за стол, женщина уже немного пришла в себя. Однако на ее лице появилось то выражение безмерной усталости, которое инспектор видел сотни раз в моменты признаний. Он был абсолютно уверен, что женщина собирается признаться в чем-то, что его никоим образом не касается, и он оказался прав.

— Прежде чем продолжить, я должна признаться вам, что лежала в психиатрической клинике. Думаю, вы в любом случае узнали бы об этом. После смерти моей матери у меня была тяжелая реактивная депрессия. В этом мире у меня никого нет... Но я не параноик или что-то в этом роде. Если вы наведете справки, вы в этом убедитесь.

Карабинер принес стакан воды и прошептал:

— Там никого не осталось. Могу я уйти на обед?

Инспектор посмотрел на часы и поднялся:

— Конечно, но сначала проследи, чтобы эта дама выпила воды и посидела в приемной, пока не почувствует себя достаточно хорошо, чтобы идти домой.

— Синьора, — обратился инспектор к посетительнице, — оставьте свой адрес моему карабинеру. Не беспокойтесь, я сам приду к вам домой.

— Подождите. Есть кое-что еще.

В подобных случаях всегда бывает «кое-что еще». Люди хотят получить его помощь, не затрудняя себя при этом изложением фактов во всей их полноте, и, чтобы привлечь его внимание, подбрасывают ему информацию небольшими порциями. Синьора Хирш шарила трясущимися руками у себя в сумке.

— Я получила письмо с угрозами. Вот. Посмотрите.

Инспектор протянул руку. Это была открытка, одна из тех шуточных открыток, на которых крупным планом изображены гениталии «Давида» Микеланджело. Такие продаются в каждом городском баре. Больше напоминает не настоящую анонимку, а послание соседских мальчишек занудной старой деве, которая ворчит, что они громко включают радио или оставляют открытой входную дверь.

Женщина молчала. Переворачивая открытку, инспектор почувствовал на себе ее внимательный взгляд.

Открытка адресована Саре Хирш, 50125 Флоренция, Сдруччоло-де-Питти, 4. Открытку отправили во Флоренции в июле. Разобрать точную дату нельзя, почтовый штемпель нечеткий.

«ТЕПЕРЬ МЫ ЗНАЕМ, ГДЕ ТЫ ЖИВЕШЬ. МЫ ПРИДЕМ К ТЕБЕ, И ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ».

Инспектор серьезно взглянул на нее:

— Синьора, это от ваших знакомых.

— Почему вы так решили? Как я могу знать...

— Нет, синьора, вы не поняли меня. Кто бы ни послал вам эту открытку, вы знакомы с этим человеком. Его почерк вам известен, поэтому он попытался изменить его весьма непрофессионально. Посмотрите на это Н, а теперь на Л, вот здесь и здесь. Буквы написаны по-разному.

— Но зачем? Я же никому не сделала ничего плохого. Почему они мне угрожают? Чего они хотят?

— Послание вполне понятное, синьора. Оно означает именно то, что здесь сказано. «Мы знаем, где ты живешь». Они хотят, чтобы вы боялись жить там. Я так понимаю, вы не являетесь хозяйкой этой квартиры?

— Нет... нет.

— Так вот, синьора, кто бы это ни был, он хочет вас выселить. К сожалению, поскольку на выселение по закону требуется масса времени — иногда до двадцати лет, находятся достаточно беспринципные адвокаты, которые прибегают к запугиванию, особенно если речь идет об одинокой женщине. Это дурно, синьора, и очень неприятно для вас, но по крайней мере теперь вы знаете мотив происходящего. Теперь у вас есть все причины сердиться, но никак не бояться. Я знаю несколько таких непорядочных адвокатов, но в моей практике не было случая, чтобы кому-то действительно причинили вред.

Женщина встала.

— Я должна идти. Я должна решить, что мне делать. — Она протянула руку за открыткой.

— Одну минуту. — Инспектор сделал ксерокс с открытки, прежде чем вернуть ее.

— Дома вы непременно обнаружите образец почерка этого человека, скорее всего, на документах, связанных с арендой квартиры. Если у вас появятся еще какие-нибудь проблемы, мы передадим открытку графологу на экспертизу.

Он не уточнил, какие именно проблемы, чтобы женщина не принялась снова рассказывать о том, как кто-то забрался к ней в квартиру. Очень вероятно, анонимка напугала ее настолько, что все это ей примерещилось, но не исключено также и то, что это просто уловка, призванная привлечь его внимание. По всей видимости, его объяснения не успокоили ее. Не всегда поймешь, в чем люди готовы признаваться, а в чем нет. Возможно, она считала, что быть выселенным очень стыдно, и такое случается только с бедными людьми, которые не платят за квартиру. Между тем во Флоренции это может произойти и происходит с кем угодно. Инспектор по-прежнему молчал. Любая попытка с его стороны успокоить женщину могла просто вывести ее из душевного равновесия. Инспектор проводил ее до двери. Она остановилась и, вздернув подбородок, посмотрела ему в глаза:

— Не думайте, что я позволю себя запугать. Я не сдамся.

— Вот это правильно, синьора. Почему бы вам не поговорить со своим адвокатом и не передать ему то, что я вам объяснил?

— Я так и поступлю. Я намерена сделать несколько звонков сразу же, как вернусь домой. Я намерена защищать свои права. Не такая уж я простушка, как они думают. Я сильная, даже если чувствую себя слабой.

Конечно, вполне можно допустить, что вся ее история до единого слова — чистая правда и вместе с тем она сумасшедшая. С сумасшедшими случается все то же самое, что и с каждым. Ее последние слова прозвучали так, будто она повторяет их себе каждый день.

Ему казалось, она разрывается между желанием уйти и желанием убедить его. Словно читая его мысли, женщина опять вернулась к своей истории:

— Что бы вы ни подумали, все, что я рассказала, правда. Нож лежал в прихожей прямо перед входной дверью.

— Понятно. А где у вас кухня?

— Как входишь, сразу за прихожей направо... Вы намекаете, что я сама его там уронила?

— Я ни на что не намекаю. Нет-нет. Может, у вас есть кошка? Или собака?

— Нет. Я всегда хотела иметь кошку, но прежде нужно обзавестись своим домом... Что вы хотите сказать?

— Ничего, кроме того, что...

— Послушайте, вот еще...

— Если вы хотите добавить еще что-то, напишите заявление и оставьте у карабинера. Я зайду к вам на этой неделе после того, как вы найдете время переговорить с вашим адвокатом.

Инспектор отвел карабинера в сторону и тихо сказал:

— Выясни, сменила ли она замки после того, как у нее украли сумку, ладно? Ты знаешь, как бывает с одинокими людьми. Они доведут себя до истерики, а потом выясняется, что они не приняли элементарных мер предосторожности.

Женщина наблюдала за ними, пытаясь расслышать, о чем они говорят. Когда к ней подошел карабинер, она уставилась на инспектора испуганными глазами и спросила:

— Вы правда зайдете ко мне, как обещали?

— Непременно.

Было жарко и тихо. В такую жару даже птицы не поют. И только равномерное стрекотание сверчков подчеркивало тишину. Капитан Маэстренжело и инспектор ждали у маленькой двери слева, следуя указаниям привратника, который открыл ворота для машины и указал дорогу вдоль кипарисовой аллеи. Как в большинстве загородных дворцов Медичи, лестница двумя полукружиями поднималась к входу на второй этаж. Эта вилла была построена семьей банкиров, пожалуй, не менее славных, чем Медичи. Капитан устремил взгляд вверх на балюстраду, где на фоне бледного затянутого дымкой неба вырисовывались статуи и вазоны. Инспектор смотрел вниз направо на грязное зеленовато-желтое облако, укрывавшее город. Невозможно было не почувствовать жалость к лежащей там Флоренции, прекрасной и беззащитной, задыхающейся в дыму и покрытой копотью.

— Пока не попадешь в такое место, не осознаешь... — пробормотал капитан, с восхищением глядя наверх.

— Да уж — вздохнул инспектор, с ужасом глядя вниз.

— Мне очень жаль, что заставил вас ждать. Прошу прощения. Проходите сюда. — Дверь открыл Джереми Портеус, секретарь сэра Кристофера.

Они представились, и он вежливо пожал руку сначала вышестоящему по званию офицеру, затем — сдержанно, не глядя в глаза, — инспектору. Они проследовали за ним в прохладу круглого зала, в центре которого находился бесшумный фонтан. Инспектор, сняв темные очки и пытаясь привыкнуть к полумраку зала, только и успел различить витую каменную лестницу и часть узора на мозаичном полу. Они прошли по темному коридору, где ничего не было видно, кроме тусклой лампочки в канделябре искусной работы. Наконец они добрались до просторного помещения, очевидно служившего кухней, там горела более яркая лампа и освещала простые крашеные шкафы и большой квадратный стол. Здесь Портеус остановился и, повернувшись к ним лицом, сказал:

— Сэр Кристофер примет вас в саду. Думаю, я должен предупредить вас, что он не совсем здоров и для него любое волнение крайне опасно.

— Он знает об ограблении? — спросил капитан.

— Да, знает... Но... Все мы полагаем, что по возможности не стоит давать ему повод думать, будто кто-либо из его постоянного штата может быть причастен к преступлению. Это причинит ему гораздо большее страдание, чем сама кража. Особенно в отношении одного молодого человека... Любое разочарование в этом смысле... Поэтому, к каким бы выводам вы не пришли, мы были бы признательны, если вы их в первую очередь сообщите нам. Я уверен, вы меня понимаете.

Действительно уверен? И кто это «мы»? Инспектору сразу не понравился этот человек. Рукопожатие может о многом рассказать. Нельзя сказать, что Портеус пожимал руку вяло, или ладони у него были влажными. По мнению инспектора, оно было чересчур... театральным, подчеркнуто теплым и каким-то цепким. Давая инструкции капитану, Портеус выглядел чересчур привлекательно, и, хотя он был высоким и худым, с заостренным носом, в целом в его облике преобладала некая мягкость. Нежная кожа, мягкие темные волосы с сединой, мягкий, свободный костюм, скорее всего, шелковый мягкий вкрадчивый голос. И туалетная вода. Инспектор отступил немного назад. Его присутствие все равно было неуместно. Портеус говорил исключительно с капитаном:

— Это был, как я уже сказал, очень легкий инсульт... Его сознание оставалось спутанным в течение двух или трех дней, не мог читать, определить, который час, или вспомнить, что он только что сказал... Но он отчетливо понимал, в каком состоянии он находится, и это его очень пугало.

— Это действительно, должно быть, очень страшно, — сказал капитан.

Капитан сам был утонченным человеком, спокойным и серьезным. Хотя, конечно, не мягким. Скорее наоборот.

— Сейчас его состояние улучшилось, но опасения все же остаются.

— Конечно.

— Поэтому он должен отдыхать и избегать волнений. Чтобы подстраховаться, он использует инвалидную коляску, но как только мы пересаживаем его в простое кресло, мы убираем ее с его глаз. Он очень гордый и совсем не упоминает о случившемся, поэтому я прошу вас...

— Вы можете быть спокойны, — настаивал капитан.

Инспектор, который хорошо его знал, различил в его голосе нетерпеливые нотки. Портеус, даже если и уловил его раздражение, не обратил на это никакого внимания и продолжал болтать о том, что сэр Кристофер не любит врачей, и о том, что сэр Кристофер то, и сэр Кристофер это, и сэр Кристофер еще что-то. Портеус кого-то напоминал инспектору, или ему это просто чудилось. Потом он сообразил. Секретарь сэра Кристофера напоминал этих напыщенных елейных священников, которые со своими приторными и одновременно самодовольными улыбками неизменно окружают Папу Римского, когда того показывают по телевизору в новостях. Без сомнения, если они открывают рот, у них выходит та же песня — его святейшество то, его святейшество это... после покушения... как давно это было... Время так быстро летит.

— Сюда, пожалуйста.

Портеус открыл дверь. Прямоугольник, в котором сверкание золота смешивалось со свежестью зелени. Инспектор прищурился и снова надел темные очки. Они прошли между лимонами, многие из которых были высотой в рост человека, и опять инспектор, как у себя на кухне, ощутил запах дома и детства. Только эти деревца росли в декоративных терракотовых горшках, стоявших, словно стражники, вдоль посыпанной гравием дорожки, в дальнем конце которой располагалась, по всей видимости, оранжерея для лимонов. Ее высокие коричневые ставни распахнуты, массивные двери приоткрыты. По обеим сторонам дорожки тянулась невысокая живая изгородь, за ней росли разнообразные овощи. Инспектор, который всегда проявлял немалый интерес к еде, внимательно разглядел посаженные там растения и, к своему изумлению, заметил среди привычных бобов и салатов небольшой участок, засаженный сладкой кукурузой. Наверняка в поместье такого размера — а он знал, что оно очень большое, — должен быть птичий двор. Все же странное место для выращивания зерна для кур. Хозяин конечно же иностранец, а работники, разумеется, местные.

Не доходя до оранжереи, они свернули налево на дорожку, ведущую к высокой подстриженной изгороди, за которой виднелись молодые кипарисы. Они миновали узкий проход в покрытой лишайником стене и, спустившись на несколько ступеней, оказались в прямоугольном саду, с противоположной стороны защищенном высокой стеной, возле нее располагалась зеленая беседка, а перед ней пруд с лилиями. Из сада, больше похожего, по мнению инспектора, на гостиную под открытым небом, справа за низкой балюстрадой, окаймленной высокими кипарисами, был виден город под грязным облаком. Слева от них — в направлении дома — каменные ступени вели на полукруглую террасу, в нишах ее ограды возвышались статуи. Две ниши пусты, успел отметить инспектор, пока они поднимались к беседке. Там в густой тени сидел сэр Кристофер в глубоком плетеном кресле. Рядом стоял мольберт с неоконченной картиной и краски. Инвалидного кресла в поле зрения не было, хотя инспектор искал его глазами, защищенными темными очками. Когда они подошли ближе, сэр Кристофер медленно поднялся их поприветствовать. Инвалидное кресло ассоциировалось у инспектора с воспоминанием о матери после инсульта, поэтому он ожидал увидеть дряхлого старика, укрытого пледом, может быть, даже в домашних тапочках. Сэр Кристофер выглядел бледным и усталым, однако был одет в кремовый льняной костюм, на шее расшитый галстук-бабочка. Он не выглядел особенно больным и был моложе, чем ожидал инспектор, — самое большее около шестидесяти. Волосы выкрашены в каштановый цвет. Портеус представил их, и инспектор обратил внимание, что, пожимая им руки и улыбаясь, сэр Кристофер уделяет равное внимание обоим. Настоящий аристократ, в отличие от этого парня, который теперь их покинул.

— Очень хорошо, что вы приехали. Джереми объяснил мне, что на сей раз ничего представляющего ценность не пропало. Сейчас он напечатает список недостающих предметов. Я полагаю, он принесет нам его через минуту. А пока, быть может, вы побудете со мной и выпьете чего-нибудь.

Они сели. Капитан пить отказался, хотя разнообразие напитков, в основном алкогольных, расставленных на низком плетеном столике рядом с креслом сэра Кристофера, произвело на него впечатление. Инспектор сказал:

— Я бы выпил стакан воды, если можно. Так жарко...

Много пить ему не стоило бы, иначе он снова начнет обливаться потом, едва успев прийти в себя в прохладной машине капитана.

— Конечно.

Инспектор думал, что сейчас откуда ни возьмись появится слуга или даже дворецкий и обслужит гостей, но сэр Кристофер все сделал сам. Он положил в стакан много льда, чего инспектор не любил, но сказать об этом постеснялся. Лучше бы он вообще ничего не просил, потому что теперь не знал, куда деть шляпу, и был вынужден пристроить ее на колене, потягивая ледяную воду маленькими глотками.

— Вы сказали «в этот раз». Правильно ли я понял, что у вас и раньше были кражи? — Капитан держался невозмутимо и серьезно, его загорелая рука неподвижно лежала на прекрасно скроенной шляпе.

— К сожалению, да, была одна достаточно серьезная кража, хотя и очень много лет назад. Особенно расстроила меня тогда не столько высокая ценность похищенных произведений искусств, которые были частью коллекции моего отца, сколько то, что к краже причастен кто-то из домашних, — в этом не было никаких сомнений. Этот кто-то впустил грабителей и показал, где находятся интересующие их вещи. Понимаете, дверь не взломали, к тому же собаки, а их в доме две, не лаяли.

Пока капитан задавал вопросы, инспектор слушал стрекотание сверчков и тихое журчание воды в фонтане, расположенном в центре пруда с лилиями. Он не знал, куда деть холодный как лед стакан, ведь до стола дотянуться он не мог. Он уже устал его держать. Интересно, стакан опрокинется, если его поставить на дорожку, покрытую гравием и устланную вьюнками? Сэр Кристофер заметил его замешательство и наклонился вперед:

— Позвольте мне...

Подобно инспектору, сэр Кристофер был крупным мужчиной, несколько полноватым, пальцы потянувшейся к стакану руки — белые и пухлые.

— Мы были вынуждены уволить молодого человека, которого незадолго до того наняли в помощь для составления каталога коллекции. Мой отец никогда не поддерживал ее в должном порядке и до сих пор она, увы, еще не в лучшем виде. Этот молодой человек — кстати, очень исполнительный — наряду с моим управляющим, проработавшим у нас почти тридцать лет, и моим ближайшим другом Ренато, экспертом по антиквариату, с ним я общаюсь всю свою жизнь, были единственными, кто мог дать наводку грабителям.

— Быть может, они самостоятельно добрались до нужных им вещей?

— О мой дорогой капитан, если вы увидите последний этаж этого дома, вы поймете, что это абсолютно невозможно. Мой отец был настоящим коллекционером. Он покупал вещи не для дома. Этот дом был просто хранилищем его коллекции, и он никогда ничего не продавал. Там наверху что-то вроде пещеры Аладдина. В процессе работы над каталогом вещи переставляли, в случае если одному из парных предметов необходима была реставрация, пары разделяли. Несмотря на это, грабители ничего не перепутали, они точно знали, что им нужно, и их выбор был сделан, должен это признать, с превосходным вкусом.

— Полагаю, на рынке так ничего и не появилось?

— Ничего. Полиция следит за появлением новинок. Коллекционеры, как вы знаете, не слишком щепетильны. Они намекают знакомому торговцу, что ищут определенную вещь, а когда через некоторое время тот приносит им желаемое, они не задают вопросов. Тем не менее жаль было прогонять этого мальчика. У него хороший вкус, и когда пытаешься помогать молодым... Джереми пришел ко мне в таком же возрасте неопытным мальчишкой. А теперь он настоящий знаток.

— Сэр Кристофер...

Джереми Портеус, мягкий и загадочный, вернулся, с видом триумфатора держа перед собой лист бумаги.

— Спасибо, мой дорогой. Капитан, вот список похищенных вещей. Вы увидите, особого интереса здесь ничего не представляет, но мой адвокат свяжется со страховой компанией, и им понадобится копия нашего заявления к вам.

— Конечно. — Капитан взял список и, не глядя в него, передал инспектору: — Инспектор Гварначча все сделает. Он приложит этот список к нашему протоколу и привезет вам его на подпись. Мы обязательно покажем список всем скупщикам антиквариата во Флоренции, но я не могу, надеюсь, вы понимаете, дать вам никаких гарантий...

— Да, безусловно, я это понимаю и прошу прощения за то, что отнял у вас время из-за этой страховки. Я не рассчитываю снова увидеть хоть что-нибудь из этих вещей. И хотя мне их жаль, ведь серебро похищено из спальни моего отца, а там ничего не трогали со дня его смерти, больше всего я волнуюсь за этого бедного мальчика Джорджо.

— Простите?

— Меня крайне беспокоит и очень расстраивает, что вы будете снимать отпечатки пальцев и тому подобное и, возможно, попытаетесь...

— Вам нельзя нервничать, — перебил его Портеус. — Мальчик уверяет меня...

— Алекс тоже нас уверял, и я до сих пор не уверен, правильно ли мы поступили. Я не могу позволить несправедливо осудить юного Джорджо.

Портеус положил руку старику на плечо и прошептал:

— Не забывайте, вам нельзя волноваться.

— Я знаю.

— Инспектору необходимо будет поговорить со всеми вашими служащими, сэр Кристофер, в том числе и с Джорджо. Он занял место того юноши, которого вы уволили после прошлого ограбления?

— Нет. О нет, после Алекса было еще несколько... Джорджо здесь совсем недавно, всего лишь пару месяцев. Очаровательный мальчик. Вы не станете?.. Я имею в виду...

— Инспектор поговорит с ним и с остальными вашими служащими. — Капитан встал. — Сэр Кристофер, пожалуйста, поверьте мне, ваши опасения совершенно понятны. В собственном доме вы хотите чувствовать себя в безопасности, хотите знать, что вас окружают преданные люди и, безусловно, это гораздо важнее, чем найти несколько серебряных вещиц. Если позволите, я бы хотел осмотреть все входы в дом, потом комнату или комнаты, откуда они пропали. Инспектор останется здесь с вами и разъяснит процедуры, которые последуют далее. Я уверен, он убедит вас в том, что вам не о чем беспокоиться.

У инспектора екнуло сердце. Маэстренжело испытывал непоколебимую уверенность в том, что инспектор прекрасно находит общий язык с людьми и умеет разговорить их. Но рассчитывать на это в данном случае было просто смешно. Все еще оставалось загадкой, почему капитан приехал сюда. Инспектору было неудобно спрашивать об этом в машине. Однако, несомненно, если бы речь шла об обычном давлении сверху — как-никак важный иностранец! — капитану следовало бы вести светскую беседу с хозяином, отправив инспектора заниматься делом: искать следы взлома дверей, опрашивать прислугу и так далее. Та еще идея — оставить его успокаивать миллионера, у которого стащили пару безделушек! К тому же, чтобы помочь людям, нужно проникнуться их житейскими проблемами, тогда они смогут спокойно доверить тебе свои беды. Да, разумеется, людям необходимы разговоры по душам... но о чем, во имя всего святого, он должен непринужденно болтать с этим стариком? Какие у него могут быть житейские проблемы? Вместо этого инспектор принялся описывать процедуру снятия отпечатков пальцев у прислуги — понимаете, просто чтобы исключить их из круга подозреваемых, — объяснять, почему необходимо осмотреть здание снаружи и принять меры предосторожности на случай, если это была лишь разведка перед ограблением более серьезным, которого можно ожидать, когда волнение уляжется...

Тема была исчерпана, а капитан все не возвращался, и инспектор снова задумался о том, какие бытовые проблемы могут быть у богатого человека. Он оглядывался по сторонам, подыскивая новую тему для разговора и стараясь не смотреть при этом на мольберт. Инспектор был уверен: заговори он о находящейся на нем картине, обязательно ляпнет что-нибудь не то. Она казалась ему очень неумелой, но, возможно, потому, что он привык к полотнам палаццо Питти и не понимал современного искусства. Инспектор переключил свое внимание на сад — вполне безопасная тема. Белые и бледно-розовые соцветия герани свисали из терракотовых вазонов. На вьющихся розах, плети которых цеплялись за стены и нижние ветки других деревьев, все еще красовались несколько белых цветков. Низкая живая изгородь, прямо-таки геометрически аккуратная, окружала кустарники и беспорядочно растущие блеклые, мелкие, невыразительные цветы.

— У вас прекрасно ухоженный сад.

В отношении живых изгородей это было правдой, а вот все остальное отнюдь не казалось ухоженным, особенно потому, что из каждого укромного уголка, из каждой щели в стене, из-под гравия, покрывавшего тропинки, пробивалась растительность. Ему требуется целая армия садовников... Не следует говорить это вслух.

— Сад действительно прекрасно ухожен, а что касается именно этой его части, у меня есть все причины быть благодарным моим садовникам, потому как сам я не занимался ею много лет. Каждое утро я просыпаюсь с мыслями о садах. Я люблю хотя бы час провести с садовниками. Но этот уголок... Они любят его и ухаживают за ним, и ничего здесь не изменили, только лишь вынесли одну или две статуи, которые необходимо было отреставрировать. Я знаю, они делают это не для меня, но я все равно им благодарен.

Инспектор ничего не понял из услышанного, но принялся лихорадочно соображать, какое бы еще сделать замечание о саде, поскольку, очевидно, именно на нем сосредоточивались повседневные интересы хозяина.

Спрятавшись за спасительным прикрытием темных очков, инспектор оглядывался в поисках источника вдохновения. С удивлением он заметил «старую знакомую», которая вполне могла бы послужить его цели. Чуть поодаль слева была расположена статуя девушки, наливающей воду бесконечной струйкой из каменного кувшина в бассейн у своих ног.

— Разве это не копия статуи из садов Боболи?

Сэр Кристофер проследил за взглядом инспектора и улыбнулся.

— Нет-нет, это не она, но ваша память вас не подводит. В садах Боболи находится копия этой, эпохи Ренессанса. А это римская статуя второго века нашей эры.

Черт побери! Ну, он сделал все, что мог. Капитан не имел права оставлять его в таком затруднительном положении, и, даже если им придется целый час сидеть в тишине, слушая стрекотание сверчков, он не собирается снова выставлять себя дураком.

— Должно быть, вы хорошо знаете сады Боболи, инспектор, раз так быстро заметили статую.

— Достаточно хорошо, да. Мой кабинет расположен в левом крыле палаццо Питти. А подведомственный мне участок это, не вдаваясь в детали, левый берег Арно, включая этот холм.

— Значит, я тоже ваш подопечный. Приятно слышать. Ну и как — числится ли моя маленькая команда в благонадежных? Последнее время я так редко спускаюсь в город, что совсем не в курсе событий. Много ли серьезных преступлений вам приходится расследовать? Отсюда Флоренция всегда выглядит сонным царством.

Это было правдой. Ни шум машин, ни выхлопные газы не достигали виллы. Переулки, заполненные скутерами, обшарпанные ставни, проститутки, совершающие обход в парке, улицы, засоренные собачьим дерьмом, кусками пиццы в засаленных бумажках, банками от кока-колы и шприцами — ничего этого не было видно под покровом безмятежных, желтоватых от смога облаков, кое-где пронзаемых куполами и шпилями.

— Серьезные преступления? Бывает, но большую часть времени мне приходится... — Инспектор понимал, что сэр Кристофер хочет, чтобы он чувствовал себя свободно и, удивляясь тому, что они поменялись ролями, в душе благодарил его. — Скажу вам честно, мой самый главный враг, это жара и все, что связано с лишним весом...

Может, не следовало этого говорить? Все же его собеседник был...

— И наверняка, как все мы, вы планируете в скором времени похудеть. — Сэр Кристофер улыбнулся. — Триумф надежды над действительностью.

Их разговор перебил тихий всплеск, и перед ними по водной глади бассейна разошлись круги.

— Лягушки проснулись на ужин. Я люблю этот фонтан еще с тех пор, как был маленьким мальчиком, и мне не разрешали подходить к нему без няни. Однажды няня сказала мне, что эльфы и феи рождаются из бутонов водяных лилий, и, если мне повезет увидеть, как открывается бутон, я обязательно увижу внутри его крохотное зевающее существо, которое сразу улетит. Я тогда не понимал, что это одна из многих уловок, чтобы удержать меня от беготни. Понимаете, у меня был ревматизм, а он разрушает сердечные клапаны. Так или иначе, после ее рассказа я часами сидел у воды, и до сих пор водяные лилии имеют надо мной какую-то волшебную власть. Жаль, что фонтан так медленно плещется, но лилиям нужна по краям стоячая вода.

— А комары вас не беспокоят?

— О нет. Здесь их едят лягушки, как вы видите, а вон те маленькие рыбки едят личинок. Это был сад моей матери. Вы знаете, у каждого большого сада есть хотя бы один секретный уголок. Здесь два таких места, но именно это было ее любимым. Архитектурные детали и скульптуры были здесь изначально, она лишь подбирала цветы.

По мнению инспектора, выбор ее был не слишком разнообразным. Благоухание было удивительным, но инспектор любил в садах изобилие красок, а здесь цветы, которым удалось выжить под палящим июльским солнцем, были белыми или настолько бледными, что тоже казались белыми. Он различил аромат лаванды и вскоре с удивлением обнаружил, что белой была даже она.

— Очень красиво, — вежливо сказал он. — По-видимому, ей нравился белый цвет.

— Ах да, понимаю, отсутствие ярких красок кажется вам странным. Вы умеете обращать внимание на детали, не так ли? Я бы хотел показать вам этот сад таким, каким его следует видеть. Она называла его Ночной сад. Лишь в сумерках он обретает свой истинный облик. Моя мать устраивала званые обеды вон там, на террасе, это было где-то в пятидесятые годы. Там в центре скрытый «вход», видите? Гости входили с той стороны и шли или от основного подъезда под аркой из глицинии, или из маленькой гостиной моей матери по дорожке, обсаженной вьющимися розами. Я знаю, вы шли напрямик через огород. В задней части сада, туда дальше налево, есть еще один проход, который вы не видели, он ведет к кухням. Гости рассаживались за столами, расставленными в форме подковы, чтобы видеть друг друга. На небе появлялась луна и освещала всю площадку, а эти кипарисы по сторонам балюстрады обрамляли вид ночной Флоренции. Теперь вы понимаете, почему она выбрала именно эти цветы?

— Они видны в темноте?

— Да, а кроме того, тут есть цветы, которые излучают аромат только в сумерках и ночью.

— Должно быть, ваша мама обладала удивительным воображением.

— Она была необыкновенной женщиной. Ее звали Роза, и она была, без сомнения, самой красивой женщиной, какую я когда-либо видел. Вы думаете, я так говорю потому, что она моя мать, но, когда вы зайдете в дом, взгляните на ее портрет в большой гостиной. Там также висит портрет моего отца... Признаться, последнее время я почти каждый день думаю, что всем нам предопределено судьбой разочаровать либо мать, либо отца. — Сэр Кристофер замолчал, его бледное лицо, которое оживилось, пока он говорил о садах, снова стало безжизненным.

Инспектор, вспомнив слезы радости в глазах своих родителей, когда они впервые увидели его в форме, счел за лучшее промолчать. Он ждал, слушая стрекотание сверчков, кваканье лягушек, журчание воды. Он вглядывался в водяные лилии, будто ждал, что одна из них откроется, пытаясь представить, как проходит детство в подобном месте. Единственное, что роднило их детские годы, — это палящее солнце и запах апельсинов и лимонов.

— Инспектор, ваши родители живы?

— Нет-нет. Моя мать умерла около шести лет назад, а мой отец задолго до этого.

Сэр Кристофер вздохнул, кивнув головой:

— Мы все понимаем, только когда уже слишком поздно, не так ли? Понимаем, как нам следовало разговаривать друг с другом, просить прощения, пытаться понять друг друга, все уладить, пока еще не поздно. На самом деле, это достаточно просто, но мы не осознаем, насколько это необходимо. Мой отец поссорился со своими родителями и запретил о них говорить. Помню, когда я впервые приехал с ним в Англию, я пытался расспросить его о его доме, детстве. Единственное, что он мне ответил: «Моя жизнь началась, когда я встретил твою мать». По-видимому, каким-то образом он их разочаровал, так же, как я его... Я так и не смог стать тем, кем он хотел меня видеть: английская школа, спортивный клуб, охота с собаками.

— Ну, конечно нет. Если, как вы сказали, у вас слабое здоровье...

— Если бы вы только знали, как я благодарил Бога за то, что он одарил меня слабым здоровьем, из-за чего меня не отправили из этого дорогого моему сердцу места в какую-нибудь ужасную мужскую гимназию и избавили от обязанности ухаживать за тем бедным серым пони. Меня частенько посылали к загону за оливковой рощей отнести ему лакомство. Я не хотел близко к нему подходить, поэтому очень осторожно, так, чтобы никто не видел, перекидывал корм через ограду. Потом я усаживался под оливковым деревом, доставал из кармана книгу и читал час или около того, пока пони с жадностью пожирал куски яблок и моркови, а затем снова начинал мирно щипать траву. Интересно, что с ним стало в итоге? Полагаю, его продали. Почему мой отец так хотел, чтобы я был англичанином? Моя дорогая мама делала все, что могла, чтобы защитить меня, при этом она никоим образом не противоречила отцу. По крайней мере, пока не сдалась и не ушла в себя так глубоко, что никто, даже я, не смог добраться до нее.

Сэр Кристофер откинул голову на высокую спинку своего плетеного кресла и закрыл глаза.

— Инспектор, я должен поблагодарить вас.

О чем это он?

— Я должен поблагодарить вас, ведь по какой-то причине я вдруг понял, что могу поговорить с вами об этом саде и поделиться воспоминаниями, которые он вызывает. До сегодняшнего дня я избегал этого места. Моя мать перестала заниматься садом, а потом... К сожалению, ничего романтичного. Она умерла в клинике. От рака. Говорю на всякий случай, если вы вообразили, будто здесь произошло что-то драматичное.

— Нет, — честно ответил инспектор. Он никогда ничего не воображал.

— Вам, вероятно, сказали, что я болен и слишком горд, чтобы признать это.

— Что-то вроде этого.

— Вы человек, который все подмечает. Я склонен думать, что вы также все понимаете... Понимаете людей. Во всяком случае, на меня вы произвели именно такое впечатление, такое действие оказали на меня. Что я могу сказать? Я знаю, что проживу недолго, и, в отличие от тонущего человека, который в одно мгновение вспоминает всю свою жизнь, моя жизнь очень медленно проходит у меня перед глазами. Каждый день ко мне приходит адвокат, и каждый день я понимаю, что не могу составить последний вариант моего завещания. Завещание это не просто документальное описание собственности, завещание — это документальное описание человеческой жизни. Полагаю, вы женаты, у вас есть дети, семья?

— Да. Да, конечно.

— Значит, у вас уже есть определенные варианты завещания. Я же должен сам придумать его. У меня нет наследников. Благодарение Господу, в моей жизни есть несколько надежных людей, настоящих друзей на всю жизнь. Один из них — мой адвокат. Еще — мой дорогой Ренато, чей прекрасный вкус к живописи и скульптуре повлиял на меня, думаю, даже в большей степени, чем отцовский. И, конечно, Джереми Портеус, с которым вы уже знакомы. Он со мной с девятнадцати лет и всегда меня поддерживал.

— Вам повезло, — соврал инспектор, который не видел в этом ничего хорошего.

Брать секретарем девятнадцатилетнего мальчишку... Впрочем, личная жизнь этого человека касается лишь его самого.

— Да-да, мне повезло. Если бы мои картины оценили, как они того заслуживают, я бы ни о чем не сожалел. Конечно, это случается с очень многими художниками. В наши дни галереи — это всего-навсего дешевые коммерческие предприятия, организованные людьми, лишенными культурного багажа, эстетического вкуса. С другой стороны, моими работами восхищались некоторые очень значительные в культурном обществе люди, для которых этот дом был местом встреч. Ну ладно, я не должен обременять вас. Как я уже сказал, я хочу вас поблагодарить. Как раз сегодня я нашел в себе силы прийти в сад моей матери. Попытка забыть все обиды прошлого. Будто я знал, что по стечению обстоятельств эта незначительная кража сведет меня с человеком, с которым я смогу поговорить о саде, о его красоте вместо того, чтобы предаваться печальным воспоминаниям. Я должен осмыслить свою жизнь, должен изучить все ее стороны, как светлые, так и темные. Со всем примириться, все принять.

— Я понимаю. Часто это легче сделать с незнакомцем.

— С правильным незнакомцем.

Инспектор пробормотал в ответ несколько невнятных вежливых фраз, и, поскольку глаза его собеседника все еще были закрыты, он решил дать ему время прийти в себя и принялся читать список похищенных вещей. Серебряные щетки для волос и расчески, серебряная шкатулка для запонок, запонки и булавки для галстука. Инспектор остановился и огляделся вокруг. Интересно, каково быть владельцем всего этого? В списке рядом с каждой безделушкой была указана ее приблизительная стоимость. Цена пары серебряных щеток для волос с выгравированными на них буквами ДР превосходила его годовой доход. Инспектор не разделял романтической точки зрения, что за деньги счастье не купишь. За деньги можно купить спокойствие и безопасность, а сам инспектор заплатил бы за возможность жить с женой и подрастающими малышами в годы бесконечных мучений его матери после инсульта. Тех лет уж не вернешь. Ухаживая за его матерью, Тереза вынуждена была жить с ней в Сиракузах в разлуке с мужем и воспитывать сыновей самостоятельно. В этой жизни всем нужны деньги. Но не слишком много, иначе появляется целый ворох новых проблем: страх, что твоих детей похитят, страх, что валютная биржа обвалится, начнутся страшные семейные ссоры, окружающие перестанут тебе доверять. В любом случае болезней и смерти не избежать... Сэр Кристофер заснул? Он уже смотрел смерти в лицо, и его лучший друг был его адвокатом... Он заснул. Услышав издалека быстрые шаги капитана, инспектор с облегчением поднялся на ноги. Жара немного спала, но оплошности в разговоре с сэром Кристофером заставили инспектора нервничать, и он снял темные очки, чтобы вытереть лицо платком. Низкое солнце сразу же ударило ему в глаза, он принялся вытирать их, прежде чем снова надеть очки. Сэр Кристофер проснулся и встал из своего кресла.

— Надеюсь, я ничем вас не расстроил? Если так, прошу у вас прощения. — Он выглядел скорее озадаченным, чем обеспокоенным.

— Нет-нет. Это аллергия. Глаза слезятся от солнца. Сейчас подойдет капитан Маэстренжело. Вы должны меня извинить. Нет, пожалуйста, не провожайте. Не стоит...

Сэр Кристофер прошел с инспектором несколько шагов до пруда с лилиями. Инспектор повернулся, чтобы попрощаться с ним за руку, и со своей обычной неловкостью споткнулся о наклонную мраморную плиту, нижний край которой прятался в мелких белых цветах.

— Извините... Мне правда ужасно неудобно! — Плита у основания фонтана, где он стоял, напоминала надгробную. Этот сад был полон опасностей и ловушек.

— Вы ни в чем не виноваты. Боюсь, эти прелестные цветы совсем закрыли дорожку. «Меdio de fonte leporum...» ^[2] — такие верные слова.

— В середине источника... Да, — решился заметить инспектор, узнав в надписи пару слов, похожих на итальянские. Остальное было для него китайской грамотой.

— Ах да, я много раз слышал, что латынь лучше преподают в итальянских школах, чем в английских. Очевидно, вы были более прилежным учеником, чем я. Из-за болезни и всего остального я никогда не ходил в школу, но мой репетитор был англичанин и, приходится признать, лишенный всякого воображения. Я не справился ни с одним тестом по латыни, которые он мне давал. «Наmilcar Hannibalis pater, dux Carthaginiensis...» ^[3] Почему считается, что всех маленьких мальчиков интересует война? Хотя вы ведь сами военный. Прошу прощения.

Инспектор все еще смотрел под ноги:

— Здесь похоронена кошка? Для собаки могила слишком мала, а для канарейки слишком велика.

— Нет, мой дорогой инспектор, здесь нет могилы. О Джереми, ты все показал капитану? — Сэр Кристофер обернулся к Портеусу.

— Да, и он уже поговорил с Джорджо.

— Я хотел успокоить вас на этот счет, если возможно, — произнес подошедший капитан.

— А это возможно?

— Насколько я могу судить на данный момент, да. Я так понимаю, что вы платите ему достаточно много, и он ни в чем не нуждается. Джорджо производит впечатление очень преданного вам человека, и он отдает себе отчет в том, что может все потерять и ничего не получить, рискуя вызвать ваш гнев, из-за нескольких серебряных безделушек, которые ему неизбежно придется продать быстро и за гроши. Я верю ему.

Сэр Кристофер, который жадно ловил каждое слово, сказанное капитаном, будто от этого зависела его жизнь, глубоко вздохнул и протянул ему руку.

— Благодарю вас, капитан, от всего сердца благодарю. И этого прекрасного человека тоже. Мы еще увидимся? — Сэр Кристофер обратился к инспектору, глядя на него почти с мольбой.

Его успокоил Маэстренжело.

— Инспектор будет присутствовать во время снятия отпечатков пальцев и привезет вам на подпись копию протокола. Он также поговорит с остальными служащими.

— Надеюсь, и со мной тоже. Я получил сегодня огромное удовольствие от нашей беседы.

Видно было, что его слова абсолютно искренни, даже несмотря на то, что он, будто тотчас забыв об их существовании, повернулся и отошел, чтобы снова опуститься в свое плетеное кресло.

Ему немного осталось, подумал инспектор, узнавая эту усталую отстраненность. Он готов уйти, но не может написать свой сценарий, как он его называет, не может найти выход.

Они ехали вниз по виале деи Колли. Деревья, словно освещенные снизу светом рампы, казались розовыми и золотыми.

— Чудесный закат... — произнес капитан.

— Вас удовлетворила беседа с тем парнем? — спросил инспектор. — Или вы просто хотели успокоить сэра Кристофера?

— Я удовлетворен не полностью, ну а что касается этого парня, Джорджо, как они его называют, его настоящее имя Дьёрдь Лиси, нелегальный иммигрант, албанец из Косова, но они сумели легализовать его. Он учился на медицинском факультете. Тихий сообразительный парень и очень благодарен за то, что он здесь. Кстати, этой кражей займетесь именно вы... Но я не удовлетворен, поскольку сюда меня привело желание побывать в доме человека, которому принадлежит, действительно принадлежит работа Леонардо.

— Принадлежит ему? И вы ее видели?

— Нет, не видел и не видел ничего из коллекции, кроме одного или двух современных и не очень-то интересных портретов. Мне лишь показали спальню хозяина, опрос служащих проходил на кухне. Тем не менее я был в доме, где находится эта работа, к тому же вилла с ее садом, одна из самых известных во Флоренции. На прошлое Рождество мой банк подарил мне книгу о ней. Там имеется пять или шесть цветных фотографий виллы, и, поскольку публике доступ туда закрыт, я решил воспользоваться этой возможностью. Надеюсь, я не помешал вашей работе, но, во всяком случае, дело это не серьезное.

— Хм, — недоверчиво ухмыльнулся инспектор.

— Вы думаете, здесь кроется нечто более существенное, чем кажется на первый взгляд? — Капитан пристально посмотрел на него. Он придерживался мнения: чем инспектор молчаливей, тем большего внимания он заслуживает. Инспектор этого не понимал. Если он молчал, значит, ему нечего было сказать. Под насмешливым взглядом капитана инспектор лишь смущался и еще больше замыкался в себе. Сейчас он только произнес:

— Нет-нет...

Капитан был хорошим человеком, серьезным и образованным. Он слишком многого ожидал от такого старого служаки, каким был инспектор.

— Нет-нет.

Подъезжая к городу, они вернулись к другим темам: заявление Дори, Лек, кузен Илира Пиктри и его «строительная фирма», прибыльное дело в квартире на виа деи Серральи, которое расследовал капитан, состояние беременной девушки с множественными переломами.

— В суде дело будет рассматриваться в сентябре.

— К тому времени вы уже всех возьмете? Хотя наверняка эта девочка не в состоянии давать показания. На днях Лоренцини сказал, что она все еще в больнице.

— Да, но в дело вовлечена еще одна девушка. Ей они тоже угрожали, но, по-видимому, хотели только попугать. У них это получилось. Она позвонила в полицию. Предположительно, девушки приехали сюда вместе, обеим по семнадцать лет.

Обычно люди стараются не думать о неприятных вещах. Гонят от себя тягостное чувство, которое вызывает гибель таких вот албанских девчонок. Они наверняка знали, зачем их сюда везут и с какими опасностями им придется столкнуться. В конце концов, в Албании все смотрят итальянское телевидение, новости. Самое плохое то, что люди, особенно молодежь, еще не набравшаяся жизненного опыта, думают, что уж они-то сумеют выбраться из безысходной нищеты. Они также уверены, что смогут заработать немного денег, и тогда у них начнется лучшая жизнь. Они ошибаются и в одном и в другом случае. Большие деньги достаются сутенерам, а девушки не могут просто так выйти из дела. Они ступают на дорогу, с которой нельзя свернуть. К тому же семнадцатилетняя девочка не знает ни своих возможностей, ни того, что от нее могут потребовать. Одна из них оказалась в больнице с сильнейшими кровоподтеками и множественными переломами после того, как ее стошнило на первого же клиента в его совершенно новой машине. В наказание сутенер и два его приятеля заставили ее обслужить их так же, как требовал клиент, и жестоко избили, когда ее стошнило и на них.

— По крайней мере будем надеяться, что случившееся с беременной девушкой спасет ее подругу.

— Вы оптимист, — сказал капитан. — Я буду рад, если она все-таки решится дать показания.

— Она в безопасном месте?

— О да. В монастыре.

Они были на виа Маджо, когда инспектор вспомнил:

— Высадите меня здесь, ладно? Я хочу пройти напрямик через Сдруччоло-де-Питти. Мне нужно там зайти кое к кому.

Некоторые вещи мы не можем себе объяснить, даже если внутренний голос предупреждает нас об опасности. Стоя на виа Маджо на изнуряющей жаре с ревущими за спиной машинами, инспектор взглянул вверх на узкую полоску палаццо Питти, его бледные стены розовели на закате. У инспектора свело живот от пронзившей его мысли: «Нужно вызвать пожарную бригаду». Мысль исчезла. Он не отреагировал на нее, тем более не претворил в жизнь. Инспектор буквально заставил себя пойти туда. Он разрывался между непреодолимым желанием поторопиться и стремлением не двигаться вообще. Он шел размеренным шагом, лицо, полускрытое темными очками, ничего не выражало. Ему казалось, будто он идет сквозь ватное облако, которое мешает ему слышать шум и видеть суетливых людей впереди. Тем не менее он знал, что там были и шум, и суматоха. Со склона прямо на него ехал, разинув рот от удивления, малыш на трехколесном велосипеде. За ним бежала его мать, высоко подняв руки. Притормозил парень на скутере, синее облако пыли почти скрыло его. Еще одна мысль возникла в голове: «Не надо винить себя». Инспектор не знал номера дома, но толпа собравшихся у антикварной лавки зевак с левой стороны подсказала ему, куда идти. Только когда одна из женщин из толпы оглянулась и затем дотронулась до мужчины, стоявшего рядом с ней, и указала на инспектора, ватное облако рассеялось. Скутер с ревом умчался прочь, раздался крик матери малыша, инспектор остановил трехколесный велосипед, когда тот оказался у его ног.

— О, спасибо, инспектор! Большое спасибо. Ах ты, маленький проказник! Ну подожди, придем мы домой!

Когда он дошел до дома номер четыре, женщина, указавшая на него, сказала:

— Мы позвонили в службу спасения, мы думали, приедет машина.

— Вы правильно сделали. Они скоро будут здесь.

— Инспектор Гварначча, вы не помните меня? Линда Росси.

— Да. Да, я помню. — Инспектор не помнил ее, но догадался, кто она. — Так вы живете этажом выше синьоры Хирш, правильно?

— На последнем этаже. Надеюсь, я поступила правильно, просто я переживаю. Вы понимаете, она...

— Пойдемте со мной.

Лестничная клетка небольшая, но темная. Инспектор снял солнечные очки, теперь он мог хотя бы различить желтый отблеск электрической лампочки в маленьком фонаре и больше ничего. Дверь на третьем этаже гофрированная, с блестящей медной арматурой. Зловоние от разложения было невыносимым, и женщину за спиной у инспектора затошнило.

— Простите, я не могу...

— Идите к себе.

Она побежала вверх по лестнице, едва сдерживая приступы рвоты.

Инспектор внимательно осмотрел дверь. На ней не было даже царапины, насколько он смог увидеть. В квартиру, видимо, проникли через окно, чтобы потом открыть дверь изнутри, значит, они воспользовались приставной лестницей. Остальное проверят эксперты. Из-под двери медленно сочился ручеек зловонной жидкости. Инспектор вызвал пожарную бригаду.

Держа фуражку в руке, инспектор ждал, стоя в полумраке прохладной просторной комнаты. Ставни были закрыты, воздух насыщен запахом воска. Массивная мебель напомнила ему о давно минувших днях, когда он был алтарником в церкви. Отдававшие крахмалом и ладаном облатки для причастия липли к языку, горячий джем вытекал из булочек, которые им давали на завтрак... Здесь в комнате стоял шкаф, похожий на тот, в котором хранилась приготовленная для мессы бутылка марсалы. Витторио, оставшийся без отца, подначивал их отпить по глотку.

— Ты попадешь за это в ад.

— Не попаду. Пока вино не освятили, это не кровь Христа.

— Ну и что? На этикетке написано, что вино для святой мессы.

— Не все ли равно?

— Ты попадешь в ад!

Он действительно тогда отпил глоток или только притворился? Они все попятились и отвернулись от него. Витторио не стал завтракать с ними. Сейчас инспектор с болью вспоминал об этом, ведь мальчик был совершенно истощен. Другие мальчишки говорили, что он убежал домой и всю дорогу плакал. А один мальчик сказал, что Витторио стошнило чем-то зеленым, и это значит, что он одержим дьяволом. Откуда они знали? Они все вместе сидели и с жадностью ели свои горячие булочки. Так как они могли это видеть? В понедельник утром Витторио не пришел в школу, но он не был болен, потому что по дороге домой после занятий они видели его одного в винограднике. Он срывал грозди с виноградной лозы, задрав голову, вгрызался зубами в ягоды, высасывал мякоть, бросал гроздь и тянулся за другой. По подбородку и рукам сочился фиолетовый сок. Сентябрьское небо было голубым и безоблачным. Хотя, должно быть, недавно прошел дождь, потому что инспектор помнил, как ботинки Витторио без шнурков глубоко увязли в глинистом грунте и большие желтеющие листья приклеились к его голым ногам. Больше он никогда не приходил прислуживать во время мессы, и все говорили, это потому, что его мать была проституткой.

Не слишком много христианского милосердия в этой истории. И все же... Тихая прохлада этого места, порядок и тишина... Инспектор ждал уже час, наслаждаясь покоем, царящим в монастыре, когда наконец послышались шаги по темно-красной плитке.

— Инспектор? Простите, но в самые жаркие часы мы укладываем ее спать. Она все еще в глубоком шоке, я уверена, вы меня понимаете. До слушания дела в суде ей необходимо как можно больше отдыхать и есть. Конечно, если надо, я разбужу ее...

— Нет-нет. — Все мысли инспектора были заняты делом Хирш, и сперва он в недоумении уставился на монахиню, которая была одного с ним роста, очень худая и подвижная. Затем он поспешил ее успокоить: он приехал не для того, чтобы разговаривать с албанской девушкой, которую они приютили. После инспектор объяснил причину своего визита.

— Понятно. В таком случае мы должны просмотреть наши записи. И, вероятно, сестра Джон Долорес сможет вам помочь. Я знаю, она была здесь в те годы. Пожалуйста, присаживайтесь. Здесь мало света. — Она открыла окна и подняла нижние части коричневых жалюзи из деревянных реек, чтобы в комнату проникал свет, но не горячий воздух. Высотой окна были почти до потолка, и инспектор поразился силе, которая таилась в худых руках монахини, плавности и четкости ее движений. Сам он был неуклюж, и подобная ловкость всегда восхищала его. Интересно, сколько ей лет? Он вообще не очень-то хорошо угадывал возраст женщин, а уж с монахиней это было совсем невозможно. Еще несколько минут приятного ожидания, и монахиня привела сестру Джон Долорес. Она была очень старой и, очевидно, немощной. Ходила она очень медленно при помощи ходунков, так как ее ступни были вывернуты внутрь. Сияющие глаза за уродливыми очками, прекрасная память. Усевшись за стол, она прочитала два свидетельства о крещении, предоставленные инспектором, и записи в большой книге, которую положила перед ней сестра, и смогла восстановить то немногое, что знала о Саре Хирш и ее матери, Руфи.

— Теперь сестра Филипп Энтони хранит наши записи в компьютере. Я уже слишком стара, чтобы учиться...

— И я тоже, — сказал инспектор, его симпатия к этой грозной на вид женщине сразу же возросла.

— Вот... Я узнаю свой почерк. Как давно это было... Руфь пришла к нам в начале сорок третьего года, хотя я припоминаю, она уже некоторое время жила во Флоренции. Она приехала из Праги, ее отправил сюда отец, у которого, я думаю, здесь были деловые связи. Конечно, они хотели спасти свою дочь. Сами они погибли в лагерях. Они и представить себе не могли, чем в конце концов это все здесь обернется. Никто не мог представить. Никто не думал, что принятые так внезапно в конце тридцать восьмого года нацистские законы будут применять на практике. Однако их применяли. Иностранный паспорт Руфи привлекал к ней внимание, ей пришлось прийти к нам. Для нас это тоже была проблема. Прятать итальянцев было намного легче. Мы их крестили, и ничего больше не требовалось, по крайней мере, до оккупации. А иностранцам, которые нуждались в итальянских документах, сделать их было, понятное дело, гораздо сложнее.

— Но все-таки возможно?

— Иногда. Для Руфи удалось. Многие другие, конечно, так и остались без гражданства, когда их страны оказались в коммунистическом лагере. В случае с Руфью Хирш проблема усугублялась ее положением. Самый безопасный способ спрятать ее — это переодеть в платье послушницы, но, как вы понимаете, это было невозможно... Тем не менее у нас все получилось, и, как вы видели, малышка родилась и была окрещена здесь в сорок четвертом году.

— Как она связалась с вами?

— Через еврейскую общину. Как и многих других, ее направил к нам кардинал Делья-Коста, который держал связь с еврейской общиной через мэра Ла Пира. В Тоскане сотрудничали более двадцати монастырей, и нам удалось спасти много людей. Быть может, мы спасли бы еще больше, если бы не нежелание многих еврейских семей осознать, какой опасности они себя подвергают, пока уже не становилось слишком поздно... Руфь и маленькая Сара оставались здесь, пока не начали вывозить евреев. Стало очень опасно, поскольку постоянно проводились обыски, проверки, и мы не могли объяснить, откуда у нас ребенок. Мы переселили их в один из наших сиротских приютов за городом вместе с другими такими же детьми, которых мы прятали. Вот запись о переезде Руфи.

— Сестра Перпетуа... Так вы ее называли? Она когда-нибудь рассказывала об отце ребенка?

— По ее словам, их разлучила война. Она говорила о нем как о своем муже...

— Но вы ей не верили.

— Ей было восемнадцать лет, когда родился ребенок, и, как я уже сказала, некоторое время она уже жила во Флоренции. В таком случае, она должна была приехать сюда и тут же выйти замуж. Не нам судить. Мы должны благодарить Бога за то, что, как бы ни была трагична причина, нам удалось крестить их обеих.

Инспектор, ощутивший непонятное желание защитить Сару, чьему появлению на свет и смерти сопутствовала такая жестокость, сказал:

— Со слов ее соседей я понял, что мать Сары была замужем, то есть у нее была фотография ее матери и отца. Думаю, там был еще один ребенок. Она говорила о брате... — Судя по холодному взгляду сестры, защитить Сару он не сумел. Инспектор сдался. — Она уехала от вас сразу после войны?

Сестра Джон Долорес перевернула большие страницы и, ведя по бумаге высохшим белым пальцем, нашла нужную запись.

— Пятнадцатого января сорок пятого года. На тот момент у нее не было ни денег, ни дома.

— А потом? Кто-то предоставил и то и другое? Вы думаете, отец...

— Простите, инспектор, я могу сообщить вам только факты, изложенные здесь. Вы же понимаете, что мы не позволяем себе распускать слухи.

— Прошу прощения. Вам просто показалось, что я... Ее убили...

— Я помолюсь за нее.

Инспектор с надеждой взглянул на монахиню помоложе.

— Быть может, она приходила к вам спустя годы? Поблагодарить?

Но единственным ответом был лишь взгляд в записную книгу, чьи страницы переворачивала сестра Джон Долорес.

— Денежное пожертвование, солидное пожертвование было получено, как вы видите, от имени Руфи и Сары Хирш в сентябре сорок шестого года. Это последняя запись о ней. — Монахиня помогла сестре Джон Долорес подняться и подставила ей под руки ходунки.

Инспектор поблагодарил их обеих и сказал, что сам найдет выход.

Очевидно, когда он зашел в кабинет прокурора, его разочарование было понятно даже без слов. Сразу забыв о своем обещании, прокурор начал:

— Но почему? Господи, зачем им что-то от вас скрывать? Ну, продолжайте.

— Это все, что мне рассказали, — ответил инспектор.

— Да. Полагаю, вас беспокоит именно то, чего вам не рассказали.

— Напрашивается вывод, что, по крайней мере в их представлении, отец был итальянцем, а не чехом, и конечно, католиком.

Прокурор зажал губами короткую сигару в углу рта и замер в нерешительности. Затем зажег ее.

— С обеда держался.

— Трудно, наверно.

— Вы курили когда-нибудь?

— Нет. Но я пытался похудеть.

— Должно быть, это еще хуже. Нельзя упускать из виду «обстоятельства, при которых совершился грех», как бы сказали благочестивые сестры, к которым вы ходили сегодня. — Прокурор улыбнулся. — Я привык обходиться без сигары, пока работал с детьми. А сейчас срываюсь.

Инспектор понял, что он так же терпелив с ним, как был с детьми, и только притворяется, что разгребает окружающие его кипы папок с документами, — нет, это он пытается раскопать пепельницу...

— Вон там лежит одна. На полу, на куче бумаг.

— А, спасибо.

— Сестра сказала, что предоставила мне факты, и я ей верю, — попытался рассуждать инспектор. — Там еще было пожертвование... Поступили откуда-то деньги. Она сообщила мне факты. Все остальное просто...

— Ощущение?

— Пожалуй, да. Дело в том, что никогда не знаешь, тебе просто кажется или там действительно что-то есть за исключением тех случаев, когда оцениваешь прошлое. Простите, я знаю, я говорю непонятно.

— Вы говорите совершенно понятно, инспектор. Вот только, признаюсь, мне не совсем понятно, как она могла обнаружить тот страшный грех, следствие знакомства ее родителей в те дни, когда все было гораздо строже, чем сейчас. Ладно, теперь давайте посмотрим бумаги, которые мне передали из больницы. Здесь у меня история болезни Сары Хирш, я попытаюсь вкратце пересказать вам ее. Когда семь лет назад скончалась ее мать, она была настолько убита горем, что не могла заботиться о себе и по собственному желанию легла в больницу Санта-Мария-Новелла. Она боялась, что сходит с ума. В больнице она прошла полное обследование, ведь зачастую причиной хронической усталости и депрессии оказываются невыявленные заболевания. У нее обнаружили стенокардию. Ей рекомендовали диету, так как у нее наблюдался небольшой лишний вес... Кстати, ее мать умерла от сердечного приступа в этой же больнице в отделении интенсивной терапии. Сару обследовал и психиатр, здесь приложен отдельный отчет... Довольно-таки большой... Здесь говорится, что, прежде чем обратиться за помощью, она семь месяцев страдала от депрессии, которая, в свою очередь, началась спустя несколько месяцев после смерти ее матери. Первая задержка, похоже, озадачила врача больше, чем вторая, ведь многие люди неохотно обращаются за помощью к психиатру, но врач, по всей видимости, так и не пришел к удовлетворительному заключению относительно Сары. Она отмечает, что пациентка во время беседы была крайне взволнованна и начинала сильно нервничать, когда ее расспрашивали о ее повседневной жизни, ее надеждах, взаимоотношениях с окружающими людьми и тому подобное. Общее впечатление как о чрезвычайно замкнутом человеке, у которого не было по-настоящему крепкой привязанности ни к кому, кроме матери.

— О брате ничего не говорится? — поинтересовался инспектор.

— А, да. Очевидно, она постоянно упоминала о нем, но, казалось, была не в состоянии или не хотела рассказать что-нибудь конкретное. Это было настолько заметно, что врач сделала запись о том, что она сомневается в его существовании. Должен признаться, что, хоть это и достаточно распространенное явление среди одиноких детей, я лично никогда не сталкивался с подобным у взрослых. А вы?

— Тоже нет. К тому же, по словам маленькой Росси, в квартире не было ни одной фотографии ее брата, только матери и отца. Хотя не исключено, что фотография там была, просто Хирш ее не показывала.

— То есть она опять не давала никакой точной информации о нем? Надо заметить, для меня он до сих пор существует лишь в воображении. Кстати, в телефонной книге я нашел только одного человека по фамилии Хирш. Телефон уже отключен, поэтому не буду тратить ваше время. Тем не менее продолжим. На вопрос о том, работала ли она когда-либо, она ответила, что ее мать была против, что в этом не было необходимости, что в молодости она сама задумывалась об этом, но подчинилась воли своей матери, которая говорила ей: «Не забывай, кто ты есть, помни, что наступит день и ты займешь в этом мире место, принадлежащее тебе по праву». Ой... но ведь это совпадает с тем, что вы говорили о ее предполагаемом отце, верно?

— Она объяснила эти слова?

— Она никогда ничего не объясняла, просто сообщала, по всей видимости, не связанные между собой факты. Единственное, о чем она говорила совершенно отчетливо, так это о том, что она крайне нуждается в помощи.

— Хм! Точно так же она вела себя, когда пришла ко мне в участок. Я допускал, что она все сочинила.

— Но ее убили.

— Да.

— Я прочту вам заключение психиатра: «Пациентка понимает природу своего состояния, и, хотя в настоящее время чувствует себя неспособной заботиться о себе, она имеет полное представление об окружающей ее действительности. Ее глубоко укоренившиеся страхи возникают на почве реальных проблем, которые она не в состоянии обсуждать даже при условии абсолютной конфиденциальности. Очевидно, что данные проблемы связаны с ее матерью, с которой ее, по всей видимости, связывали близкие и теплые отношения. По ее признанию, ощущение слабости и беспомощности пришло к ней после смерти матери, так как больше некому было «защищать ее интересы». Очевидно, что пациентка всю свою жизнь проводит в ожидании разрешения проблемы, которую она отказывается обсуждать. Кажется, смерть матери помимо естественного горя, которое она причинила, также заставила пациентку осознать неполноценность своей собственной жизни. Симптомов паранойи не обнаружено. Маниакального поведения не наблюдается. Реактивная депрессия».

В целом вот так. Рекомендованы транквилизаторы, диета, свежий воздух, гимнастика и так далее, и тому подобное. После этого... — Прокурор пролистал историю болезни, отложив в сторону фотокопии электрокардиограмм, результаты анализа крови, анкеты и написанные от руки письма. — Вот... Спустя два года она снова поступила в больницу точно в таком же состоянии. Опять те же анализы, и уже другой психиатр дает такое же заключение: «Замкнута, обеспокоенна, скрывает причину начала депрессии». Здесь даже приложена запись разговора с ней:

«— Вы говорите: «Если бы все было так, как должно быть». Не могли бы вы разъяснить мне ваши слова?

— Существуют проблемы. Однажды все в моей жизни будет так, как должно быть.

— У вас есть конкретные причины думать, что ваша жизненная ситуация радикально изменится?

— Да, есть.

— И вы можете мне рассказать, какие это причины?

— Конечно нет. Это очень личное и... Запутанное. Вам будет сложно понять».

— Вы думаете, она шантажировала своего отца?

— Если и так, у нее это плохо получалось. Она расплакалась потому, что не могла внести плату за ремонт в доме... То есть так сказал бакалейщик...

— Вы ему поверили?

— Я верю, он не лжет.

— Значит, вы думаете, что это правда?

— О нет-нет... Это не может быть правдой. Нет. Насколько я понимаю, это связано с ее визитом ко мне. Эта квартира ей не принадлежала. Открытка с текстом «Теперь мы знаем, где ты живешь» типична для беспринципных адвокатов, заинтересованных в быстром выселении.

Прокурор взглянул на бумаги, доставленные из квартиры Хирш и сваленные на его столе.

— В этой куче я не найду документов на дом.

— Не найдете, — согласился инспектор.

— И наверняка договора об арендной плате тоже не найду.

— Наверняка не найдете.

— Тогда мы должны искать владельца квартиры в городском Земельном кадастре... Как всегда, будем надеяться, что запись не слишком устарела.

— Зато в ее документах, в письме или где-нибудь еще вы, наверно, сможете найти имя ее адвоката, — предположил инспектор. — Она упоминала о том, что у нее есть адвокат и что она собирается проконсультироваться с ним, когда я объяснил, что ее, может быть, пытаются выселить из квартиры.

— Было бы неплохо, — согласился прокурор — Но в любом случае, я на это не рассчитываю. Эти папки взяты из картотеки. Они были в идеальном порядке. Любой, кто хотел уничтожить компрометирующие документы, без труда мог их найти.

— Это...

— Что такое?

— Пытаюсь вспомнить, что она сказала мне в кабинете. Когда я предположил, что кто-то пытается напугать ее и заставить съехать... Сказала, что у нее еще есть в запасе припрятанный козырь или даже козыри.

Нахмурившись, прокурор откинулся на спинку кресла.

— По-видимому, она показала свои козыри и таким образом подписала себе смертный приговор. Но больше всего меня поражает, что тот, с кем она имела дело, отреагировал так быстро и результативно. А вас это не удивляет?

— Меня... Нет-нет...

— Наверняка, инспектор, после визита к вам она встретилась с адвокатом, раскрыла свои карты, и лишь потом произошло убийство.

— Она могла ему просто позвонить по телефону.

— Но с какой скоростью все произошло! Должно быть, погибшая пролежала в квартире два или скорее один день. Думаю, даже когда мы получим протокол вскрытия, вряд ли найдем там более точные цифры. Вы когда-нибудь сталкивались с убийством, продуманным и выполненным так быстро, если, конечно, речь не идет об организованной преступности?

— Нет, боюсь, что не сталкивался.

— И что? Вы, конечно, не думаете, что здесь есть какая-то связь с организованной преступностью?

— Нет-нет...

Казалось, прокурор начал терять свое хваленое терпение и замолчал. Инспектор переживал, поскольку ничего разумного он предложить не мог, да к тому же еще должен был зайти в участок, прежде чем снова ехать на виллу Л'Уливето, где от него толку еще меньше. Инспектор объяснил, почему ему нужно спешить, и прокурор его отпустил. На прощание прокурор без тени раздражения пожал инспектору руку. Но кто их знает, этих прокуроров? Они умнее и более образованны, чем инспекторы. Прокуроры умеют скрывать свою досаду, потом она все равно выльется наружу. Он казался хорошим человеком, но не стоит торопиться с выводами так, как это делает сам прокурор, когда дело касается скорости и результативности. Они не видели мотива. Даже если и были правы в своих предположениях, в первую очередь удивляла не скорость совершения убийства, а оно само. Допустим, мотивом преступления было содержимое сейфа, и, кто бы его ни взял, он действительно бывал в доме раньше. В таком случае, не было необходимости убивать, ведь обычная кража вызвала бы гораздо меньший ажиотаж. Ненужное убийство... Скорость и результативность? Нет-нет...

Было темно и душно. Инспектор и Лоренцини задыхались в небольшой оперативной машине. Окна открывать не стали. Воздух на узкой улочке был еще хуже: раскаленный и наполненный выхлопными газами. Машина была без опознавательных знаков, но сами они одеты в форму. Сзади сидел молодой карабинер, впервые вышедший в ночное дежурство, и его активность лишала инспектора душевного покоя. На своем веку инспектор повидал немало провалов молодых карабинеров из-за их чрезмерного энтузиазма, который служил для него источником постоянного беспокойства. Инспектор взглянул на часы на приборной панели автомобиля. Почти полночь. Припарковались они на виа деи Серральи, для чего им пришлось четыре раза объехать квартал и втиснуться в ряд стоявших машин. Очередной сеанс в кинотеатре «Гольдони» закончился около одиннадцати. На длинной узкой улице перед началом последнего сеанса намечалось некоторое оживление, но сейчас почти не было пешеходов. Траттории давно закрыты. Свет в окнах кое-где перемежался неоновыми огнями баров. По дороге все еще проносились машины.

— Интересно знать, куда их всех черт несет в такое время, — как обычно, ворчал инспектор.

— На дискотеки, в клубы, — автоматически ответил Лоренцини.

Именно на виа деи Серральи располагалась «строительная фирма» Лека Пиктри, кузена Илира. На самом деле у него здесь была огромная квартира на третьем этаже справа почти напротив кинотеатра. Там постоянно проживали человек по восемь иммигрантов из Албании. Мошенническая схема Лека Пиктри заключалась в том, что он селил этих людей в квартире и регистрировал их в полиции как служащих его строительной фирмы, которая существовала только на бумаге. Таким образом, после легализации устроенных на работу незаконных иммигрантов полиция выдает им разрешение и документы на проживание. Получив все необходимые бумаги, как правило, они съезжают к друзьям кузена Пиктри и, освободив квартиру для вновь прибывающих, начинают прибыльную преступную жизнь. Никто пока еще точно не знал, какую цену приходилось платить иммигрантам за эту услугу. Однако инспектор подозревал, что это лишь малое звено опутавшей всю страну сети, контролирующей дорогостоящие и опасные перевозки людей из Албании и последующую их легализацию, а также торговлю девушками и наркотиками. Помогла инспектору раскрыть мошенничество с легализацией жалоба Джанкарло Ренци, его старого «знакомого по работе», проживающего на этой же лестничной площадке. Итальянский вор в законе Ренци категорически возражал против наплыва иностранных талантов в криминальный мир. Инспектор и его люди уже выехали на ночное дежурство, проводившееся дважды в месяц, когда по рации им передали звонок Ренци.

— Я услышал шум на лестничной площадке и посмотрел в дверной глазок.

— Вы уверены, что они вооружены? Это важно, — настаивал инспектор.

— Один из них точно вооружен. Как насчет двух других, не знаю. Черт возьми, он приставил пистолет к голове девчонки! Раньше здесь никогда не было женщин. Если они собираются продавать здесь проституток, это уж слишком. У меня две взрослые дочери, и я должен о них заботиться. Хватит и того, что здесь в любое время дня и ночи шастают туда-сюда приезжие. Если вы ничего не сделаете...

— Мы уже делаем. Мы едем туда. — Туда, где имеется оружие, инспектор мог зайти без предупреждения. Но даже в случае, если сеть настолько велика, как они подозревали, им нужно больше времени, больше информации, прежде чем предпринимать что-либо. Один Лек Пиктри не представлял для них никакого интереса. Они не хотели его вспугнуть. На связь по рации вышла патрульная машина ночного дежурства, действующая в качестве их дублера.

— Мы на площади Санто-Спирито. Взяли парня с поличным за хранение наркотиков на мобильной станции. Вы уже решили, будете заходить в квартиру?

— Я не уверен. Мы пока останемся здесь и проследим за обстановкой.

Инспектор знал, что должен принять решение, но интуиция ему подсказывала, что торопиться не стоит. Лоренцини тронул его за руку:

— Дверь открылась.

Вместо албанцев из двери дома вышел Ренци в футболке до пупа, шортах и шлепанцах, подождал промежутка в потоке машин, затем поплелся в темноте через дорогу. Большим и указательным пальцами он вытащил изо рта сигарету.

— Почему вы сидите здесь, черт бы вас побрал? Там такой шум, будто они убивают эту девчонку! — возмутился он.

Инспектор и Лоренцини открыли двери. Не важно, мелкая им попадется сошка или нет. Если Пиктри избивает девушку, они не могут сидеть спокойно.

— Останьтесь здесь, — приказал инспектор карабинеру на заднем сиденье.

Выйти из машины они не успели. Дверь на другой стороне улицы снова распахнулась, и трое мужчин и девушка нырнули в белый «мерседес», который тут же с ревом тронулся с места, обогнув припаркованную слева машину, а затем далеко впереди стоявшую машину справа. «Мерседес» набрал предельную скорость и помчался по городу по направлению к шоссе Порта-Романа. Инспектор и Лоренцини захлопнули двери и рванули за «мерседесом», оставив Ренци выкрикивать что-то, стоя посреди дороги.

Инспектор вызвал по рации патрульную машину.

— Если они поедут по шоссе, у нас нет никаких шансов удержаться за ними. Мало того что машина огромная, так еще и гонят, как сумасшедшие. — Их собственный небольшой автомобиль был скорее предназначен для свободного передвижения по узким переулкам и быстрой парковки на городских стоянках, чем для гонок по автотрассе.

Как и опасался инспектор, белая машина свернула на объездной путь к Порта-Романа и помчалась в сторону Сиены. На следующем перекрестке они съедут на шоссе, где смогут значительно прибавить скорость.

Патрульная машина добралась до виа деи Серральи, как раз когда народ высыпал из кинотеатра после окончания последнего сеанса. Если на такой узкой улочке какая-нибудь машина попытается втиснуться в ревущий поток автотранспорта, она легко может заблокировать все движение вплоть до реки. Добавьте сюда автобус, заглохший на светофоре на пересечении с виа Сант-Агостино, и окажется перекрытым весь квартал. Так все и произошло. В бешенстве сигналили все водители, кроме двух карабинеров в патрульной машине, один из которых, желая хоть как-то помочь делу, вышел из автомобиля и пытался перетащить огромный мотоцикл. Они сообщили инспектору о случившемся по рации и посоветовали:

— Постарайтесь не выпускать их из виду. Через пару секунд, как только расчистим проезд, подъедем к вам.

Во всяком случае, пока не добрались до поворота, острой необходимости в патрульной машине не было. На шоссе пусто и темно, белая машина с красными задними фарами заметна издалека.

Наклонившись вперед, молодой карабинер, из национальной службы, совсем еще мальчик, спросил:

— Что происходит? Куда они едут?

Лоренцини не ответил ему.

— Ну давай же, давай, один-один-семь! Он уходит от меня.

Инспектор молчал. Он знал, что это значило. Он также знал, что, если бы они были в патрульной машине, они могли бы это остановить. Теперь же все, что они могли сделать, это постараться не упустить «мерседес» из виду, но вряд ли им удастся удержаться у него на хвосте. Единственной надеждой была патрульная машина.

— Инспектор? Куда они...

— Включи передние фары и направь на «мерседес» луч света.

— Что?.. Вы уверены? А что, если он просто даст газу? Мы никогда...

— Включить передние фары! Прибавить скорость! Один-один-семь! Один-один-семь! Где вы?

— Выезжаем на шоссе. Будем у вас...

— Догоняйте нас. Они в белом «мерседесе». Включите сирены. — Он вгляделся в темноту.

— Я думал, мы должны действовать осмотрительно... Ну, и во что ввязалась эта девчонка? — недоумевал Лоренцини.

— Лек занимается девушками Илира, пока тот в тюрьме. Если я правильно понимаю, девчонка в машине — это только что приехавшая подружка Дори. Он не стал бы есть из одного котла с ушлыми ребятами Коби... Ты что, не можешь подойти к «мерседесу» ближе? Господи, ты упустил его!

— Нет, не упустил. Просто здесь поворот. Он недалеко от нас, и он нас не видит...

— Я хочу, чтобы он тебя видел. Нам надо было брать патрульную машину. Где один-один-семь? Они, по-видимому, не успеют.

— Вы думаете, я врублю огни, надавлю на сигнал: а, вот он попался! Он впереди в нескольких милях. Он набирает скорость. Думаете, он нас видел?

Красные задние огни уплывали вдаль. Затем, когда белая машина рванула вперед, они заметили, как распахнулась левая задняя дверца. Инспектор предполагал такое развитие событий, но было уже слишком поздно. Из «мерседеса», который тут же скрылся из виду, на шоссе вывалился черный мешок. Лоренцини нажал на тормоза. Какое-то мгновение они ничего не могли понять, кроме того, что им удалось остановить машину, ничего не зацепив на дороге.

— Они выкинули что-то похожее на большой черный мешок для мусора... — Голос молодого карабинера дрожал. Слышно было, как он пытается проглотить подступивший к горлу комок. Он знал, что это не мешок для мусора, но он очень хотел, чтобы это был именно мешок.

— Выходите из машины и расставьте вокруг предупредительные знаки. Затем оставайтесь на обочине. — Включив сигнализацию, Лоренцини свернул вправо, съехал как можно дальше на обочину и остановился.

Обернувшись, они заметили, как черный мешок, повернувшись, замер и, покачиваясь, медленно встал посередине трассы на четвереньки.

— Смотрите! Там, слева!

— Давай треугольник! Сейчас нам только аварии не хватало! — Молодой карабинер побежал через дорогу с красным предупредительным треугольником. Выскочив из машины, инспектор и Лоренцини махали девушке руками.

— Оставайся на месте! — закричал Лоренцини. — Невероятно, кажется, она совсем не пострадала. Она встает на ноги... — Он шагнул на дорогу и крикнул: — Не двигайся!

Должно быть, ее одежда была черной или очень темной. Они видели только ее лицо, маленькое и бледное. Девушка покачнулась и шагнула к ним навстречу.

— Нет! Лоренцини, беги туда! Останови ее! О нет, нет...

Лоренцини кинулся через дорогу и тут же остановился. Справа его осветили фары стремительно приближавшейся машины, слева, пронзительно завывая, подъезжала другая машина с вращающимся синим прожектором.

Силуэт Лоренцини с поднятыми вверх руками вырисовывался в ярком свете фар приближавшейся на огромной скорости машины справа. Инспектор не сводил глаз с лица девушки. Он молил Бога, чтобы она оглянулась и посмотрела на приближавшуюся машину, но он знал, что она этого не сделает, она контужена. Инспектор понял, что сейчас случится. Девушка пошатнулась в его сторону, инспектор смог разглядеть ее лицо, она совсем еще девочка. Она что-то говорила, но приближающаяся слева сирена заглушила ее голос. За секунду до того, как подлетевшая справа машина сбила ее, она встретилась с инспектором взглядом, протянула в его сторону руку и улыбнулась.

Девочка взлетела в воздух словно кукла в боевике, затем плюхнулась на дорогу. Пронзительно взвизгнули тормоза, с громким хрустом машина проехала по ее телу и остановилась.

После любой катастрофы наступает момент, который кажется бесконечным, момент, когда мир вокруг тебя замирает, затаив дыхание. От оглушительного удара мир разламывается на части, одни погибают в разверзшейся пучине, другие должны смириться с этим. Но сначала наступает жуткая пауза. Затем, если это автомобильная авария, невыносимая тишина наполняется криками, призывами к действию, стонами боли, паническими воплями. Распахиваются настежь окна, собирается толпа зевак, приезжают по вызову врачи, полицейские, пожарные. Раздается шум, который и должен раздаваться в подобных ситуациях, вой сирен, визг тормозов, громыхание носилок, спускаемых из задних дверей автомобилей «скорой помощи»... Потом снова наступает тишина, теперь уже наполненная праздным интересом, когда грузят в машины погибших или раненых. Затем все начинает происходить еще медленнее, и зрелище становится более скучным: начинают записывать цифры, снимать мерки. Все очевидцы, кроме совсем уж неутомимых, отправляются обратно, кто домой, кто на работу, продолжать прерванные разговоры. Равнодушные автомобилисты, проезжавшие мимо и не знавшие о случившемся, спешат втиснуться в медленно продвигающийся поток машин, раздраженно жмут на сигнал, не понимая, отчего возникла такая досадная задержка. Последняя сцена совсем скучная и длится совсем недолго. Рабочие раскидывают песок или размывают мыльной водой кровяные подтеки, буксируют разбитые автомобили, и движение транспорта возвращается в свое нормальное русло. Произошедшее стало историей, жизнь продолжается дальше.

Ночное шоссе — это пустынное, безлюдное место. Ничейная земля, подумал инспектор. Они ждали приезда «скорой помощи» в душной темноте, которую освещали лишь две пары передних фар и голубой прожектор на крыше патрульной машины один-один-семь. В тишине фонарь вращался по кругу и выхватывал из темноты деревья, столб, человека, которого тошнило в траву на обочине, предупреждающий знак, установленный неподалеку на темной дороге, деревья, машину с погнутым бампером, стоявшую на обочине поперек двух тропинок, деревья, столб, человека, которого тошнило, предупреждающий знак...

Под машиной с погнутым бампером фонарь высветил пятно крови, растекающееся из белого участка на голове девушки. Кто-то прощупал у нее на шее слабый пульс. Никто не рискнул перенести ее или сдвинуть с места машину. Девушка истекала кровью.

Инспектор молчал. Ему стало легче дышать, когда приехали машины «скорой помощи» и пожарной бригады и вокруг засверкали яркие огни, появилось движение, послышались голоса. Выяснилось, что девушку не зажало колесами и машину можно отогнать. Сказали, что она жива, врач ввел ей в вену иглу и держал над ней бутылку с бесцветной жидкостью. Девушку положили на носилки, ее тело казалось слишком безвольным и бесформенным, чтобы быть живым. Тем не менее они сказали, что она жива. Обмякшие маленькие конечности вызвали в памяти инспектора образ отца, который с шумом бросил для свежевания перед матерью на кухонный стол безжизненную, все еще теплую тушку кролика. Когда санитары переносили девушку в машину «скорой помощи», инспектор мельком увидел маленькое бледное лицо. В темноте оголенный череп казался таким же белым, как ее лицо. Она выглядела слишком юной, чтобы гулять ночью одной. Если бы она, поднявшись на ноги, оглушенная, но, очевидно, не сильно поранившаяся, сделала два шага в противоположную сторону, она была бы в траве на обочине дороги, когда появилась эта машина. Но она не отступила в сторону. Возможно, ее привлекли огни их оперативной машины, быть может, фигура инспектора, протянувшего руку в ее направлении. Она шагнула к нему, сказав то, чего он не расслышал, и улыбнулась.

— Пока ее личность не установлена, вам действительно нет смысла оставаться здесь. — Как и следовало ожидать, они не нашли у девушки никаких документов.

— Сейчас я не могу установить личность, но уверен, позже я все выясню. — Когда девушку перекладывали с носилок на больничную каталку, инспектор хотел спросить о ее конечностях, обессиленных и обмякших, словно у трупа... у тушки маленького убитого кролика, но замялся, не зная, с чего начать. — Мы подождем, что нам скажет врач, а потом уедем.

— Ну, если вы не собираетесь ждать, когда она придет в себя и расскажет о том, что случилось.

— Нет-нет... Боюсь, мы знаем, что случилось. Мы преследовали эту машину.

У медсестры не было времени на разговоры. Санитары в сопровождении двух полицейских доставили еще нескольких пострадавших. Только что зафиксировали смерть от сердечного приступа недавно поступившего мужчины. Его жена, рыдая, в отчаянии била кулаками молодого доктора в грудь. У стены в ряд на пластмассовых стульях сидели трое или четверо мужчин с легкими повреждениями. Серые лица говорили о том, что силы их покидают в ожидании, пока у них на глазах занимаются более сложными травмами.

Лоренцини сказал:

— Я принесу кофе из кофейной машины. — И они тоже расселись на жестких красных стульях и принялись мелкими глотками потягивать горячий кофе, обжигая пальцы о маленькие пластиковые чашки.

— Вы свяжетесь с Дори?

— Попытаюсь. Надеюсь, к этому времени она уже вышла замуж. Если нет, то этот случай был последней каплей. Не важно, ее это подружка или нет.

— Вы так думаете? Мне всегда казалось, что она может о себе позаботиться.

— Они всегда кажутся более стойкими, чем есть на самом деле. В действительности с ними обходятся грубо и жестоко, и они таким образом защищаются и прячутся за твердой скорлупой.

— Возможно, вы правы. Вон там, в конце коридора, есть мусорное ведро. — Лоренцини выбросил чашки и зевнул. — Господи, какой же сегодня длинный день. Как прошел ваш визит на виллу?

— Никак. Во всяком случае, я съездил туда, но сэр Кристофер плохо себя чувствовал. Он недавно перенес микроинсульт, и теперь ему нельзя ни напрягаться, ни волноваться. Он рассказывал, что в детстве страдал ревматизмом.

— А, как моя мама. У нее было два или три микроинсульта, и от последнего она умерла. Сердечные клапаны разрушаются, их частицы свободно циркулируют, блокируя кровообращение. Это значит, вам опять придется туда тащиться? Три посещения из-за украденной расчески или что там было? Богачам закон не писан.

— Хм... но оказывается, богачи тоже страдают ревматизмом...

По дороге в больницу было много пробок. Инспектор смотрел на проезжающие машины, не замечая их. Он слышал, как карабинер за рулем постоянно комментировал происходящее. В ответ он лишь заставил себя промычать:

— Хм...

Только осознав наконец, что они припарковались и молодой человек настойчиво повторяет какую-то фразу, он переспросил:

— Что?

— Мне остаться здесь или вы хотите, чтобы я пошел с вами?

— Идите со мной. — Он велел ему отнести на сестринский пост адрес и имя девушки. — Потом ждите меня в машине.

Инспектор шел по коридору, заглядывая в каждую палату, к нему вышла молодая медсестра и попыталась его остановить, говоря что-то о часах посещения.

— Да... Спасибо... — он прошел мимо нее и замер в дверях палаты.

Голова пациентки была полностью забинтована, но он знал, что это она. В кровати она казалась совсем ребенком. Маленькое тело сплошь опутано трубками, глаза закрыты. Инспектор зашел в палату. В кровати напротив сидела еще одна пациентка и пристально вглядывалась в ручное зеркальце. Она была одета в яркий халат с вышитыми китайскими драконами. Инспектор с ужасом уставился на женщину. Его испугали не расшитые драконы. Наоборот, он не сводил с них взгляда, чтобы не видеть ее головы.

— Я услышала ваши шаги и подумала, что это мой муж. Иногда он тайком приходит в неурочное время. Знаете, как это бывает: у него свой ресторан, и часы посещений как раз приходятся на самый наплыв посетителей.

— Да... — Инспектор принялся еще внимательней рассматривать драконов.

Внезапно его осенило: она может подумать, что он разглядывает ее фигуру. Молодая стройная женщина. Он медленно перевел взгляд на ее лицо. Симпатичная. Много макияжа, губы такие же ярко-красные, как платье. Он быстро отвернулся и посмотрел на албанскую девушку. Энкеледа. Женщина за его спиной продолжала болтать. Казалось, она совсем забыла, что по какой-то причине ей отпилили макушку ее бритого черепа — словно сняли верхушку с вареного яйца, — а потом пришили обратно большими безобразными черными стежками. Сразу на ум приходит Франкенштейн. Вдобавок ко всему на самой макушке была дыра, из которой тянулась прозрачная трубка, и желтая жидкость сочилась в пластиковый контейнер, прикрепленный к голове пластырем. Скорее это сооружение, чем черные швы на красной ране, заставило инспектора отвернуться. По всей видимости, женщину это не задело. Ясно, что пришел он к Энкеледе, как ясно и то, что она не сможет с ним поговорить. Поэтому женщина продолжила свою болтовню:

— Когда вы вошли, я выщипывала брови, и я не могу бросить на половине, правда ведь? Надеюсь, вы не будете возражать, если я продолжу?

Как она может это делать? У инспектора свело живот при мысли о такой болезненной процедуре. Да к тому же брови располагаются так близко к поврежденному участку головы.

— Мой врач говорит, если пациентка начинает заботиться о своей внешности, это хороший знак. Сегодня утром, когда он делал обход, я как раз красила ногти. Ну, может быть, он прав, но я и так должна следить за собой, поскольку у меня свой бизнес, — я парикмахер! Как вам это? Вот уж не повезло так не повезло, правда? О, я знаю, конечно же они снова отрастут, но сколько для этого потребуется времени? Вот что я хотела бы выяснить. То есть я никак не могу появиться в салоне без волос, так ведь?

— Так.

— Как вы думаете, может, мне купить парик?

— Вряд ли...

— Знаете, более или менее приличные стоят целое состояние.

— Наверно.

— Но скоро я смогу вернуться на работу, так что, может, оно того и стоит. Что бы вы делали на моем месте?

Он не мог сказать ей того, о чем думал: он вопил бы от ужаса, если бы у него на макушке была дырка, из которой торчит трубка с желтой жидкостью. Кстати, а что это желтое?

— Конечно, говорят, чем чаще стрижешься, тем быстрее отрастают волосы, и я думаю, теперь они у меня будут более густые. Я так прикидываю, сейчас они длиной примерно в полсантиметра. Как вам кажется?

— О да, наверняка так оно и есть, да.

— Вы даже не смотрите. Ну, давайте, скажите мне правду.

Инспектор обернулся, стараясь не смотреть на нее.

— Полсантиметра, да, без сомнения. — Он снова повернулся к безмолвной фигурке в бинтах. На боковой перекладине кровати висел катетер.

— Бедная малышка пока не подает никаких признаков жизни. Я с ней много разговариваю и включаю ей радио. Говорят, это помогает.

— Да. — Больше бы помогло, черт побери, если бы он еще в квартире вытащил ее из лап тех мужиков.

— Вы бы сказали ей что-нибудь. Возьмите ее за руку, дайте ей знать, что вы здесь. Говорят, у нее никого нет... Албанка, да?

— Да.

— Даже если придет в себя, ей не на что особо рассчитывать. Мне медсестры все рассказали. Ее выкинули из машины, правильно? Еще несколько таких же случаев показывали в новостях. Вам нехорошо? Вы выглядите больным. Я думала, вы на своей работе уже привыкли к таким вещам. Аварии, убийства и все такое.

— Это... Вы тоже попали в аварию?

— Я? Нет. Опухоль головного мозга.

— Опухоль головного мозга? Но вы так хорошо выглядите, такая энергичная...

— Ну, во-первых, мне ее уже удалили. И теперь меня больше всего волнуют мои волосы. Вы только подумайте — лысый парикмахер! Нет, посмотрите на меня!

Она указала на свой череп, а инспектор сделал вид, что смотрит. С кровати за его спиной послышался тихий веселый смех. Они оба уставились на Энкеледу. Широко распахнутые темно-карие глаза девушки искрились весельем, она внимательно разглядывала сооружение на лысой макушке своей соседки.

— Вот молодец, милая, у тебя хороший смех. Я выгляжу как идиотка, правда? Идиотка! — повторила женщина, показывая на себя и улыбаясь.

— Идиотка! — хихикнув пару раз, невнятно, но вполне различимо ответила девушка.

Инспектор встал и нажал на кнопку вызова у изголовья кровати.

— Надо, чтобы ее сейчас же осмотрел врач.

— Медсестры займутся этим. Давайте послушаем, что она скажет, прежде чем они начнут с ней суетиться. — Женщина подошла к кровати и наклонилась: — Как тебя зовут, милая? Скажи нам свое имя. Меня зовут Марилена, — она указала на себя, — Марилена. А ты кто? Кто?

— Эн-ке-ле-да.

— Энкеледа. Очень хорошо. Посмотрите, она может двигать рукой.

Рука дрожала, и кисть обмякла, но не было никаких сомнений, куда указывала девочка.

— Идиотка. — Она снова засмеялась, в ее темных глазах светились искорки счастья. Внезапно она уронила руку, выражение ее лица изменилось, взгляд стал блуждать по комнате. — Ма-ма? Ма-ма!

— Она хочет к маме, вот оно что. Должно быть, она моложе, чем они думают. Не переживай, милая. Медсестры присмотрят за тобой, и инспектор здесь, он найдет твою маму и скажет ей, чтобы она пришла к тебе. Нет-нет, не плачь. Не надо!

Темные глаза девочки наполнились слезами, которые покатились по щекам.

— Ма-ма! Ма-ма! — отчаянно крикнула она слабым голосом. Нахмурившись, дрожащей рукой она потянулась к капельнице, словно голодный котенок, ищущий что-то.

— Больно? Это просто иголка... не трогай трубку, милая. Бедняжка. Больно?

— Больно! — Слабыми, трясущимися руками она пыталась сорвать с себя трубки. — Не надо больно! Не надо больно! Ма-ма! — Девочка расплакалась, слабые отчаянные рыдания сотрясали все ее тело.

Пробежав мимо медсестры, которая кричала ему что-то вслед, инспектор выскочил из палаты...

Ринальди согласился провести «неформальную беседу» после полудня. Как сказал прокурор, изображая хорошего приятеля, с которым Ринальди познакомился на званом обеде: «Не будем портить ему аппетит». Беседа получилась почти такой же короткой, как и компьютерная игра. Хотя Ринальди, очевидно, этот разговор коротким не показался, и причиной тому послужил инспектор. В подобных случаях он, как правило, пристраивался где-нибудь на заднем плане, предоставляя более квалифицированным, чем он, специалистам вести беседу. В итоге подозреваемый или свидетель попросту забывал о его присутствии, что давало инспектору возможность более внимательно наблюдать за человеком и угадывать его мысли. На этот раз все было не так. Если бы инспектора не было в комнате, Ринальди чувствовал бы себя спокойнее. Он изображал из себя светского человека, умудренного жизненным опытом и культурного. Он не знал, что именно им удалось найти на свалке, и поэтому был достаточно уверен в себе. Однако говорил он слишком много и, пожалуй, слишком быстро. Ринальди то и дело оглядывался на инспектора, словно на его месте находилась большая черная тикающая бомба.

Ринальди сказал то, что они и ожидали от него услышать: грузчики сильные парни, им можно доверить перевозку скульптур и другого антиквариата, больше он ничего о них не знает, и никаких других дел у него с ними нет. Притворяясь, что сгорает со стыда, он признался, что нанял их на черном рынке, затем с еще более наигранным вздохом облегчения и хихиканьем сделал вид, что успокоился, будто только что исповедался в единственном грехе, омрачавшем его совесть.

Затем прокурор встал и извинился за причиненное беспокойство. Капитан тоже встал и поблагодарил Ринальди. Сидевший у двери инспектор молчал. Чтобы выйти из комнаты, Ринальди надо было пройти мимо инспектора, но он боялся к нему приблизиться. Поверх его головы инспектор скорее почувствовал, чем увидел, как прокурор и капитан почти одновременно в недоумении подняли брови и улыбнулись. Он делает что-то смешное? Да, конечно. Он так сосредоточенно разглядывал лживое лицо Ринальди, что не заметил, как преградил ему путь, и не слышал ни слова из их столь быстро закончившегося разговора. Он извинился и открыл дверь.

— Пожалуйста... — Инспектор отступил назад, понимая, что Ринальди боится проходить мимо него и едва сдерживается, чтобы не пробежать на цыпочках. Как только Ринальди шмыгнул в коридор, инспектор стряхнул с себя оцепенение и вспомнил, что хотел спросить. — Вы не могли бы мне сказать... Мы никак не можем выяснить, кому принадлежала квартира погибшей... Кому принадлежит ваша квартира? И магазин. Мне кажется, кто-то упоминал, что вы являетесь собственником. Это так?

Ринальди обернулся:

— У меня узуфрукт ^[5] в отношении квартиры и магазина

— Но не всего остального здания?

— Нет.

Инспектор задумался на секунду. Он увидел, как выступившие на висках Ринальди капли пота скатились вниз по лицу.

— Очень жарко, правда? Даже после дождя. Как в турецкой бане. Как давно вы обладаете правом пользования?

— Около двух лет. Я снимал эту площадь с пятидесятых годов. Собственник завещал мне право пользования...

— О, хорошо, хорошо.

— Что хорошо? — Капитан и прокурор подошли к двери, Ринальди взглянул на них так, словно надеялся, что они его спасут. Однако те молчали.

— Хорошо, — объяснил инспектор, — то, что вы можете сказать нам, кто являлся собственником и все ли здание ему принадлежало. Это был... Как его звали?

Если бы инспектор легко запоминал имена и факты вместо этих размытых воспоминаний и едва различимых запахов. Ему вообще нельзя рот открывать, если он только и делает, что ставит себя в глупое положение. Его начальники оставались невозмутимыми и понимающими, не выказывая никаких эмоций, и лишь он продолжал донимать человека, заставляя его стоять в коридоре и обливаться потом.

— Рот, — подсказал прокурор. — Джейкоб Рот. Последний раз дом был зарегистрирован на это имя.

— А, да, — облегченно вздохнул инспектор. — Джейкоб Рот.

Произнесенное имя словно повисло в воздухе. Лицо Ринальди пылало огнем. Глаза остекленели от страха, казалось, он держится на ногах только благодаря силе воли.

— Раз он упомянул вас в своем завещании, полагаю, он был вашим родственником или хотя бы другом.

— Ринальди, уделите нам еще пару минут, — попросил прокурор, по-прежнему создавая иллюзию дружеских отношений. — Вы нам здорово поможете. Будем вам очень признательны.

Снова Ринальди пришлось прошмыгнуть мимо инспектора, который не сводил с него взгляда, от чего у Ринальди, когда он заговорил, покраснел даже затылок. Он говорил потому, что у него не было выхода, хотя, по мнению инспектора, порой отказывался от одной версии произошедшего в пользу другой, а иногда даже неожиданно выбирал новый вариант. Капитан вызвал карабинера для записи ценной информации. Все молча расселись и принялись слушать прижатого к стенке рассказчика. Несмотря на то что инспектор впоследствии назовет «вилянием и петлянием», Ринальди не удалось скрыть от них несколько важных фактов.

Отец Джейкоба Рота, Сэмюэл Рот, еврей, живший в Ист-Энде в Лондоне, продавал картины и антиквариат и, развивая свой бизнес, много ездил, в том числе и во Флоренцию, где его деловыми партнерами были хозяева небольшого магазинчика на Сдруччоло-де-Питти. Сэмюэл Рот женился на дочери этих людей, Наоми, и увез ее в Лондон. Там родился их единственный сын, Джейкоб. В начале Первой мировой войны деловые и родственные связи были прерваны, а сразу после войны родители Наоми умерли от эпидемии гриппа. Молодая пара переехала во Флоренцию и взяла на себя управление магазином. Маленький Джейкоб вырос во Флоренции среди произведений мирового изобразительного искусства. У него самого были способности к живописи, и он мечтал учиться в Лицее искусств, но в те дни дети владельцев магазинов не получали образования выше начальной школы. Когда Джейкобу исполнилось двенадцать лет, он начал работать вместе с отцом в магазине. Поначалу, используя свой талант художника, он подправлял картины в магазине, но в пятнадцать лет он выбросил свои кисточки. Он не захотел быть художником-любителем и посвятил себя бизнесу. Вместе с отцом в конце двадцатых годов они создали успешную торговую сеть по всей Европе. Несмотря на молодость и неопытность, эстетический вкус Джейкоба и его деловое чутье помогли ему превратить обычный магазинчик безделушек, куда изредка попадали приличные картины, в процветающую и по сей день сеть, торгующую предметами изобразительного искусства и антиквариатом. Постепенно Сэмюэл и Наоми выкупили все здание. Джейкоб, как прежде его отец, ездил из Флоренции в Лондон, где жили их лучшие клиенты, в то время как Сэмюэл из дома вел дела с другими европейскими столицами. Затем началась Вторая мировая война. В 1943 году Сэмюэла и Наоми отправили в Освенцим, где они и погибли. После войны, вернувшись во Флоренцию, Джейкоб решил оставить семейный бизнес, которым в конечном счете занялся Ринальди. Перед смертью Джейкоб учредил попечительский фонд, по условиям которого Ринальди получал право пользования магазином и квартирой на втором этаже.

Время от времени по ходу разговора Ринальди поглядывал то на капитана, то на прокурора, оценивая их реакцию, стараясь доверительным тоном и излишними подробностями убедить их в правдивости своего рассказа. Он старательно избегал встречаться взглядом с инспектором.

Когда Ринальди закончил, в комнате воцарилась тишина. Прокурор снова поблагодарил его.

— Вы нам очень помогли. Разъяснили эту загадку. Теперь остались невыясненными только два обстоятельства...

Гораздо больше, чем два, подумал инспектор, наблюдая, как Ринальди снова охватывает страх.

— Два обстоятельства... Вы упоминали о деловых контактах в Европе. В том числе и в Праге?

— Ну да, конечно. Я говорю вам только то, что рассказывали мне. Это было еще до меня, но, думаю, что да, в том числе и в Праге.

— Значит, например, с матерью Сары Хирш тоже могли быть деловые отношения. Возможно, Джейкоб завещал и ей право пользования квартирой?

— Думаю, это вполне возможно, но не знаю, как было на самом деле. Мы не были настолько близки. Со всей уверенностью могу вам рассказать только то, что касается лично меня.

— Безусловно. Это всего лишь наше предположение, поскольку мы не нашли договора аренды. И второй вопрос, который я хотел вам задать... А о чем я хотел вас спросить?.. А, да. Самая главная загадка. Где сейчас Джейкоб Рот?

— Конечно же он умер! Я уже говорил!

— Да-да, точно. Но даже после нашей смерти где-то должны находиться наши земные останки, так ведь? Он умер во Флоренции?

— Возможно.

— Потеряли с ним связь, все-таки столько лет прошло, да? С тех пор как он отошел от бизнеса, полагаю, вы реже виделись друг с другом.

— Совершенно верно. И это вполне естественно.

— Абсолютно естественно. Но он не забыл вас в конце своей жизни. Вы должны были это оценить. Вы были у него на похоронах?

Услыхав такой на первый взгляд безобидный вопрос, Ринальди вдруг онемел. Его бегающий взгляд говорил о том, что он никак не мог решить, сказать правду или солгать.

— Это было так давно, что вы уже не помните? После определенного возраста нам приходится очень часто ходить на похороны... Буквально на прошлой неделе умер мой коллега, пятьдесят три года, сердечный приступ... Это напоминает нам, что все мы смертные. Быть может, если вы постараетесь... На секунду вернетесь в прошлое... Вы сможете вспомнить, — настаивал прокурор.

— Конечно, я помню! Просто я не думал, что об этом надо говорить.

— Я понимаю. Однако уверен, вы тоже в свою очередь понимаете, что при сложившихся обстоятельствах все-таки погибла женщина...

— Я не был на похоронах у Джейкоба Рота, — перебил его Ринальди, медленно выговаривая слова.

— Ясно. Хорошо. Ну, в таком случае, думаю, нам больше незачем вас задерживать... Если только у капитана нет вопросов?

Капитан, неподвижный и серьезный, едва заметным движением пальца дал понять, что вопросов не имеет.

Ринальди снова с облегчением вздохнул.

— Инспектор? Может, вы хотите о чем-то спросить синьора Ринальди?

— Нет-нет... Я не... — пробормотал захваченный врасплох инспектор.

— Все-таки это ваше дело, так что пожалуйста...

Инспектор откашлялся и приступил к решительным действиям:

— Я бы хотел задать вопрос синьору Ринальди. — Он не собирался ходить вокруг да около. К тому же он не хотел, чтобы Ринальди комфортно себя чувствовал, он хотел его арестовать. — Кто вам сообщил?

— Сообщил мне что?

— Что он умер? Кто сказал о попечительском фонде?

— Его адвокат, конечно.

— Как зовут адвоката?

Замявшись в нерешительности, Ринальди не на шутку разнервничался. Инспектор не дал ему времени выдумать имя.

— Дело в том, что Сара Хирш, когда приходила ко мне в участок, сообщила имя своего адвоката, и я вдруг подумал, если там все же была какая-то связь, то можно предположить, что это один и тот же адвокат. Конечно, мы можем сами выйти на этого человека, поскольку теперь знаем о Джейкобе Роте, но вы могли бы сэкономить нам время... Я вижу, вы понимаете меня.

— Да, — раздраженно ответил Ринальди. — Я могу сэкономить вам время. Его зовут д'Анкона, Умберто д'Анкона. И я сэкономлю вам даже еще больше времени. Он умер. Они с Джейкобом были почти одного возраста.

Им пришлось его отпустить. Инспектор хотел пойти за ним, быть неотлучно рядом с ним, пока тот не выдержит и все ему не расскажет. Что он ему расскажет? Теперь уже не важно. Ринальди ушел. Они все так много говорили, прозвучало так много слов...

— Инспектор?

— Простите, я не расслышал, что вы сказали.

— Вы сказали, нет смысла выдавать вам ордер на обыск в квартире Ринальди, поскольку вы думаете, они не нашли то, что искали. Откуда вы знаете?

— Что-то он такое сказал. Капитан, вы отправите за ним хвост?

— За ним уже следит наш человек, а к тому времени как Ринальди доберется до дома, у него на телефоне будет установлен жучок.

— Хорошо, хорошо... Извините, не могу точно вспомнить его слова. Он расплачивался с носильщиками, а я слушал за дверью на площадке. Сказал, что ему не за что им платить... Что-то вроде этого. Я могу выяснить это у одного из носильщиков...

Ох уж эти разговоры. Инспектор сидел на самом краю стула, твердо упираясь ногами в пол, готов встать в любой момент. Он с надеждой смотрел на капитана Маэстренжело, который уже привык к нему и знал, что инспектор не умеет выражать свои мысли словами. Прокурор, который к инспектору не привык, пытался его понять. Это было отчетливо видно. Еще было видно, что ему хотелось курить.

— Там была потушенная сигара. Все, что говорила Сара Хирш, оказалось правдой, и я понял это слишком поздно...

— Послушайте, Гварначча, помните, вы говорили, сначала вам показалось, что это дело связано с выселением? — спросил капитан.

— Так и есть. Вот почему нельзя терять ни минуты.

— Но ведь женщина уже погибла.

— Вот именно. Возможно, они не собирались ее убивать, но, когда она раскрыла свои карты, они напали на нее. Должно быть, они хотели выкинуть ее из квартиры по какой-то причине и эта причина... Они убили ее случайно. Она мешала им, и что она мешала им сделать так это... Возможно, преступление, которое мы должны расследовать, пока еще не совершено. — Инспектор встал. Ему нужно спешить.

— Я пойду с вами, — сказал прокурор. Он накинул на плечи мятый льняной пиджак, пожал руку Маэстренжело и подхватил свой поношенный портфель. Как только они вышли на лестницу, он зажег сигару. Когда они подошли к своим машинам, стоявшим в крытой галерее, прокурор снова задержал инспектора, но только чтобы сказать:

— Я проработаю вашу версию относительно выселения и свяжусь с архивами на виа Лаура, где хранится вся документация о любой смене собственников, пока эти данные будут занесены в Земельный кадастр. По-моему, Ринальди говорит правду. Это здание является собственностью попечительского фонда ХОР — «художественное образование Рота». Фонд зарегистрирован в Панаме. Два года назад Росси выкупили верхний этаж у этого попечительского фонда. Квартиру могли продать из-за необходимости дорогостоящего ремонта, который, как вы упоминали, также был причиной разногласий между Сарой Хирш и Ринальди. Что скажете? Пока мы не найдем частные договора, где оговаривались условия рентного дохода Сары или, может быть, даже ее права пользования, это не особо поможет. Вероятно, это была обычная уловка для уклонения от уплаты налога на наследство, хотя не думаю, что собственность такого размера того стоит.

— Нет. И... — замялся инспектор.

— И?

— Кто должен был выплатить налог на наследство? Кто был наследником? Я уверен, Сара Хирш расчитывала получить что-то в наследство, но не получила. Она дважды попадала в психиатрическую клинику: первый раз после смерти ее матери и потом снова спустя два года. Если бы я смог выяснить, что случилось с Джейкобом Ротом и когда... И должен же он быть где-то похоронен, в конце концов.

— Если он действительно умер. В свидетельстве на собственность указано, что он родился в 1913 году. Знаете, он может быть еще жив. Я проверю эти данные в английских архивах, — решил прокурор.

— Хотя Ринальди...

— Я знаю, вы хотите его арестовать, но нам не известно, в чем его вина. Давайте дадим ему возможность самому попасться на крючок. Например, уличающий телефонный звонок...

— Для этого он слишком умен. Он не сделает ни шага.

— Боюсь, вы правы — Фаласки и Джусти, сидящие в разных камерах, наша единственная надежда. Завтра утром я допрошу их в присутствии нашего адвоката, и будем надеяться, они еще раз повторят ту историю, что сегодня рассказали вам.

— А если вы выясните, что у них уже есть адвокат? Ринальди наверняка позаботится об этом и, быть может, при помощи мобильного телефона.

— Тогда я ничего не смогу сделать. А вы? Что вы собираетесь дальше предпринять?

— Я тоже ничего не могу сделать, кроме как попытаться понять... Вы не возражаете, если я пошлю к вам в отдел за фотоальбомом, который был в сейфе?.. И еще те несколько фотографий, что мы нашли в квартире?

— Вам не надо никого посылать. Как только доберусь до отдела, распоряжусь, чтобы вам все передали. Кстати, все не было времени сказать вам, я звонил родителям Росси, и они только хвалили вас. Простите, если заставил вас переживать понапрасну.

— Вы правильно сделали, что предупредили меня. Все наладилось благодаря вашему опыту.

— У вас есть свой собственный опыт, вам не нужен мой. — Он пожал инспектору руку. — Доверьтесь своей интуиции. Это ваш лучший друг. Кстати, вы действительно уже знали имя этого Умберто д'Анкона?

— Нет-нет...

— Ха!

Инспектор наблюдал, как прокурор сел в машину и уехал. Секунду он стоял на месте, глядя вслед отъехавшей машине, нащупывая в кармане ключи от своей машины и темные очки. «Я найду их», — пробормотал он. «Я найду их обоих. И брата Сары, если он существует, и Джейкоба Рота». Сначала он нашел темные очки. В сводчатой вымощенной камнями галерее, где в центре журчал фонтан и которая завершалась арочным въездом, было сумрачно. Под ярким, жгучим солнцем воздух на улице Борго-Оньиссанти, только что омытой дождем, поражал своей свежестью.

— Не беспокойте меня по пустякам, — распорядился инспектор.

Именно так Лоренцини всегда и поступал. Он принадлежал к тем людям, которых мы принимаем как нечто само собой разумеющееся и вспоминаем о них, только когда они уходят на больничный или в отпуск и в нашей жизни в их отсутствие начинается полная неразбериха. Выйдя из кабинета, Лоренцини тихо закрыл за собой дверь, и инспектор, усевшись за стол, открыл большой фотоальбом. На нем не было следов пыли, он с любовью хранился в коричневом бархатном мешочке со шнурком. На самых старых снимках, датированных концом прошлого века, запечатлены представительные дамы с высокими кружевными воротниками и высокими прическами. Вероятно, первые фотографии были намного старше самого альбома с его толстыми картонными страницами и диагональными прорезями для снимков. Эти фотографии совсем не подходили к прорезям по размеру и лежали не прикрепленными под защитным слоем папиросной бумаги. Внизу на картоне по диагонали аккуратным почерком выведено имя фотографа. Разобрать буквы было сложно, быть может, потому что имя было иностранным. Четко пропечатано слово «Praha». Должно быть, Прага, предположил инспектор. На некоторых снимках изображены одинокие дамы и семейные пары на фоне бутафорских мраморных колонн, арок, нарисованных садов или загородных пейзажей. Портреты военных со строгими лицами, сидящих с перчаткой в руке или стоящих в форме с саблями. А вот это, по всей видимости, свадебная фотография. Молодой мужчина в военной форме смотрит прямо в объектив, женщина, опираясь о его руку, подняла голову и смотрит на него. Свободно лежит между страницами другой снимок в рамке, та же пара в свадебных костюмах, тот же пражский фотограф, датировано 1919 годом. Еще один снимок, сделанный на свадьбе: на переднем плане сидят, скрестив ноги, подружки невесты с огромными букетами цветов в руках. Дата на снимке не указана, но инспектор решил, что эта фотография сделана позднее, возможно, в двадцатые годы, судя по блестящим лентам, низко повязанным на лбах женщин, узкому платью и остроконечным туфлям у невесты. Дальше следовали менее официальные фотографии, вставленные в прорези на картонных страницах. Больше не было мраморных колонн и искусственных деревьев. Босоногие дети сидели на стульчиках, обернутых мехом, похожие друг на друга мальчики и девочки в платьицах и с распущенными кудряшками. Снизу пожелтевшими от времени чернилами каллиграфическим почерком подписаны имена и возраст. «Руфь, 5 лет. 1931 год».

Вот она, мать Сары Хирш, в белой матроске с развязавшимся атласным бантом в длинных темных волосах. На следующей фотографии мужчина и женщина в парке, снимок из жизни, не студийное фото. Инспектор перевернул несколько страниц, снова та же пара, женщина держит на руках ребенка, завернутого в большой платок. Он вгляделся повнимательней. Они стояли в дверном проеме, справа виднелась узкая полоска окна, а на ней написано имя, из которого можно рассмотреть только первую букву X.

Дальше он узнал ту же пару, теперь уже немного постарше, наверняка снимок сделан по случаю какого-то юбилея: она сидит в большом резном кресле, он стоит у нее за спиной в плотно прилегающем костюме с жестким круглым воротником. Дедушка и бабушка Сары Хирш. Последние страницы большого альбома были пусты. В 1939 году мир перестал для них существовать. Мать Сары, Руфь, привезла сюда семисвечник, Талмуд, талес и все остальное, свою историю, свое наследство во Флоренцию, где у ее родителей были партнеры по бизнесу и где, они думали, она будет в безопасности. Маленькая девочка везла большую ношу. Инспектор не сомневался, что партнером по бизнесу отца Руфи был проживавший на Сдруччоло-де-Питти Сэмюэл Рот. А его такой умный сын Джейкоб Рот...

— Держу пари, он отец Сары! — воскликнул инспектор. — Ну и где же его фотография? Клянусь, маленькая Лиза Росси могла бы сказать... — Он как раз снял телефонную трубку, когда, постучавшись, в кабинет вошел Лоренцини. — В чем дело?

— К вам посетитель. Много времени не отнимет. Это не...

— Нет-нет. Все нормально. Впусти его. — Сейчас инспектор был абсолютно уверен в себе, уверен в том, что он сможет удержать в голове всю сложившуюся картину этого дела. Теперь уже никакие посторонние разговоры не собьют его с толку.

— Это она.

— Кто? — Но Лоренцини уже исчез. Вместо него появилась Дори.

— Нет!..

— Да! Я сделала это! Вот кольцо в доказательство! Зарегистрировались, конечно, официально. — Выглядела Дори великолепно. Она всегда выглядела великолепно, но стала еще лучше. Может, потому что одета была не так вызывающе, а может, потому что вела теперь размеренный образ жизни. Беременность все еще не была заметна, кроме того, Дори была очень высокой и стройной. — Вижу, ты занят.

— Ничего страшного. Присядь на минуту.

— Ладно. — Она села. — Что это? Твой семейный альбом?

— Нет, не мой.

— Хм. Вдруг вспомнила, ты наврал мне про мать Марио. Она умерла.

— Я знаю. Прости...

— Все нормально. Ты хороший человек. Ты навещал Энкеледу в больнице несколько раз, да?

— Она рассказала тебе? Она снова пришла в себя?

— Ты шутишь. Говорят, у нее теперь умственное развитие как у пятилетнего ребенка и скорее всего таким и останется. Ее соседка по палате рассказала мне, что ты приходил. Ну, та, у которой весь череп зашит... Ужас какой!

— А, ну да...

— Они собираются перевести ее туда, где она будет учиться ходить. Она кажется вполне счастливой. Этот ублюдок, Лек...

— Да, но ты не забывай своего друга, его кузена Илира. Он сам не прочь поработать с девочками, которые отказываются подчиняться его приказам.

— С Илиром все нормально. Я лучше пойду. Занимайся своим семейным альбомом. Еще раз спасибо, инспектор.

— Лучшая благодарность для меня — это твои свидетельские показания.

— И еще спасибо, что навещаешь Энкеледу. Бедняжка.

— Ей не повезло.

— Да уж. Она родилась женщиной.

Энкеледа... После ухода Дори инспектор набрал номер Росси, думая об этой израненной маленькой девушке. Даже если она научится ходить, что тогда? Куда ей идти?

— Синьора Росси? Это инспектор Гварначча, добрый вечер, добрый вечер. Скажите, не мог бы я переговорить с вашей дочкой... Нет-нет, просто уточнить то, что она мне рассказывала... И синьора... Если вы не возражаете, пока мы будем разговаривать, оставьте ее в комнате одну. Она знает, что синьора Хирш ей доверяла, и я стараюсь уважать ее чувства... Нет, думаю то, что она знает, не представляет для нее никакой опасности, к тому же она не слишком разговорчива... Спасибо. Лиза? Лиза, помнишь, ты рассказывала мне о секретных фотографиях в сейфе? Нет, я уверен, что ты этого не делала, и я тоже сдержал свое обещание. Только скажи мне еще раз: там была, по словам синьоры Хирш, фотография ее мамы с папой. Расскажи мне подробней об этой фотографии. Например, снимок сделан в фотостудии, или дома, или на улице? Что? Да? Ты уверена, она тебе так сказала? Представляю, да, очень давно. Еще был кто-нибудь на фотографии? Только они вдвоем... Как ты думаешь, сколько им там лет? Расскажи мне, как они выглядели. Понятно. Хорошо, Лиза. Теперь постарайся вспомнить, она показывала тебе фотографию своего брата или, может, говорила, что у нее есть брат? Нет. А секретная фотография — это снимок ее мамы с папой? И цветы, фотография с цветами? Спасибо, Лиза, ты мне очень помогла. Да, это очень важно... И это все еще наш секрет, да. Не переживай, потому что я попросил твою маму не спрашивать тебя об этом. Когда все закончится, мы с тобой вместе ей все расскажем. Передай ей трубку... Синьора, спасибо вам за помощь... Нет, вы очень помогли. Да, это правда. Мы арестовали двух мужчин. Вы уже слышали... В новостях в семь тридцать? Неужели уже так поздно?

Нельзя снова опаздывать на ужин. Тем не менее он остался сидеть, пытаясь разобраться в том, что рассказала ему Лиза.

«Он выглядел старым... Я имею в виду взрослым. На этих коричневых фотографиях все взрослые выглядят старыми и грустными, и он одет очень уныло, в мрачный костюм и шляпу. Он высокий и худой, с темными волосами, а она просто маленькая девочка. Она ростом ему по плечо, и у нее косички».

Маленькая девочка. Которую с чемоданом, наполненным воспоминаниями о прошлом, одну отправили туда, где надеялись, она будет в безопасности. Где была сделана эта фотография.

«Она рассказывала мне. Там даже можно разглядеть то, что за окном у них за спинами. Они фотографировались прямо здесь, на Sdrucciolo de'Pitti».

Да, конечно. Он так и сказал, он был в этом убежден. Несмотря на то что дело связано с Прагой и Лондоном, он знал, что все это происходило во Флоренции, и все важное случилось прямо здесь. «Прямо здесь, на Sdrucciolo de'Pitti».

Ринальди, без сомнения, был чертовски виновен, но в чем именно виновен? По его словам, ему не за что платить грузчикам. Вместо того, что он хотел, он получил труп и расследование убийства в соседней квартире.

Инспектор вытащил из выдвижного ящика стола лист бумаги и с левой стороны быстро набросал:

«Фото мамы и папы на Сдруччоло-де-Питти.

Фото с цветами.

Видео?»

Маленькая Лиза не видела видеокассет в сейфе, но, если все видеокассеты исчезли, значит...

Он не стал бы им платить ни за что. Эти вещи пропали.

— Нет-нет, — произнес вслух инспектор. Сара Хирш была напугана, но она не была глупа, и, в чем бы все дело ни заключалось, это длилось всю ее жизнь. Они уже были у нее в квартире. После такого предупреждения она бы не стала рисковать.

«Поговорите со своим адвокатом и передайте ему то, что я вам рассказал».

«Я так и поступлю. Я намерена защищать свои права».

Ее адвокат. Он должен найти ее адвоката. Ринальди по крайней мере добился того, что из квартиры исчезло все, что могло вывести на ее адвоката. Если Джейкоб Рот ее отец, тогда у них наверняка был один и тот же адвокат — Умберто д'Анкона. Если он ее отец...

Справа на листе бумаги он сделал еще несколько заметок, переписав данные из документов по делу Хирш. Дата рождения Джейкоба Рота, выписанная из Земельного кадастра. Дата рождения Сары и ее матери — из сертификатов об их крещении. Дата покупки дома на Сдруччоло-де-Питти. Эти несколько фактов, а их было не так уж много, необходимо соединить вместе. Тогда он увидит брешь. Пустое место, которое подскажет ему, что он должен искать.

Джейкоб Рот родился в Великобритании в 1913 году.

Руфь Хирш родилась в Чехословакии в 1926 году.

На фотографии, которую видела Лиза, Руфь еще маленькая девочка с косичками, а тем мужчиной в костюме и шляпе скорее всего был Джейкоб, который старше ее на тринадцать лет. Но Руфь выросла. Он помнил, что в квартире Сары только две спальни. Началась война, и людям приходилось спасать свои жизни. В 1943 году Руфь забеременела. Они влюбились друг в друга, стали близки, поженились? Свадьбы не было? А почему она пошла в монастырь? У Джейкоба был иностранный паспорт, он мог увезти ее из страны еще до оккупации. А сам-то он уехал? Где он находился? Как ему удалось пережить войну, пока Руфь пряталась в монастыре, а его родителей депортировали и расстреляли?

Опять все сводится к одному и тому же вопросу. Где Джейкоб Рот? Где он был тогда, где он умер, где похоронен? Ринальди очень не хотел рассказывать им что-либо об этом человеке, хотя, без сомнения, он знает гораздо больше, чем удалось из него вытащить. Впрочем, если он сказал правду, то, конечно, он ничего не знает.

— Погодите! Ринальди... — Инспектор сделал пометку о том, в каком году Ринальди принял управление магазином.

Открылась дверь, и в кабинет заглянул Лоренцини.

— Вы меня звали?

— Нет-нет... Просто я... Нет, ничего. Мысли вслух... Извини.

— Ничего. Я все равно собирался зайти. Прокурор переслал дополнительный протокол о вскрытии трупа Сары Хирш. Еще звонили из больницы насчет албанки. Сказали, вы просили держать вас в курсе.

— Как она?

— Сделали еще одну операцию. Состояние стабильное. Полагаю, в ее случае это мало о чем говорит, ведь так?

— Да. Именно так.

— Вы, наверно, уже собрались уходить... Но дело в том, что в приемной ждет молодой человек, хочет с вами поговорить.

— Быть может?..

— Нет, вы должны с ним поговорить.

К этому времени Лоренцини собрал для себя небольшую «клиентуру», но люди не во всех случаях согласны разговаривать с заместителем. Инспектор нахмурился и взглянул на лежавший перед ним лист бумаги. Две или три кривые строчки и несколько дат. Великий сыщик. Ему стыдно показывать прокурору или даже Лоренцини эти записи. Лоренцини сообразительней инспектора, моложе, более расторопный. Что ж... Гордость лишь мешает распутать дело.

— Хорошо, можешь его впустить... Только сначала подойди сюда на минуту. Взгляни на эти даты. Насчет тех двоих, которых мы арестовали этим утром...

— Фаласки и Джусти?

— Верно. Этот Ринальди, продавец антиквариата, на которого они работают, ты его знаешь?

— Я знаком с ним. Встречаемся раз в месяц, я передаю ему список похищенных вещей.

— Что ты о нем думаешь? Скользкий тип?

— Я бы так не сказал, нет. Хотя и не слишком честный. Полная противоположность тому парню, у которого реставрационная мастерская на углу площади Сан-Феличе, вот он по-настоящему увлечен своим делом. Ринальди увлечен, я бы сказал, ловкими сделками. И я не думаю, что ему надо быть скользким, как вы выразились. Он просто умен. Уже много лет я подозреваю его в мошенничестве, но никогда не мог найти доказательств, чтобы выдвинуть против него обвинение, и он это знает. Он смеется нам в лицо.

— Уверен, так оно и есть. Загвоздка в том, что... Просто просмотри эти записи из дела Хирш, ладно? Ринальди сказал, что он взял на себя управление магазином после войны. Я пытаюсь разобраться в этом, и что-то не выходит. Не знаю почему, но... Дело в том, что в этой истории все евреи, кроме него. Возьми всю папку и зайди ко мне после того, как я поговорю с посетителем.

— Сейчас я его приглашу.

Близость, любовь, свадьба... Снимок, который инспектор никогда не видел, он представлял себе ярче всего, каким бы он ни был. Девочка с косичками рядом с молодым человеком в костюме. Близость, любовь, свадьба... Забеременеть в восемнадцать лет в чужой стране, бежать от войны, предрассудков и гонений.

«Мама!»

Инспектор вспомнил голос Энкеледы. Ей снова сделали операцию. Еще один ребенок...

Молодой человек тихо прошел в кабинет и остановился у стола. Знакомое лицо, голубые глаза... Приятные ассоциации, но инспектор никак не мог вспомнить, где же он его видел...

— Вы, наверно, меня не помните. Мы недавно встречались на вилле Л'Уливето. Я работаю там садовником. — В нерешительности, немного смущаясь, он провел рукой по мягким светлым волосам. В этом крохотном кабинете он выглядел необычайно высоким. Инспектор видел его раньше, но на улице...

— Конечно. Бедный родственник... Прошу прощения. Я не хотел...

— О, не волнуйтесь. В конце концов, это я так про себя сказал. Я и сам такой. Отлично запоминаю лица, но, если вдруг вижу человека в другой обстановке, не могу вспомнить, кто он такой. Меня зовут Джим. Думаю, даже сейчас, когда вы вспомнили, кто я, вы удивлены моему приходу. Не возражаете, если я присяду? Думаю, нам пора немного поговорить.

О боже... Инспектору надо сразу отправить этого парня, сегодня он не может потерять ни одной минуты.

— Послушайте, очень мило с вашей стороны сообщить, что сэр Кристофер хорошо обо мне отзывается... И у меня нет причины не верить вам, потому как я и сам догадывался. Вы не первый, кто говорит мне об этом, хотя понятия не имею, почему он так настроен. Он едва меня знает. И я понимаю, что в наше время молодым людям очень сложно устроиться на работу. Но, к сожалению, не в моих силах помочь вам. Извините...

— Помочь мне? Должно быть, вы неправильно меня поняли. О чем я беспокоюсь, так это о нашем мелком ограблении. Вы знаете, — Джим наклонился вперед, пристально глядя на инспектора, словно гипнотизировал его, — я думаю, и старший садовник тоже так думает, что это ограбление было сфальсифицировано. Вы же знаете, что такое, когда кто-то из прислуги совершает мелкую кражу. Так что, когда случается более серьезное ограбление, это бросает подозрение на того, кто был причастен к мелким кражам. Ну, скажем, как, например, это было с экономкой.

— Но я уже сказал вам, никто ее ни в чем не подозревает.

— Я передал ей ваши слова, но вы же знаете, что происходило в последнее время. Тут еще этот «Джорджо», да и дворецкого выгнали, хотя ваши люди его даже не подозревали. Абсолютно никаких доказательств. Но экономка говорит, что сейчас их больше чем достаточно. Говорит, в наши дни, сделав анализ ДНК, можно доказать...

— Она говорит ерунду.

— Вы так думаете? Вполне возможно, но, как я уже сказал вам в тот раз, в августе она пойдет в отпуск и планирует переехать к своей сестре. Мы понимаем, что сэр Кристофер умирает, и, когда он скончается... Вы знаете, что я имею в виду, вы же знакомы с этим делом... Но это не меняет того обстоятельства, что на случай крупного ограбления есть Джорджо, которого можно будет обвинить и в то же время защитить, поэтому он будет сидеть тихо или будет говорить то, что ему велят. Вы меня понимаете?

— Я... Нет. Джорджо — это юноша из Косова, который составляет каталог библиотеки или что-то еще. Правильно?

— Каталог коллекции. Теоретически составляет. На самом деле об этом он тоже должен молчать. Да, мальчик из Косова. Последний из бесконечной вереницы мальчиков.

— Я догадался, что он... Хотя, конечно, состояние здоровья сэра Кристофера...

— О, нет. Он просто любит собирать их вокруг себя. Многих из них он взял прямо с улиц, спас от необходимости заниматься проституцией, вы знаете, нелегальные иммигранты, итальянские дети с судимостями... Он делает добро и в то же время потакает своим желаниям. Правда, в этот раз он сделал ставку на хорошего парня. Джорджо прекрасно говорит по-итальянски и хорошо владеет русским. Толковый парень, студент-медик. Он берется за все, что ему велят, и даже за составление каталога, а они платят ему жалкие гроши.

— Я уловил вашу мысль. Должно быть, он скучает по дому. Он очень молод. — Инспектор вспомнил, как видел сквозь дверной проем заплаканного мальчика и руку Портеуса, который гладил его по плечу...

— Скучает? По Косову? Нелегальный иммигрант, которого вытащил из уличных дебрей модный адвокат? И теперь, когда над ним нависла угроза оказаться в тюрьме из-за крупной кражи расчесок, тот же адвокат любезно предложит ему свою защиту.

— Ясно. Ну а что касается последнего крупного ограбления? Вы рассказывали мне о том, что ушел дворецкий. Конечно, сэр Кристофер...

— Это не сэр Кристофер. Сэр Кристофер никогда бы так не поступил. Это все эти ушлые ребята под руководством Портеуса. Они отравляют его разум, обвиняют тех, от кого хотят избавиться. От людей, которые живут там слишком давно, которые знают слишком много. Они будут только рады, если сейчас уйдет экономка. Знаете, она родилась на вилле. Они ровесники с сэром Кристофером. Ее мать работала экономкой у родителей сэра Кристофера, так что о той истории она знает все. — Сидя в кресле, юноша склонился через стол к инспектору, понизив голос почти до шепота. Он вел себя так же, как тогда в саду. — Видимо, Джеймс Роутсли был дамским угодником, и жена застукала его в саду на месте преступления, когда на день раньше вернулась из Англии. Она установила на этом самом месте мраморную мемориальную дощечку и никогда больше в сад не заходила. Вся прислуга обожала ее, особенно садовники. Они с восторгом рассказывают о ней. Сад содержится таким, каким она его любила, словно она до сих пор жива.

— Сэр Кристофер мне об этом рассказывал. И мемориальную доску я тоже видел. — Инспектор взглянул на часы. Ему нельзя опять опаздывать на ужин, к тому же он еще хотел поговорить с Лоренцини, но тихий доверительный тон юноши и воспоминания о саде и печальном умирающем человеке... — Кстати, я вспомнил в тот день, когда мне не разрешили встретиться с сэром Кристофером, я слышал из-за двери его голос и, должен признаться, решил, что он немного пьян. У него заплетался язык. Он пьет?

— Стакан вина в обед. Сейчас ему приносит еду молодой Джорджо, который не должен болтать лишнего. Когда сэр Кристофер ослабел, его кровать переставили в старую гостиную его матери на первом этаже. А в соседней комнате спит Джорджо, так что сэр Кристофер никогда не бывает один. Больше он не болтает с садовниками, как делал это раньше каждый день, хотя он всегда сидит на обеденной террасе и осматривает сад своей матери, куда мы могли бы легко к нему подойти. Мы видим его из огорода перед оранжереей с лимонами. Я махнул ему рукой один или два раза, но он мне не ответил. Это на него совсем не похоже. Всегда по утрам он первым делом думал о саде.

Ну и какой, скажите на милость, во всем этом смысл? Инспектор сверлил юношу своими большими, слегка навыкате глазами, желая, чтобы тот добрался наконец до сути дела, если она, конечно, есть. Безрезультатно.

— По-любому еще день два — и наступит август, и нам велят убраться из оранжереи... Конечно, это мертвый период для сада. Сначала в отпуск уйдет старший садовник... Но вы же знаете о крупном ограблении, так что вы можете понять, почему я переживаю. Даже привратнику разрешено уйти в отпуск, а я должен остаться во флигеле.

— Я понимаю. Что же, да, это печально. В августе большие виллы подвергаются серьезной опасности, и, безусловно, вы не можете взять на себя ответственность за всю эту огромную территорию. Вы сами сказали, что сэр Кристофер едва ли знает о вашем существовании.

— Я знаю. Просто я уверен, он хороший человек... простак, по-детски наивный... И больше всего меня бесит... Простите... То, что его обманывают. Он этого не заслуживает.

— Вы думаете, его обманывают?

— Я уверен, и это после всего того, что он для них сделал. Знаете, Портеус тоже был когда-то «Джорджо». Сэр Кристофер вытащил его из уличной грязи. А теперь он зазнался, держится высокомерно.

— В прошлый раз вы сказали, что сэр Кристофер вас даже не узнает, если увидит. Значит, то, что вы потрудились прийти сюда, это... — Что это? Инспектор подыскивал слово, но не нашел ни одного подходящего.

— Донкихотство? Вы об этом думаете, да? Когда совершается несправедливость, я не могу молча отсиживаться. Мне нечего терять. Пока сэр Кристофер жив, они меня не выгонят. А после его смерти точно выставят, вот что самое поганое.

— А вы не... Я понимаю, вы будете ночевать во флигеле совершенно один... Вы не... боитесь? Я имею в виду, вы не боитесь за свою собственную жизнь? — Вдруг инспектор осознал, что он не хочет повторения обстоятельств дела Хирш, которые произошли из-за его невнимательности. Когда молодой человек рассмеялся, услышав вопрос инспектора, тот вздохнул с облегчением.

— Я не такая уж значимая персона. Я примерно так же важен, как личинка в саду... Даже меньше. Кстати, сэр Кристофер очень обеспокоен личинками. У нас даже прошла полуторачасовая конференция на тему «Сравнительные достоинства погадок и яичной скорлупы». Помните... Когда вы приехали на следующий день, после того как он заболел? С тех пор мы его ни разу не видели. Джорджо говорит, сейчас он совсем не может ходить.

— Я понял, — произнес инспектор. — Хорошо, я передам ваш рассказ моему начальнику... Не волнуйтесь, он сам мне говорил о возможности крупного ограбления. К тому же он так обожает эту виллу и сад. В течение августа мы глаз не спустим с этого дома.

— Спасибо. Мне пора возвращаться на работу. — Уже у двери юноша обернулся и спросил: — Можно задать вопрос? Заранее прошу прощения, если это нескромно и вы не можете мне ответить. Мы как раз сегодня утром разговаривали об этом, когда начали работу с лимонными деревьями, поэтому, когда я сказал, что собираюсь пойти к вам... Не думаю, что можно хоть наполовину верить тому, что пишут в газетах, но всем интересно, и мне в том числе. Сперва там напечатали длинную статью о том, что Саре Хирш перерезали горло, а потом еще половину колонки о том, что у нее был сердечный приступ. Где правда? Ничего, что я спрашиваю?

— Ничего, все нормально. В газете напечатали правду, у нее действительно был сердечный приступ.

— Спасибо. Боюсь, что все будут разочарованы... Не потому, что мы желаем плохого бедной женщине, просто, если бы это было убийство, было бы интересней. До свидания.

Молодой человек тихо закрыл за собой дверь.

— Не все же время обсуждать нашествие тли... — проворчал себе под нос инспектор. Бедная Сара. Лишенная наследства и в то же время получившая чересчур большое наследство. Ну да ладно, постепенно он начинает понимать, какие у богатого человека могут быть житейские проблемы, если кроме этого он ничего не понимает. Личинки!..

— Лоренцини!

Дверь распахнулась в ту же секунду.

— Я как раз к вам собирался. С этими датами что-то напутано. — Лоренцини с шумом бросил папку с делом Хирш на стол перед инспектором.

— Все даты верные. Я выписывал только те, что указаны в документах. Я не принимал во внимание гипотезы или россказни Ринальди.

— Ну да, если Ринальди вообще имеет к этому отношение. На этот счет он тоже немного приврал. Я имею в виду, вот в этой записке сказано, что Ринальди начал заниматься антикварным делом сразу после войны. Конечно, мы можем это проверить, поскольку это должно быть указано в его лицензии. И он знает, что мы можем проверить. Но именно эти даты кажутся несколько неправдоподобными.

— Да? Я так и знал, что надо спросить у тебя.

— Вы и сами могли бы в этом разобраться, — ответил Лоренцини. — Здесь на копии его заявления указана дата его рождения. «После войны» — это, мягко говоря, расплывчато, но, даже если мы предположим, что Джейкоб Рот отошел от дел и Ринальди взял на себя управление бизнесом в девятьсот пятидесятом году, получится, что Рот вышел на пенсию в тридцать семь лет, а Ринальди встал во главе бизнеса в девятнадцать. Я не говорю, что это невозможно, просто это несколько странно, вам не кажется?

— Забавно... Могу поклясться, я недавно говорил себе то же самое... Но, вероятно, я что-то упустил из виду. Отошел от дел в тридцать семь лет, да? Должно быть, заработал кучу денег.

— Во время войны люди неплохо зарабатывали.

— Лишь некоторые.

— Да. Уже поздно, вы знаете об этом?

— Господи... Тереза никогда больше не будет со мной разговаривать. Ты составил график дежурств?

— Вот. Только ваша подпись нужна. Знаете, у меня тоже есть жена.

Раздался телефонный звонок. Это была Тереза.

— Так я варю пасту или нет?

— Да... Нет. Мальчики уже поужинали? Ну, тогда поешь с ними. Прости. Мне еще нужно поговорить с капитаном Маэстренжело. Собираюсь позвонить ему сейчас. Нет-нет, потому что, быть может, мне придется туда съездить. Ты же знаешь, что он будет на месте, он никогда не уходит с работы раньше половины десятого или десяти. Ты права, ему следует...

В полицейском управлении на Борго-Оньиссанти было тихо. Когда инспектор поднимался по каменной лестнице, кто-то вышел из стеклянных дверей дежурной части, откуда, словно из улья, донеслось тихое жужжание. Двери захлопнулись, и вновь воцарилась тишина. На этаже инспектор прошел по коридору, выложенному темно-красной блестящей плиткой. В окна слева на другом конце неосвещенной крытой галереи он видел комнату отдыха, где горел свет и играли в настольный теннис четверо парней в белых футболках. Даже в этот поздний час было слишком жарко для такой беготни.

Остановившись у большого фикуса, инспектор постучал в дверь из светлого дуба, установленную в каменной арке. Кабинет капитана вполне мог располагаться в монашеской келье. Инспектора раздражало, когда Тереза начинала расписывать, какой капитан красавец, но никуда не денешься, надо признать, что она была права. Он непременно дослужится до генерала, но ему надо больше заниматься собой, улыбаться хоть иногда. Даже прокурор говорил об этом.

— Входите. — Как всегда, серьезен. Как всегда, на месте. Когда он нужен, он всегда на месте. Надежный, как скала, внимательный серьезный хороший человек. — А, Гварначча... Я как раз о вас думал.

И по какой-то непонятной причине на долю секунды капитан улыбнулся, и его смуглое лицо просветлело. Словно солнце выглянуло из-за облаков и тут же спряталось обратно.

Инспектор неподвижно сидел у капитана в кабинете, положив руки на колени, в ожидании, когда Маэстренжело разложит все, чем они располагают, по полочкам. Возможно, ему не следовало ради этого отнимать у капитана время, но, разговаривая по телефону, невозможно понять, что человек действительно имеет в виду.

— Мне кажется, Гварначча, вы перестраховываетесь.

— Вы так считаете? Я было тоже так решил, но подумал, что все-таки лучше все вам рассказать. Сэр Кристофер очень важный иностранец. А вдруг этот молодой человек прав, и в августе произойдет ограбление, после того как мы приезжали по поводу этих безделушек, и ведь он нас предупредил... То есть я хочу сказать, если кто-то из них пытается в некотором роде втереть очки сэру Кристоферу...

— Нам они тоже втирают очки, так?

— Ну да. Должен признаться, вся эта история кажется мне немного странной.

— И вы невзлюбили Портеуса.

— Нет-нет... Я не об этом. Дело в том, что... Да, вы правы. Он мне не понравился. Но, в любом случае, это лишь одна сторона вопроса. Другая сторона касается того, что я чувствую... Дело Хирш...

— Да, я знаю, прокурор очень доволен тем, как вы ведете расследование.

— Это очень любезно с его стороны, но, думаю, он не понимает, насколько неправильно я поступил, что не сходил к ней домой, как обещал, и я не хочу снова повторять ту же ошибку. — Инспектор провел рукой по лицу. Он устал, был голоден. Ему не следовало сюда приходить. Какой толк?

— Но вы же не воображаете, что ваш визит и короткая беседа с этой женщиной могли повлиять на дальнейшие события?

— Нет, конечно нет. Я уже утешал себя этим, нет. То есть да. Можно было повлиять. Ведь здесь замешан Ринальди. Быть может, если бы он увидел, как я поднимаюсь по лестнице, он не стал бы рисковать. Нет-нет... вы правы. Только я постоянно ошибаюсь и принимаю неправильные решения. Теперь еще эта история с албанской девочкой, все обернулось очень печально. Если бы я...

— Если бы вы поступили правильно, воображаете вы, проблема албанских иммигрантов была бы решена в тот же вечер. Вы это хотите сказать? Как, кстати, состояние девушки?

— Ее снова оперировали. Ринальди звонил кому-нибудь?

— Нет. К сожалению, никаких сообщений с поста прослушивания.

— Я так и думал. Из дома он выходил?

— Нет. На некоторое время вернулся в магазин, а потом снова заперся в квартире. Наш человек видел, как он открывал ставни на втором этаже. Если он куда-то пойдет, вы, инспектор, первым узнаете об этом.

— Для меня он слишком умен.

Откинувшись в кресле, капитан сурово взглянул на инспектора:

— Как я уже сказал, прокурор придерживается иного мнения.

Инспектору хотелось сказать: «Вы не должны создавать у людей неправильное представление обо мне, чтобы потом не разочаровывать их. Так нельзя». Но он так сильно уважал своего начальника, что не решился открыто ему возражать. Насупившись, инспектор уставился на носок своего левого ботинка и сказал:

— Он собирается завтра допросить этих двух грузчиков, Фаласки и Джусти. Думаю, он сможет во всем разобраться.

— Я думал, вы уже все из них вытащили. По приказу Ринальди они на улице вырвали у Хирш из рук сумочку и, заполучив ключи от квартиры, забрались к ней, чтобы испугать ее.

— О да. Именно так, да. Они говорят, Ринальди велел угрозами заставить ее выдать им код сейфа, они должны были забрать все содержимое сейфа: папку с документами с надписью «ГОТ. ДОК.», ее телефонную книжку и все видеокассеты, какие смогут найти. У меня на столе лежит протокол о вскрытии, но он, боюсь, не поможет восстановить обстоятельства ее внезапной смерти у них на руках...

Пару минут капитан ждал от инспектора продолжения, однако тот молчал, и тогда Маэстренжело сказал:

— Я не уверен, что улавливаю смысл...

— Конечно... Это нормально, — печально произнес инспектор. — Все отлично, но где же смысл? То есть, полагаю, сегодня утром эти двое рассказали мне все, что знали. Знаете, они немного туповаты, да и я, конечно, не лучше их. Поэтому будем надеяться, прокурор сможет найти во всем этом хоть какой-то смысл прежде, чем...

— Прежде, чем что?

— Прежде, чем произойдет то, что угрожала заварить Сара Хирш. Вы же понимаете, я опять опоздаю. Весь секрет в фотографиях. Боже, я бы многое отдал, чтобы увидеть фотографию Джейкоба Рота. — Оторвав свой угрюмый взгляд от носка ботинка, инспектор посмотрел на капитана. Он тщетно пытался сосредоточиться на Джейкобе Роте, но перед глазами продолжал возникать другой образ, который никакими силами он не мог вытеснить из своего сознания. Маленькая фигурка девочки, покачивающейся на краю шоссе. Увидев его, она шагнула к нему с доверчивой улыбкой, шагнула навстречу мчащейся машине. А затем этот хруст, от которого сводит внутренности. — В свое время я насмотрелся всяких ужасов, и я не против рассказать вам... — Нет, он против и не сможет ничего рассказать. — Вы взяли Лека Пиктри?

— Пока нет, но это не составит большого труда. Я даже не уверен, что хочу арестовать его сейчас. Девочке это все равно не поможет, а, если мы оставим его на свободе, у нас по крайней мере будет шанс в конце концов добраться до главарей этой банды на общегосударственном уровне.

— Правильно. Она превратилась в маленького ребенка, и рядом с ней даже матери нет...

— Вы не в силах спасти весь мир, Гварначча. Эта задача слишком грандиозная. И самое плохое, что каждый раз, когда происходит нечто подобное, расизм возрастает в сотни раз. У нас студенты юридических факультетов из Косова работают на стройках, учителя моют полы, нелегалы выполняют всю грязную работу, которую мы, итальянцы, не хотим делать, и помимо всего прочего они никогда не попадают в газетные заголовки. Они невидимы. Хотя людям известно о кражах и проституции и о случаях, когда девушек выбрасывают из машин. Будем надеяться, что рано или поздно ситуация в Косове наладится. К тому же у нас очень мало людей, желающих туда поехать. Нам приходится тратить на зарплату добровольцам огромные суммы. И это не считая полицейских сил Албании. Бог его знает, когда это закончится. Идите домой, Гварначча. Идите домой к жене, к детям. Вы просто устали.

С трудом волоча ноги обратно к галерее, инспектор слышал только звук собственного дыхания и своих тяжелых шагов по каменной лестнице. Он так и не удосужился прочитать протокол вскрытия. Ничего, завтра будет еще один день...

— Ты просто голоден, — такой вердикт вынесла Тереза. И это была истинная правда. — Приготовить тебе мясо?

— Нет, только пасту.

Приняв душ и облачившись в удобную домашнюю футболку, старые брюки защитного цвета и шлепанцы, инспектор сидел на кухне с большой тарелкой, полной пасты, и стаканом красного вина. Пока он ел, Тереза о чем-то тихо болтала. Постепенно все становилось на свои места.

— Алло? Инспектор Гварначча слушает. Здравствуйте. Как поживаете, синьора? Нет-нет... Что вы, конечно нет. Слушаю вас... Боже мой, да уж, это слишком. Сейчас молодежь вообще ни о чем не думает... Нет, синьора, нет! Если бы с ним что-то случилось, вы бы первая об этом узнали. Он раньше где-то на всю ночь оставался или?.. Нет, но могу вас уверить, это происходит довольно часто. Наверняка выяснится, что он заночевал у своего друга. Вам лучше всего обзвонить его друзей. Он умный парень, и, я не сомневаюсь, он пригонит свой скутер домой, если вдруг решит задержаться на какой-нибудь вечеринке... Хорошо, хорошо... Блестяще сдал выпускные экзамены? О синьора! Пусть отпразднует окончание школы... Да что вы?.. Это он пришел? Я вешаю трубку... И, синьора, не говорите ему, что вы звонили мне. Мои поздравления!

— Алло? Инспектор Гварначча, участок Питти. Доброе утро, господин прокурор. Я как раз дочитываю протокол вскрытия.

— Это можно сделать в любое время. Там нет ничего, о чем бы вы еще не знали. Я только что закончил допрос Фаласки и Джусти.

— Что там с адвокатом?

— Предоставили бесплатного. Кажется, Ринальди не стал нанимать им адвоката. Осторожничает.

— Вряд ли...

— Вы с этим не согласны?

— Я просто подумал... Ну, это значит, что он их не боится. Мне так и показалось, когда я подслушал их разговор у него в квартире. Фаласки пытался ему угрожать... Полагаю, потому что Ринальди не заплатил, сколько обещал. Это его совершенно не волновало. Боюсь, они просто не знают ничего важного. У меня такое впечатление, что они привезли ему ворованные вещи, но ему было все равно.

— Значит, не осторожничает, а просто спокоен.

— Боюсь, что да. Я разговаривал о нем со своим заместителем Лоренцини. Он сказал: «Ринальди рассмеется нам в лицо». Он был уверен, что мы не поверим ни единому его слову, и, по всей видимости, он прав...

— Конечно, так оно и есть. Проблема в том, что он не так уж много нам рассказал, чтобы мы поверили или не поверили, верно? Инспектор? Вы меня слышите, инспектор?

— Да. Я должен найти Джейкоба Рота, и я подумал...

— Алло? Инспектор?

— Адвокаты... Извините, я ищу в телефонной книге... В среде адвокатов нередки семейные династии, правильно?

— Что, простите?

— У адвоката Умберто д'Анконы мог быть сын или племянник, и Сара Хирш обращалась к нему... Есть... Вот. Конечно, эта телефонная книга немного устарела.

— Меньше, чем Земельный кадастр. Вы нашли кого-то?

— Да. Еще один Умберто, наверняка это родственник. Живет на виа Масаччо. С вашего позволения, я поеду туда прямо сейчас. Перезвоню сразу, как вернусь.

— Лоренцини! Мне нужен водитель. Присмотри тут за всем. Я уезжаю.

Пока они добрались до виа Масаччо на другом конце города, инспектор весь взмок. Он надел для поездки форменную куртку и теперь понимал, что сделал это напрасно. Было очень жарко. Припарковав машину, его шофер, молодой стройный карабинер, кстати, без пиджака, спросил:

— Вы там долго будете? Мне переставить машину? Я бы лучше встал в тени. — Никакого вразумительного ответа он не получил.

Выйдя из машины, инспектор, прибегнув к спасительной защите темных очков, принялся рассматривать типичный для этой части города особняк. За металлической оградой во дворе росли лавр и олеандр, но садом это не назовешь. Возможно, внутри обнаружится что-то более внушительное. У входа на толстой латунной доске выгравировано имя У. Д'АНКОНА. Инспектор нажал на звонок. Дверь открыла молодая женщина, по всей видимости, с Филиппин, осведомилась об имени посетителя и впустила инспектора в дом. В темной прихожей, выложенной причудливым орнаментом из красной, черной и белой плитки, невысокий смуглый мужчина, без сомнения, муж горничной, выглянул из коридора справа, посмотрел на инспектора и исчез. Инспектор остался ждать приглашения возле азиатского ландыша в огромном майоликовом вазоне. Затем его проводили в комнату, где, казалось, было книг больше, чем мебели, но на самом деле, если приглядеться, было много и того и другого. Из приоткрытой застекленной двери на террасу чувствовалось слабое дуновение прохладного свежего воздуха. Темно-зеленые внешние ставни были плотно прикрыты. На столе горела лампа. За массивным столом в большом кресле сидел маленький старик. Это был не сын и не племянник. Это был не кто иной, как сам Умберто д'Анкона. Возраст сделал его лицо похожим на череп. Натянутая на висках и переносице бледная в голубизну кожа казалась почти прозрачной за исключением мягких бледно коричневых пятен на лбу.

— Простите, что не приветствую вас стоя, — произнес старик, указывая на кресло. — Я ждал вас. Честно говоря, думал, что вы придете гораздо раньше.

— Спасибо, — поблагодарил инспектор, устраиваясь в большом прохладном кожаном кресле. — Я бы пришел раньше, но мне сказали, что вы скончались.

— Пока нет, — с улыбкой ответил адвокат. — Пока еще не совсем. — Улыбка сошла с его лица. — Бедная Сара. Умерла, так и не начав жить. Вы же пришли по поводу Сары, так?

— Да, по поводу Сары, — ответил инспектор. — У меня создалось такое же впечатление от общения с ней, хотя я совсем ее не знал.

— Не знали? Признаться, вы удивили меня. Я понял, что вы были близким и доверенным другом нашей несчастной Сары. Вы действительно очень удивили меня.

— Нет-нет... — Инспектор был несколько смущен. Он бы воспринял это как комплимент, если бы в свое время не забыл сходить к ней домой и если бы она не погибла. — Я видел ее лишь однажды. Незадолго до смерти она пришла ко мне и рассказала, что она... Ну... В опасности. Увы, она очень мало мне сообщила об обстоятельствах своей жизни, точнее, не сообщила ничего вразумительного. Порой, когда становится поздно, понимаешь, что, если бы поверил человеку, все могло бы сложиться иначе. Тем не менее она сказала, что у нее есть адвокат, я посоветовал ей проконсультироваться с ним... С вами. Я думал, вы знаете о ней больше, сможете оценить ситуацию...

— Боже мой... — Минуту д'Анкона сидел молча, подперев голову правой рукой. Вздохнув, он поднял глаза на инспектора. Д'Анкона внимательно его разглядывал, пронизывая взглядом насквозь, словно пытался понять, почему Сара Хирш полностью доверяла этому незнакомцу. В полной тишине инспектор с беспокойством смотрел на адвоката. Наконец тот произнес: — Мы с вами, инспектор, должны были встретиться раньше. Вместе... Да, ну что ж...Пустые рассуждения.

— Да. Я много думал об этом. Как я уже сказал, я видел ее лишь однажды. Судя по вашим словам, она очень рассчитывала на меня. Возможно, вы ошибаетесь, говоря, что она мне доверяла, особенно если мы оценим все произошедшее. Такое бывает. Когда уже слишком поздно, мы готовы на все, знаем, что надо было сделать, что надо было сказать, кому надо было поверить. В разговоре с вами, может быть, она поняла, что могла мне тогда довериться, но сегодня я здесь потому, что она мне не поверила и ничего не рассказала. Я ничего о ней не знаю. Я не знаю даже, почему она умерла именно при таких обстоятельствах, несмотря на то что я нашел людей, виновных в ее гибели. Я только знаю, что написано в заключении двух психиатров, которым она не могла или не хотела довериться, и то, что я нашел или, правильнее сказать, не нашел у нее в квартире.

— Понятно. — Адвокат замолчал, обдумывая услышанное и глядя на свои руки, лежащие на столе. Бледные, с деформированными артритом суставами, покрытые большими бледными возрастными пятнами на тыльных сторонах.

Неужели эта беседа будет повторением разговора с Сарой Хирш, только без слез? Ладно, больше он не задаст ни одного вопроса. Если старик захочет, сам расскажет, а инспектор уже и так потратил на это достаточно времени.

— Могу представить, — наконец произнес адвокат, — с какими трудностями пришлось столкнуться Саре. Она была напугана и нуждалась в вашей помощи. Так же, как тогда, когда она перестала ориентироваться в жизни, она была напугана и нуждалась в психиатрической помощи. Однако у нее были более серьезные и более долгосрочные обязательства, поэтому она ни тогда ни сейчас так и не открылась, не стала откровенничать.

— А вы? В конце концов, сейчас она мертва.

— То есть вы считаете, какими бы ни были ее обязательства, я могу вам все рассказать? Да. Да... Могу, насколько это возможно, и, безусловно, я могу для вас открыть некоторые загадки жизни Сары.

— Лишь некоторые?

— У меня тоже есть обязательства, инспектор, и более серьезные, более масштабные, чем обязательства Сары; ко всему прочему, они кое в чем совпадают.

Он будет себя вести так же скрытно, как и Сара. Выдаст пару фактов без каких-либо объяснений, и все дела, не сомневался инспектор.

— Не думайте, что вас в чем-то незаслуженно ущемляют — произнес адвокат, но инспектор вовсе этого не думал.

— Вы сказали, вы ждали, что я приду раньше, а я вам объяснил, что думал, будто вы умерли. Простите, но я не совсем понимаю. Ведь вы же знали, что вы живы. И вы также знали, что Сара Хирш погибла. Вам было известно, что она приходила ко мне. В газетах ее смерть расписали как убийство. Почему же вы не пришли поговорить со мной?

— Разумный вопрос. Я ждал, наблюдал...

— В расследовании убийства нельзя ждать. Первые сорок восемь часов решающие.

— Но это не было, насколько я понимаю, убийством. Правильно?

— С юридической точки зрения нет. Но в нравственном отношении...

— А, в нравственном отношении... В нравственном отношении... Мы более склонны искать добра, правды, чем юридической логики. Я вижу, вы возмущены и даже осуждаете меня. У вас своя работа, а у меня своя, и, когда вы узнаете, в чем она заключается, а я вам обязательно расскажу, вы поймете меня. Сперва мы должны подумать о вас. Как сказала мне Сара, вы сразу поняли, что угрозы, направленные против нее, связаны с ее квартирой. Вы были правы. Эти визиты и анонимки были нацелены на то, чтобы испугать ее и заставить съехать. У нее так же, как у ее матери, был узуфрукт на эту квартиру и на квартиру этажом ниже. Узуфрукт действует, пока она проживает в этой квартире.

— То есть, если бы она съехала, она потеряла бы право на жилье?

— Совершенно верно. Она также потеряла бы право на доход от квартиры на четвертом этаже, съемщик которой, к слову сказать, выплатил всю требуемую сумму еще до того, как началась эта травля. Без этих выплат Сара оказалась в затруднительном финансовом положении, но у нее не было возможности непосредственно влиять на ситуацию. Здание принадлежит попечительскому фонду.

— У нее в сейфе был договор, в котором оговаривались эти условия?

— Да, конечно.

Адвокат замешкался, но инспектор был полон решимости ни в коем случае не останавливаться на достигнутом.

— Джейкоб Рот был отцом Сары?

— Да.

— Но он никогда не был женат на ее матери.

— Нет. Он никогда не был женат на Руфи. Джейкоб как раз уехал в Англию по делам, когда немцы захватили Флоренцию в сорок третьем году. Его отец, Сэмюэл, естественно, испугавшись за будущее своего сына, посоветовал ему остаться там. Джейкоб уехал, когда мать Сары, Руфь, чьи родители отправили ее во Флоренцию к Ротам ради ее безопасности, уже была беременна. Она никому ничего не сказала. А кому она могла рассказать? Джейкоб уехал. Ее родители были далеко в Праге. Ее жизнь зависела от семьи Рот, а сами они теперь подвергались смертельной опасности. Но они спасли ее. Они отправили ее в монастырь и окрестили. Через местную еврейскую общину они сделали ей итальянский паспорт. Я сам помогал им в этом. Я был членом ДЕЛАСЕМ ^[6] на виа де Рустичи, организации, помогающей еврейским иммигрантам. Под укрытием монастыря дитя Руфь родила дитя Сару. Роты спасли, что смогли: своего сына, Сару, наследство Сары — две ценные картины, скрученные в рулоны и уложенные в чемодан вместе с семейными реликвиями, — и несколько дорогих картин и предметов искусства, которые принадлежали им самим. Все это мы закопали здесь в саду за моим домом. Сохранив то, что удалось, эти замечательные люди были арестованы гестапо и отправлены в Фоссоли, откуда итальянских евреев отправляли в Освенцим.

— А вы? Вы тогда остались здесь?

— Я остался здесь. Они пришли в мой дом так же, как приходили в другие дома. У меня нашлось несколько достаточно ценных предметов искусства, чтобы облегчить тяжелое материальное положение старшего офицера. Они не тронули мою жену. Мне очень повезло.

— Но...

— Что — но?

— Я слышал уже кое-что из этой истории от сестер в монастыре, но я не понимаю, почему после принятия расистских законов тридцать восьмого года обеспеченные евреи, которые, как вы, например, могли себе позволить убежать, почему они остались здесь?

— Инспектор, мы с вами итальянцы, вы и я. Мы оба знаем по своей работе, что принимать законы — это одно, а приводить их в исполнение — это совсем другое. Все считали, что принятие этих законов — не что иное, как подарок Гитлеру. Никто не предполагал, что эти законы действительно вступят в силу. К тому же не надо забывать, что итальянские евреи являются прежде всего итальянцами. Не только потому, что мы живем здесь уже шесть веков, то же самое можно сказать о евреях и во многих других странах, но в первую очередь потому, что Италия по сути своей существует и имеет политический вес лишь полтора века, и именно евреи активно способствовали этому становлению. Будучи торговцами, постоянно и свободно путешествуя, налаживая контакты по всей стране и по всей Европе, кто как не евреи содействовали тем самым началу Рисорджименто? ^[7] А разве мы не сражались за нашу страну во время Первой мировой войны?

— Я не думал об этом... — замялся инспектор. — У меня раньше никогда не было случая как следует подумать об этом. Тем не менее мне известно, что в тридцатые годы в Италии знали, что происходит в Северной Европе от тех же самых евреев. Такие люди, как Руфь Хирш, люди, которым вы помогали через эту организацию... Почему здесь? Тогда страна находилась под властью фашизма.

— И вот еще о чем у вас, инспектор, никогда не было случая поразмыслить: о том, что здесь были евреи, которые поддерживали фашистский режим. Вас это удивляет? Однако так оно и есть. Они считали себя здесь в полной безопасности, и многие из них действительно были защищены. В то же время огромное количество беженцев останавливались здесь, чтобы продать кое-что из своего имущества, особенно произведения искусства, и ехать дальше в Америку, если им удавалось насобирать достаточно денег.

Отчего же ему так трудно задать зтот вопрос? Да, трудно, и то, что он заранее знал ответ, не облегчало дела. Очевидно, д'Анкона понял причину его замешательства.

— Вы не знали Джейкоба Рота. Это был сложный, во многом разочаровавшийся человек, но он не был плохим.

— Никого из нас нельзя назвать плохим. Он сколотил капитал во время войны. — Инспектор не спрашивал, он утверждал без признаков эмоций в голосе или на лице.

— Джейкоб сколотил капитал, да. Очень солидный капитал. Беженцы брали с собой только то, что могли унести. Клиенты Джейкоба приходили к нему так же, как юная Руфь, с чемоданами, где лежали картины, свернутые в рулоны. Они продавали Джейкобу эти картины и ехали дальше.

— Он сколотил свое состояние, за гроши покупая у спасающихся бегством евреев ценные картины и, по-видимому, продавая их после войны с огромной выгодой?

— Во время любой войны есть те, кто получают большую выгоду, инспектор.

— Но он же еврей!

— И поэтому должен быть среди праведников? А немцы все грешники?

— Нет-нет... Так думать смешно. Везде есть как плохие, так и хорошие люди. Нет...

— Но вам легче представить себе невинных немцев, чем заслуживающих порицания евреев?

— Мне... Да. Если вы хотите спросить, шокирован ли я тем, что делал Джейкоб Рот, то я вам отвечу: да.

— В таком случае, инспектор, вы расист. Послушайте, быть жертвой — это трагедия и горе, а совсем не достоинство, которое по мановению волшебной палочки становится атрибутом каждого представителя того или иного народа. Вот именно это я и пытаюсь объяснить людям. Это моя основная задача. Наша эмоциональная незрелость не позволяет воспринимать грехи Джейкоба Рота так же, как грехи любого другого человека. В моем понимании, поступал нечестно Джейкоб Рот. В вашем понимании, поступал нечестно еврей. Нам сложно понять друг друга. Поэтому я расскажу вам только то, что касается смерти Сары, и уверяю вас, Джейкоб никогда не совершал ничего противозаконного.

Замолчав, адвокат наклонился к выдвижному шкафу в столе справа от него. Было видно, что ему очень тяжело двигаться.

— Вам помочь?

— Нет, спасибо. Просто она большая. — Наконец ему удалось поднять на стол прямоугольную картонную коробку. — Вот эти вещи искали напавшие на Сару люди. Думаю, что вы тоже их ищете. Она принесла их сюда на хранение, сказала, ей это посоветовали вы.

—Я посоветовал... Что же, она правильно поступила. Именно это я бы ей посоветовал, если бы знал тогда о существовании этих вещей.

— Неужели она действительно ничего вам не рассказала? — снова удивился д'Анкона. — Пожалуйста, помогите мне открыть крышку. Она очень тугая... Придержите здесь... Спасибо. Возможно, вы будете удивлены тем, что содержимое коробки не слишком интересно.

— Нет-нет. Я кое-что знаю об этих вещах от соседской девочки. Сара показывала ей некоторые фотографии, а та потом мне их описала.

— Вот они.

Теперь пришла очередь удивляться инспектору. Он держал в руках фотографию, которую так хотел увидеть, фотографию родителей Сары, Джейкоба и совсем юной Руфи. Снимок точно такой, как его описывала Лиза, хотя, разглядывая старомодную одежду и унылые коричневые цвета выцветшего снимка, девочка не заметила, что Джейкоб не только высокий, но еще и очень привлекательный мужчина. Рядом Руфь, худенькая и угловатая, хотя ее большие темные глаза и тонкие черты лица свидетельствовали, что вырастет она красивой. Инспектор рассчитывал увидеть моментальный снимок, спрятанный в конверт или завернутый в бумагу. Однако совершенно неожиданно оказалось, что это увеличенная фотография. К тому же снимок вставлен во флорентийскую рамку, какие продавались на пьяца Питти.

— Я вижу, она не прятала эту фотографию.

— Конечно нет. Руфь всегда хранила ее в гостиной. Понимаете, это единственная фотография, где они вдвоем. Сара спрятала ее в связи с последними событиями. Все остальные снимки из конверта всегда хранились в сейфе по очевидным причинам.

В конверте из плотного картона лежали аккуратно завернутые в папиросную бумагу большие черно-белые снимки.

— Цветы.

Теперь настала очередь удивиться д'Анконе.

— Она показывала кому-то эти снимки? Вы уверены?

— Абсолютно уверен, да. Той же маленькой девочке. Каждый из нас доверяет кому-нибудь свои секреты, и очень часто в таких ситуациях безопаснее всего открыться незнакомцу или по крайней мере человеку малознакомому. Вы расскажете мне об этих цветах?

— Думаю, я должен это сделать. Как вы заметили, каждый из нас доверяет кому-нибудь свои секреты. Но хочу попросить вас, обещайте мне, что наш разговор останется между нами.

Инспектор удивленно взглянул на адвоката.

— Я не могу вам этого обещать. Вы же знаете, что я не могу.

— Но люди, которых вы арестовали, ничего об этом не знают.

— Они вообще ничего не знают. Они делали то, что им велел Ринальди.

— Ах да, Ринальди.

— Вы его знаете?

— Я знал его, когда он работал помощником продавца в магазине Сэмюэла и Наоми Рот. Ему очень повезло. Когда во время войны убили его отца, Роты ему помогали. Ринальди со своей матерью снимали второй этаж, где, я полагаю, он живет до сих пор. Джейкоб позволил ему взять на себя управление делом, говорил, что у него есть вкус.

— Это Ринальди сказал мне, что вы умерли. Он знает, каким образом Джейкоб заработал свои деньги?

— Кое-что о жизни Джейкоба ему известно, но как раз этого он не знает. В тридцатые годы он был еще ребенком. С Ринальди вам придется нелегко. Без сомнения, ему есть что сказать о смерти несчастной Сары, но, если вы проявите терпение, уверен, мы придем к общему решению. Может, мы сначала поговорим о картинах? Как я уже сказал, Руфь привезла из Праги два полотна. Это было ее будущее. Ее отец доверил картины Ротам, а они, в свою очередь, доверили их мне перед тем, как их депортировали. Эти полотна пролежали несколько лет вместе с другими картинами, купленными Джейкобом, и несколькими ценными вещами, вывезенными из их антикварного магазина, в сейфе, который мы закопали здесь в саду. Вернувшись, Джейкоб все забрал. Тогда же он продал одну из картин Руфи. Через некоторое время в монастырь, приютивший Руфь и маленькую Сару, поступило пожертвование. На остальные деньги они жили.

— Почему он не женился на ней?

— Не спешите его осуждать. Не забывайте: до возвращения домой он ничего не знал. Он думал, что Руфь депортировали вместе с его родителями. Он даже не знал, живы они или нет. Он пришел ко мне, как велел ему отец в своем последнем письме. Тогда даже я не знал о ребенке Руфи. Когда мы впервые увидели Сару, ей было около года. Джейкоб вернулся домой уже помолвленным, готовился к свадьбе. А то, что произошло с Руфью... Ну, они были молоды, судьба свела их вместе. А война их разлучила. Такое случается.

Инспектор не мог этого понять.

— Нет-нет... Конечно, такое случается, я это признаю, но, с одной стороны, там был ребенок, а с другой — богатство, нажитое нечестным путем, не важно, нарушал он закон или нет.

— Вы очень категоричны, инспектор, но вы упустили из виду одно жизненно важное обстоятельство. Руфь любила Джейкоба. Она любила его до последних дней своей жизни. Он был красивым молодым человеком, талантливым, нервным, сложным. В ранней юности он очаровал ее, пленил ее тело и душу, и она больше никогда не встретила того, кто смог бы его заменить. Я больше чем уверен, что это случается гораздо чаще, чем мы думаем, как с женщинами, так и с мужчинами. В большинстве своем люди пытаются преодолеть себя, призывая на помощь здравый смысл, заставляют себя, возможно, не один и не два раза строить более легкие отношения. Но ничего не помогает. Только таким образом я могу если не объяснить, то хотя бы описать подобные чувства. Если вы еще к этому добавите все сопутствующие обстоятельства: война, гонения, страх, одиночество, изоляция. Руфь, загнанная в чужой стране, с чужой религией, с ребенком на руках... Могла ли она испытать такие же глубокие чувства к другому мужчине? Могло ли что-то тронуть ее душу? Я могу назвать ее любовь к Джейкобу чистым, горящим пламенем, которое в течение всей жизни пылает неотступно и ярко и чаще всего безответно.

— Чаще всего...

— Их отношения... Продолжались, да. Она ела объедки с его стола, если хотите.

Инспектор нахмурился. Природа любви — это еще одна тема, на которую у него не было случая поразмышлять, но он с удовольствием обсудил бы с адвокатом что-нибудь более легкомысленное. А это сильно напоминало ему о жизни святых, чьи имена он давно забыл, о которых в детстве с вызывающим ужас удовольствием во всех подробностях рассказывал священник. Чистое, горящее пламя принесли в жертву.

— Словно он был для нее божеством.

— О нет. Она знала его недостатки. Но они, казалось, лишь сильнее притягивали ее к нему.

— А что вы скажете о нем? Я имею в виду, пока она рожала ему ребенка, он наживал свой капитал. Так чем она была для него?

Несомненно, это был риторический вопрос, не требующий ответа, поскольку Джейкоб Рот женился на другой, но адвокат серьезно задумался над ним. Наконец он произнес:

— Она была его совестью, его правдой. Человек, которого любила Руфь, был настоящим Джейкобом Ротом. Он старался сохранить то, что их связывало, то, что она любила.

Инспектор внимательно посмотрел на адвоката, обдумывая его слова о том, что такое случается и с мужчинами, и с женщинами. Он был абсолютно уверен, что д'Анкона всю свою жизнь был влюблен в Руфь Хирш и ее чистое, горящее пламя. Быть может, он пленился ими обоими, их любовной историей. В конце концов, мог ли провинциальный адвокат испытать такие же глубокие чувства к другой женщине? Единственным человеком, о котором в этой истории не упомянули ни словом, была Сара, которая не жила, а существовала. Она выросла на осколках мечты о светлом будущем. Должна была встретить здравомыслящего человека, родить ему двух прелестных малюток и прожить с ним долгую счастливую жизнь. Вместо этого она начала свою жизнь, спрятанная в монастыре вместе с одинокой и перепуганной матерью, и закончила ее, иссушенная жадностью, эгоизмом и страстью окружающих...

— Могу я спросить, о чем вы думаете, что заставляет вас так хмурить брови? Вы находите мою оценку их взаимоотношений неубедительной?

— Нет-нет... Я ничего об этом не знаю, нет. Я думал о Саре, которая умерла случайно и... О, это, конечно, глупо, но с ней никто никогда не считался, верно? Они даже не считали нужным ее убить. Почему они хотели выгнать ее из квартиры?

— Я не знаю, возможно, чтобы продать квартиру.

— Вы сказали, что ее квартира принадлежала попечительскому фонду.

— Учрежденному Джейкобом, да.

— Вы состояли в совете попечителей?

— Да.

— А Ринальди?

— Тоже.

— Значит, он заинтересованная сторона.

— Вынужден попросить вас быть более терпеливым. Когда вам станут известны все факты, вы сможете понять то, что я пытаюсь сделать. Только так я смогу вам помочь.

— Простите. Я здесь, чтобы слушать вас, а не перебивать. Просто... Я сказал уже об этом... Кажется, Сара для всех была пустым местом.

— Она имела значение для вас. Она сказала мне, что вы были с ней очень добры и поверили ее рассказу. Должен вам признаться, я не поверил.

— Не поверили?

— Уверен, у вас тоже были некоторые сомнения насчет того, действительно ли имели место эти угрозы, о которых она говорила, или она все выдумала.

Инспектор вздохнул с облегчением.

— Да. Да, я сомневался и до этого момента думал, что я слишком плохо ее знал, чтобы судить, но если вы говорите то же самое... Я обещал навестить ее, но слишком долго откладывал. Когда я пришел к ней, она была уже мертва.

— И вы вините себя за это.

— Не совсем. Я знаю, это было бы глупо. Просто очень досадно, что на нее никто никогда не обращал должного внимания. Одни люди умеют привлечь к себе внимание даже по самым незначительным, банальным поводам, тогда как другие...

— О да. Вы знаете, именно этим объясняется все, что делал Джейкоб. Другие мальчики могут получить образование, но не сын владельца магазина. Другие могут сами выбирать себе будущее, развивать свои таланты, но не сын владельца магазина. Джейкоб был очень умный и способный юноша. Он хотел писать картины, но с двенадцати лет ему пришлось работать в магазине своего отца. Его родители очень много работали, они гордились тем, что создали активно развивающийся бизнес, основу безопасного будущего своего сына. Они никогда бы не смогли себе представить собственное будущее, которое ждало их в Освенциме, или будущее Джейкоба, который был настолько опустошен пережитым ужасом, что фактически просто подарил их маленький магазинчик. Он хотел разбогатеть, но еще больше он хотел принадлежать к классу господ, а не тех, над кем господствуют. Он бросил писать картины.

— А он действительно мог бы стать большим художником?

— Мог бы... Я никогда не верил в выражение «мог бы стать», инспектор. Обладая той импульсивной энергией, которая была движущей силой всех поступков Джейкоба, он бы добился больших успехов в любом своем начинании. Подобно Пикассо, чья мать однажды сказала, что если бы он был верующим, он бы стал Папой Римским. Но Джейкоб не использовал свою силу в искусстве, он использовал ее для себя, чтобы сделать себя таким, каким он хотел быть в своих собственных глазах и в глазах всего окружающего мира.

— Да, я это понимаю. Но умел ли он рисовать?

— О да, он умел рисовать. У меня здесь нет ничего, что бы вам показать, во всяком случае, ничего оригинального. Мальчиком он большую часть своего свободного времени проводил, копируя великих художников, как это делают флорентийские студенты. Одна очень интересная работа у него была... Я попросил подарить ее мне. Картина поразила меня. И поражает до сих пор. Будьте любезны, включите свет вон там, возле балконной двери, и вы сами все увидите.

Сжимая фуражку в руке, инспектор прошел в конец заставленной комнаты. В темноте он ударился бедром об угол стола, заваленного книгами и папками с документами. Точно как в кабинете у прокурора, только там кучи книг свалены еще и на полу. Нужно пробираться с осторожностью. Прорезь яркого света между приоткрытыми жалюзи лишь подчеркивала полумрак комнаты.

— Выключатель слева.

Инспектор взглянул на картину и тоже поразился. «Концерт». ^[8]

— Вы знаете эту картину... Ну конечно, ведь ваш участок расположен в палаццо Питти. Вы говорили, но я забыл. Должно быть, вы хорошо знакомы с галереями.

— Нет-нет... Я знаю лишь несколько картин... Эту я помню, потому что после реставрации полотна проводилась специальная выставка. Мне приходится посещать подобные мероприятия. Но... Юноша слева, тот, что в шляпе, украшенной перьями... У него лицо не прорисовано.

— Да. Если вы вглядитесь, то увидите едва заметный набросок лица. Джейкоб оставлял лица напоследок, потому что, по его словам, их сложнее всего писать. Потом он так и не прорисовал это лицо так же, как не закончил писать то, над чем работал в тот период.

— Именно тогда он перестал писать?

— Да.

— Вы повесили эту картину как своего рода упрек Джейкобу?

— Я не задумывался над этим, но, полагаю, в некотором смысле вы правы. Все же я был старше его всего на два с половиной года, учился на первом курсе юридического факультета. Понимаете, мне повезло больше, чем Джейкобу. У моих родителей было немного больше денег, чем у его, и их замыслы относительно моей будущей профессии совпадали с моими. Вряд ли я мог осуждать его. Я даже понять его не мог. Не знаю, понимал ли я его по-настоящему, хотя, как это всегда бывает, я тешил себя надеждой, что я был единственным человеком, кто приблизился к этому, за исключением Руфи. Но она его любила.

Вернувшись к кожаному креслу, инспектор на мгновение замешкался, обдумывая, сесть ему обратно или было бы разумнее предоставить возможность прокурору побеседовать с этим человеком. Безусловно, он много говорит, но где факты, где конкретные факты касательно смерти Сары? Решив оставить это дело прокурору, он вдруг услышал, как он сам спрашивает адвоката:

— Это непрорисованное лицо... На общем портрете этой семьи есть еще одно непрорисованное лицо... Конечно, я очень благодарен вам за оказанную помощь, но я так и не понял, где брат Сары? Она говорила о брате. И где еще одна картина Сары?

Клетки для подсудимых с железными прутьями были пусты. Они располагались вдоль стены напротив двери для прессы, в которую инспектор заглянул в зал в поисках прокурора. Он обнаружил его справа в первом ряду напротив судьи. Прокурор держался очень спокойно, в отличие от адвокатов, бурно споривших о чем-то рядом с ним. После перерыва возобновились слушания. Обернувшись к офицеру, инспектор сказал:

— Я думал, сегодня слушается дело об автостоянках мафии.

— В соседнем зале.

— О, тогда понятно, почему клетки пустые.

— Здесь слушается дело парня, которого выпустили из-под стражи, он убил проститутку, поджег ее кровать, а затем вернулся в камеру. После этого свидетеля судья объявит перерыв. Дальше должно быть зачитано заключение психиатра, но он не явился на заседание.

— Спасибо.

Как только слушания закончились, инспектор вошел в зал, но, пока он добирался до прокурора, к тому подошел мужчина в штатском, и они принялись увлеченно что-то обсуждать вполголоса. Отступив назад, инспектор ждал, пока они поговорят. Прокурор повернулся к выходу и заметил его.

— Что-то случилось? Как вы меня нашли?

— Позвонил к вам в управление.

— Судья перенес слушания на понедельник. Пойдемте, выпьем кофе. — Место прокурора за длинным столом было миниатюрной версией его кабинета. Он сгреб ворох бумаг в свой поношенный портфель и ослабил галстук на шее.

К тому времени, когда они перешли пылающую от жары площадь и добрались до бара, инспектор пересказал прокурору почти всю историю адвоката.

— Ну, он ответил вам?

— Насчет брата? Да, у нее есть брат.

— Значит, картина у него.

— Возможно.

— Два кофе, пожалуйста! Он может быть причастен к убийству Сары, например, если она хотела забрать картину. Что думает об этом адвокат?

— Ничего определенного. Он отдал мне вот это. Сказал, после смерти Сары хранить это в секрете не имеет смысла. — Из кармана форменного пиджака инспектор вытащил видеокассету в черном картонном футляре. — Он решил, что мы должны встретиться с Джейкобом Ротом.

— Гварначча! Вы что, хотите мне сказать, что он тоже еще жив?

— Нет-нет... Он умер. Он оставил эту запись для своей дочери Сары.

— Пошли. В соседнем с моим кабинете есть видеомагнитофон... Нет, подождите, я допью.

Они залпом выпили густой эспрессо и стали прокладывать себе дорогу на улицу сквозь шумную толпу входивших туристов.

— Вы на машине?

— Вон там припаркована.

— Если доберетесь до места раньше меня, этот кабинет слева от моего.

Шел дождь. Гроза закончилась, и небо просветлело, но все вокруг было еще укрыто пеленой легкого тумана, и, мягко капая на мокрую землю и листья, продолжал моросить мелкий дождь. Инспектор стоял в маленькой гостиной у застекленной двери, ведущей на террасу. Он наблюдал за дождем, ожидая, когда тот закончится, и пару раз, видя перед собой лишь туманную дымку, выходил на террасу, но частые капли сразу же покрывали его лицо, плечи форменного пиджака. Инспектор, словно кошка, не любил дождь. Человек, обязанный весь день находиться в форме, не может его любить. Нельзя спрятаться под зонтиком, нельзя снять промокшую форму и надеть что-то другое, пока она сохнет. Если уж вымок, так и ходишь мокрый.

Поэтому инспектор ждал, выглядывая в сад и время от времени выходя на дорожку, убедиться, кончился ли дождь. Инспектору очень хотелось подойти к пруду с лилиями. Птицы заливались мелодичной трелью, но дождь не прекращался.

Сегодня утром они с капитаном побывали в судебно-медицинском институте. В этой удушающей жаре кажется, будто это было несколько дней назад. Тело сэра Кристофера доставили туда днем ранее. Прокурор связался с его личным врачом, который был совершенно невозмутим.

— Безусловно, я обратил внимание на рану на голове. Сэр Кристофер перенес ряд микроинсультов, а несколько месяцев назад произошел более серьезный, в результате которого парализовало его правую сторону и нарушилась речь. Я предложил ему лечь в больницу, но эта мысль очень огорчила сэра Кристофера. Я не счел возможным настаивать. Мне сказали, что при нем постоянно находится молодой человек, студент-медик. В последнее время сэр Кристофер был прикован к инвалидному креслу, и единственное, что он мог выполнять самостоятельно, — это ползать. Другими словами, он мог переползать из кровати в инвалидную коляску, из коляски в кресло и так далее. Для чего-то более сложного или потенциально опасного — ну принять ванну, например, — ему требовалась помощь. Я предполагаю, он попытался сделать самостоятельно что-то подобное и, упав, разбил голову. Рану перевязали, и потом, чтобы осмотреть ее, мне пришлось снять повязку. Я обнаружил поверхностную ссадину, которая никак не могла послужить причиной его смерти. Пожалуйста, можете задавать мне любые интересующие вас вопросы.

Однако вопросы ни к чему конкретному не привели.

— Нет, я не осматривал левую руку и кисть, поскольку у меня не было на то причин. Могу сказать, что смерть наступила примерно за двенадцать часов до моего приезда к сэру Кристоферу. Его секретарь мне позвонил без чего-то восемь. У меня было два срочных вызова на дом, поэтому на виллу я приехал около девяти тридцати. Сэр Кристофер лежал в постели — там же, где его нашел ухаживавший за ним молодой человек, который, как обычно, зашел в комнату около семи тридцати утра. Тело находилось в естественной позе, постель аккуратно застлана. По всей видимости, последний инсульт произошел во сне. Я не заметил ничего подозрительного. В противном случае я бы обязательно предупредил соответствующие органы. В течение долгого времени сэр Кристофер тяжело болел, и его кончина, безусловно, не была неожиданной. Результаты вскрытия подтвердят причину смерти — инсульт, которому, возможно, сопутствовало кровоизлияние, вследствие чего ухудшилось состояние артерий.

Действительно, результаты вскрытия это подтвердили. Патологоанатом глянул на Маэстренжело, затем на инспектора поверх трупа, наполовину вытащенного из холодильника. Срезанный по кругу череп пришит обратно большими черными стежками.

— Что вы скажете о ране на голове? — спросил Маэстренжело.

— Рана поверхностная.

— А рука? Пальцы?

— Тут уже вопрос к вашему ведомству. Он не мог сломать руку, падая с кровати.

Вспомнив историю с Сарой Хирш, инспектор сказал:

— Ему нельзя было волноваться, нервничать, чтобы снова не спровоцировать инсульт. Он с детства страдал ревматизмом. Если кто-то напал на него, выкрутил, сломал руку, могло ли это... Ну, вы понимаете.

— Повысить его давление, участить пульс, ускорить блокаду и разрыв артерии? Вы об этом?

— Я... Да.

— Нет.

— Нет?..

— Без сомнения. Взгляните. — Патологоанатом приподнял холодное восковое тело. — То, что вы видите на спине, это трупные пятна...

— Минуту. — Капитан посмотрел на красные пятна затем на патологоанатома. — Вы можете подтвердить то, что он умер на спине?

— Я могу подтвердить, что он пролежал на спине в течение нескольких часов, возможно, почти сразу после смерти. Чтобы появились трупные пятна, должно пройти какое-то время. Если вскоре после смерти тело передвигают, тогда под его тяжестью кровь собирается в соответствии с новым положением тела. Что касается меня, я придерживаюсь следующего мнения: плечо было вывихнуто и пальцы сломаны уже после его смерти, при жизни реальных повреждений не было. Переломы и разрыв мягких тканей произошли после смерти. Зачем кому-то выкручивать руку мертвому человеку? Это штучки похоронных бюро.

— Нет, нет... — Эти огромные швы напомнили инспектору о той парикмахерше... Он не видел ее с тех пор, как они забрали Энкеледу из больницы, — Нет. Он позвонил мне и рассказал об этом. Отказался хоронить тело. Он бывший карабинер, понимаете...

— Ну, тогда я не смогу вам помочь. Иногда служащим похоронных бюро приходится выкручивать конечности, если труп сразу после смерти не был вовремя уложен в нужном положении и трупное окоченение не позволяет одеть тело.

— Он его не одевал, — подчеркнул капитан. — Он сразу позвонил нам. Мужчина предположительно умер в своей постели, скорее всего, во сне. Тело уже было уложено, когда его осмотрел его личный врач и засвидетельствовал смерть.

— Я уже сказал, это ваша работа. — Патологоанатом задвинул ящик обратно в холодильник.

Дождь все никак не прекращался. Инспектор ждал, теперь уже стоя на террасе под навесом. Он обнаружил, что, вместо того чтобы смотреть на затянутое туманной дымкой обманчивое небо, лучше наблюдать за листьями вьющейся розы и глицинии, которые были в его поле зрения. Можно заметить, как мелкие капли дождя легко шевелят листья.

Работа карабинера. Эта работа может принести столько бед, если ее не выполнять тщательно, и доставит еще больше хлопот, если ее выполнять.

Во всяком случае, этим делом занимался капитан Маэстренжело.

— Действуя на основе полученной информации, они должны были независимо от ситуации сделать все, что положено, чтобы установить обстоятельства смерти. Необходимо определить УСНС. — Он никогда не расшифровывал эту аббревиатуру: убийство, суицид или несчастный случай. — Стандартная процедура, — извинился он перед всеми, кого пришлось потревожить. Человек, идеально подходящий для такой работы.

Инспектор постарался бы сделать ее, даже не выезжая на место. После обеда за ним должен был заехать капитан. Пока инспектор ждал его, ему позвонили из кабинета прокурора и сообщили, что Ринальди вышел из дома и движется по виале Петрарка, за ним следует хвост в оперативной машине.

Когда инспектор объяснил, по какой причине он не может поучаствовать в слежке, трубку взял сам прокурор:

— Не волнуйтесь. Думаю, нам лучше держать его на длинном поводке. Позвоните мне, когда вернетесь, я сообщу, куда он пошел.

На вилле Л'Уливето ворота инспектору и капитану открыл молодой садовник, исполняющий в августе, как он объяснил, обязанности швейцара.

— Здесь полно народу, — сказал он, понизив голос. — Рад, что вы приехали. Честно говоря, я думал, что ради приличия они подождут, пока он умрет, но последнее время они совсем совесть потеряли, так что, я думаю, не стоит удивляться.

На этот раз уже инспектор сказал:

— Нам надо будет поговорить потом.

— Вы меня просто позовите. Они велели мне снова открыть оранжерею. Они ведь не сделали ему ничего плохого, да?

— Я не знаю.

— Я позвоню в дом, сообщу о вашем приезде. Пройдите через главный вход. Там конечно же тоже нет швейцара. Вам лучше быстрее попасть в дом, а то вон какие тучи набежали, сейчас опять польет.

За холмами слышались раскаты грома, ветер дул горячий и влажный. Когда инспектор и капитан, подъехав к дому, вышли из машины, на улице совсем потемнело.

Они были уже в зале, выложенном мозаикой, с его покрытым пылью фонтаном, когда раздались оглушительные раскаты грома и начался ливень. В темноте зала они знали, куда им идти. В доме не было прислуги, и свет струился только из комнаты слева, где прошлый раз инспектор заметил заплаканного юношу и медленно гладящего его Портеуса.

Из-за раскрытой двери слышались громкие голоса, не поднимавшиеся до крика, но властные и самоуверенные. Спросив разрешения, капитан первым зашел в комнату, инспектор последовал за ним, оставаясь на шаг или два позади.

В комнате наступила тишина, лишь дождь стучал в высокие окна. Официальные лица из департамента налогообложения, из министерств, занимающихся предметами изобразительного искусства, молчали вопросительно. Худой белокурый юноша, стоявший немного в стороне от всех, молчал испуганно. Однако ни капитан, ни инспектор не взглянули на этих людей. Все их внимание привлекли три человека в центре группы. Казалось, воздух вокруг них был наэлектризован. Это были Портеус, красивый молодой адвокат и Ринальди. Первые двое смотрели настороженно, но уверенно, а Ринальди даже вызывающе. Пока инспектор и капитан ехали по территории от ворот виллы до дома, у него было время, чтобы подготовиться к их появлению, но лицо его пылало огнем.

— Добрый день, синьор Ринальди, — сказал капитан. — Господа...

Каждый из них по-своему поприветствовал капитана. Хотя, возможно, Ринальди ничего не ответил. Инспектор его даже не слушал. На Ринальди он бросил лишь беглый взгляд. Большие глаза инспектора обшаривали огромную гостиную с ее пыльными парчовыми креслами и гобеленами. Он словно увидел в темноте дорожный знак, который так давно искал и который указывал ему на... Ренато Ринальди... «Дорогой Ренато, чей прекрасный вкус к живописи и скульптуре повлиял на меня, думаю, даже в большей степени, чем отцовский...»

Знак указывал ему на четвертое действующее лицо. Именно это лицо, изображенное рядом с портретом красивой женщины, написанным маслом во весь рост в ее саду, привлекло внимание инспектора, когда капитан начал свою речь.

«Когда вы зайдете в дом, взгляните на ее портрет в большой гостиной... самая красивая женщина, какую я когда-либо видел... Там также висит портрет моего отца...»

Этот портрет тоже написан маслом. Отец во весь рост в комнате в смокинге. Вот от кого инспектор не мог отвести глаз. Все еще молодой привлекательный Джеймс Роутсли в расцвете сил. Невозможно было не узнать эти черные глаза, ту решительность, которой наполнен пристальный взгляд. Без сомнения, это Джейкоб Рот.

— Налоговая служба попросила меня помочь оценить коллекцию, поскольку я знаком с ее компонентами, и конечно же... — объяснял что-то Ринальди.

Глубоко погрузившись в свои мысли и не отрывая глаз от лица Джейкоба, инспектор тронул капитана за рукав, прервав тем самым их беседу:

— Нужно позвонить прокурору.

Капитану было достаточно лишь взглянуть на инспектора. Ни на секунду не изменив своего обычного серьезного выражения лица, он попросил показать им комнату, в которой нашли мертвым сэра Кристофера, и, как только их провели туда, он попросил оставить их одних. В спальню их проводил Портеус, который явно не хотел уходить, однако, даже если он и собирался протестовать, одного лишь взгляда на инспектора было достаточно, чтобы он тут же удалился, закрыв за собой дверь.

Инспектор с трудом дышал. Запахи, звуки, образы всплывали у него в памяти. Лица живых смотрели на него пристально, безмолвные лица мертвых взирали укоризненно. Мгла и зловоние концлагеря, благоухание и свет цветущего сада...

Да, еще и капитану необходимо все объяснить, логически связать, произнести слова, нужно сказать так много слов...

Инспектор изо всех сил старался запечатлеть в памяти новый образ: небольшая комната, в суматохе сдвинута роскошная мебель, большая дубовая кровать, на которой до сих пор видны вмятины от тела ее несчастного владельца, покрывало отброшено к изножью. Рядом стояла инвалидная коляска. А вот и картина! Картина, принадлежащая Саре, уже не уменьшенная черно-белая копия, а живое, ослепительное полотно. Водяные лилии... «И если мне повезет увидеть, как раскрывается бутон...»

— Гварначча...

— Да. Я сам пытаюсь разобраться в этом. Мой сын как-то однажды показал мне что-то похожее в своем учебнике. Что-то вроде комбинированного кадра. Смотришь и видишь либо оранжевый силуэт чаши, либо черные силуэты двух лиц. Изображение постоянно меняется в зависимости от того, под каким углом смотришь на картинку. Но что самое необычное, даже на долю секунды нельзя увидеть обе картинки сразу. Не знаю, понимаете ли вы меня...

Капитан в недоумении взглянул на инспектора.

— Простите. Этот портрет в гостиной поразил меня, но я понял, что здесь нечему особо удивляться. Когда люди меняют имя, они всегда стараются взять с собой что-то из прошлого, правда? Иногда берут те же инициалы или берут такое же второе имя. Возможно, вы больше меня в этом смыслите.

— Гварначча, прежде чем сюда приедет прокурор, мне нужно... — попытался вставить капитан.

— Да. Роутсли. Мне сложно выговорить эту фамилию, но если посмотреть на ее написание... В конце концов, я видел, как она пишется... Это же его фамилия... Понимаете, о чем я, да? Его настоящее имя. Джеймс Роутсли, отец сэра Кристофера, это Джейкоб Рот. Он сколотил свой капитал, наживаясь на своих же друзьях, евреях, спасающихся от нацистов в тридцатые годы. Затем он, быть может, в Англии изменил имя, женился на богатой молодой женщине, привез ее сюда, потом у них родился сын. В то же время в доме своего отца над магазином на Сдруччоло-де-Питти он оставил беременную молодую еврейку. Сэр Кристофер и Сара были единокровными братом и сестрой. Не могли никак наследство поделить. Мы знаем, что случилось с Сарой, но... — Инспектор подошел ближе к кровати. — Что случилось с тобой?

Когда приехал прокурор, Портеуса и юного Джорджо пригласили описать события, сопутствующие смерти сэра Кристофера. С самого начала было ясно, что Портеус легко с этим справится. А вот мальчишка очень нервничал, говорил с большой осторожностью и только когда к нему обращались. Все остальное время он неотрывно смотрел на Портеуса, который отвечал на вопросы спокойно и уверенно. Все присутствовавшие стояли, в этой комнате никто не хотел садиться.

Оказалось, рассказывать особо было не о чем. Сэр Кристофер провел последний день в своей жизни точно так же, как и многие предыдущие. С помощью Джорджо он встал, как обычно, рано и провел первую половину утра на обеденной террасе, созерцая сад своей матери, его любимое место, к тому же на террасе очень удобно, поскольку она недалеко от этой комнаты. Когда на улице стало слишком жарко, сэра Кристофера перевезли в комнату, где паренек читал ему газеты. На обед он очень мало съел, но выглядел вполне нормально. Затем лег в кровать и немного поспал. Днем разыгралась гроза, и он не смог выйти на свежий воздух. Снова Джорджо читал ему газету, которую сэр Кристофер не мог самостоятельно держать, поскольку после последнего инсульта его правую руку полностью парализовало. Просмотрев с шести до семи, как он обычно это делал, кое-какие деловые бумаги, он съел легкий ужин, и Джорджо помог ему лечь в постель. На плохое самочувствие сэр Кристофер не жаловался. На следующее утро, придя в комнату около семи тридцати и раскрыв внешние ставни и двери на террасу, юноша обнаружил, что сэр Кристофер мертв. Он сразу же позвал секретаря. Безусловно, не так давно произошло ухудшение состояния здоровья сэра Кристофера, но тем не менее смерть наступила внезапно и была для всех ужасным потрясением.

— Ну конечно, — согласился прокурор.

— Понимаю ваше состояние, — произнес капитан, и оба они посмотрели на инспектора.

Что они хотели от него услышать? Весь этот рассказ и поведение парня... Инспектор наблюдал за выражением его лица, вспоминая, как он плакал в тот день. Теперь он напуган, напуган и измучен. А вот Портеус ничего не боится, говорит и говорит, уверен в себе, спокоен. Так зачем же лгать? На этот вопрос может ответить лишь мальчишка.

— После того как вы оставили его в тот вечер, что он делал? — поинтересовался инспектор.

— Думаю, — Джороджо взглянул на Портеуса, — он спал.

Инспектор тоже обернулся к Портеусу:

— А ночью?

— Что, простите? — удивился Портеус.

— Об этом мне следует спрашивать у... Джорджо, правильно? Я вам должен задать этот вопрос. Я так понимаю, что сэр Кристофер полагался на вас, если ночью ему надо было встать.

— Да.

— Как это происходило? Где вы спите?

Джорджо указал на служебную дверь, завешенную шелковыми драпировками на стене.

— Там в коридоре есть небольшая комната, где я сплю, и ванная.

— А шнурок от колокольчика вот здесь, возле маленького столика? Так далеко от кровати?

— Нет. То есть да. Это звонок на кухню. Сэр Кристофер пользовался медным колокольчиком. Я очень хорошо его слышал. Он и на улицу его с собой брал, на тот случай если я ему понадоблюсь.

— А в эту последнюю ночь он вызывал вас?

— Я... Нет... Не припомню такого. — Лицо мальчишки вспыхнуло огнем, он попытался перехватить взгляд Портеуса, но никакой помощи с его стороны не дождался.

— Вам не показалось это несколько странным? Или он никогда не будил вас ночью?

— Обычно будил, да.

— Один раз за ночь? Или два? Как обычно бывало?

— Два. — Шум дождя почти заглушил его слова.

— Вы сказали два раза?

— Да.

Инспектор понял, что у мальчишки пересохло во рту, и немного ослабил хватку.

— Доктор сказал, что сэр Кристофер был мертв уже более двенадцати часов, когда он приехал сюда, так что это вполне может объяснить, почему он не позвал вас ночью. Вы согласны, капитан?

Джорджо облегченно выдохнул — громче, чем отвечал.

— Большое спасибо вам обоим, — сказал капитан. — Теперь мы можем оставить здесь инспектора, чтобы он осмотрел комнату и составил необходимый протокол. Или, может быть, вы хотите?.. — Подняв брови, он вопросительно посмотрел на прокурора.

— Нет-нет, мне все ясно, — отозвался прокурор. — Давайте не будем мешать инспектору и дадим ему возможность подготовить протокол. Бюрократия — проклятие нашей жизни.

Все направились к дверям, Джорджо в конце процессии. Дойдя до двери, парень почувствовал, как на плечо ему легла тяжелая рука.

— Джорджо? Могу я называть тебя Джорджо? — спросил инспектор.

— Да...

— Ты извини, но я не могу вспомнить твою фамилию... И, если уж совсем честно, не знаю, как правильно произносится твое настоящее имя... Дай им пройти, пусть уйдут. Ты ведь не очень торопишься, верно?

— Не очень.

— Останься и помоги мне здесь. Покажи мне колокольчик, о котором ты нам рассказывал.

Юноша сразу обернулся к прикроватному столику. Украшенная мозаикой шкатулка, ночник, наполненный водой графин и насаженный сверху на пробку стакан, перевернутый вверх донышком.

— Да... Я тоже подумал, что он должен лежать на столике, но колокольчика здесь нет, — заметил инспектор. — Интересно, куда же он подевался. Как ты думаешь, может, его в суматохе переставили куда-нибудь?

— Да. Да, наверно... Простите, я... Мне надо в туалет.

Инспектор убрал руку, и Джорджо направился к маленькой потайной двери, при этом было видно, что он все еще ощущает тяжесть у себя на плече.

— Одну минуту... Извини, но не мог бы ты сказать мне еще кое-что... Какие бумаги просматривал сэр Кристофер в тот последний вечер? Вообще-то я знаю, что значит парализованная правая рука. У моей матери было то же самое. Не могла держать газету, не могла собрать бумаги вместе. Для этого нужны две руки. Полагаю, все это за него делал ты.

— Я.

Инспектор подошел к Джорджо и положил свою большую руку на бумаги, лежавшие на маленьком столике. В комнате было слишком темно, чтобы можно было разобрать, что это за бумаги.

— Полагаю, все его документы должны лежать здесь, его страховой полис... Если учесть состояние его здоровья... Это он?

— Да. Это страховой полис.

— Хорошо. Можешь идти. Я подожду тебя. — Инспектор поднял руку и включил небольшую настольную лампу. Бумаги оказались перечнем банковских счетов.

Инспектор вышел из комнаты, уверенный в том, что мальчишка пробудет какое-то время в туалете. Бедняга выглядел скверно. К счастью, вся группа стояла и разговаривала в центре зала у сухого фонтана.

— Прошу прощения. — Разговор сразу оборвался. — У меня к вам вопрос. — Инспектор смотрел прямо в глаза Портеусу. Что это его так позабавило? В любом случае инспектора не волнует, кажется ли он смешным Портеусу. Ему нужен ответ. Очень простой ответ. — Я хочу спросить... Вы сказали, что сэр Кристофер просматривал в тот вечер бумаги, а парнишка не может вспомнить, что это были за бумаги. Все-таки вы его секретарь, и я подумал, наверняка этими вопросами занимались вы... личные дела и так далее. Так сэр Кристофер просматривал старые письма своей матери, которые лежат там на столике? Джорджо подумал, что так оно и было, но я решил уточнить у вас.

— Вы правильно поступили. Да, он просматривал письма своей матери. Мы хотели разобрать их и решить, какие нужно уничтожить, а какие сохранить. В связи с ухудшением состояния здоровья сэр Кристофер старался все привести в порядок.

— Хорошо. Я понял. — Инспектор повернулся и пошел. Он знал, что никто у него за спиной не произнес ни слова. У него мелькнула мысль, что надо было извиниться... Или он все-таки извинился?

Инспектор вернулся в маленькую гостиную до того, как Джорджо вышел из ванной, мигая маленькими глазками на мокром вытянутом лице. Этот парень своей худобой напомнил ему Тото, когда у того были серьезные проблемы, хотя волосы у Джорджо намного светлее.

Теперь инспектор уже мягче положил ему руку на вздрагивающее плечо.

— Все хорошо. Не бойся меня, не надо. Ты мне веришь? Посмотри на меня. Ты мне веришь?

— Верю.

— Тогда, ради всего святого, расскажи мне, что произошло.

Небо прояснилось, но мелкий дождик все еще накрапывал. Инспектор снова попробовал выйти из своего укрытия. Он очень любил запах сырой земли и именно сейчас он думал о ромашках, выглядывающих неподалеку из высокой, насквозь пропитанной дождем травы. Его мать собирала ромашки в поле и развешивала сушить букеты, чтобы потом обрывать засушенные головки, похожие на маргаритки, и заваривать ромашковый чай. Тереза покупает такой чай в пакетиках и добавляет туда мед, когда он неважно себя чувствует. Каждому нужен друг. Плохо жить в одиночестве. Каждому нужна семья. Печально — ужасно печально — в истории сэра Кристофера Роутсли то, что, если бы он вовремя понял, что его так называемые друзья хотят изолировать его ради своей собственной выгоды, у него была бы настоящая семья. — Сестра, настолько нуждавшаяся в человеке, за которым она могла бы ухаживать после смерти своей матери, что она даже «одолжила» соседского ребенка, бедный родственник, уважавший его и ухаживавший за его садом, молодой Джорджо, бесконечно благодарный ему за то, что его спасли от ужасов войны в Косове, единственный, кто переживает из-за смерти сэра Кристофера. Теперь инспектор знает причину его горя. Он был бы рад покончить со всем этим и уйти от гнетущей печали, от мелких назойливых капель дождя на лице. Ему лучше зайти в дом и подождать там, пока закончится дождь, обдумать слова Джорджо.

— Он плохо себя чувствовал в тот вечер, когда я оставил его. Он не хотел, чтобы я уходил. Он...

— Джорджо, подожди. Сядь. Ты весь дрожишь. Вот сюда за столик. Нет, я постою. Не беспокойся. Продолжай, я тебя слушаю. — Инспектор не хотел угрожающе стоять над мальчишкой или сидеть напротив него, словно на допросе. К тому же, прохаживаясь по комнате взад и вперед, он мог легче воссоздать по рассказу Джорджо всю историю. Инспектор остановился у кровати, глядя вниз на вмятину на подушке.

— Он протянул ко мне свою левую руку, пытаясь что-то сказать, но не смог ничего произнести. Я знаю, что он хотел сказать. Портеус заставил меня уйти. Он оттолкнул меня и взял сэра Кристофера за руку, но ему нужен был я. Только я всегда понимал, что он пытался сказать.

— Ты любил его?

— Я очень его любил, да, потому что он был добр ко мне. До инсульта сэр Кристофер много со мной разговаривал, расспрашивал меня о моем детстве. Я рассказал ему, что моего отца убили, и это его очень тронуло. Моя мать отдала все, что у нее было, чтобы я смог уехать из страны. Последнее, что она сказала: «Забудь. Уезжай. Начни новую жизнь». Я хотел начать новую жизнь, я и сейчас хочу, но... Мне одиноко... Со времени бомбежки я ничего не слышал о своей семье.

Я попытался пристроиться в приюте. Симпатичная женщина-полицейский расспрашивала меня о моем прошлом. Я хорошо говорю по-итальянски и немного знаю русский. Я учился в медицинском колледже в Белграде до начала военных действий, до того как я бежал из дома... Эта дама из полиции дала мне номер телефона адвоката сэра Кристофера. Сказала, что они берут к себе молодых людей. Она предупредила меня, что ради своей выгоды они пользуются тяжелым положением таких, как я. За долгие часы работы они практически ничего мне не заплатят, но зато они оформят мне разрешение на пребывание в стране. Так было бы быстрее и проще, чем пытаться оформить документы через приют, и я мог подыскивать для себя что-то получше. До того как я поселился здесь, я мыл полы и чистил туалеты в школе танцев. Это было почти полтора года назад. Я не могу туда вернуться! Они отправят меня обратно?

— Не беспокойся об этом.

— Клянусь, я не крал эти запонки, которые они нашли у меня в комнате. Я знаю, кое-кто из прислуги думает, будто это я украл. Экономка, например, и несколько садовников. Я слышал, как один из них сказал, будто я албанец и что албанец — это то же самое, что и вор. Это было даже еще до того, как Портеус объявил, что некоторые из украденных вещей были найдены в моей комнате, когда карабинеры приходили второй раз на следующий день после того, как вы беседовали с сэром Кристофером. Может, они и нашли эти вещи у меня в комнате, но я их туда не прятал.

— Нет-нет... Они вообще ничего не находили.

— Они сняли отпечатки моих пальцев, а потом в тот день вы вернулись с ордером... С ордером на мой арест, так мне сказали. Секретарь сэра Кристофера обещал мне, что избавится от вас, скажет вам, что сэр Кристофер не будет предъявлять обвинений, потому как ничего не знает. А если ему все рассказать, это его так расстроит, что ему станет намного хуже. Он сказал мне, чтобы я не переживал, что они с адвокатом сэра Кристофера не бросят меня в беде.

Я никому не рассказывал об этом, кроме Джима, парнишки из Англии, который работает в саду. Мы с ним ровесники и иногда ездим вместе во Флоренцию. Он сказал, что они просто пытаются меня запугать, чтобы я не разболтал о том, что здесь творится. Еще он сказал, что, если бы вы действительно нашли запонки в моей комнате, вы бы сами объявили об этом и допросили бы меня.

— Именно так бы мы и поступили.

— Джим сказал, что вы меня не подозреваете. Но он думал, и старший садовник тоже думал, что эта кража расчесок на самом деле организована для синьоры Хирш, единокровной сестры сэра Кристофера. Портеус со своими людьми считали, будто это она все подстроила, потому что у нее нет доказательств их родства, а из его расчески можно взять пару волос и провести анализ ДНК. Они могли это сделать, ничего не рассказывая сэру Кристоферу. Если она самозванка, результаты обследования вывели бы ее на чистую воду. Потом они уже вроде отказались от этой идеи. Конечно, ведь синьора Хирш умерла, и теперь в этих действиях нет смысла.

— Это все чепуха, сплетни. Они украли эти безделушки, потому что ты в твоем положении мог легко избавиться от них. Им нужен был ты, понимаешь? Они хотели изолировать сэра Кристофера дома, где могли бы манипулировать им, ведь он слабел с каждым днем. Они не хотели нанимать сиделку, постороннего человека, который мог дать против них показания. Они хотели запугать и привязать тебя к дому.

— Но экономка слышала...

— Возможно. Может быть, у них возник такой план, когда расчески попали к ним в руки. Все же это не более чем болтовня. Они знали, что Сара Хирш приходила сюда. Сэр Кристофер наверняка сказал им, что она действительно его единокровная сестра. Они должны были понять, что она не самозванка. Ты видел ее здесь?

— Мы все ее видели. Она регулярно приходила и пила чай в саду. Я был с ним, когда он увидел в газете статью о том, как ее нашли мертвой, и сразу после этого у него случился приступ. Он встал из кресла, в котором сидел в саду, и, опираясь о трость, сделал несколько шагов, а я подвез ближе его коляску. Сэр Кристофер выпустил трость из рук и упал. Он был в сознании и изо всех сил пытался что-то сказать, но ему было трудно дышать, и лицо перекосилось. Через пару дней он говорил уже немного лучше, но больше он никогда не вспоминал о своей сестре. Иногда он рассказывал мне о своих родителях.

Инспектор подошел к столу, разглядывая фотографию в серебряной рамке, стоявшую на столе.

— Это его дедушка и бабушка по материнской линии. Они жили в Англии. Когда я рассказал ему о своем отце, он ответил, что его отец никогда с ним много не разговаривал. Я думаю, сэр Кристофер разговаривал со мной, потому что рядом с ним никого больше не было, к нему приходили только по делу. После самого серьезного инсульта Портеус с адвокатом и этот мужчина, который время от времени приходит посмотреть картины и скульптуры, заходили к нему в комнату, только когда надо было подписать какие-нибудь документы. Наверное, потому, что он не мог больше четко говорить. Я почти всегда его понимал. Правда, не мог разобрать всех его слов, но я всегда знал, чего он хочет. Из-за шума наверху кровать сэра Кристофера перенесли на первый этаж.

— Какого шума?

— Нам надо было вынести некоторые скульптуры и картины в оранжерею. Двери оттуда открываются как раз на дорогу, и так гораздо удобнее их вывозить. Сказали, что эти работы нужно отправить на реставрацию.

— Понятно. И ты, должно быть, подозревал, что они воруют у него эти картины. Теперь уже нет смысла расстраиваться по этому поводу. Они уже больше не смогут причинить ему вред.

— Не в этом дело. Меня огорчало то, что я был ему нужен, а я всякий раз должен был уходить и помогать им. Каждое утро я вывозил его на коляске на террасу или спускал вниз в сад его матери и оставлял его там... Они меня заставляли. В саду, когда он смотрел на пруд с лилиями, ему было спокойнее, чем где-либо еще. Если мне приходилось после обеда оставлять его в комнате, он начинал нервничать. Из этого окна открывается прекрасный вид, но в комнате темно даже днем. Думаю, поэтому тут прохладнее, но здесь очень тоскливо. Он ничего не мог здесь делать, ни читать, ни... Совсем ничего. Он мог здесь только весь день сидеть в коляске. И что я ему читал, тоже неправда. Я бы охотно ему читал, но Портеус со своими людьми говорили, что им нужна моя помощь в доме... и... Вы никому не скажете? Сэр Кристофер был настолько подавлен ухудшением здоровья, что перед смертью тронулся умом. Никто не должен об этом знать, и они не хотели, чтобы кто-то узнал об этом. Они продолжали приходить к нему в комнату и подписывать документы. Он не мог читать и осознавал происходящее лишь в редкие моменты. В такие минуты он плакал. Наверно, потому что не мог разговаривать. Вы себе не представляете...

— Представляю. Моя мать после инсульта была в таком же состоянии. Она все время плакала, просила, чтобы ее отвезли домой. Она прожила в этом доме более шестидесяти лет, но после инсульта помнила лишь дом, где жила в детстве.

— Чаще всего сэр Кристофер просил отвезти его как можно ближе к пруду с лилиями. Он не понимал, когда я пытался объяснить ему, что на улице слишком жарко. Он указывал левой рукой на эту картину, пытаясь что-то сказать. Здесь изображены водяные лилии Моне. Ему очень нравилась эта картина. Наверное, когда я оставлял его одного, он часами смотрел на нее. Часто я извинялся, когда отвлекал его от картины и отвозил в ванную и тому подобное, а потом возвращался посмотреть, все ли у него в порядке. Бывало, что он сидел там же, где я его оставил два или три часа назад, он не спал, просто смотрел на картину. Или на стену. Однажды я нашел его вон там. Он хотел открыть левой рукой дверь на террасу, но задвижка здесь слишком тугая и, чтобы ее открыть, нужно встать. Начиналась гроза, в комнате стемнело, как сегодня, и сэр Кристофер рыдал, может быть, от досады или, может, от испуга. С тех пор я стал оставлять ему лампу включенной. Однажды в самый разгар грозы ему удалось, взявшись за ручку двери, встать на ноги и открыть дверь. Он выехал на коляске на террасу и, вымочив в дождевой луже туфли и носки, начал смеяться. Порой он был словно ребенок.

Инспектор подошел к двери, ведущей на террасу.

— Он мог сам катить коляску?

— О да. Коляска приспособлена под левую руку. Ему просто надо было поворачивать вот этот внешний обод. Здесь остались следы... царапины...

— Продолжай.

— Они мне сказали: «Отпросись на ночь. Поезжай во Флоренцию». Это был приказ. У меня и правда не было выходных больше месяца. Портеус сказал, что он останется с сэром Кристофером, и он был с ним в комнате, когда я уходил. Я поехал на автобусе. Ничего особенного не делал. Поел пиццы, побродил немного. Я, как приехал, мало что видел во Флоренции, а потом уже смотрел на город только отсюда, сверху. У меня было какое-то странное ощущение, может, потому, что в тот вечер внизу в городе было очень сыро и жарко, или из-за огней прожекторов и такого большого количества прогуливающихся туристов... На пьяцца делла Синьория выступал пожиратель огня... Я не знаю, просто все казалось каким-то ненастоящим. То и дело все вокруг озарялось зарницами. Я выпил пару стаканов пива с пиццей, так что, может, я немного захмелел, и еще я очень нервничал.

— Почему ты нервничал? Ты понял, что в этот вечер ему стало хуже?

— Да. Он весь день ничего не ел. Он не разрешил мне одеть себя. Не хотел выходить на улицу. За завтраком и обедом он плакал и держал меня за руку, пытаясь сказать мне что-то, но смог лишь выговорить: «Боль...» Яспрашивал, где ему больно, но в ответ он только плакал. Я думаю, он не знал, что у него болит. Вся правая сторона его тела потеряла чувствительность. Видите, у него на коляске под правой рукой лежит поддерживающая подушка. Однажды я нашел его вон там, возле стола. Его правая рука, привязанная к подлокотнику, чтобы не падала и не травмировалась, застряла под столом. Ему было больно, он обливался потом, но не высвободил руку, потому что не понимал, откуда эта боль. В тот день я говорил Портеусу, что сэру Кристоферу плохо. Два раза ему говорил, но доктор так и не пришел. Не знаю, вызывал ли он его.

— Нет, не вызывал. Расскажи мне, что произошло, когда ты вернулся обратно.

— Я знаю, они хотели, чтобы я вернулся очень поздно, но тогда начался дождь и к тому же последний автобус уходит в час десять. Подъезжая к вилле, я видел свет в оранжерее и припаркованный у ворот грузовой мотоцикл. Тогда я понял, какую глупость я совершил. Я предупредил их о том, что он умирает, и заставил таким образом поторопиться с вывозом картин. Если бы я промолчал... Да, я знаю, он все равно бы умер, но не так, не так... Нет! Нет, я должен... Должен был...

— Все хорошо. Все хорошо. Успокойся. Сделай глубокий вдох. Дыши ровно. Вот так лучше.

— Они хотели подготовиться к его смерти. Понимаете, подготовиться к тому моменту, когда придут эти люди, которые стоят там, в зале, и начнут составлять опись и все проверять. Я думаю, что я должен был все рассказать Джиму... Он не из тех, кто говорил, что все албанцы бандиты. Он всегда дружелюбно ко мне относился. Если бы я рассказал...

— Ты был не в том положении, чтобы делать что-нибудь. Не мучай себя. — Легко сказать, подумал инспектор.

— Да, извините, я знаю, вы правы. Джим, не вставая, впустил меня. Он услышал мой голос и нажал на кнопку. Я зашел в дом через кухню. Они меня не заметили. Я видел их внизу в оранжерее, Портеуса, адвоката и двух грузчиков, они постоянно сюда приходили. Я зашел в комнату через маленькую дверь для прислуги. Я думал, вдруг он меня зовет, может, ему надо встать. Его не было в комнате. Я оставил его коляску слева от кровати, но ее тоже не было на месте. Дверь на террасу была открыта. На улице все еще лил дождь. Я точно знал, куда он мог попытаться уехать. Быть может, он хотел умереть там, у пруда с лилиями, где ему всегда было так спокойно. Но он не мог сам туда добраться. Он не мог спуститься по дорожке, ведущей в сад, должно быть, он просто выехал на террасу.

— Покажи мне, — попросил инспектор.

Джорджо не хотел выходить на улицу, но инспектор настойчиво потянул его за собой. Он и сам не горел желанием мокнуть под дождем, но выйти на террасу надо было обязательно, сделать это сейчас, пока в комнате снова не появились прокурор, капитан, секретарь, все, кто мог прервать их разговор. Инспектор и Джорджо прошли под аркой, увитой розами, мокрый гравий скрипел у них под ногами, мокрые листья хлопали их по плечам. Справа в тумане, вытянув руку вверх, стояла мокрая статуя в развевавшихся мраморных одеждах, будто пыталась остановить дождь или что-то еще. Вокруг покачивались блестящие лавровые листья, с которых ручьями лилась дождевая вода.

— Он лежал здесь под дождем, словно сбежавшая кошка, которую оставили умирать на дороге. Коляска лежала, опрокинутая, на земле лицом к оранжерее. Все лампы там были включены. Он все видел.

— Да, — согласился инспектор. Огромные двери оранжереи были открыты. Он находился достаточно далеко, но вполне можно разглядеть лица и узнать хорошо знакомых людей. Особенно друзей. — Да, я все видел.

— Потом пока они... возились с ним, я закрылся у себя в комнате и пытался убедить себя в том, что сэр Кристофер, как в прошлый раз, просто впал в детство, когда открыл окно, вымочил ноги в луже и смеялся. Я пытался обмануть себя. Он знал, что он болен. Он знал, что меня нет в доме. Он взял с собой колокольчик, потому что его нигде нет, и я не знаю, где он. В темноте я не смог найти колокольчик. Должно быть, сэр Кристофер услышал какой-то шум. Боль не давала ему спать. Он выехал на террасу и наверняка увидел их. Своих друзей. Понимаете, я уверен, что в тот момент сознание его было ясным. Чтобы встать из коляски, особенно когда отталкиваешься только одной рукой, нужно сначала поднять подножки, спустить ноги на землю и затормозить колеса. Он все сделал правильно. Он умер стоя, глядя на своих друзей. Должно быть, падая, он схватился за левый подлокотник кресла. Видите, на направляющем колесе остались царапины. Он потянул за собой коляску и опрокинул ее. Он так и держался за колесо. Промокший насквозь и окостеневший.

— Ты дотрагивался до него?

— Только пощупал пульс на шее, но я и так уже понял... И его рука, левая рука. Ее нельзя было оторвать от колеса. Я нащупал его глаза. Они были открыты, и их заливал дождь, поэтому я их закрыл.

— Ты не пытался его поднять?

— Нет. Я знаю, какой он тяжелый, даже когда еще был жив. Я пошел к Портеусу и все рассказал. Они как раз переносили картину в оранжерею. Думаю, они были вне себя, когда узнали, что их видели. Они оставили меня стоять там, пока сами шептались о том, что им теперь делать. Я и сам был напуган, но они вообще впали в панику. Они велели мне идти к себе в комнату и прийти к сэру Кристоферу, как обычно, утром в семь тридцать.

Они потом долго заносили его в комнату и возились с ним. Я накрыл голову подушкой, чтобы ничего не слышать. Я всю ночь не спал. Я одеревенел от холода. Только потом понял, что весь мокрый, потому что лег в постель, не раздевшись. Я только разулся.

— Ты и сейчас дрожишь от холода. Пошли обратно в комнату, — перебил его инспектор.

Небо немного просветлело, но в комнате стало еще темней.

— Здесь можно включить еще лампу? О, замечательно. Тебе надо переодеть рубашку.

— Да ладно, ничего страшного.

Инспектор открыл дверь в коридор, откуда можно было пройти в туалет и в спальню Джорджо.

— Ты слышал, что происходит в этой комнате, когда лег в кровать? Ты понимал, что они там делают?

— Пожалуй, да. Поэтому я накрыл голову подушкой, чтобы не слышать. Я слышал их голоса, но не мог разобрать слов. После они ушли. Я так и остался лежать с подушкой на голове, а в ушах звенела тишина. Потом начали петь птицы. Через какое-то время зазвонил будильник. Все вроде было нормально, но я знал, что это не так, словно в кошмарном сне. Я не заходил к нему в комнату, я вышел на кухню и ждал там, глядя в окно. Пришла кухарка. «Ты сегодня рано. Сделать ему чай?» — спросила она. Я сказал: «Нет. Он умер». Специально так сказал, чтобы она первая позвонила секретарю. Я не крал вещей его отца.

— Конечно нет, — сказал инспектор.

— Потом я сидел рядом с ним, пока не приехал доктор. Они надели на него голубую пижаму. Она ему не нравилась.

Апелляционный суд признал виновными грузчиков Джанфранко Джусти и Пьеро Фаласки, каждый из которых получил по четырнадцать лет. В суде первой инстанции Ринальди был осужден вместе с ними, однако в связи с отсутствием информации о Джейкобе Роте и снимков картины Моне заявление грузчиков о том, что Ринальди был заказчиком преступления, а также все предоставленные улики были признаны неубедительными, и после подачи апелляции приговор был отменен.

— Полагаю, вас это не удивило, — сказал инспектор. Они ехали с прокурором за город, и настроение у него было замечательное.

— Первое правило счастливой жизни, — произнес прокурор. — Как только закончил дело, забудь о нем. Вы сами, наверно, тоже не очень-то удивлены. Нам еще повезло, что его признали виновным хотя бы в первой инстанции. У него был хороший адвокат, а у нас ни черта не было... Самое главное, не было мотива преступления. Думаю, мы оба согласимся с тем, что удовольствие видеть Ринальди за решеткой не идет ни в какое сравнение с радостью от успеха адвоката Умберто д'Анконы. Вы же знаете, его контора постаралась на славу. Я мог бы отклонить апелляцию, но в моих интересах ее принять. Вы видели статью в цветном приложении в прошлую пятницу — «Сезанн вернулся к дочери коллекционера»? Не могу себе представить, чтобы у меня было столько энергии, сколько у д'Анконы, даже если я доживу до его возраста. У меня и сейчас ее столько нет. Уж не знаю, как вам, но мне разглашение грехов Джейкоба Рота не доставило бы столько радости, сколько рассказ милейшего Ринальди о том, что творилось на вилле все эти годы. Хорошенький триумвират! Портеус, Ринальди и этот вкрадчивый молодой адвокат. Каждый из них, как мог, старался пробраться в попечительский совет, чтобы заполучить право управления виллой, да еще и имуществом матери сэра Кристофера.

— Вообще-то, нам мало что известно, — заметил инспектор. — Никто никогда не узнает, сколько пропало картин и скульптур, не занесенных ни в какие каталоги. Одни исчезли после смерти Джейкоба, другие — когда сэра Кристофера переселили на первый этаж, не говоря уже о нашумевшем «большом ограблении». Помню, когда я впервые приехал на виллу, сэр Кристофер рассказывал мне, что верхний этаж напоминает пещеру Аладдина.

— Серьезно? А ведь когда мы с Маэстренжело поднялись туда, помещение отнюдь не производило такого впечатления. Хотя кое-какие следы прошлого можно было заметить. Например, картины не совпадали по размеру с выцветшими пятнами, оставшимися от работ, висевших там раньше. Я еще подумал: какая глупая оплошность.

— Им было все равно. Портеус мог переставлять статуи и перевешивать картины, как ему заблагорассудится. Хотя сотрудники налоговой службы пока еще не отказались от намерений детально изучить коллекцию, и тут помощь молодого садовника просто бесценна.

Джим явился в полицейское управление на Борго-Оньиссанти, как обычно, бодрый и готовый делиться своими соображениями.

— Знаете, я думаю, и старший садовник со мной согласен...

С помощью роскошного альбома, некогда полученного капитаном в подарок, им удалось идентифицировать несколько ваз и статуй, которые не были внесены в каталог, но, несомненно, раньше находились в саду. Фотографии для альбома были сделаны несколько лет назад еще при жизни Джейкоба.

— Конечно, — отметил капитан, — нам неизвестно, что именно Джейкоб и — или — сэр Кристофер продали, а что у них украли те, к кому они были более чем великодушны.

— В оранжерею дважды затаскивали картины, — рассказывал Джим. — А старший садовник говорит, что сэр Кристофер был связан завещанием своего отца, по условиям которого Ринальди получал только лишь узуфрукт, тогда как сэр Кристофер хотел бы оставить ему квартиру и магазин. Поэтому... после того, как сэр Кристофер тронулся умом, его адвокат и секретарь все продали Ринальди за гроши. Корявая подпись под непрочитанным контрактом такая же, как под сфальсифицированным завещанием, и дело в шляпе. Никто ничего не узнает.

Они верили ему, но как все это доказать?

По крайней мере, прокурор, да и капитан тоже, до некоторой степени удовлетворили свое любопытство.

— Как это ни странно, но он ведь тогда улыбнулся, — продолжил прокурор беседу с инспектором в машине, — не сразу, а потом... Так, вот здесь я постоянно сворачиваю не туда, куда нужно... Надо быть повнимательней... Правильно свернул? Да... Вы видели, как он был доволен? Мне кажется, он даже гладил раму пальцем. Помните?

— Ну, — проворчал инспектор, нащупывая в кармане темные очки. Свежий весенний ветер разогнал дождевые тучи, и на небе выглянуло солнце, — не каждый день увидишь работу Леонардо в частной коллекции.

— Это точно, — согласился прокурор. — Рассматривая картины в галерее Уффици, испытываешь совсем другие чувства, правда? Не знаю, почему... Во всяком случае, эту вещь они уж точно не смогли бы украсть. Она зарегистрирована в министерстве, и ее пропажа привлекла бы слишком много внимания. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что бы было с Руфь и с детьми, если бы Джейкоб направил свою энергию и маниакальную решимость на то, чтобы стать художником?

— Им было бы ничуть не лучше, — твердо ответил инспектор. — Руфь все равно занимала бы второе место в его сердце, только не после Розы, а после живописи. Она точно так же принесла бы Сару в жертву прихотям Джейкоба, а сэр Кристофер так и был бы третьесортным художником-любителем. Зря, конечно, он пытался привлечь к себе внимание при помощи своих богатеньких именитых друзей. Лучше бы опирался на репутацию своего отца.

Прокурор поднял руку, сдаваясь:

— Забудьте, что я тут наговорил.

Сам же инспектор был вполне удовлетворен. Теперь он имел некоторое представление о повседневных проблемах богатых людей. В первую очередь — это денежные заботы. Поначалу все грандиозные идеи Джейкоба прекрасно воплощались в жизнь. Он купил эту виллу за гроши в те послевоенные годы, когда флорентийская аристократия начала распродавать свою недвижимость, боясь введения нового налогового законодательства и конфискации неиспользуемых земель. Он заключил выгодный брак и с помощью огромного приданого жены еще увеличил свой капитал. Правда, к моменту его смерти деньги уже закончились, и в последние годы, чтобы соответствовать уровню своих знаменитых гостей, сэру Кристоферу приходилось тратить состояние своей матери. Тяжелая болезнь была единственной альтернативой полному разорению. Триумвират, так называемое «правление трех», захватило власть во владениях Цезаря, где денег хватало лишь на скромное существование, и не было ни единой лишней монетки на серьезную реставрацию, необходимую после стольких лет небрежения. По закону они обязаны проводить реставрационные работы, поскольку вилла является зарегистрированным архитектурным памятником. В течение долгого времени ситуация была безнадежна. Им надо было продать все, что только было можно, в том числе квартиры над магазином Ринальди на Сдруччоло-де-Питти. Портеус и его люди старались заполучить все, что сэру Кристоферу досталось в наследство от матери, включая Моне. В такой ситуации меньше всего им нужна была неожиданно появившаяся дочь, заявляющая о своих правах на собственность. Прокурор сказал, что такие бессовестные люди обязательно нашли бы выход из ситуации, и оказался прав, поскольку теперь они избавились от необходимости обманывать сэра Кристофера и запугивать Сару Хирш. По условию попечительского фонда Джейкоба после смерти сэра Кристофера виллу должны использовать в качестве образовательного учреждения. Это условие можно трактовать абсолютно по-разному, поэтому было с легкостью решено организовать дорогостоящие курсы с проживанием, где прославленные знаменитости преподавали бы таким же богатым и ленивым наследникам огромных состояний, как те, что раньше приезжали сюда и праздно проводили время. Что касается упомянутого условия об обучении талантливых еврейских мальчиков, в частности, изобразительным искусствам, д'Анкону, единственного еврея в попечительском совете, в правление не избрали, и условие было забыто. Не мешало бы вспомнить о Джиме, который уцелел в этой истории, если можно так выразиться, и, конечно, о старшем садовнике, который все еще ухаживал за садом Розы, пропалывая его после дождя. Она любила свой сад и, несмотря на то что ей пришлось здесь выстрадать, она оставила его в надежных руках.

— Вы чувствуете в машине запах сигар? А вот моя жена уверена, что я бросил курить... Мы уже почти приехали. Должен заметить, вы не очень-то расстроились из-за того, что эта подлая троица вышла сухой из воды. Все-таки вы выполнили всю тяжелую работу.

— Я? Нет-нет... К тому же не все коту масленица.

— Что? Вы знаете что-то, чего не знаю я?

— О, нет. Ничего особенного. До меня время от времени доходят разные слухи. Я слышал, они снова за жалкие гроши наняли несколько бездомных мальчишек. Я так понимаю, что они выбирают мальчиков по внешним данным, не обращая внимания на то, есть ли у них приводы или судимости. По всей видимости, там опять начались ссоры. Если погода останется хорошей, они скоро начнут передвигать кадки с лимонами...

— Кадки с лимо... А, я понял. Думаете, наша помощь им не понадобится.

— Они не должны были выгонять этого мальчишку из Косова. Это золото, а не парень.

— Вы знаете, куда он уехал?

— Нет, не знаю. Мне лишь известно, что он очень расстроился из-за того, что ему не разрешили присутствовать на похоронах.

Проехав деревню, они свернули на узкую дорогу, спускающуюся в долину, затем по бездорожью стали подниматься в горы.

— К этому времени самые маленькие уже наверняка пообедали.

Так и оказалось. Ухоженные малыши с визгом подбежали к машине, размахивая руками и тыча пальцами одновременно в шести направлениях, показывая новую собаку, маленьких крольчат, наседку, школьный дневник, новый телевизор. Новички с осторожностью и в то же время с интересом наблюдали за происходящим.

Прокурор поприветствовал своего старого друга, «отца» этой большой семьи, и спросил:

— Где Николино? — Он рассказал инспектору об этом семилетнем мальчугане, пока машина поднималась в горы. Его изнасиловал отчим, который потом убил его мать. Толпа ребят расступилась, Николино вышел вперед и спросил:

— Ты кто?

Прокурор объяснил:

— Я слышал, тебя вчера привезли сюда, и решил приехать посмотреть, как ты тут устроился. Это инспектор Гварначча.

— Я теперь буду жить здесь. — Увидев форму, мальчик спрятался за «отца», который положил руку ему на плечо. — А это теперь мой папа.

— Очень хорошо. Мы бы еще хотели повидать Энкеледу.

— Я знаю, где она. Если хотите, я отведу вас.

— Спасибо.

Он повел их по тропинке, потом вниз по заросшему травой берегу, деловито объясняя, что это самый короткий путь и предлагая руку помощи обоим. Перед их глазами на мили вокруг расстилалась долина, где на ветру качались головки нарциссов. Чуть ниже на тропинке Николино остановился и зашептал:

— Она убирает у кроликов. Ей не понравится, если вы будете шуметь, там маленькие крольчата.

— Не волнуйся, мы не будем шуметь, — прошептал в ответ прокурор.

Впереди с левой стороны длинной вереницей растянулись кроличьи клетки. Дальше инспектор и прокурор пошли гуськом. Сначала они ее не заметили. Энкеледа в темной одежде неподвижно сидела на корточках. Прокурор остановился и, обернувшись, подождал, пока инспектор его догонит.

— Взгляните на нее.

Заменившая ходунки трость с квадратной опорой стояла у первой клетки, сама же Энкеледа сидела далеко впереди. Ее темные волосы отросли и мягкими детскими кудряшками красиво свисали на воротник. Склонившись, девушка с любопытством разглядывала крохотного коричневого с белым крольчонка, дрожащего у нее в руке, и крепко прижимала его к груди. Через секунду, почувствовав присутствие посторонних, она обернулась и увидела их. Оборачиваясь, она слегка пошатнулась. Инспектор, испугавшись, что она сейчас упадет, протянул ей руку. Она не поняла его и тоже протянула ему руку, чтобы он взглянул на ее маленькое сокровище. Осторожно, стараясь не уронить кролика, Энкеледа с улыбкой шагнула к инспектору.

Пока то да се, инспектор вернулся к себе в участок только в начале шестого. Он открыл дверь и с ключами в руках в удивлении замер в приемной.

— Да, это я. Давно не виделись. Узнаешь меня?

Разве можно не узнать Дори с ее роскошными белокурыми волосами и соблазнительными красными губами, даже несмотря на то что ее удивительно длинные и красивые ноги спрятаны под джинсами.

— Конечно узнал, но что ты здесь делаешь? Давай зайдем ко мне в кабинет.

Она молча сидела перед ним за столом. Инспектор спросил:

— Как твой малыш? Мальчик или девочка?

— Не знаю. Выкидыш на пятом месяце. Целую вечность не могла очухаться. Больше никогда.

— Мне очень жаль... Но не говори «никогда больше». Все пройдет, вот увидишь.

— Нет, не пройдет. Я больше не могу иметь детей, и тем лучше. Слушай... Закурить можно?

Он дал ей пепельницу. Дори зажгла сигарету и взглянула на инспектора с осторожностью и в то же время с уважением.

— Ты единственный человек, кто ко мне хорошо относился... Поэтому я хотела сама тебе все рассказать, иначе кто-нибудь другой скажет. Ты должен знать. Я возвращаюсь на панель.

— Что? Куда ты возвращаешься? А как же Марио?

— О, Марио... Господи... Представь себе, каждое утро без четверти восемь он несется на работу, а я должна убирать за ним и драить полы, а потом он является домой, и я должна готовить ему пасту, а он постоянно чем-то недоволен... У меня нет чистых рубашек, ты видела пыль под кроватью?.. А где второй носок? Ты опять забыла купить молоко... Нет-нет, я не могла вынести эту скуку. Так что я распрощалась и ушла.

— Обратно к Илиру?

— Почему бы и нет? Его сейчас выпустили, и он не прочь взять меня обратно в дело. Никто не приносил ему такой большой доход, как я, и он всегда хорошо меня одевал. Мы ели в ресторане каждый вечер. Я люблю весело проводить время, и он дает мне клиентов, с которыми я хорошо провожу время, понимаешь, о чем я? Я люблю шампанское и подарки. Я не собираюсь тратить свою молодую жизнь, надраивая пол в убогой тесной кухне для занудного прыщавого клерка, который думает, что заслужил право всю жизнь иметь чистые носки, потому что он был достаточно добр и вытащил меня из уличной грязи.

— Но что будет, когда ты состаришься?

— Ну, тогда все закончится, правда ведь? Я всегда говорю: живи, пока молодой. Я просто... Я хотела сама тебе сказать об этом. Я тебе очень благодарна. Я знаю, ты хотел как лучше. Ты злишься на меня? Злишься ведь, да?

— Нет, нет...

— Имеешь на это полное право. Я лучше пойду. Мне очень жаль. То есть я хочу сказать, мне неудобно перед тобой, а не перед этим придурком Марио. Только перед тобой. Я знаю, что ты делал все, что мог.

Напишите это на моей могиле, подумал инспектор, глядя ей вслед сквозь клубы сигаретного дыма.

Он бы хотел, чтобы Джорджо пришел к нему вместо того, чтобы исчезнуть. Его настоящее имя Дьёрдь. Больше инспектор ничего о нем не слышал, но он никогда о нем не забывал. Почему-то одна его фраза так и осталась у инспектора в памяти. «Они надели на него голубую пижаму. Она ему не нравилась».

Может, он вернулся домой в Косово? Там все еще продолжаются военные действия. Где бы он ни был, инспектор хотел, чтобы у него все сложилось хорошо.

Вы говорите по-немецки? (нем.)

Посреди источника прелестей... (лат.)

Гамилькар, отец Ганнибала, карфагенский вождь... (лат.)

Климент VII — Папа Римский с 19 ноября 1523 по 25 сентября 1534 г.

Узуфрукт — пожизненное право пользования чужим имуществом (в данном случае — недвижимостью) и доходами от него при условии сохранения его целостности и хозяйственного назначения.

ДЕЛАСЕМ (Dlegazione Assisteza Emigranti) — созданная по инициативе Папы Пия XII в годы Второй мировой войны сеть помощи иммигрантам, главным образом евреям. Активное участие в ее работе принимали монастыри.

Период движения за объединение раздробленной Италии (конец XVIII в. — 60-е гг. XIX в.).

Картина Джорджо Барбарелли да Кастельфранко, более известного как Джорджоне (1476/1477-1510) — одного из величайших мастеров итальянского Возрождения.