Маленькое живое существо спало в своей кроватке. «Как лабораторный зверек в клетке», — подумал Кавасима Масаюки. Он прикрыл ладонью настольную лампу, чтобы свет падал только на силуэт ребенка, оставляя комнату в темноте. Наклонившись пониже, он прошептал: «Быстро уснул». Когда беременность Йоко подходила к концу, и он все больше осваивался с ролью будущего папаши, его стало одолевать беспокойство: не будет ли ребенок плохо спать? Сам Кавасима с начальной школы страдал бессонницей, а ведь в жилах ребенка, однако, текла его кровь. Он слышал, что это нормально для новорожденного — спать беспрерывно целый день; если на то пошло, некоторые специалисты вообще говорят, что сон — это работа маленького человека. Что может быть ужаснее младенца, страдающего бессонницей?

Он бесшумно повернулся и посмотрел на Йоко, лежащую рядом с ним на двуспальной кровати. Ее ровное дыхание свидетельствовало о том, что и она мирно спит.

Кавасима проделывал это каждую ночь: вставал и разглядывал ребенка, пока жена спит Десять ночей подряд, если быть точнее. Это случалось сразу после двенадцати, и, поскольку Йоко вставала каждое утро спозаранку, чтобы подготовиться к занятиям, она, похоже, никогда ночью не просыпалась. Крепкая здоровая женщина двадцати девяти лет от роду, по профессии кулинар, Йоко и знать не знала о таких вещах, как бессонница. Когда они поженились, она оставила работу в крупной пекарне и стала давать уроки по искусству приготовления пиши соседям прямо в их однокомнатной квартире. Ее занятия по выпечке хлеба и готовке пасты пользовались огромной популярностью. Сейчас у нее были десятки учеников — от домохозяек и школьниц до пожилых вдовушек и даже мужчин средних лет. Она давала уроки почти каждый день, только дважды в месяц беря оговоренный выходной, и вся квартира, включая их спальню, пропиталась масляным запахом, который для Кавасимы символизировал счастье, Маленькой Ри (имя дано было в честь матери Йоко) исполнилось четыре месяца, и Йоко как-то ухитрялась приглядывать за ней и при этом не выбиваться из графика занятий. Не лишним оказалось то обстоятельство, что большую часть ее учеников составляли женщины и они всегда горели желанием помочь ей с ребенком.

Кавасима на мгновение выключил лампу и уставился на бледный лунный луч. пробивавшийся в просвет между занавесками. Узкая полоска света достигла кроватки, скользя по розовым пеленкам и по карману вельветовых брюк Кавасимы. В детстве он очень любил сидеть в комнате, освещенной только луной, рисуя себе картину: длинная узкая дорога, уходящая в никуда. Погрузившись в воспоминания, он осторожно, чтобы не поранить палец, вынул из кармана куртки нож для колки льда. Держа его за рукоять правой рукой, он легонько потянул левой за детское одеяльце. Обнажилась шейка дочери и часть ее груди, белее и мягче того хлеба, который пекла Йоко. Кавасима повернул лампу и направил свет от нее на грудь дочери. Ему показалось, что аромат свежего хлеба вдруг усилился, смешавшись с другим запахом, который он не мог распознать. Он не замечал, что на его лбу и макушке выступил пот, пока капля не упала на одеяльце. Обогреватель у стены напротив еле-еле отапливал комнату. Острие ножа чуть заметно дрожало. Еще одна капля стекла со лба Кавасимы в уголок его глаза…

«Неприятно, — подумал он и зажмурился. — Не знал, что потею. Никогда этого не чувствовал. Как будто это не я истекаю потом, а моя восковая фигура, незнакомец, выглядящий совсем как я. Черт побери!»

Открыв глаза, Кавасима обнаружил, что его зрение, слух и обоняние слились воедино, и сейчас ощутил какой-то хлопок и запах едкого дыма. Будто жгли что-то органическое. Волосы или ногти, к примеру.

Не дыша, он прохрипел:

— Только не это.

Так всегда начиналось: сперва он потел, затем этот ужасный запах паленого. Потом внезапное чувство изнеможения и, наконец, неописуемая боль. Как если бы воздух превратился в иглы и начал колоть его. Боль распространялась по телу, как мурашки при ознобе, — и вот он уже чуть не кричал. Временами глаза его застилал белый туман, и он почти видел, как воздух превращается в иглы.

«Тише, успокойся, — говорил он себе. — Расслабься. С тобой все в порядке. Ты уже пришел в себя, ты не сделаешь ей ничего худого. Все будет хорошо».

Сжав нож, чтобы тот не так дрожал, Кавасима приложил его кончик к щеке ребенка. Всякий раз, когда он рассматривал этот инструмент, это легкое, блестящее стальное орудие, завершавшееся зауженным острием, он недоумевал, зачем такие предметы вообще нужны: «Если он предназначен, только чтобы раскалывать лед, дизайн должен быть совершенно иным. Люди, которые делают и продают такие штуковины, ничего не понимают. Они не понимают, что некоторых из нас бросает в пот от сияния этой заостренной вещицы».

Губы ребенка шевельнулись без всякой видимой причины. Такие маленькие, что и на губы-то не похожи. Крошечные сосудики под персикового цвета кожицей, покрытой нежным пушком, окрашивали румянцем ее щеки. Кавасима потрогал этот пушок сперва пальцем, а потом острием своего инструмента.

«Все действительно в порядке, я не причиню вреда ребенку».

И только он подумал об этом, тишину нарушил голос Йоко:

— Что это ты делаешь?

Все его тело содрогнулось, и кончик ножа чуть оцарапал щечку ребенка. Кавасима отвернул лампу и медленно выдохнул. Взглянув на лицо жены, он стал засовывать нож в карман. Она полусидела на кровати, опершись на локоть.

— Я разбудил тебя? Извини. — Он на цыпочках подошел к ней и нагнулся, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Который час? — спросила она.

— Половина второго.

— Ты смотрел на Ри?

— Да. Я не хотел разбудить тебя. Ты устала, спи.

— Ты все еще работаешь?

— Материал для проспекта в основном подобран. Нужно только наметить слайды. Они украсят презентацию.

Йоко снова легла в постель и погрузилась в сон, прежде чем он успел договорить. «Слава богу. Не поздоровилось бы мне, если бы она включила свет, чтобы сходить в туалет или попить воды. Она обнаружила бы, что я весь в поту, а может быть, заметила бы кончик ножа, торчащий из кармана».

Кавасима спрятал нож для колки льда в кухонный шкаф, умылся в ванной под краном и прошел в гостиную. Он сел за стол и стал ждать — тщетно, — пока утихнет сердцебиение. В горле пересохло, и он было подумал о выпивке, но тут же отогнал эту мысль. Он не позволял себе прикладываться к бутылке в такие минуты потому что знал, что в итоге сбросит некие цепи, нечто держащее его в узде, это поможет ему расслабиться лишь на краткое мгновение, а потом он потеряет власть над собой. Он будет пить, пока не потемнеет в глазах, и ничего не будет помнить на следующее утро.

Кавасима огляделся, стараясь дышать глубоко и размеренно. Они с женой по-прежнему называли комнату гостиной, но на деле это был рабочий кабинет для них обоих. Здесь не было ни дивана, ни стульев, только тяжелый деревянный стол в форме буквы «L» занимал больше половины помещения. Это чудище, привезенное из Швеции, за которым можно было расположить разом восемь-десять месящих тесто учеников, являлось любимым имуществом Йоко. Это был свадебный подарок Кавасимы, и ради него он опустошил свой банковский счет.

Он и сейчас относился к Йоко так же, как тогда: сам не мог поверить, что ему довелось встретить такую женщину, влюбиться и жениться на ней.

Они были ровесниками. Они встретились шесть лет назад в начале лета в картинной галерее Гиндза на открытии выставки французского художника-абстракциониста русского происхождения по имени Николай де Сталь. В Японии он был известен мало, и, хотя было субботнее утро, посетителей, кроме них двоих, не наблюдалось. Йоко заговорила первой.

— Вы художник? — спросила она.

Под мышкой у Кавасимы виднелся альбом для рисунков.

— Да, рисую кое-что…

Она носила очки в кремового цвета оправе, ей они шли, но он не мог заставить себя не думать, что без очков она может быть еще симпатичнее. Они вместе вышли из галереи и отправились в кофейню со стеклянными стенами, откуда открывался вид на улицу Гиндза. Он заказал двойной эспрессо. а она яблочный чай и фирменный сырный кекс. Солнце мягко сочилось сквозь шторы, и на каждом столике стояла ваза с орхидеей. От Йоко вкусно пахло. Сквозь запах ее духов Кавасима различал другой — тогда он еще не знал, что это аромат свежеиспеченного хлеба. Он только чувствовал, что он нравится ему потому, что ему симпатична эта девушка и ему легко с ней. (И наоборот, если его раздражало чье-то общество, даже окружающие запахи начинали бесить.) Йоко медленно ела кексик. одновременно листая альбом Кавасимы. В какой-то момент на страницу упала крошка, и она осторожно смахнула ее уголком салфетки. Все, что она ни делала, наполняло его счастьем.

Они начали встречаться раз в неделю — ужинали вместе, ходили в музеи или в кино. Кавасима работал на дизайнерскую фирму, а в свободное время рисовал. На всех его рисунках были изображены узенькие тропки в лунную ночь; больше ничто его не интересовало. Но как-то раз, ближе к концу лета, он сделал карандашный набросок портрета Йоко. Когда на следующем свидании Кавасима показал ей рисунок, она впервые пригласила его к себе. И там. поколебавшись, сделала нелегкое признание: годом раньше она встречалась с человеком старше себя, из фирмы, в которой работала. и в день, когда они расстались, она приняла горсть снотворных таблеток и попала в больницу. Что он думает о женщине, которая способна на такое? Кавасима ответил, что это не кажется ему чем-то особенным (так оно и было):

— Кто из нас время от времени не хочет умереть?

Вскоре они съехались. Они жили вместе уже шесть месяцев, когда однажды, морозной зимней ночью, Кавасима проснулся и вскочил с кровати, истекая потом, пропитавшим все одеяло. Проснувшаяся Йоко тревожно спросила его. все ли с ним в порядке, но он смог ответить только, что ему необходимо прогуляться. Натянув на себя кое-какую одежду, Кавасима вышел из дому. Вернувшись два часа спустя, он поведал ей нечто, о чем не упоминал никогда прежде:

— Иногда со мной такое бывает. Впервые это случилось в детстве, но я не знал, как это называется, пока не вырос и не нашел объяснение в книгах по психологии. Там это называется pavor nocturnus — ночные кошмары. Когда я был маленьким, было еще хуже. Я просыпался в страхе и вскакивал с постели. Как сегодня, только при этом еще и кричал во все горло. Иногда я бегал кругами по комнате, не знаю, минуты две или три. Потом ничего не мог вспомнить: не только то, что меня так испугало, но и кто я такой. Людей вокруг себя тоже не узнавал, казалось, будто они герои моих кошмарных видений. Это было так жутко, так жутко. Сейчас это уже не так страшно. Я имею в виду что я больше не забываю, кто я такой. И сегодня, например, я понимал, что это ты обращаешься ко мне, спрашиваешь, что случилось.

— Тогда почему ты один-одинешенек умчался невесть куда? Почему не дал мне поддержать тебя?

Кавасима покачал головой:

— Я всегда предпочитаю, чтобы, когда я теряю власть над собой, рядом со мной никого не было. Лучше остаться где-нибудь наедине с собой и глубоко дышать, пока не успокоюсь.

Кавасима решил здесь и сейчас рассказать Йоко всю правду — за одним исключением: он не упомянул, как однажды, девятнадцати лет от роду, ударил одну женщину ножом для колки льда. Он не хотел вдаваться в подробности отчасти потому, что память его смутно и расплывчато воспроизводила этот эпизод, отчасти потому, что боялся испугать Йоко. Он не хотел потерять ее.

— Я предполагаю, что стоит за этими ночными кошмарами… Думаю, вот в чем дело: когда умер мой отец — мне было четыре года, — мать начала поколачивать меня. Она чуть душу из меня не вытрясла. Отца я совсем не помню, только неясное воспоминание осталось о том, как он возил нас на машине. И знаю, что машина у него была, потому что мать описывала отца как дурачка, внесшего сполна платежи за машину, которая оказалась ему не по средствам. Я уже много лет не видел мать, но, когда мы встречались в последний раз, на выпускном вечере после окончания школы, она сказала мне, что так со мной обращалась, потому что я напоминал ей его, то есть отца моего, этого дурачка. Я боялся побоев, потому что это было на самом деле больно, но я всегда считал, что она делает это, потому что я действительно плохой ребенок. Однако самое гибельное во всем этом то. что к такому обращению можно себя приучить. Ты внушаешь себе, что бьют не тебя, а кого-то другого. Если как следует сосредоточиться, ты можешь попасть в такое место, где уже не ощущаешь боли. Не раз она била меня без предупреждения, что было особенно тяжело, поэтому я старался быть наготове все время. Я постоянно напоминал себе: «Сейчас мама меня побьет. Сейчас мама меня побьет…»

Но что особенно меня беспокоило — это что она била меня одного. На моего младшего братика она ни разу руки не подняла. Жили мы, как ты знаешь, в этом маленьком городке среди бамбуковых зарослей, и ближайшим более или менее крупным городом был Одавара. В Одаваре находился большой универсальный магазин, с аттракционами для маленьких детей на первом этаже. Мы несколько раз ездили туда втроем, но, когда мне исполнилось пять или шесть лет, мать стала запирать меня дома, а с собой брать только брата. Однажды я выскочил в окно и побежал за ними, однако она приволокла меня обратно домой и привязала к крану в ванной. Я помню это слишком отчетливо, будто вчера было. Я уснул прямо на кафельном полу, а когда проснулся, было уже темно, и я увидел за окном узкую пустую дорогу, ведущую прочь…

Вскоре после этого я, по ходатайству учителя средних классов, был помещен в приют для детей, подвергающихся жестокому обращению, и там начал рисовать. Сначала не рисовал ничего, кроме узкой тропинки в ночи. Раньше я тебе об этом не рассказывал…

Кавасима опустил голову: Йоко взяла его за руку и сжала ее.

Поженились они через год и восемь месяцев после встречи на Гиндзе. Йоко сказала своим родителям, что из-за убеждений, которые разделяет и ее жених, она не хочет устраивать никакой свадебной церемонии, и те неохотно согласились. Но дело было не в убеждениях. Она знала, что Кавасима не может простить свою мать и младшего брата, и не хотела ставить его в неловкое положение.

— Я провел в приюте больше двух лет, — продолжил Кавасима, — а потом стал жить с бабушкой по отцовской линии. Когда закончил школу, мать, сам не знаю почему, пришла просить у меня прощения. Конечно, это было очень эгоистическое покаяние, тем не менее извинение. Потом она спросила: «Ты прощаешь меня? Ты прощаешь свою мать?» Я машинально кивнул, а затем вдруг что-то вспыхнуло во мне. и я ударил ее по лицу со всего маху. Это был единственный раз в жизни, когда я ее ударил.

Кавасима не спорил с решением Йоко оставить работу. Он с самого начала решил поддерживать ее во всем, что она для себя решит. Он не высказал никаких возражений и когда она сказала, что хочет завести ребенка. Сослуживцы часто поддразнивали его: как, мол, он изменился после женитьбы, как повеселел. «Что такого замешивает в свой хлеб Йоко-сан?» Он сам не знал наверняка, изменился он или нет. Но с тех пор как он встретил Йоко, и особенно со дня. когда они решили — по ее предложению — пожениться, порочный крут ненависти к себе понемногу начал разрушаться. Ни разу не был он переполнен прежним ужасом, прежней паникой — даже тогда, когда родилась Ри и он впервые держал ее на руках. Ни разу — вплоть до той ночи десять дней назад.

Прежняя умственная и эмоциональная пытка, когда не можешь выдержать состояния одиночества, хочешь, чтобы кто-то был рядом, но приходишь в ярость, когда некто к тебе подходит, боишься, что, если он приблизится, произойдет то, о чем и сказать нельзя, так что в конечном счете страх от этого становится невыносимым, а одиночество — единственным выходом, возвращалась, кажется, на крути своя.

«Десять дней, десять ночей назад», — бормотал себе под нос Кавасима, направляя свет лампы на стол. Там были разложены тридцатипятимиллиметровые слайды, которые он взял из архива компании. Эти снимки предназначались для постера джазового фестиваля в Иокогаме, но ни один из них не имел ничего общего с джазом. Это была его обязанность — подбирать изображения, не имеющие прямого отношения к предмету. Когда в Кюси открылся первый скай-слоп фестиваль в закрытом помещении, постер с надписью «В самый-самый первый раз» и изображением целующихся мальчика и девочки стал лучшим среди всех, представленных другими агентствами, а он сделался новой знаменитостью в офисе. Для джазового фестиваля Кавасима приготовил фотографии чернокожих и белых манекенщиц 1940-х годов. Все девушки, полногрудые красотки с широкими улыбками, или лежали на песчаных пляжах, или купались в бассейнах, или прогуливались под зонтиками, или пили коктейли на террасах.

Но сейчас думать о подобном было невозможно.

Десять ночей назад он был в ванной с дочкой — только что закончил ее купать. Он передал ее Йоко, которая стояла с махровым полотенцем наготове, и потянулся к крану, оставив дверь ванной полуприкрытой. Йоко вытирала девочку, что-то шепча ей на ухо, и он знал, что улыбается им. А затем неожиданно некая мысль пронеслась в его мозгу — скулы дернулись и одеревенели.

«Но ведь я никогда не ударю этого ребенка ножом для колки льда. Правда?»

Мгновение он сам не был до конца уверен в том. кто именно находится в этой ванной. Йоко просунулась в дверь и увидела, что с ним что-то неладно, но непонятно что.

— Масаюки! Масаюки. что случилось? Что с тобой? — Она звала его несколько раз, пока он наконец не очнулся.

— А, мы еще здесь? Кажется, у меня галлюцинации… — Он уставился на жену и ребенка, а по его коже, несмотря на то что по ней стека-ля теплая вода, бежали мурашки.

Наточенное блестящее острие ножа — с этого момента данный образ не выходил у него из головы. «Ты не сделаешь этого. — говорил он себе. — Ты не убьешь своего ребенка». — сто раз повторял он себе. Но внутренний голос всякий раз отвечал: «Ты-то как раз можешь». Каждую ночь он теперь не мог лечь спать, не постояв перед детской кроваткой с ножом для колки льда в руке, уговаривая себя, что все в порядке, что он вовсе не собирается ее убивать.

Кавасима выключил свет, взял со стула свою кожаную куртку, надел ее поверх свитера и направился к двери.

Их квартира находилась на втором этаже четырехэтажного дома. Он бесшумно закрыл дверь, проверив несколько раз, заперта ли она, и спустился по лестнице. Ни охранника, ни консьержа внизу не было: чтобы войти, надо было набрать код или позвонить по домофону. Для выхода, разумеется, достаточно было нажать на кнопку «Открыть», но домовладелец настойчиво просил жильцов следить за тем, чтобы посторонние не проникали на лестничную площадку, когда из дома кто-нибудь выходил. Недавно все были потрясены случившимся, когда разносчик взломал замок и ограбил одну из квартир; дети, вооружившись баллончиком с краской, исписали весь холл своими граффити; а какой-то хулиган сжег спичками все кнопки на домофоне.

Выйдя на улицу, Кавасима застегнул куртку и поднял воротник, хотя холодный воздух скорее радовал его. В натопленной комнате он часто всем телом чувствовал, как стремительно растет стена между ним и окружающим миром.

Йоко проснулась, но, кажется, ничего не заметила. На мгновение, стоя на пустой улице рядом с их домом в Кубуни, находясь вдали от комнаты, где спал ребенок, он почувствовал облегчение.

«Да это просто мои неврозы, — убеждал он себя. — Я просто перевозбудился от собственных фантазий о том, что смогу убить ребенка. Не значит же это, что я действительно могу его убить. Кому в голову не лезут мысли, от которых сам же приходишь в ужас? Может, фантазии и не в такой крайней форме, но, скажем, многие, когда им предстоит произнести речь на свадьбе, воображают, как они собьются, как все будут над ними смеяться; или, скажем, видишь в электричке какого-нибудь психа и думаешь:,А что, если он увяжется за мной и пойдет следом до самого дома?» Благодаря воображению в этом мире нет конца вещам, способным привести нас в смятение. Нормально, когда ты в конце концов освобождаешься от подобных страхов, посмотрев им в лицо или рассказав о них кому-нибудь.

Нормально!»

Следующая дверь на первом этаже их дома вела в видеосалон. Йоко вечерами, после рабочего дня, любила посидеть со стаканом вина или пива и посмотреть кино. Однажды, когда она была на последнем месяце беременности, они вдвоем смотрели «Основной инстинкт». Кавасима, едва увидел первую сцену фильма с убийством ножом для колки льда, сразу захотел улизнуть, но Йоко сказала:

— Не уверена, что для ребенка это полезно, но история-то интересная, правда?

Именно это ее отношение к происходящему, этот спокойный интерес помог и ему расслабиться и усидеть до конца фильма.

В течение последних дней он часто спрашивал себя, почему он боится убить ребенка, а не Йоко. Вспоминая, как они смотрели «Основной инстинкт», он сам отвечал себе на этот вопрос: потому что Йоко могла разговаривать с ним. Беседа с другим человеком помогала ему нейтрализовать силу воображения. А Йоко деликатно, но умело касалась ран, терзавших его изнутри. Ее отношение ко всему этому не было ни небрежным, ни чувствительным; она не мучила его вопросами типа «Почему ты не выбросишь это из головы?» и не проявляла жалости: «Ах ты, бедненький!» Она никогда не пыталась избежать этих тем, и, когда о них заходила речь, ее доводы всегда были полны здравомыслия и поддержки.

— Если у тебя хроническая болезнь, — говорила она, — расстраиваться или беспокоиться по этому поводу — значит делать еще хуже, правда?

«Что она имела в виду? Что я должен жить в гармонии со своей болезнью? Думать о ней как о старом приятеле?»

Или:

— Почему, когда люди взрослеют, они забывают, как беззащитны и уязвимы были в детстве?

Или:

— Пока не родилась Ри, я и не догадывалась, сколько волнений это доставляет — иметь ребенка. Я не сомневаюсь: твоя мать сейчас понять не может, о чем она тогда думала.

То, как она говорила об этом, умиляло его и успокаивало. Начальная сцена из «Основного инстинкта» разбередила его, но к тому времени, когда нож для колки льда снова появился на экране, он уже успокоился и получал неподдельное удовольствие от сюжета.

Следующий дом — книжный магазин. Что-то промелькнуло в пролете между двумя домами, и он остановился посмотреть, что это было. Щель, достаточно широкая, чтобы в нее мог протиснуться взрослый человек, оказалась тупиком. Там было темно, но он был уверен, что видит движение двух или трех фигур. Таких маленьких, что это могли быть дети не старше девяти или десяти лет. Теперь они больше не шевелились, может быть, потому, что Кавасима остановился и стал смотреть в иx сторону, но он не собирался окликать их или устремляться вслед за ними. Он знал, что и девятилетние дети могут быть опасными. Уже собираясь идти дальше, Кавасима заметил красную светящуюся точку. Это мог быть огонек горящей сигареты, но он не видел дыма и не ощущал запаха. Может быть, это глаза какого-нибудь некрупного животного, отражающие свет уличных фонарей. Между домами, припомнил он, были пристроены мусорные баки, а под канализационной трубой растекалась лужа. Дети вполне могут ради забавы убивать крыс в этом узком темном пролете.

В приюте для детей, подвергающихся насилию со стороны родственников, Кавасима подружился со своим сверстником по имени Такучан. По неизвестной Кавасиме причине в приюте держали парочку ручных кроликов, и один из них был отдан на попечение Такучану. Такучан, казалось, любил это существо больше всего на свете, он даже настоял, чтобы ему разрешили брать кролика с собой в постель. Но однажды, прямо на глазах у Кавасимы и безо всякого повода, тот схватил кролика за его длинные уши. поднял в воздух и с силой бросил о бетонный пол. Звук получился такой, словно разбился фарфоровый сервиз, но бедное животное еще цеплялось за жизнь, оно извивалось на полу, как упавший воздушный змей. Такучан, с тем же туповатым выражением лица, с которым он часто гладил мех своего питомца, несколько раз ударил кролика по голове носком ботинка. И, не обращая внимания на распростертое безжизненное тельце, направился за очередным кроликом.

Кавасима и Такучан иногда вместе рисовали, и Такучан всегда изображал одно и то же. Он покрывал весь лист бумаги черной, или темно-синей, или красной краской, а в середине рисовал обнаженного маленького мальчика, чье тело было пронзено стрелами — десятки их торчали во всех направлениях, как перья.

— Кто это? — спросил однажды воспитатель.

— Я, — ответил Такучан.

— А если это не ты, Такучан, то кто это?

— Если это не я, — ответил Такучан, — то мне все равно, кто это.

Кавасима решил дойти до круглосуточного магазина в начале улицы. Шел он медленно, чтобы успокоиться, но сердцебиение все не утихало. Холод проникал через подметки его ботинок, и каждый выдох вырывался изо рта белым облачком, живо напоминая ему, как сбивчиво его дыхание. Напротив высился бетонный многоквартирный дом, и в неуютной комнате на третьем этаже коротко стриженная женщина курила сигарету. Рукавом она протерла запотевшее стекло и выглянула на улицу. В этом доме, вспомнил Кавасима, все квартиры однокомнатные, и живут в них одинокие женщины. Она стояла против света, и лица ее Кавасима разглядеть не мог, но, судя по прическе и по тому, как она курит, решил, что она немолода. Под сорок, вероятно.

В его сознании возникла рука с суховатой кожей, с морщинами и проступающими венами. Женщина под сорок лет, держащая сигарету в руке, похожей на осенний лист.

Он познакомился с ней, когда ему было семнадцать, и прожил с ней два года. Она была на девятнадцать лет старше его, и их часто принимали за мать с сыном. Когда это случалось, она пыталась улыбнуться и изобразить холодное безразличие; но потом, оставшись наедине с Кавасимой, она подолгу, иногда часами, с горечью в голосе бранила людей, которых угораздило сделать столь ложное заключение. Когда они познакомились, она работала стриптизершей в «Готанде», хотя за два года их совместной жизни она десять раз сменила работу.

Эта женщина все время водила мужчин, с которыми знакомилась в стрип-клубе, к себе домой и дурачилась с ними прямо на глазах Кавасимы. Если они опрашивали о нем, она пьяно бормотала: это, мол, мой младший братик. И каждый раз, когда гость уходил, она набрасывалась на Кавасиму с визгом и кулаками:

— Да если бы ты в самом деле меня любил! Ты не стал бы здесь вот так сидеть! И позволять другому мужчине! Заставлять меня делать такое! Ты бы душу из него вытряс! Или убил бы его!

Были случаи, когда он выгонял кого-то из них, и тогда она все равно набрасывалась на него, крича, что он хочет оставить ее без работы. Истерика продолжалась, пока она не выдыхалась. «Какая злобная сука, — думал Кавасима. — Как это человек может быть настолько жалок?» Он был убежден, что он — единственное существо на свете, которому есть дело до этой женщины. Потому-то он и верил, что она никогда его не покинет.

Ночь, когда он ударил ее ножом для колки льда, плохо отпечаталась в его памяти. Кавасима вернулся домой поздно — весь вечер нюхал с другом растворитель, так что был не совсем в себе. Посреди комнаты стояла керосинка, и на ней кипятилась вода в кастрюльке. Женщина вернулась с работы и смывала грим. Он попытался обнять ее сзади — она не позволила. Она только сказала: «Не трогай меня», но произнесено это было тем холодным и резким тоном, который так ранил его. Кавасима опять обнял ее, и она снова воспротивилась, на сей раз вывернув ему пальцы и оттолкнув с силой.

— Не дыши на меня своим чертовым растворителем! — крикнула она.

Кавасима оторопел. «Я заслужил наказание. Она на меня сердится. Она на меня сердится, но бить меня не будет, поэтому я должен наказать себя сам. Если я этого не сделаю, она уйдет». Он подошел к керосинке и сунул правую руку в кастрюльку с кипящей водой.

Когда Кавасима вынул красную, покрытую волдырями руку из кипятка, женщина обозвала его кретином и ушла в ванную, на ходу сбрасывая одежду. Он был убежден, что сейчас она примет душ — и уйдет из дому. И не вернется. И сколько же он будет здесь сидеть, испуганный до полусмерти, ожидая ее возвращения? Он не должен позволить ей уйти! Он напряженно прикидывал: нужно что-то сделать, пока она в душе. И тут случилось нечто вроде небольшого взрыва, какой-то внезапный наплыв ощущений — зрительных, обонятельных и слуховых. Его ноздри ощутили запах горящих волос или ногтей, а мгновение спустя он стоял перед занавеской душа с ножом в руках, и острие ножа беззвучно вошло в ее живот. Оно встречало не больше сопротивления, чем булавка, втыкаемая в губку. Без всяких усилий Кавасима вонзил нож в ее белый живот и, когда вытащил его, увидел, как густая струя алой крови хлынула из маленького отверстия.

Вероятно, нож выпал у него из рук, но с этого момента в его памяти образовался провал. Он не помнил даже, приезжала ли полиция.

Сотни раз во сне он видел, как нож падает на кафельный пол и закатывается под трубу. В сновидениях он становится на колени и тянет к ней руки, но только снова обжигает — на сей раз о решетку обогревателя. Иногда, просыпаясь, он был убежден, что его правая рука на самом деле горела. Если полицейские приехали, женщина, должно быть, не сказала им правды, потому что Кавасиму ни разу не допрашивали. И ему она об этом случае не напоминала, когда выписалась из больницы. Он просто съехал без разговоров, и все. Хотя в течение целой недели он несколько раз возвращался, женщина всегда избегала встречи с ним и иногда даже уходила из дому. Кавасима верил, что нож все еще там, под трубой в ванной. И он знал, что настанет день, когда он вернется сюда, чтобы проверить.

Он уже добрался до двери круглосуточного магазина, когда заметил нечто странное. Его сердцебиение пришло в норму. Размышляя о том, не связано ли это с воспоминаниями о стриптизерше, он вошел в магазин, где его сразу же окружили волны теплого воздуха и он почувствовал, как очертания его тела начинают расплываться. Кавасима прошел к стоящим одна на другой пластмассовым корзинам и взял верхнюю, когда кассир справа от него, до сих пор безмолвный, что-то завопил покупателям, вошедшим вслед за ним, — молодой паре, жмущейся друг к другу и дрожащей от холода. Парочка устремилась к выходу, а продавец отвернулся к своей кассе. Вот и все, но что-то в этой сцене было для Кавасимы мучительно знакомым и вызвало ужасное чувство, что на самом деле он вовсе не здесь. Не то чтобы он умер и присутствует тут лишь в качестве духа — нет, как будто он отделился от собственного тела и витает где-то в другом пространстве.

В детстве Кавасима уходил от побоев и угроз матери, сосредотачиваясь на мысли, что все это происходит не с ним, а с кем-то другим. Он методично приучал себя думать таким образом. Мать, вне себя от гнева на ребенка, который не кричит и даже голоса не подает, била его еще сильнее; но чем больше она его била, тем больше он внушал себе, что бьют не его, пока в конце концов не научился отделять себя от своей боли. Однако, опасаясь, что дело может зайти слишком далеко и что он не сможет отыскать дороги обратно в свое тело, он обещал себе ждать рядом наготове и вернуться назад, как только это будет возможно.

«Сейчас я переживаю, — говорил он себе, — какое-то воспоминание о том времени, как будто слышу эхо прошлого». Кавасима посмотрел на горку детских подгузников у стены напротив и вспомнил, как Йоко говорила ему, что, сколько подгузников ни покупай, все равно не хватит. Он решил приобрести несколько, но как раз в этот момент ощутил, что отделился от собственного тела и ждет себя где-то там, среди подгузников.

«Черт. — подумал Кавасима и попытался улыбнуться, но не сумел, и в груди его все сжалось от страха. — Что же это такое происходит, будь оно проклято?!»

Он действительно воочию видел, как его второе «я» стояло между магазинных полок в двух или трех шагах от него, держа в руках упаковку подгузников. Это другое «я» указывало на изображенную на пакете детскую физиономию и ухмылялось Кавасиме, будто поддразнивая его.

«Иди сюда, я скажу тебе кое-что важное».

Кавасима двинулся к полкам, как будто его тянули туда на веревках.

«Подумай, — говорил ему тот, другой, — почему ты мог так спокойно смотреть „Основной инстинкт»? Ты же на полпути к этому, да? Ты же помнишь Такучана? Такучан говорил: „Если это не я, то все равно кто». А потом ты вспомнил, как проткнул женщину ножом для колки льда, и у тебя сразу же прошло сердцебиение. Ты перестал волноваться о том. что можешь ударить таким же ножом ЕЕ — так ведь?» — Он указал на рисунок на упаковке — детское лицо, потом кивнул и скомкал пакет, отчего личико превратилось в жуткую маску. — «Быстрее справься с этим и иди ко мне». Кавасима пытался сказать: «Пожалуйста, не делай этого», но в горле пересохло, и он не мог выговорить ни слова. Прежде чем они слились воедино, второй успел прошептать ему отчетливо и ясно: «Это единственный способ избавиться от страха».

Кавасима охватило нечто вроде ступора, будто он получил откровение от Бога. Даже после того, как он слился со своим вторым «я» воедино, голос продолжал вещать откуда-то изнутри него: «Есть только один способ избавиться от страха: ударить ножом для колки льда кого-то еще».

— Масаюки, — сказала Йоко на следующее утро, суетливо готовясь к своим занятиям, — ты что, в лотерею выиграл? Ты просто светишься.

Кусая на ходу круассан, Кавасима объяснил, что он спал как убитый. Это была правда, и аппетит к нему вернулся тоже, к собственному удивлению.

Не существовало стопроцентной уверенности, что он не попадется, — первая мысль при пробуждении, — но что он по крайней мере ранил какую-то женщину, в этом сомнений не было. Если она жива, она наверняка обратилась в полицию и за ним могут прийти. Он отмахнулся от опасений, пока чистил зубы и умывался.

— Ты знаешь, — сказал он Йоко, одеваясь, чтобы отправиться на работу, — что наше агентство перешло на систему обязательных отпусков, как многие крупные фирмы?

— То есть ты должен брать отпуск, хочешь ты или нет?

— Да, именно так. На больших предприятиях это месячный отпуск или даже двухмесячный, но у нас скорее всего будет неделя или десять дней.

В агентстве, где работал Кавасима, на самом деле была такая система — обязательный отпуск для всех работников одновременно каждые три или пять лет. Для этого существовал специальный фонд, и человеку выделялась некая сумма наличными в зависимости от того, как он собирался провести свой отпуск.

— У меня есть одна идея, над которой я хочу поработать, — сказал он, — вот я и решил взять в ближайшее время свой отпуск.

— Когда?

— Ну, начиная с послезавтра, например.

— Это действительно скоро. Но это же не означает, что ты собираешься просто валяться дома?

— Нет. Но и появляться в офисе я тоже не намерен. Я задумал исполнить одно из своих желаний, осуществить мечту, о которой в свое время грезил. Один парень съездил в Индию, другой — в Нью-Йорк, посмотреть мюзиклы. Одна девушка поехала на Окинаву, училась там дайвингу, получила лицензию.

— Ты поедешь за границу?

— Вот что я придумал. Я хочу поселиться в одном крупном отеле в центре города. У тебя обычно нет причин сделать это, если ты местный житель, правда? Я хочу пожить там, где останавливаются обычные служащие из провинции, когда приезжают в Токио.

— Что ты собираешься делать?

— Это, может быть, звучит глупо, но я хочу лучше понять таких вот простых служащих. Знаешь, когда мне приходилось назначать кому-нибудь деловую встречу в одной из таких гостиниц, я всегда приходил в восторг от обсуждаемых ими тем. Ты не поверишь, очень часто это были живые, трогающие душу проблемы. Знаешь, я хочу всерьез заняться этим, потому что через год нам предстоит делать рекламу для новой компании. Вот я и хочу изучить получше потенциального покупателя.

Он нуждался в солидном запасе времени, чтобы довести до совершенства и в полной мере осуществить свой план. Но если бы он сказал Йоко, что, мол, должен дни и ночи сидеть в офисе из-за срочной работы, достаточно было бы одного ее телефонного звонка в агентство, чтобы разоблачить его. Едва ли кто-нибудь связал бы эту его ложь с преступлением, произошедшим где-то в городе, но не стоило запутывать дело, давая Йоко или фирме повод подозревать его в чем-то. Разумеется, желание провести отпуск в отеле в центре города должно наводить на мысль, что у него интрижка. Но он знал, что Йоко в нем никогда не сомневалась. Она по природе своей не была ревнива или подозрительна, и в те шесть лет, которые они знали друг друга, он, хоть и не все ей о себе рассказывал, но никогда не лгал. Не потому, что он следовал каким-то абстрактным принципам, а потому, что он не хотел быть неискренним с человеком, который столько для него значил. А даже если она заподозрит, что у него интрижка, — что с того?

На столе в форме буквы «L», господствовавшем в комнате, было разложено все необходимое Йоко для ее уроков.

— Тогда тебе надо собираться, — сказала она с искренней непринужденной улыбкой. — Не исчезай только. В смысле — не забывай звонить.

— Не забуду, — ответил Кавасима, кивнув.

Он прошел в спальню и склонился над кроваткой дочери. Коснувшись ее щечки, прошептал неслышно для Йоко:

— Все будет хорошо.

Четыре дня спустя Кавасима зарегистрировался в отеле «Акасака Принц» под собственным именем, использовав свою кредитную карту. Двухкомнатный номер с видом на Токийскую башню был зарезервирован на неделю. Прежде он никогда не брал отпуска всерьез, и поэтому — а также потому, что его постер джазового фестиваля выиграл конкурс, — фирма согласилась оплатить этот номер и даже выдала ему несколько сотен иен на карманные расходы. Его начальник пошутил в обычной своей пошловатой манере, что, мол, идея изучить жизнь служащих из провинции хороша, только не стоит влюбляться в одного из них, а то можно заразиться СПИДом.

Кавасима зарегистрировался сразу после полудня и в первый раз позвонил Йоко. Он слышал в телефонной трубке женские разговоры на заднем плане и, казалось, почти ощущал запах свежевыпеченного хлеба. Ни у Йоко, ни у кого-либо в агентстве не возникло ни малейшего подозрения относительно его мотивов. «Если на то пошло, — размышлял он, сидя на диване и глядя, как исчезает в сумерках центр города, — если на то пошло, я как-то незаметно для себя стал человеком, который ни у кого не вызывает подозрений. Наверное, что-то фундаментально изменилось с прежних дней, с тех пор, когда я жил со стриптизершей. Я вернулся в школу, опять стал рисовать, нашел работу и встретил Йоко. Часто чувствовал, что уже совсем не тот человек, каким был в юности. Но если я сейчас в самом деле другой, какой из них настоящий?» «Оба настоящие», — шептала часть его, но другая не была в этом уверена. Иногда казалось, что его прежнее и нынешнее «я» не имели друг к другу никакого отношения.

Вдохновленный журнальной статьей, которую он скопировал в библиотеке, Кавасима решил вдобавок к ножу для колки льда купить еще и обычный. В заметке речь шла о шлюхе тридцати одного года, которая была найдена в гостиничном номере с перерезанным ахилловым сухожилием. Анонимный полицейский детектив давал разъяснения:

«Когда перерезаешь ахиллово сухожилие, звук такой, будто стреляют из ружья. Убийца наверняка знал об этом и получал от этого удовольствие».

Кавасима решил, что, прежде чем вонзит в живот жертве нож для колки льда — или после того, как уж получится, — надо будет перерезать ей ахиллово сухожилие. Странно, что при этом появляется такой звук. И еще ему очень хотелось видеть выражение лица женщины во время насилия.

Эти мысли не возбуждали его сердцебиения; он не впадал от них в транс, не сидел, блаженно глядя в пустоту и пуская слюни. Скорее он испытывал спокойное творческое состояние — как тогда, когда размышлял о том, какое фото поставить на постер. Сердцебиение мучило его, когда Кавасима проводил ночи в страхе, что убьет своего ребенка, но после той ночи в магазине все прекратилось. Между человеком, который хладнокровно решил перерезать своим жертвам ахиллово сухожилие и размышлял над тем, на что похож этот звук, и человеком, который каждое утро улыбался своей жене в комнате, пропитанной запахом свежеиспеченного хлеба, очевидно, разверзлась пропасть. Он не мог точно сказать, чем эта пропасть наполнена, но она совершенно точно существовала.

Кавасима встал и задернул занавеску. Он вынул из сумки ксерокопию статьи из журнала «S&M», посвященного секс-индустрии, и записную книжку. Он снова сел на диван и начал делать в книжке пометки, чтобы упорядочить свои мысли.

Прежде всего жертва должна быть проституткой — это естественный логичный выбор. Но какого именно типа проститутка ему нужна?

Это было важно, и важен был выбор места. Несколько лет назад полицейские поймали его, нюхающего растворитель, но отпечатков его пальцев у них не было. Детективы всегда теряются, если убийца не знаком с жертвой и не совершал преступлений прежде. Кавасима уже понимал, что мало просто ударить и ранить женщину — надо ее непременно убить. Лучше, конечно, если тело так никогда и не обнаружат, но попытки уничтожить труп сопряжены с непредсказуемым риском. Она должна быть вольнопрактикующей шлюхой, не имеющей сутенера, не связанной ни с какой конторой, ни с каким синдикатом. Ударить ее, может быть, где-нибудь в темной пустынной аллее? Затащить уличную шлюху в такую аллею под каким-нибудь предлогом — скажем, поторговаться о цене — проще простого, но в таком слабо освещенном месте он не сможет отчетливо видеть, как нож вонзается в живот, и у него не будет времени перерезать ей ахиллово сухожилие.

Гуляя две ночи назад по Судзуки, по району Кабуки-тё, он убедился, что уличные проститутки, по большей части иностранки, в основном уроженки Юго-Восточной Азии. Было немало причин, по которым стоило выбрать именно такую женщину: например, если ее и будут искать, то вполсилы, ведь она вряд ли даже легально находится в Японии. Но очевидно, что кожа, которую пронзит нож, должна быть светлой — чем светлее, тем лучше. Чем больше он думал об этом, тем больше приходил к выводу, что не подходит даже рыжеволосая иностранка. Если жертва не говорит по-японски, трудно будет все организовать как надо, и, потом, крики ужаса непременно должны быть на японском. Почему? Он задумался было об этом, однако ход его мыслей прервался, когда в мозгу стал угрожающе проступать образ матери. Надо сосредоточиться на деле.

Нет, бессмысленно делать это в аллее парка или на пустой ничейной земле — где-нибудь на улице. Надо найти отдельную комнату. Проституток в гостиничные номера посылают агентства девушек по вызову, эротические массажные салоны и садомазохистские клубы — больше никто. Увидев нож, женщина может попытаться убежать или закричать. Ее придется связать, и на продолжительный период, пока она не умрет. В конце концов, он не собирается ударять ее прямо в сердце. Было бы гораздо лучше наблюдать, как она будет медленно умирать, от потери крови, но, конечно, кровь не должна хлестать из раны фонтаном. Надо вызвать внутреннее кровотечение, протыкая определенные органы, но какой в этом толк, если ты в подробностях не видишь, как это происходит?

В любом случае первый шаг — связать женщину и вставить кляп в рот. Значит, садомазохистский клуб. Обычно такие агентства посылают женщин в особые отели для свиданий. Преимущество такого отеля — ширма перед ресепшн, из-за которой персонал не может видеть твоего лица. Но персонал в таких отелях всегда настороже — понятно почему. Кавасима слышал, что, если агентство обеспокоено чем-то и звонит в отель, они просто входят в номер и проверяют, все ли в порядке. И потом, если что-то идет не так, узкий выход и маленький холл еще больше затрудняют бегство. Отели для свиданий чаще всего расположены на самых тихих улицах, где прогуливаются только редкие парочки, так что затеряться в толпе не получится.

А с другой стороны, в обычных отелях при регистрации будут видеть его лицо, и ему придется расписаться в регистрационной книге. Но он может использовать ненастоящие имя и номер телефона, и никто ни о чем не догадается, если только он вовремя зарегистрируется. Кавасима проверил это сегодня в «Акасака Принц»: он дал свой рабочий номер и назначил время регистрации на два часа пополудни, и, хотя он ждал на работе до часа сорока пяти, никто не позвонил. И удостоверение личности у него никто не потребовал. Подпись его была настолько стандартной, что тут бояться совсем нечего — разве что он сглупит, забыв где-нибудь свое водительское удостоверение, или кредитную карточку, или папку с логотипом агентства.

Маленькая, но немаловажная деталь: позволять ли гостиничному носильщику тащить его вещи в номер? Носильщик предлагает свои услуги для любой клади, даже легкой сумочки. Кавасима заметил, что японцам нравится, когда их вещи несут, а иностранцы, поскольку привыкли всем давать чаевые, склонны отказываться от помощи, если только в силах нести свои вещи самостоятельно. Ну, этот вопрос — про носильщика — из тех, над которыми он подумает позже. Кавасима записал в свою книжечку: «Вопрос о носильщике» — и перевернул страницу. Несколько страниц уже было исписано неровным убористым почерком.

Хотя какой у него будет багаж? Малюсенькой дорожной сумочки хватит. Он рассчитывал выйти из «Принца» с обычным бумажным пакетом из магазина, в который поместится все необходимое, а дорожную сумку купить по дороге в другой отель, где будет осуществлен основной ритуал. Можно остановиться на одной из главных железнодорожных станций, например, «Аэропорт Ханеда», и там в киоске купить подходящую сумку. Предпочтительно что-нибудь совсем дешевое, ширпотреб какой-нибудь, но даже сумка от популярного дизайнера—скажем, Луи Виттона — тоже сойдет.

Если взвесить все обстоятельства, лучше всего подойдет один из более крупных отелей. А когда он будет общаться на ресепшне, простая уловка спасет его. Тут главное слово именно «простая» — он не должен делать того, что может привлечь к нему внимание. Солнечные очки, например, могут быть полезны, но он заметил здесь, в этом отеле, что люди, появляющиеся перед регистрационной стойкой в темных очках, обращают на себя повышенное внимание. Создается впечатление, что такие люди пытаются спрятать свое лицо. Когда найдут тело, у полиции едва ли будет нечто большее, чем грубый рисунок лица убийцы. Это ничем особенным не грозит. Разве что он случайно встретит в отеле знакомого… Как свести риск к минимуму? Железное правило: если при регистрации он встретится с коллегой по работе, скажем, или с одной из учениц Йоко — с кем-нибудь, кого не удастся сбить с толку с помощью простой уловки, — вся операция отменяется.

Но что такое «простая уловка»? Если расчесать волосы по-другому и надеть очки с толстыми линзами — этого как будто достаточно, чтобы укрыться. Но надо подумать и об одежде. Встретив человека несколько раз, при следующей встрече узнаешь его и сзади: по походке или по манере одеваться. Лучше всего купить темно-синий или серый костюм, каких он прежде никогда не носил. И, может быть, дешевенький плащ. С покупкой надо поторопиться — чтобы привыкнуть к костюму, потребуется кое-какое время. И еще хорошая идея:

ботинки на высокой подошве — они прибавят несколько сантиметров к его росту.

«Конечно, — писал он, — нужен и костюм на смену: ведь придется иметь дело с кровью, и в больших количествах. Можно самому раздеваться догола, но это небезопасно, если женщина вздумает оказать активное сопротивление. И потом, обнажаться во время ритуала — это может быть неправильно понято: будто я придаю этому какое-то сексуальное значение. Я не хочу, чтобы женщина подумала, что я перерезаю ей ахиллово сухожилие для удовлетворения извращенной похоти. Она должна до конца оставаться в недоумении о том, что значат ее мучения, почему она истекает кровью. В том-то и суть: только постепенно умирая, она может постичь причину своей смерти. Горькую и печальную, но важную истину».

Кавасима конспектировал мысли, как только они приходили ему в голову, но вдруг он осадил себя, вернулся к написанному и зачеркнул все после слов «костюм на смену». Железное правило гласило: «Мыслям, не имеющим отношения к приготовлениям, в дневнике не место».

Солнце давно уже село, он посмотрел на часы: восемь. Прошло несколько часов, а ему казалось — всего несколько минут. Бывал ли он прежде так переполнен происходящим? Кавасима взял из мини-бара бутылку колы, открыл ее и сделал глоток. У него возникло такое чувство, что вся его прошлая жизнь подготавливала его к этой миссии. Странно будет, если это окажется не так.

Другими словами, он уже начал забывать изначальный мотив, побудивший его к этому плану, — страх убить своего ребенка.

«На смену — простые джинсы и рубашка. Но ничего слишком мешковатого или грубого. Рубашку выбрать из тонкого материала. Того же, что и джинсы. Две пары хорошо пригнанных кожаных перчаток. Использовать перчатки с большой осторожностью. Естественнее снимать перчатку с правой руки при регистрации в отеле».

Слава богу, не осталось никаких шрамов от ожога, полученного десять лет назад. Да и не стоит слишком уж заботиться о том, чтобы при регистрации нигде не оставить отпечатков пальцев. Едва ли кто-то запомнит, какую именно ручку он брал, и в любом случае поверх его отпечатков будет масса других. А вот если он будет писать, не снимая перчаток, — это привлечет внимание, как и темные очки. Жизненный опыт подсказывал Кавасиме, что чем больше пытаешься что-то скрыть, тем больше вероятность того, что кого-то это заинтересует, и уж конечно какой-нибудь служащий обязательно запомнит человека, заполняющего регистрационную книгу в перчатках. Гостиничный персонал натаскан на наблюдательность, хотя и скрывает это.

Допустим, он отказывается от помощи носильщика и отправляется в номер один. В таком случае он должен брать ключ рукой в перчатке, и дверь открывать, не снимая перчаток с обеих рук всякий раз, когда входит в помещение. Он не должен оставлять никаких отпечатков во время самой церемонии, если хочет, чтобы все выглядело как работа настоящего маньяка. Полиция склонна искать преступника среди тех, кто уже попадался, и у нее есть список лиц, предрасположенных к девиантному поведению и сексуальной агрессии.

Но, конечно, он не должен быть в перчатках с момента, когда пригласит женщину, и до тех пор, пока она не будет всецело в его власти, чтобы не вызвать подозрений. А вот связав ее, можно и надеть перчатки. С непроницаемым лицом, медленно, естественным движением натянуть их обе — по очереди. Потом в дело пойдут мячики. Не один мячик, который сразу заткнул бы ей глотку, нет, надо дать ей поорать вполголоса. Окровавленные перчатки, джинсы и рубашку он будет держать в отдельных полиэтиленовых мешках. Не забыть: прежде чем брать эти мешки, надо обязательно надеть перчатки. Лучше всего двух— или трехслойный мешок; значит, надо принести побольше мешков из универмагов. Клейкая лента. Картон и плотная бумага, чтобы протирать острия ножей. Нужен еще груз, который можно привязать к мешкам, прежде чем топить их в реке, оптимально — пояс для дайвинга. Добавить сюда еще пакетики с обоими ножами. Когда все будет закончено, безопаснее всего будет оставить дорожный мешок рядом с компанией бомжей в парке. Тогда Луи Виттон, разумеется, исключен.

Оба ножа — для колки льда и обычный — он может купить в пригороде, в двух разных супермаркетах. Лучше в субботу утром или в воскресенье, когда там больше всего народу. Надо ли проводить репетицию — приглашать женщину из садомазохистского клуба заранее, до решительной ночи, чтобы познакомиться с процедурой? Опыт может быть полезен, но он таит в себе также небольшую опасность. Что, если первая женщина и та, что будет принесена в жертву, — подруги, к примеру? Маловероятно, но есть же такой риск! В конце концов, если возникнет неловкость какого-либо рода из-за его незнания правил садомазохистских игр, можно просто прервать процесс.

Он пропустил ужин, но голода не ощущал ни малейшего, и сам недоумевал, почему так, когда зазвонил телефон. Это была служба гостиничного сервиса, которая осведомлялась, не хочет ли он, чтобы ему постелили постель, а то на дверях его номера весит табличка «Не беспокоить». Кавасима ответил, что работает и постелет себе сам; служащий в ответ учтивейшим тоном заметил, что горничная к его услугам круглосуточно и он может вызвать ее, когда освободится. Кавасима почувствовал, что испытывает благодарность по отношению к этому человеку за его доброту, отметил это про себя. Ему казалось, что даже люди, которые, сами того не зная, вовлечены в выполнение его миссии, ободряют его.

Вернувшись к своим записям, Кавасима отметил: «Кроме простых уловок, иногда надо повести преследователей по ложному следу». Перед служащими отеля, с которыми он будет иметь дело, можно использовать какой-нибудь простой прием: например, громко чавкая, жевать гамбургер. Говорить с кансайским акцентом, часто покашливая, немного прихрамывая — ничего такого, что может оставить слишком определенное впечатление: это будет контрпродуктивно. Об этом надо еще поразмыслить. Ложные следы — дело важное, и на финальной стадии этим тоже нельзя пренебрегать. Он еще не обдумал способ умерщвления. Самый традиционный — удушить ее. Удушение не особенно его привлекало, но, если уж останавливаться на этом, лучше использовать проволоку из тонкой нержавеющей стали. Если перерезать ей запястья или глотку, это может создать проблемы из-за большого количества вытекаемой крови, но, с другой стороны, такая кровавая картина смерти может сбить с толку полицию, которая заподозрит наркоманов, потребителей амфетаминов или душевнобольных. Можно усилить это впечатление, оставив записку с каким-нибудь бессвязным посланием. Если верить журнальной статье, в которой он читал о подобном происшествии, надо употреблять такие слова, как «Бог», «высшая воля», «радиоволны», «власть», «приказы», «команды», «небеса». Он может составить из этих слов короткую записку. «Я должен сделать это по Его приказу», или: «Да будет Его божественная воля», или «Бог говорил со мной», или «Не смею ослушаться приказа», или «Я открываю врата неба». Можно использовать один из этих текстов или какую-нибудь их комбинацию, а также бумагу и ручку, которые находятся в номере отеля. И опять-таки нет особой нужды писать левой рукой или как-то искажать почерк. Просто написать записку и оставить ее в углу номера.

Еще одна хорошая идея: подобрать билеты на какое-либо соревнование, которые обычно выбрасывают в поездах, чтобы потом «потерять» их в номере. Это могут быть билеты на скачки, на мотогонки или лодочные состязания, все равно. Особенно повезет, если удастся раздобыть какой-нибудь билетик из Осаки или Кобе или повестку, посланную куда-нибудь в те края злостному должнику, и при регистрации говорить с кансайским выговором. Времени съездить в район Кансай у него нет, но, когда он будет на Токийском вокзале или на станции «Аэропорт Ханеда» покупать сумку, надо посмотреть, не валяется ли там что-нибудь в этом роде. Хотя, если это может сбить расследование с толку, надо будет обратить внимание на мельчайшие детали. Если уловка раскроется, полиция сразу же начнет искать рационального и хитроумного человека, а не безумца или отчаявшегося психопата.

Он должен выбрать один из отелей в Западном Судзуки, где не редкость постоялец, приходящий пешком, а не приезжающий на такси. «Парк Хайатт», «Сентури Хайатт», «Вашингтон», «Хилтон», «Кейо Плаза» — в каждом из них надо зарегистрироваться под разными именами. Затем, так быстро, как это только возможно, он обойдет их и зарегистрируется. Тот, в котором у стойки будет самая большая очередь, а обслуживание будет наихудшим, подойдет для его дела. «Чем хуже обслуживание, — писал он, — тем меньше на постояльцев обращают внимания».

Кавасима отложил карандаш и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Йоко скоро ляжет. Он подумал, не позвонить ли ей снова, но решил, что звонить дважды на дню — это может выглядеть не вполне естественно. Он все еще не был голоден. Маленький холодильник был полон виски и прохладительных напитков, а он испытывал такое удовлетворение от проделанной работы, что решил позволить себе выпить. Кавасима взял из холодильника пробник дешевого виски местного производства, вылил его в стакан и сделал глоток. Ничего вкуснее он никогда не пил.

Кавасима перечитал все семь страниц своих записей, кое-что к ним добавил, потом положил записную книжку в дорожную сумку и закрыл ее на кодовый замок. Он отдернул занавеску и взглянул на Токийскую башню, чьи огни уже погасли, а когда сделал еще глоток виски, почувствовал, как от его пышущих жаром глотки и живота по всему телу разбежались круги страстного сексуального влечения. После второй бутылочки он решил больше не пить, опасаясь, что может поддаться искушению прямо сейчас позвонить в садомазохистский клуб и вызвать женщину.

Кавасима еще не решил, какого возраста будет его жертва. Идея, что ею станет женщина лет под сорок, была соблазнительна, но сейчас он чувствовал, что его больше прельщала мысль вонзить нож для колки льда в подтянутый, гладкий живот, чем в мягкий и отвисший. Да, молодая женщина, размышлял он, с упругой белоснежной кожей.

Всякий раз, едва Кавасима задумывался об этом, он начинал томиться от страсти к женщине постарше. Пришедшее под влиянием виски откровение о том, что жертва должна быть молода, сделало его совершенно беспомощным перед диким влечением. Решив, что, если он чего-то с этим не сделает, он не сможет уснуть, а это только подорвет его способность завтра утром продолжить свои приготовления, он пролистал секс-гид и позвонил в некое место, обещавшее «эротический массаж зрелой дамы».

— Добрый вечер.

Голос принадлежал мужчине.

— Я в отеле в городе. Не поздно еще сделать заказ на массаж?

Он никогда прежде не звонил в такого рода места, и сам удивлялся тому, каким спокойным голосом удается ему говорить.

— Пожалуйста. Какой отель?

— «Акасака Принц».

— Спасибо. Если можно позвонить по номеру вашей комнаты, мы сейчас перезвоним и подтвердим заказ.

Через десять секунд телефон зазвонил.

— Извините, что заставили вас ждать, — человек на том конце провода говорил со странной интонацией. — У нас есть тридцативосьмилетняя вдова, которая готова к вашим услугам.

Голос был монотонным и механическим и не давал никакого представления о человеке, которому принадлежал. Невозможно было вообразить себе, на что похоже лицо этого человека. Кавасима не ответил немедленно, и голос продолжил:

— Но если вас не затруднит подождать часок, мы пришлем женщину немного за сорок.

— Нет. Пришлите ту, что прямо сейчас свободна.

— Обычный массаж — семь тысяч иен, эротический вариант — семнадцать тысяч. Что вы предпочитаете?

Это прозвучало так, словно человек, разговаривая, держит ребенка на руках или сидит у чьего-нибудь смертного одра. Кавасима представил себе дряблого, находящегося в коме старика, скрюченного вчетверо.

— Эротический.

— Она будет у вас в номере в течение получаса. Разумеется, мы просим вас обеспечить ей проезд на такси в оба конца.

Перед тем как повесить трубку, Кавасима ввернул вопрос: многие ли молодые мужчины заказывают этих немолодых женщин?

— Не так много, — ответил ровный голос и сменился на автоответчик так мягко, что он едва услышал щелчок.

Что, если это будет она? Это было как раз десять лет назад — сейчас ей сорок восемь. Хотя голос сказал ему, что женщине тридцать восемь, то есть она на десять лет моложе, но женщины, занятые в секс-бизнесе, часто лгут о своем возрасте. Тогда, работая в стрип-клубе, она говорила, что ей двадцать восемь. Десять лет туда-сюда — многие ли мужчины могут найти отличие? Но если это окажется она — что он ей скажет? Остался ли у нее круглый красный шрам или все совершенно зажило? Они очень мало говорили после того, как она выписалась из больницы, но он помнил ее замечание о том, какого сложного и долговременного лечения требуют колотые раны. «Ужасно болит задница» — это были ее точные слова. Ну, у него не возникло особых угрызений совести. Если окажется она, все, что он скажет, это: «Давно не виделись». А может, он спросит ее про шрам.

Кавасима решил позволить себе еще немного виски. В конце концов, искушение позвонить в садомазохистский клуб отступило, когда к нему спешила тридцативосьмилетняя женщина. Он открыл третью миниатюрную бутылочку и вылил ее в стакан; в голове всплыли последние слова того человека из телефона: «Не так много». За запотевшим стеклом светился ночной Токио. С такой высоты прогуливающиеся по улицам люди казались движущимися точками. Недавно он смотрел по телевизору дневную передачу на тему: «Молодые люди, которые могут любить только женщин возраста своих матерей». Психолог в галстуке-бабочке разглагольствовал о том, что «это извращение. Разумеется, оно представляет собой вариант так называемого синдрома Питера Пэна, и, хотя симптомы различны, патология в основе своей такая же, как у молодых мужчин, которые испытывают влечение только к маленьким девочкам; ни тот ни другой тип не способен создать нормальные, здоровые отношения». Другими словами, мужчина, который вожделеет женщину намного старше себя, больной или ненормальный. «Когда я выполню свою миссию, — думал Кавасима, — следующим на очереди будет этот психолог — за то, что городит эдакую чушь».

Мальчики в приюте редко общались друг с другом. Он два года жил в одной комнате с Такучаном, но только один раз, прежде чем тот покинул приют, они беседовали сколько-нибудь долго. Да и в тот раз ничего особенно личного они не обсуждали.

Сейчас Кавасима пытался представить себе мальчиков, с которыми он общался в приюте, старался увидеть их своими нынешними глазами — глазами двадцатидевятилетнего человека. Их комната для игр, песочница, заполненная белым песком, разнообразные куклы, плюшевые звери, пупсики, танки, машинки, игрушечные телефоны, кубики, маленький трамплин, карандаши, кисточки, краски, сами дети. Кавасима силился вспомнить все происходившее: как если бы он, уже взрослый, находился там, глядя на детей другими глазами. Любая из черт, которая вызывает у старших отвращение к ребенку, могла быть обнаружена у любого в этом приюте. Тысячи тысяч взрослых, тесно пообщавшись с любым из этих детей, сказали бы одно и то же: «Какое невыносимое маленькое чудовище!»

Эти дети не говорили «здравствуй» и не отвечали, когда с ними заговаривали. Несколько раз окликни такого ребенка — и он повернется, посмотрит на тебя и скажет что-нибудь вроде: «Закрой пасть, говнюк! Я тебя с первого раза расслышал». Сделай другому замечание — и он придет в ярость, разбросает вещи, сломает игрушки и попытается укусить тебя за руку. Поведение многих из них напоминало повадки животных, даже пищу изо рта друг у друга вырывали. Были такие, кто лежал, свернувшись, в уголке и смотрел, не видя, в одну точку, только чтобы залиться слезами, когда кто-нибудь подойдет поближе. Были и другие, послушные, как собаки или рабы, которые преданно всматривались в лицо собеседника, ожидая приказа. Были девочки, которые льнули ко всякому взрослому мужчине и пытались направить его руку к себе под одежду, и были дети, которые импульсивно лупили себя по рукам. Дети, которые бились головой о стену, не останавливались даже тогда, когда кровь заливала их лица. При взгляде на этих детей становилось понятно, почему их родители колотили их. Это же естественно — ненавидеть таких детей, не обращать на них внимания и изливать свою нежность только на других своих детей.

На самом деле, конечно, все обстояло ровно наоборот. Такое поведение являлось не причиной дурного обращения родителей с детьми, а результатом. «Дети бессильны», — бормотал себе под нос Кавасима. Слезы, текшие по его щекам, стали для него самого полной неожиданностью, и он допил свой стакан виски за один глоток. Как бы страшно их ни избивали, дети не могут ответить тем же. Даже если мать охаживает их рожком для обуви, шлангом пылесоса, рукояткой кухонного ножа, душит их, обваривает кипятком, они не пытаются от нее убежать, не смеют по-настоящему возненавидеть. Дети страстно стремятся любить своих родителей. Скорее они станут ненавидеть не родственников, а самих себя. Любовь и ярость так переплетаются в них, что, когда они становятся взрослыми и вступают в какие-то отношения с другими людьми, только истеричное поведение может избавить их от сердечных мук. Доброта, ласковость — но в любой момент что-либо может вызвать возбуждение, и потому невозможно предсказать, когда нежные чувства перейдут в открытую враждебность. А жопа в галстуке-бабочке описывает этих несчастных как извращенцев, как ненормальных.

Пытаясь избавиться от этих мыслей, Кавасима сосредоточил взгляд на запотевшем окне, на панораме Токио у себя под ногами и стал думать о себе как о типичном представителе всех этих детей, что превратились в незаметные точки на темной диараме; как о мученике, вооруженном ножом для колки льда и противостоящем вражеским ордам. В нем вспыхнуло чувство всесилия; Кавасима мысленно обратился к детям из приюта: «Теперь ждите и смотрите». Он прижал лицо к стеклу, и несколько капель скатилось по внешней его стороне — как маленькие жучки. «Я убью всех их за вас», — повторял он опять и опять.

— Ты мне кого-то напоминаешь, — сказала массажистка. — Не помню имени. Но одного актера. Знаешь, кого я имею в виду?

Перед ним предстала ширококостная женщина, любившая поговорить. Она так мало напоминала ту, кого Кавасима ударил ножом десять лет назад, что он едва успел сдержать кривую усмешку, когда увидел ее. На ней были слаксы из тонкого блестящего материала, кричаще-яркий свитер и полушубок из черно-бурой лисы. Кавасиме и прежде, если на то пошло, говорили, что он похож на какого-то певца или актера. Но он считал, что это сходство слишком незначительно, чтобы оказаться роковым, особенно если он сменит прическу и наденет очки. Он предложил женщине выпить. Она попросила стакан пива, и он взял один для нее, другой для себя. Потягивая пиво, Кавасима спросил ее: не опасно ли это — приходить в гостиничный номер к человеку, которого прежде никогда не видела?

— Обычно можешь сказать, все ли в порядке с парнем, просто посмотрев ему в глаза, так что лично у меня проблем не было, а у некоторых барышень случались. Не то чтобы что-то действительно страшное — ну, скажем, позволишь парню сунуть грязные пальцы туда, чтобы подзаработать чуток сверх ставки, и подхватишь какую-нибудь инфекцию или что-то в этом роде. Ну, сам знаешь, как это все бывает.

Кавасима убавил освещение разделся и лег на кровать лицом вниз. Женщина села рядом и стала легонько водить кончиками ногтей по его спине, ягодицам и бедрам, медленно описывая крути на поверхности его кожи. Он чувствовал себя как пациент под руками больничной нянечки. Помогая ему перевернуться на спину, она рассказывала про человека, с которым живет, особо выделяя, что это он купил ей лисий полушубок. Она поставила на постель рядом с собой ящичек с притираниями и, зачерпнув ладонью, стала массировать ему уже эрегированный член. Он поднял голову с подушки и спросил, не хочет ли и она раздеться. Не останавливая движения руки, она ответила, что это будет стоить дополнительно десять тысяч иен.

— Я заплачу, — сказал он. Она вытерла руку об тряпку и напомнила, что он ее трогать не должен, только потом сняла одежду.

Желая лучше разглядеть ее мягкий живот и след, оставленный резинкой от трусиков, он включил лампу над кроватью. Женщина даже не пыталась скрыть свое тело. Оно будило в нем ностальгические воспоминания: кожа, в которую можно вжаться пальцами; грудь с проступающими венами и темными, обвисающими сосками; руки, живот и бедра, колеблющиеся при малейшем движении; жалкая поросль на лобке; желтый, вывернутый ноготь на большом пальце ноги. Кавасима настолько привык к такому состоянию женского тела, что, когда впервые спал с Йоко, свежесть ее плоти показалась ему необычной. Сейчас Йоко двадцать девять, она рожала, но и теперь, когда дотронешься до ее шеи, руки или попы, кожа пружинит. Глядя на тридцативосьмилетний (как было сказано) зад, распростертый на постели, Кавасима думал: «Эта кожа не представляет угрозы. Она как кекс, оставшийся после Рождества; кожа, которая поддается твоему прикосновению, а не сопротивляется ему. Это как если бы сами клетки знали о своем возрасте и отказывались защищаться».

Он пил это тело глазами, пока не кончил. Женщина вытерла его горячим влажным полотенцем.

Вручив ей тридцать тысяч иен и отослав, он лежал на спине в постели все еще нагой. Он ощущал некое чувство невесомости, облегчения, подобного Кавасима не испытывал прежде. Он сейчас был далек от тех опасностей, которые таила в себе непредсказуемая напряженная нервная система. Кавасима никогда не понимал, как и почему такое случается с ним — вспышки ужаса и гнева, полная потеря контроля над собой, а затем он всегда ощущал себя несчастным. «Но истина, — думал он, — в том, что я, возможно, постоянно должен проходить через подобное». Он излился как следует, и, хотя возбуждения испытал не больше, чем при хорошем чихе, был рад ощущениям, наставшим вслед за этим. Приятно так лежать, глядя в потолок. Он знал, что такие эмоции могут смениться холодящим чувством одиночества, но и это было неплохо. Он рисовал в своем воображении массивные бедра массажистки, когда какая-то мысль осенила его. Он присел на кровати и потянулся к сумке. Достав записную книжку, написал в ней еще пару строк:

«Женщина должна быть не только молода, но и миниатюрна. С крупной женщиной труднее будет управиться в случае непредвиденных обстоятельств».

Тиаки Санада уже проснулась, но решила подольше поваляться в постели. Ее электрообогреватель был включен на полную мощность, но из-за таблеток ксалкиона она чувствовала тяжесть во всем теле и озноб с головы до пят. Телефон отзвонил, и после гудков, когда включился автоответчик, раздался мужской голос:

— Ая-сан, так ты выйдешь сегодня на работу или нет? В любом случае отзвонись. Если ты нездорова, можешь взять на сегодняшнюю ночь выходной, только отзвонись, пожалуйста. Мы получили на сегодня вызов на шесть часов, «Кейо Плаза», комната 2902, господин Ёкояма. Новый клиент, судя по голосу — молодой и приличный. Можешь идти прямо туда, но свяжись с офисом, когда закончишь, как бы поздно ни было. И пожалуйста, не выключай свой…

Раздались гудки — время, отпущенное на одно сообщение, закончилось. Через мгновение телефон зазвонил снова:

— Меня прервали. Так вот что я говорю: пейджер не выключай. Если ты вне дома сейчас и если у тебя с собой твои игрушки, можешь домой или в офис не заходить. Чтобы там ни было, не ходи на встречу без снаряжения, ладно? В общем, ждем звонка. Если ты очень торопишься, можешь позвонить прямо из «Кейо Плаза». У тебя ведь месячные еще не начались? Если…

Аппарат снова прервал речь — и на сей раз он не позвонил снова. Тиаки решила, что лучше встать и съесть что-нибудь. Она взглянула на часы и увидела, что уже три часа дня. До «Кейо Плаза» на такси всего двенадцать-тринадцать минут, но после сна, вызванного тремя таблетками ксалкиона, требуется время, чтобы кровь опять начала нормально циркулировать в жилах. Она постепенно увеличивала дозу в последнее время и знала, что с этим надо быть поосторожнее. Таблетки стоили недешево, и ей говорили, что тот магазинчик в Сибуя, где она обычно их покупала, попал под подозрение полиции и там ведется расследование.

Тиаки повернулась на бок и потянулась к CD-плееру. Она включила кнопку «Power» — зажегся зеленый огонек. Тогда нажала кнопку «Р1ау». Это был не тот диск, на который она рассчитывала. Тиаки любила слушать струнные инструменты при пробуждении и могла поклясться, что, ложась спать, заложила диск с музыкой Моцарта, но из плеера доносилась сейчас мелодия саунд-трека из «Диких сердцем», со звуками саксофона, капавшими на нервные окончания, как патока. Такую музыку она любила слушать во время мастурбации. «Как странно, что я не помню, как заменила диск, — наверняка это из-за снотворных таблеток». Эта мысль всколыхнула волну гнева, и Тиаки решила припомнить по порядку, что делала, прежде чем легла спать. Судя по часам, сейчас была пятница — значит, она проспала пятьдесят часов. Таблетки она приняла поздним утром в среду, после того как проработала всю ночь и заработала сто пятьдесят тысяч иен. Деньги эти она еще не занесла в офис, поэтому менеджер и добивался ее с такой настойчивостью.

Клиент ее оказался мягким человеком средних лет, который, связав ее вполсилы и потыкав в нее вибратором, вдруг взял ее нежно за руку и попросил поспать рядом с ним. Спать ей не хотелось. Поскольку Тиаки беспокоило, что ее либидо в последний месяц стало пропадать, и поскольку этот человек не вызывал у нее отвращения, она готова была к обычному сексу, только в презервативе. Однако это был тот единственный случай, когда клиент хотел просто поспать у нее под боком. Он заснул сразу же, открыв рот, а она не могла себя заставить даже взгляд на него бросить. Курильщиком он не был, но дыхание его было зловонное и слегка отдавало спиртным. Он громко сопел, не разжимая мертвой хватки на ее запястье. Клиент еще не заплатил ей, поэтому сбегать не было смысла. Тем не менее все ее мышцы были напряжены, и чем больше Тиаки внушала себе, что надо уснуть, тем больше ей казалось, что кто-то шарится у нее в мозгу с фонариком.

«Неужели это опять начинается», — подумала она, и эта мысль напугала ее. С каждой минутой она все больше убеждалась, что Эта-как-ее забилась в угол потолка и поглядывает на нее и на этого мужчину.

Впервые Эта-как-ее появилась, когда Тиаки училась в средней школе. Сначала Тиаки просто просила Эту-как-ее не рассматривать, но Эта-как-ее только мерзко хихикала в ответ, и лишь одна Тиаки могла слышать ее.

На сей раз Эта-как-ее так и не обнаружила себя. Однако, поскольку до сумочки Тиаки было не дотянуться, она не могла принять снотворное и лежала без сна до рассвета. Но когда ее мышцы затекли и стали болеть, ее охватил испуг. Но что больше всего вселяло ужаса, так это то, что в ее теле не осталось ни миллиграмма сексуального влечения. В прежние времена, пока она не преобразила своя «я», она могла разбудить мужчину и потребовать секса.

Но сейчас она уже не такая. Она заново слепила себя через сто двадцать четыре дня после своего восемнадцатилетия, в год, когда закончила школу и поступила в колледж. В колледже у нее была подружка, к которой она заходила на чай и с которой обменивалась конспектами лекций и все такое, так вот когда она рассказала ей об этом, та пришла в ужас: «Быть того не может! Полностью измениться за одну ночь?»

«А у меня вышло, — подумала Тиаки. — Именно я так переродила себя. Я стала скромной и сдержанной, даже несколько замкнутой, и после этого многие захотели быть со мной в близких отношениях. Необязательно мы оставались друзьями надолго, и все же я изменилась потому, что поняла: если занимаешься сексом с мужчиной по собственной инициативе, это всегда получается как-то не так. В конце концов, если ты вынуждена просить его о сексе, значит, мужчине на самом деле не до того. А мужчина никогда не будет нежен и изобретателен в постели по принуждению. Выражение их лиц не отличаются привлекательностью, когда они кончают, и ты думаешь: чего ради вообще так тереться друг о друга частями тела, чего ради внутри тебя болтается эта штуковина?.. Чувствуешь себя даже более одинокой, чем если бы была одна. А отвалившись, мужчина показывает себя с еще менее отрадной стороны. „Что я делаю с этой потаскушкой?» — вот что написано на его физиономии».

— С этой потаскушкой, — нарочито грубым мужским голосом произнесла Тиаки, пытаясь приподняться на локте. — Как низко ты пала!

Заглянув себе под футболку, увидела кольцо в соске. Она сделала себе пирсинг семьдесят один день назад. Было больно, когда она втыкала иглу и когда вынимала, но успех был полный. Через неделю боль прошла. А на тридцать третий день все окончательно зажило. Тиаки гордилась собой. А парни в боди-арт магазине в Си-буя, в ста тридцати трех шагах от входа в магазин «Токю», такие милые и беспомощные. Потом ей захотелось сделать себе татуировки. Быть в состоянии выбирать себе боль — это страшновато, но и прекрасно по-своему. Она задрала футболку до шеи и потянула за кольцо.

Ее недавние клиенты были худшего сорта — мужчины, не интересующиеся никакими играми, а только желающие как можно скорее засунуть свои причиндалы. В частной жизни она встречалась с тремя парнями, но в последнее время все они по разным причинам перестали звонить, — может быть, она слишком резко реагировала на тот беспорядок, который они устраивали в ее комнате. Судя по диску и по тому, что на ней не было трусов, она мастурбировала перед сном, возможно, вечно. Тиаки смутно припоминала это: подстегиваемая собственной страстью испытывать страсть, в то время как на самом деле ничего не чувствовала, она гналась за ощущениями, пока ее собственный стон не начал ее пугать, пока ей не стало казаться, что он превратится в чей-то чужой голос, однако третья таблетка ксалкиона подействовала, и она погрузилась в омут сна.

В последнее время все шло как-то наперекосяк. Она трогала серебристого цвета кольцо указательным пальцем и думала: «Только в это я и могу поверить прямо сейчас». Даже когда она поглаживала его сама, это было чье-то чужое прикосновение. Украшение представляло из себя кольцо, замыкавшееся шариком из нержавеющей стали, с внутренним диаметром двенадцать миллиметров.

«Что это, золотко? — спрашивали ее порой клиенты. — Зачем ты над собой такое сотворила?» Пирсинг пугал их, как и вытатуированные знаки якудзы, а Тиаки на это отвечала: «Потому что я люблю смотреть, как червяки вроде тебя корчатся».

Она подумала, что надо бы вскоре сделать пирсинг и во втором соске — тогда кровь начнет двигаться по ее охлажденному ксалкионом телу быстрее. Хотя пирсинг и придает определенную смелость, ей в первую очередь надо восстановить собственную сексуальность. Не то чтобы сексуальное возбуждение придавало ей куража, но ее пугало полное отсутствие похоти, которое означало наступление первого этапа ее проклятого цикла, цикла ужаса, который основывался на страшном понимании, что она одна виновна во всем плохом, что происходит вокруг нее. Как только начинался ее кошмар, она больше не могла сама выбирать свою боль — это боль ее выбирала.

Тиаки сползла с кровати и несколько минут постояла на ковре, проверяя, не кружится ли голова и не тошнит ли. И голова кружилась, и тошнило, само собой, и озноб сводил мышцы. Что ей надо сейчас, так это витамина С и чего-нибудь желудочного. Она направилась к холодильнику — осторожно, соизмеряя движения, так чтобы добраться до цели, сделав ровно пять шагов. Она сможет налить минеральной воды в стакан баккара, который купила сто восемнадцать дней назад за восемь тысяч девятьсот тридцать пять иен, и развести в ней таблетку вишневого аспирина и две «Алкозельцера». «Один взгляд на миллионы пузырьков, мельтешащих в стакане, уже успокаивает», — подумала Тиаки, когда наконец достигла холодильника и заметила в плетеной корзинке на обеденном столе свой складной перочинный нож. Нож. ножницы, открывалка для консервов и для бутылок, штопор, напильник — он включал в себя все эти элементы. «Обязательно взять эту штуку с собой». — подумала она. Тиаки не забыла, что проделал с ней один клиент сто семьдесят один день назад. С хирургической точностью он отрезал ножницами эластичную ленту от края пластикового стаканчика, спереди и сзади проделал в этой ленте дырочки и продел в них тесьму. Тесьмой обвязал ее поясницу, засунув ленту ей между ног и сделав что-то вроде раздвоенного ремня. Он так закрепил его, что между двумя полосами пластика выступал только ее клитор. Это возбуждало. Может быть, сделай он это еще раз, ее либидо разом вернулось бы. Прежде чем открыть холодильник, Тиаки бросила нож к себе в сумочку.

Кавасима двадцать раз взглянул на свои наручные часы, сверяя их с настольными, но было только две минуты седьмого. Нет, конечно, никаких оснований предполагать, что женщина такого рода занятий будет пунктуальна. Она едет на такси, может попасть в пробку, что задержит ее не меньше чем на полчаса. В конце концов, даже массажистка, которую он вызывал вчера вечером, опоздала почти на сорок минут. Он уговаривал себя подождать, но это не очень хорошо у него получалось.

Кавасима выключил обогреватель некоторое время назад, и в номере стало прохладно, но его руки все равно потели. Новенькие черные перчатки, из-под которых сочился пот, выглядели несколько забавно. Он решил проверить свои записи, чтобы убедиться, что ничего жизненно важного не забыл.

До сих пор все шло как по часам. Он сел в отельный автобус у северного входа станции «Синдзуки» и добрался до «Кейо Плаза» точно по расписанию, в два пятьдесят пять. Было утро пятницы и благоприятный день по лунному календарю, когда играют много свадеб. Фойе гостиницы кишело заселяющимися постояльцами, и, поскольку одновременно в гостинице проводились форум бухгалтеров района Судзуки и конференция производителей компьютеров, перед стойкой тоже было не продохнуть. Кавасима еле удостоился взгляда от замотанного и несколько рассерженного служащего за стойкой, и ни один из носильщиков не появился рядом с ним. Он окинул взглядом толпу, но знакомых лиц не заметил.

Окна номера на двадцать втором этаже выходили на Тоха — высотный комплекс муниципального правительства. Ножи и смена одежды были в бумажных мешках внутри сумки, которую он купил в магазине на станции «Аэропорт Ханеда», — темно-коричневая сумка из искусственной кожи, какие можно найти повсюду. Он переоделся в дешевый новый костюм и надел очки, а в комнате отдыха аэропорта ухитрился найти билет на спортивные состязания в районе Кансай. Из-за толчеи перед стойкой Кавасима обменялся лишь несколькими словами со служащим, и, хотя говорил с кансайским говором, едва ли тот это заметил. Продолжить ли схему дезинформации, оставив в номере билет из района Кансай, он решил подумать после, когда все будет закончено.

Проглядывание заметок помогло ему успокоиться. Он взглянул на Тохо, на тысячи светящихся окон. На улице стоял туристический автобус, из окон которого семейные пары фотографировали здания в стиле модерн. С улицы доносился шум, похожий на звуки начала шторма. Близился день зимнего солнцестояния, наступили страшные холода, но туристы из провинции не обращали на это внимания. Он смотрел на вспышки камер, как на последние искры от фейерверка, виденного им в детстве. После встречи с Йоко это чувство стало не таким отчетливым, но и сейчас, наблюдая за парами, в груди его поднималась холодная волна. Эта волна направлена была против залежей собственной памяти, извлекающей образы из прошлого. Мать, которая улыбается, ставя любимого сына перед фотокамерой, напротив их дома. Он приглашает меня попозировать вместе с ним. Отказываюсь, качая головой, и улыбка с лица матери исчезает. Держа обеими руками камеру, она поворачивается ко мне и смотрит на меня пустыми глазами. «Рассердись, — думаю я. — Подойди и ударь меня». Она по-прежнему стоит с каменным выражением лица. «Давай, сделай это». Мать смотрит на меня, словно я мебель, камень, насекомое, а не человек.

Вызвав из памяти этот образ, Кавасима попытался представить себе упругий белый живот женщины, которая скорее всего уже направляется к нему в номер. Человек из садомазохистского клуба сказал по телефону, что она миниатюрная, светлокожая и несколько робкого нрава. Голос этого человека и его манера говорить были почти такими же, как у его коллеги из массажной службы. Как если бы он сидел у чьего-то смертного одра. «Если таким голосом, — думал Кавасима, — тебе говорят, что не о чем беспокоиться, ты моментально начинаешь паниковать». Он снова посмотрел на часы. Больше двадцати минут седьмого. Он подумал о Йоко, но понял, что позвонить ей не сможет: гостиничный компьютер фиксирует все звонки. Пока следует забыть про Йоко, ведь ритуал не завершен. Человек, находящийся в этой комнате, не Кавасима Масаюки, а Тори Ёкояма. И когда он, не дыша, повторял это имя, он почти начинал верить, что он тот самый человек, кому это имя принадлежит, другой, с иной биографией.

Он уже решил позвонить в садомазохистский клуб, когда зазвенел дверной колокольчик. Прежде чем открыть, Кавасима включил обогреватель. В номере должно быть достаточно тепло, чтобы ей было комфортно после раздевания. Он снял и положил в карман перчатки и взял в правую руку носовой платок.

«Кажется, вечность прошла с тех пор, как я в последний раз побывала в большом отеле вроде этого», — думала Тиаки Санада, бросая взгляд на скопление небоскребов в Западном Синдзуки. Садомазохистские отели с заляпанными свечным воском полами убивали всякую романтику. Для сегодняшнего клиента, человека приличного, по словам менеджера, она надела мини-юбку от Дзюнко Симада, черные чулки, бежевую кашемировую кофточку и тщательно потрудилась над своим макияжем. Чтобы не опоздать, она без двадцати шесть поймала такси напротив своего дома перед Син-Окубо. Пробки несколько задержали ее, но за пять минут до срока она стояла в дверях отеля. У входа толпились люди, ожидая такси, и, к счастью, швейцар был занят ими и не заметил ее. Тиаки всегда нервировало, когда ей перегораживал дорогу верзила с бляшкой и заявлял: «Добро пожаловать в такой-то и такой-то отель, могу я помочь вам донести сумку?»

Она вынула батарейки из вибратора, все ее игрушки были в непрозрачных полиэтиленовых пакетах — на случай, если кому-то вздумается заглянуть к ней в сумочку. Все равно есть что-то неприятное в том, как смотрит на тебя швейцар.

Фойе было переполнено народом, только что появившимся после свадебной церемонии. Они были одеты в парадные костюмы, платья и кимоно и держали в руках подарочные свертки. Их голоса так гулко вибрировали, отражаясь от стен и потолка, что Тиаки не слышала собственных шагов. Она направилась к телефонному автомату, чтобы позвонить в фирму: если клиент в первый раз пользуется их услугами, как сказал менеджер, он может быть обескуражен, вздумай она звонить в фирму прямо при нем. «Я в номере у этого господина» — это звучит так холодно, так официально…

Все четыре телефона-автомата были заняты. Подойдя к ним, она открыла косметичку и достала телефонную карту — ту, что с изображением зайчика. Топчась в нерешительности на небольшом расстоянии от автоматов, она никак не могла предугадать, какой из них освободится первым, когда заметила, что мужчина у второго слева автомата внимательно ее разглядывает. Ему было под сорок, а может, и немного за сорок, в плаще, и он окидывал ее взглядом с головы до пят, противно ухмыляясь. Но едва она успела заметить это, как вдруг он начал вопить, да так громко, что окружающие вздрогнули и начали оборачиваться.

— Заткнись и не рыпайся, сука! — заорал он и швырнул трубку, будто хотел ее разбить.

Тиаки застыла, ошарашенная внезапным переходом от кривой усмешки к яростному гневу, от которого лицо наливается кровью. Когда этот человек повернулся на пятках и прошел мимо нее, она напрягла каждый мускул своего тела, чтобы не завопить. Тиаки не заметила, что телефонная карта выскользнула у нее из рук, а когда этот человек нагнулся, чтобы поднять ее, она повернулась и бросилась наутек, вся дрожа от испуга.

«Это не кто-то из тех, кого я знаю, я его никогда не встречала, беспокоиться не о чем», — говорила она себе, подавляя искушение убежать отсюда прочь. Куда идти? Она больше не помнила, что это за отель и зачем она здесь. Сделав двадцать один шаг, Тиаки остановилась и оглянулась. Она была окружена людьми в парадных костюмах и платьях, и ей пришлось встать на цыпочки, чтобы поискать взглядом мужчину в плаще. Нигде его не обнаружив, она отдышалась и направилась на поиски туалета. Ей необходимо было побыть наедине с собой где-нибудь, где ее колотящееся сердце сможет успокоиться.

В туалете она зашла в кабинку и села, не снимая пальто, на сиденье унитаза. Она сама не понимала, что случилось. Снова и снова напоминала себе, что не знакома с мужчиной в плаще, никогда его не видела раньше. Но его взрыв что-то разбудил в ней, что-то находящееся в самом дальнем уголке ее памяти. Это как если бы все обрывки дремлющих воспоминаний, погребенные в разных частях ее тела, одновременно восстали к жизни.

Ее пульс все еще учащенно бился. Она встала, сняла кашемировое пальто и повесила на ручку двери. Закрыв глаза и теребя сквозь одежду кольцо в своем соске, она попыталась стереть образ человека у телефонного автомата. Материал от Дзюнко Симада был слишком плотным, чтобы она могла зажать через него кольцо большим и указательным пальцами, но Тиаки пыталась вызвать снова тяжелое металлическое ощущение — слабое напоминание о той боли, которую испытывала она в сам вечер пирсинга. «Помоги мне», — шептала Тиаки, теребя кольцо. Так всегда и бывало, когда она теряла свой сексуальный драйв на сколько-нибудь долгое время: что-то пробуждало в ней дремлющие воспоминания и вызывало к жизни ужасающий ряд событий. Теребя кольцо, она думала: «Быть бы мне где-нибудь в другом месте». И, едва подумав об этом, она вспомнила, где находится.

Это отель «Кейо Плаза», и на двадцать девятом этаже ее ждет клиент.

Она посмотрела на часы. Почти шесть двадцать. «Может, — думала она, — молодой и учтивый клиент поможет мне вернуть свой сексуальный жар и все эти мелкие воспоминания уйдут?»

— Я — Ая, — сказала девушка, когда Кавасима открыл дверь.

Он заметил, что она обернулась и окинула взглядом коридор, прежде чем войти.

— Привет.

Касаясь ручки двери через платок, он закрыл ее на цепочку. Табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» Кавасима уже повесил с другой стороны двери. Девушка извинилась за опоздание и тут же, не переводя дыхания, попросила разрешения позвонить в офис.

С трубкой в руке, Тиаки окидывала взглядом помещение. Это был двухкомнатный, но неожиданно роскошный номер. «Носить такую простецкую одежду и при этом жить в таком номере, — думала она, — странновато. Но лицо как лицо, нормальное; если на то пошло, это более или менее мой тип мужчины. Не жирный, но и не тощий. Но отчего он не выпускает из рук этого дурацкого носового платка?»

— Могу я попросить чего-нибудь попить? — спросила она, повесив трубку.

У Кавасимы вызвало беспокойство то, что девушка не сводила глаз с двери. По-прежнему с носовым платком в руке он открыл мини-бар и достал баночку колы. Его томили тревожные мысли: что, если снаружи ее кто-то ждет? А может, ее остановили охранники и задали какие-то вопросы?

Подавая Тиаки колу, он указал взглядом на дверь и спросил:

— Что-то не так?

— Не так? — переспросила Тиаки, думая: почему бы вам, господин клиент, не заняться вашими собственными делами? Она сделала большой глоток, отпив половину баночки.

— Ты глаз не сводишь с двери, — пояснил он. — Что-то случилось?

Она достаточно хрупкая и маленькая, и кожа ее, пожалуй, не могла бы быть белей.

— Нет. Просто… — Тиаки не рисковала еще раз оживлять в своей памяти образ мужчины в плаще и потому решила попросту что-то придумать. — Я пошла в туалет… А там две женщины говорили на языке глухонемых, а мне всегда казалось, что видеть, как говорят на языке глухонемых, очень забавно, вот я на них и смотрела, а потом мы оказались вместе в лифте, а они все говорили, ну, в смысле показывали друг другу знаки. Хотя я не знаю… на вас производит сильное впечатление, когда люди разговаривают без голоса? Ну и вот, я не знаю — кажется, до сих пор о них думаю, — представляете, болтать, ничего при этом не говоря?

Тиаки была горда собой: эту ложь она придумала в одно мгновение, хотя основано было вранье на реальном происшествии. Восемнадцать дней назад она в самом деле видела, как две женщины разговаривают на таком вот языке жестов в местном супермаркете, и это впрямь произвело на нее сильное впечатление. Супермаркет был забит народом, там было шумно, но мирная тишина, казалось, окружала этих двух женщин. «Прекрасная ложь, — подумала она, — может быть, слишком хорошая для мужика в дешевеньком костюме и таких же ботинках».

— Язык глухонемых, вот как? — пробормотал Кавасима.

Он окинул девушку взглядом, не понимая, зачем она придумала такую смехотворную историю.

По крайней мере она благообразная, с ухоженными волосами и одевается со вкусом. Миниатюрная, но хорошо сложена. Маленькое личико, симметричные черты лица. Но взгляд глаз тревожный и немного стеклянный. Близорукая, что ли? Не то чтобы она боялась смотреть прямо в глаза, но, кажется, она не способна ни на чем сфокусировать взгляд. Как будто он не связан с ее сознанием. Такая женщина может находиться в комнате одна-одинешенька, не сводя глаз со стула.

Она напугана, внезапно решил Кавасима. Но чего же она так испугалась? И почему она вынуждена лгать? В любом случае надо обезвредить ее как можно скорее.

— Я никогда прежде не пробовал садомазохистского секса, — сказал он, — так что не уверен, что правильно представляю себе суть дела… Могу я попросить тебя раздеться и позволить себя связать?

Тиаки уже успела успокоиться, но тут ее шестое чувство вновь проснулось. Из личного опыта она знала: это худший из возможных типов. Что, если он, вместо того чтобы стимулировать ее либидо, в конце концов вновь пробудит в ней воспоминания, как тот мужчина в плаще? Эта мысль испугала ее. И что это за платок у него в руках? Выглядит он вполне мужественно — зачем же он держит платочек, как какая-нибудь старушка на похоронах?

— Может, мы лучше сперва сядем и поговорим? — предложила она. — Растопим лед, так сказать. И выясним, что каждый из нас больше всего любит…

— Ладно. И о чем же ты хочешь поговорить?

Кавасима в нетерпении взглянул на часы. Было уже почти семь. Мысленно представляя себе все, что нужно совершить по окончании ритуала, он хотел как можно скорее перейти к делу, однако боялся возбудить в ней беспокойство или подозрения.

— О чем угодно… Расскажи мне, что тебе нравится. Или, например, о самой гнусненькой извращенности, которую тебе удалось в своей жизни проделать?

Ей придется учить мужчину в дешевом костюме тому, как возбудить ее, и объяснять, как здорово им обоим будет, если они воспользуются эластичным бинтом, чтобы один только ее клитор выступал для него из повязки — чтобы смотреть, трогать, лизать…

«Самая гнусненькая извращенность, которую тебе удалось в своей жизни проделать». Кавасима поежился при этих словах, потому что сразу представил себе женщину, которую он ударяет ножом для колки льда. Колотить друг друга до изнеможения, потом плакать, просить друг у друга прощения и, сняв одежду, целовать только что поставленные синяки и шишки — вот такое она любила. Иногда, когда она как следует ударяла его кулаком, он думал: через минуту она будет вылизывать это самое место.

Он видел перед собой кожу клубной девушки, гладкую, без морщин. Как ему не терпится перерезать ей ахиллово сухожилие!

— Ты видел когда-нибудь, как женщина мастурбирует?

Тиаки улыбнулась, говоря это, но быстро прикусила язык. Она представила себе, что этот мужчина в дешевом костюме вообще никогда не делал ничего гнусненького, кроме как в стрип-клубах или в банях. Первое, что ей надо сделать, — это привести его в соответствующее настроение. Призывно глядя ему в лицо, она встала с дивана, подняла юбочку от Дзюнко Симада и уперлась одним коленом в ручку кресла, показывая красные трусики над черными чулками. Она засунула указательный пальчик в рот, как бы смачивая его слюной, а потом стала нежно трогать им внутреннюю поверхность своих бедер. «Наверняка он раньше ничего такого не видывал, — думала она. — Я вас так сейчас обработаю, господин клиент, что вы против воли истечете семенем и запачкаете ваши дешевенькие трусики. А потом мы вместе примем душ, и я научу вас, как закрепить эластичную повязку на душе».

«Какая странная обувь, — думал Кавасима. — Короткие, со шнурками сапожки, закрывающие лодыжки, черные, на шпильках. Надо попросить ее снова надеть их, прежде чем он ее свяжет. Потянуть на себя за шпильки, чтобы как следует выступило ахиллово сухожилие, а потом резко резануть острием ножа. А что потом будет с сапожками? — спрашивал он себя. — Просто съедут на носок или упадут, когда сухожилие будет рассечено?»

Девушка закрыла глаза и начала постанывать.

«В этих черных чулках ее ноги кажутся необычайно эффектными и стройными. И на ее бедрах и заднице мяса тоже немного. Когда она закончит, он мягким, учтивым тоном попросит ее раздеться. Что за нелепое представление, однако. Кто-то должен сказать ей, что от таких сценок хочется блевать».

Тиаки водила пальчиком по промежности, когда услышала, что мужчина смеется. Она открыла глаза: он сидел в своем дешевом костюмчике, прикрыв рот платком и покашливал.

— Хватит, — сказал он.

Униженная, она спустила ногу с ручки кресла, ударившись ею о кофейный столик и опрокинув банку с колой. Кавасима рефлекторно схватил банку голой левой рукой.

— Идиотка! — закричал он с таким чувством, будто его макушка охвачена пламенем. — Смотри, что ты натворила!

Сердце Тиаки ощутило тяжелый удар и бешено заколотилось. Глаза застил красный туман. Она пыталась завлечь клиента, а получилось, что только рассердила. Это чисто ее вина, и она не в силах остановить возникшую панику. Слова кружились, как мерцающие огоньки, и до них было не дотянуться: ПРОБУЖДЕНИЕ, МАСТУРБАЦИЯ, СЕКС, ДЕШЕВЫЙ КОСТЮМ, УНИЖЕНИЕ, ЯЗЫК ГЛУХОНЕМЫХ, ТУАЛЕТ… Неоновыми огнями светили эти слова в темноте, и воспоминания всплывали одно за другим. Это было страшнее всего — внезапное предчувствие кошмара. Когда он приходит, то, конечно, уже не может быть ничего ужаснее.

«Макияж, — подумала она. — Я должна поправить свой макияж». Кавасима не знал, что произошло с девушкой, но что-то случилось, и зрелище этого чего-то его нервировало. Рассердил он ее смехом во время мастурбации или испугал тем, что накричал на нее? Лицо ее превратилось в бледную маску, глаза — в монетки, глядящие из глазниц в никуда. Он было собрался ободрить ее, когда она внезапно потянулась к сумочке, валявшейся в ногах, поставила ее себе на колени и достала помаду. Она начала механически красить губы, глядя в зеркальце косметички, которую держала в левой руке. Значит, не сердится, выглядит совсем спокойной. Он не заметил, что кончик помады дрожит и линия, нанесенная на губы, неровная. Девушка положила помаду и косметичку обратно в сумочку.

— А сейчас мне надо принять душ, — сказала она.

Теперь ее голос звучал несколько иначе.

— А потом ты разрешишь мне тебя связать?

— Все, что захочешь! — хихикнула она. Сжимая в руках сумочку, Тиаки направилась в ванную и заперла за собой дверь.

Что она там делает? Прошло полчаса с тех пор, как эта девица накрасила губки и исчезла в ванной. Кавасима тщательно, несколько раз протер банку из-под колы, удаляя отпечатки пальцев. Все необходимое для ритуала было приготовлено. Он уже надел пару новеньких перчаток и вынул из чехлов оба ножа. Проделывая это, Кавасима воображал себе стройные ножки девушки. Талия у нее тоже, должно быть, тонкая, и живот плоский. Он купил самый длинный нож для колки льда, какой был в продаже, — острие пятнадцать или семнадцать сантиметров в длину. Оно должно пройти навылет. Он решил связать ее на диване, но стоило подумать над тем, чтобы не видеть, как нож протыкает ее насквозь. Хорошо бы подвесить ее к потолку, чтобы носками она касалась пола, — вот что было бы идеально, но в этом номере, увы, это невозможно. Нет ничего, через что можно было бы перекинуть петлю.

Сердце его учащенно билось, пока все эти мысли мелькали в его голове. Он прислонился к стене в прихожей рядом с ванной и позвал ее. Что она там делает — голову моет, что ли?

Больше всего его насторожила та тревога, которую он увидел в глазах девушки. Эти немигающие, странные глаза. Кавасиме даже казалось, что он прежде видел женщину с такими глазами, но он не мог припомнить, кем она была. Обо всех женщинах из прошлого у него были только самые неприятные воспоминания, кроме Йоко.

— Все в порядке? — спросил он, стуча в дверь ванной.

— Все нормально! — раздался голос оттуда. — Еще чуть-чуть!

Ответ прозвучал на высокой, искаженной ноте, будто кассету запустили не с нужной скоростью. Он по-прежнему слышал шум душа.

«Помаду размазала, — подумала Тиаки, впервые увидев себя в зеркале ванной. — Надо исправить оплошность». Она яростно стала тереть губы тряпочкой, почти раня их, но уже никакой боли не чувствовала. Она сняла верхнюю одежду, сложила ее, затем перетряхнула и сложила снова, потом проделала все то же самое со своим нижним бельем. Она включила душ и долго вертела ручки холодной и горячей воды, пока вся ванная не наполнилась паром, потом попробовала воду рукой и вскрикнула. Это был кипяток. Она стала медленно вращать ручку холодной воды, снова попробовала воду рукой, и так десяток раз, и в конце концов вернулась к зеркалу, оставив воду литься, а ванную наполняться паром.

Поправляя светильник, она вспомнила, как все это произошло с ней впервые. Она была в старших классах, когда в первый раз приключился кошмар. Только когда это начинается снова, как сейчас, она в силах отчетливо вспомнить, на что это похоже.

Второй год в старшей школе. Компания одноклассников собралась дома у одного из них — родители его были в отъезде. В конце вечера уселись смотреть порнографическое видео. Пленка не была перемотана, и все начиналось прямо с жесткой сексуальной сцены. Она сама не знала, как долго смотрела на это, но помнила, как в какой-то момент у нее заболел живот и внезапно ее сковал ужас, не имеющий имени. Это было, как если бы кто-то направил луч света ей в лицо, и перед ее глазами возникла совершенно иная сцена.

Это был первый случай, но кошмар посещал ее еще семь раз. Начиналось все с исчезновения полового влечения. Она знала, что с ней уже не все в порядке, когда могла разглядывать по-настоящему горячего парня без мысли о том, как она будет его облизывать или он ее. Кровеносные сосуды, или нервы, или что там еще закрывались, и голодная страсть, не способная больше выйти наружу, утратившая связь с ее либидо, начинала скапливаться глубоко внутри нее, хотя она в точности не могла сказать, где именно. Такое могло затянуться на долгое время. Однажды это длилось девятьсот тридцать восемь дней. Измученная тревогой, она иногда пыталась заниматься сексом с кем-нибудь — с кем угодно! — но всегда чувствовала, будто мужской член находится не в ее вагине или анусе, а в какой-то совершенно чужой дырке. Об оргазме и речи быть не могло, а бывали такие времена, когда она попросту не понимала, где она и что делает. И хуже того, у нее было мерзкое чувство, что Эта-как-ее глазеет на нее с потолка.

«Конечно, — подумала Тиаки, — я отлично знаю, кто такая Эта-как-ее. Эта-как-ее — это я сама, подсматривающая за собою, занимающейся сексом. Сначала я просила ее не смотреть на меня так, а она в ответ только ухмылялась, и я перестала. Кроме того, я боялась, что, если стану умолять ее не делать этого, я разделюсь на двух разных людей».

Она вспомнила о мужчине в дешевом костюме и задалась вопросом: «Уж не маньяк ли он, свихнувшийся на чистоте? Он шагу не делает без этого своего носового платка, ни на секунду с ним не расстается. Эти мужики похожи на больных. Что им надо — это всякая грязь, противная пошлятина. Сама-знаешь-кто тоже это любит. Сама-знаешь-кто?.. Подожди-ка. О ком это я? Он всегда носил белоснежно-белую рубаху, безупречно отглаженные брюки и нигде не появлялся без белого платочка. Некоторые дразнили его, говоря, что он выглядит как старушка на похоронах, но он говорил, что белоснежная рубашка и такой же носовой платок заставляют его чувствовать, что и сердце его чисто, как свежевыпавший снег.

Это был мой отец. Он любил делать непристойности. Когда я была в начальных классах, он даже велел мне не мыться. „Я очень люблю тебя, Тиаки. Поэтому хочу слизывать всю грязь с тебя сам. Это будет приятно, бояться нечего. Только не говори об этом никому. И маме не говори. Если кто-то узнает об этом, тебя заберут от нас с мамой, поэтому никогда-никогда никому не говори. Ладно?»

Но я в конце концов сказала. В средних классах я рассказала подружке, а потом и маме. Мать обвинила его, он стоял перед ней в своей белой рубашке, держа белый платочек и выслушивая все. что она говорила, а потом как заорет на меня: „Как ты могла придумать такую мерзкую ложь!» Это был первый раз, когда я услышала, как он возвысил голос, но уж точно не последний. После он превратился в другого человека, кричащего из-за каждой ерунды: „Мое сердце чисто, как свежевыпавший снег. Чисто, как свежевыпавший снег. Чисто, как свежевыпавший снег». Вот смехота».

— Не надо больше слов, — прошептала сама себе Тиаки. В этот момент раздался голос из-за двери:

— Все в порядке?

— Все нормально! — ответила она. — Еще чуть-чуть!

«Еще немного, и все слова уйдут. Только на самом деле пережив исчезновение слов, понимаешь, какими сухими и безжизненными они были, как мертвые листья или старые, вышедшие из обращения деньги. Ты проводишь часы, разглаживая морщинки и складки, но когда пытаешься что-то купить на эти купюры, никто их не принимает. И тебя не воспринимают всерьез. Ты сжимаешь кулаки, и купюры просто хрустят и крошатся у тебя в руках.

Исчезая, слова издают аптечный нежный запах, как пучки сухой травы, которые ветер скатывает в шарики и носит по полю, и они разливаются из мозга по голосовым связкам в кровеносные сосуды и нервы, попадая в самые дальние уголки твоего тела. Слова, как мячики для игры в пинг-понг, падают в самые тайные и глубокие щели, звуками своего падения пробуждая к жизни другие вещи. Эти воспоминания.

Воспоминания не похожи на слова: они ласковы и сентиментальны. Они покрыты слизью, как пенис после секса или вагина во время менструации, и подобны головастикам маленьких водяных лягушек. Как только спящие воспоминания пробуждаются, они начинают извиваться, а потом плывут, сперва медленно, затем все быстрее, к поверхности воды. Когда они делают это, твои чувства замыкаются. Первая волна ударяет тебя по губам, потом по ладоням, по ступням. Некоторые воспоминания ускользают сквозь поры твоей кожи и облаком висят над твоим телом, ожидая собратьев, которые всплывут и присоединятся к ним. Когда все в сборе, они сплетаются, чтобы создать образ, и ты видишь его ясно, как на экране телевизора.

Его лицо, когда он лизал меня там. Его лицо. Лицо как кучка гнилых овощей, обернутых старой рогожей. „Я люблю тебя», — шептал он. Он продолжал бормотать это, когда лизал, лизал, лизал. „Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя. Люблю тебя». И другой голос, присоединяющийся к этому. Голос маленькой девочки. Мой голос».

Тиаки потянула за кольцо в своем соске. Она ничего не почувствовала, никакой боли. Она потянула сильнее, пока ее грудь не встала, как маленький вигвам, и тонкая струйка крови не потекла из проткнутого в соске отверстия.

Звук работающего душа напоминал шипение ненастроенного радиоприемника. Возбуждение Кавасимы перешло в тревогу. Он стоял перед дверью ванной и недоверчиво смотрел на часы: прошло больше пятидесяти минут. За это время он позвал ее еще несколько раз, но она не откликнулась. Неспособный справиться с чувством, что что-то идет не так, он потянулся к ручке двери рукой в перчатке и тут же ее отдернул: дверь оказалась незаперта. Кавасима приоткрыл ее. Из образовавшейся щели повалил пар. и шум душа стал в несколько раз слышнее.

— Эй! Что там происходит? Я открываю дверь!

Нет ответа. Он широко отворил дверь и вошел в ванную. Когда пар немного рассеялся, на краю ванны материализовалась девушка. Она сидела там совершенно голая и методично вонзала в правое бедро ножницы из складного перочинного ножа.

Заметив Кавасиму, она слабо улыбнулась ему и протянула вперед ногу, как будто показывая куски окровавленного мяса, едва прикрытые лобковым пушком. Раны не были глубокими, но бедро она исколола себе довольно серьезно, и в ногах образовалась лужица крови.

Он инстинктивно бросился к ней, чтобы остановить, но в этот момент девушка открыла рот, сделала глубокий вдох и истошно завопила так, что зеркало треснуло, а его самого холод пробрал до костей. Да после такого крика в дверь через минуту постучат! Он дал девушке понять, что подходить к ней ближе не собирается, отступил к дверям, и она опять стала мило улыбаться.

Если кто-нибудь обыщет его сумку, обязательно найдут ножи. Может быть, надо позвонить в садомазохистский клуб. На стене ванной рядом с ним висела телефонная трубка, но только для входящих звонков. Он отступил еще на шаг, однако выражение ее лица внезапно изменилось. Ужас блеснул в ее глазах, брови поднялись, и она снова набрала воздуха. Явно собираясь завопить.

— Я никуда не иду, — произнес Кавасима. — Все в порядке. — Он прислонился к дверному косяку. — Ты поняла?

Она кивнула очень медленно и почти безотчетно.

«Вот проклятие, — думал он. — Она испугана до полусмерти. Совсем как дети там, в приюте. Она хочет, чтобы я находился рядом, но не очень близко. Ее охватывает паника, если я приближаюсь, но если ухожу, она впадает в истерику. Она ранит себя ножницами, потому что не знает никакого другого способа попросить о помощи».

Когда он вошел, девушка опустила нож, но теперь она снова подняла его и воткнула ножницы в темное от крови мясо. Звук был такой, будто лезвие вошло в глину, — плюх! Она не смотрела ни на острие, ни на рану — она не сводила глаз с Кавасимы. И как раз в это мгновение зазвонил телефон. Звуковая волна так толкнула его. что его плечо слетело с косяка и он чуть не упал на пол.

— Мистер Ёкояма? У вас все в порядке?

Звонили из администрации отеля. Разумеется, кто-то из соседей или, может быть, коридорный услышал крик.

— Все в порядке, — ответил Кавасима. Сердце его страшно колотилось, но он отчаянно пытался говорить спокойным голосом.

— Имейте в виду, господин Ёкояма, все номера по соседству заняты, и в некоторых люди уже спят, так что мы были бы вам очень признательны, если бы вы сделали громкость потише, если вы слушаете музыку или смотрите телевизор. — Человек в трубке поблагодарил его за понимание и пожелал спокойной ночи.

С какими обиняками они делают замечание. Где-то надрывается малыш, намочивший пеленки, где-то истошно кричит женщина, нарушая строгие правила, которую заперли в номере и выделывают с ней невообразимые вещи вдали от посторонних глаз, и тут звонит телефон и вкрадчивый голос произносит: «Все в порядке, господин такой-то? Спасибо за понимание, господин такой-то!» — замечание, которое звучит скорее как просьба о прощении.

— Кто ты? — со слезами в голосе взвыла девушка. Он откинулся к косяку, ничего не ответив. — Кто ты такой?

Он ничего не должен говорить. Что бы он ни сказал, она в ответ только накричит на него, не слушая. Она как раненое животное. Подойди поближе, и она глотку надорвет; попытайся уйти, и она завопит, моля о помощи.

Кавасима, не говоря ни слова, приложил палец к губам: «Ш-ш-ш-ш!» Он помнил, что он чувствовал в первое время в приюте, когда каждый взрослый, который подходил к нему с улыбкой и добрыми словами, казался врагом. «Сейчас-то они выглядят милыми, — говорил он себе, — но рано или поздно мне от них достанется, и я сам не догадаюсь, за что». Ребенком Кавасима никогда не понимал, что именно в нем сердит взрослых, но он знал, что быть ими совершенно отвергнутым и покинутым — это даже страшнее, чем подвергаться непредсказуемым нападениям с их стороны. Все, что выучил он за немногие годы, проведенные на земле, — это что он бессилен, неспособен выжить сам по себе и что все люди, с которыми он общается, кажется, презирают его. По собственному опыту он знал, что не может подойти к этой девушке, и что бросить ее не может, и что он должен прямо обращаться к ней и даже отвечать на ее вопросы. «Она молит о помощи, но не может подпустить своего спасителя. Потому-то она и смотрит на меня так, следя за каждым моим движением».

Когда он приложил палец к губам, девушка внимательно посмотрела на него и опустила руку, сжимающую нож. Кавасима медленно снял перчатки и опустил их в бельевую корзину возле двери. Он показал ей руки, как будто говоря: «Успокойся. Успокойся. Я не причиню тебе зла». Не поворачивая головы, он заглянул в ее открытую сумочку, стоявшую рядом с раковиной. Там лежали косметичка, записная книжка и маленький конвертик, из тех, в которых в больницах раздают лекарства. На конвертике, поверх напечатанного текста, гласившего: «Клиника Сирояма, доктор Ясихиро Сирояма, директор», от руки было написано имя Тиаки.

Кавасима не должен непосредственно обращаться к ней, даже отвечать на вопросы, поэтому он нуждался в неком посреднике. Он снял со стены телефонную трубку и прижал ее к уху, прикрывая второй рукой микрофон (не хватало еще в самом деле связаться с гостиничным оператором!).

— Алло? — заговорил он. — Да, все в порядке. Тиаки Санада здесь со мной.

Через плечо он посмотрел на девушку. Рука с ножом все еще была опущена, и Тиаки внимательно следила за ним, пытаясь понять, что происходит. В первую очередь надо отнять у нее этот нож.

— Она все еще не доверяет мне. Я полностью на ее стороне. Я никогда не причиню ей вреда, но она еще этого не понимает.

В первую минуту, когда этот человек вошел в ванную, Тиаки почувствовала, как на ее лице расцветает улыбка. «Это, должно быть, он, — думала она, — тот, кто однажды увез меня в больницу». Когда она начала бить себя ножницами в бедро, у нее, как обычно, не было никакого представления о том, где она и что с ней, и уж конечно она не чувствовала никакой боли. Вынув маленькие ножницы из складного ножа, она помнила, что хотела как-то с ними позабавиться, но не помнила, как именно. Хотя что она собиралась делать, Тиаки как раз помнила. То, что делала всегда, когда ей являлось это лицо — лицо Сама-знаешь-кого в белой рубашке. Она не знала, кто она такая. Но имя свое она знала, потому что Сама-знаешь-кто шептал ей его прямо в лицо. «Тиаки. Меня зовут Тиаки.

Я — кто-то, кого зовут Тиаки. Он так зовет меня, и он меня облизывает, так что нет никаких сомнений: я — Тиаки».

Но кем она была? И где она была? Вот вопрос, но ответ не так уж и важен. Важно то, что она заслужила наказание. А тот, кто знал, что она заслужила наказание, тот и был ей. Тиаки — просто имя. Ничего в нем нет. Ти-а-ки — три пустых слога. «Умри», — сказал голос. И это была она, действительно она: двигались ее губы и ее собственный голос произносил слова. Она приказывала себе умереть: это все, на что она была сейчас вправе. «Почему ты не умираешь, Тиаки? Почему ты не падаешь мертвой?»

«Как горда я была бы, если бы смогла в самом деле убить себя, — думала она. — Ударить себя в бедро и слышать, как протыкается кожа. Будто сосиску протыкаешь вилкой. Но потом все скрывает туман, и ты попадаешь в больницу. Кто-то всегда меня туда доставляет. Кадзуки говорил, что это он увез меня туда в последний раз, но это неправда. Это кто-то, кого я прежде не видела, и это точно не Сама-знаешь-кто. Все, что мог делать Сама-знаешь-кто, — это облизывать меня и кричать на всех ни с того ни с сего. Я всегда хотела встретить его, того, кто доставляет меня в больницу. Я всегда хотела увидеть его лицо, но не думала, что это взаправду случится. Это кто-то совсем особенный, необыкновенный. Встретить такого человека непросто.

И все-таки этим человеком может быть именно он. Я так и думала, когда он отворил дверь ванной, но, конечно, уверенности не было никакой. Может, это кто-то совершенно другой. Дурной человек. Кто-то, кто ненавидит меня и хочет от меня избавиться. Но когда я спросила его, кто он, он не ответил. Это хороший знак. Плохой человек что-нибудь соврал бы. По крайней мере, я знаю, что он не лжец. А сейчас он назвал мое имя кому-то в трубке. Куда он звонит? В больницу?»

— Да, Тиаки здесь. Она больна. Я хочу помочь ей, но она мне все еще не доверяет. Что? Вот как? Сейчас дам ей трубку.

Человек протянул ей трубку Она неуверенно встала на ноги, и кровь, скопившаяся ь ранах, залила ее ногу.

В тот момент, когда девушка коснулась телефонной трубки, Кавасима сделал резкое движение. Правой рукой он схватил ее за запястье, а левой разжал пальцы. Перочинный нож упал на пол. Девушка несколько мгновений смотрела на руку, сжимающую ее запястье, и затем внезапно стала извиваться, пытаясь ударить и укусить его. Ударом ноги Кавасима отшвырнул нож в дальний угол ванной. Он обошел девушку сзади и обхватил ее мокрое тело, прижав ее руки к бокам. Она смотрела него через плечо широко раскрытыми дикими глазами, открыв рот. глубоко и хрипло дыша.

Кавасима закрыл ее рот левой рукой, прежде чем она успела закричать. Она была такой маленькой, что ему хватило одной правой руки, чтобы более или менее обездвижить ее. Она била его по голеням голыми пятками, но слабенько, и он едва чувствовал удары. Проблема была в его руке, закрывавшей ее рот. Скаля зубы, как загнанный пес, девушка норовила вонзить зубы в основание его среднего пальца. Она кусалась так сильно, как только могла, скосив глаза, скривив лицо, ее зубы уже вонзились в мясо и достали до нерва. Болезненный озноб охватил все тело Кавасимы, но он поборол искушение отдернуть руку и начал шептать ей в ухо:

— Все хорошо. Все хорошо, все хорошо… Я никогда не сделаю тебе плохо, я не сделаю тебе больно…

«Это не моя боль», — мысленно твердил он; но это не помогало — палец чертовски болел. Ну он покажет этой девчонке! Она заслужила удар ножом для колки льда и получит его, как только успокоится.

— Не сердись, — нежно шептал он. — Только не сердись. Не злись, и все будет в порядке. Все будет в порядке, да? Все в порядке… Не надо бояться. Нечего бояться.

Голос этого мужчины был глубоким, мягким и милым, но мужчина не отпускал ее, и все, что Тиаки могла подумать, — кто-то пытается ее удержать в своей власти. Во рту было липко от крови; у крови был медный привкус. Голос, говоривший ей в ухо: «Не сердись», твердил это все время в одной тональности и с одинаковой громкостью. «Не сердись. Все будет в порядке. Не надо бояться. Нечего бояться».

И мало-помалу, все повторяясь и повторяясь, звучавшие слова начали проникать внутрь нее. Это правда: она сердилась и чего-то боялась. Никто раньше ей этого не говорил. Она решила, что можно довериться своему защитнику и безвольно обвисла в мужских руках.

Кавасима дотащил обмякшую девушку до дивана и опустил на него ее тело. Глаза ее были полузакрыты и затуманены, рот открыт, губы и зубы все в крови, дыхание слабое и редкое. Он вытер ее банным полотенцем и осмотрел раны, нанесенные ножницами. Кожа на бедрах была проткнута в десяти или более местах, но раны не были глубокими и уже перестали кровоточить. Еще не поздно убить ее. Она лежит перед ним, спокойная и бессильная, и оба ножа с ним, в открытой сумке, под джемпером. Кавасима коснулся одной из ее свежих ран, однако она никак не отреагировала. Она в оцепенении, решил он. Ударить ножом человека в таком состоянии — это все равно, что ударить манекен. Она наверняка даже не удосужится вскрикнуть, когда он будет перерезать ей ахиллово сухожилие, она и смерть примет с тем же отсутствующим выражением лица. «А кроме того, — подумал он, сжимая в левой руке платок, чтобы остановить кровотечение, — кроме того, она одна из нас. Родственная душа. Собираешься ли ты ударить ножом женщину, которая только что превратила в кровавое месиво собственную ногу и которая сейчас лежит перед тобой, похожая на ожившего мертвеца? Лучше отбросить эту нелепую идею. Весь план пошел наперекосяк. Мой костюм промок, на манжетах кровь. Он давно снял перчатки и оставил отпечатки пальцев всюду, где только можно. Левая рука прокушена и кровит. Невозможно будет скрыть эту рану, на ее зубах наверняка найдут клочки моей кожи. Нет, сейчас надо все заканчивать и потом начинать с нуля».

Кавасима снял рубашку и отрезал ножом длинный лоскут. Разрезав на части чистое полотенце для рук, он наложил его в качестве повязки на раны девушки, а поверх перевязал их этим лоскутом. Затем убедился, что кровотечение полностью остановилось. Переодевшись в джинсы и джемпер, он печально покачал головой: купить нож с лезвием длиной в его предплечье и использовать его, чтобы разрезать дешевенькую рубашку, а вовсе не женское ахиллово сухожилие… Глаза девушки были закрыты, ее нагая грудь медленно поднималась и опускалась. но он не мог сказать с уверенностью, что она на самом деле спит. Он вынул из шкафа одеяло и укрыл ее.

Наложив на левую кисть повязку, Кавасима снова завернул и спрятал свои ножи. Пакет получился довольно громоздким, из-за всех бумажных и картонных прокладок и неожиданно тяжелым. Надо спрятать его где-нибудь. Чем дальше, тем лучше. Это в идеале, но сейчас обстоятельства далеко не идеальные. Может быть, в один из мусорных баков перед лифтом, только на другом этаже, разумеется. Потом позвонить в садомазохистский клуб и попросить забрать девушку. Он скорее всего не будет ничего сообщать ни администрации отеля, ни полиции. Однако, поскольку полной уверенности в этом нет, да еще и неизвестно, каких типов они пришлют за этой девушкой, лучше, если в номере не будет оружия. Но убираться прочь из этого отеля Кавасима не хотел. Это потребует дополнительного времени, и сама мысль о том, что все придется начинать сначала, пугала его. Ну, если даже найдут записи, то это же не преступление. Главное, чтобы ножей не обнаружили.

Убедившись, что глаза девушки по-прежнему закрыты, он уложил свертки в полиэтиленовый мешок, запер дверь номера, положил ключ в карман и несколько мгновений постоял в нерешительности. Номер 2902 находился в самом конце коридора на двадцать девятом этаже. Длинный коридор произвел на него причудливое впечатление, и Кавасима не сразу понял, что смущавший его смутно ощутимый шум — на самом деле звук работавшего где-то телевизора. Но одно лишь чувство того, что он вышел из номера, в котором находилась эта девушка, позволило ему сбросить часть напряжения. Вероятно, именно этим объяснялось то обстоятельство, что его палец внезапно адски заболел. Рана была глубокой, и повязка из упаковочной бумаги и обрывка рубашки не очень-то способствовала остановке кровотечения.

Он медленно двигался по коридору, когда прямо перед ним отворилась дверь и оттуда вышла пожилая пара. Старики говорили между собой по-английски и были одеты так, словно только что вернулись с матча по гольфу. Кавасима проходил мимо них, опустив голову, когда женщина взглянула на него, изобразила широкую улыбку и произнесла:

— Извините, сэр!

Он чувствовал, что и она, и он уставились на пакет и на его перевязанную руку, но оказалось, что она интересуется ресторанами. В английском языке Кавасима был не особенно силен, но, кажется, она толковала ему о том, что, как ей и ее мужу рассказали, рестораны в токийских отелях ужасно дорогие. Может ли он порекомендовать какое-нибудь местечко поблизости с итальянской или континентальной кухней? Ее муж возражал ей. что об этом можно спросить у консьержа или на ресепшн в фойе, что незачем беспокоить такими вещами первого встречного, и знаками показывал Кавасиме, мол, пусть идет по своим делам и не обращает на нее внимания, но и у него на лице расплывалась широкая улыбка. Они напомнили Кавасиме одну из пожилых пар, которые можно увидеть в американском кино. Он, извиняясь, покачал головой — дескать, ничем не могу быть полезен — и пошел дальше по коридору к лифту, но наверняка пожилая пара шла тем же маршрутом вслед за ним, тихо разговаривая. «Это нехорошо — сесть в лифт вместе с ними, — думал он. — Если я сойду не на первом этаже, и не на том, где ресторан, это покажется им странным, и они, безусловно, запомнят, какой это был этаж. Если после звонка в садомазохистский клуб возникнут какие-нибудь сложности, есть вероятность, что ножи извлекут и они послужат уликой».

Кавасима остановился, делая вид, что ищет кошелек или будто что-то забыл. Когда пара прошла мимо, он пожелал им приятного вечера и двинулся назад в свой номер. Но не успел он развернуться, как увидел, что дверь номера открывается и Тиаки Санада выбегает в коридор совершенно голая. Кавасима остолбенел, полиэтиленовый пакет чуть не выпал у него из рук. Если он ускорит шаг, пожилая пара услышит его и обернется. А оглянувшись, они увидят кошмарную сцену: голая японка с повязкой на бедре ковыляет по коридору отеля. Посмотрев в их сторону, он убедился, что они ничего не заметили и сейчас свернут за угол — в зал, где находились лифты. Девушка стояла прислонившись к стене, диковато озираясь, словно не понимая, где она и куда ей бежать.

Едва пожилая пара скрылась за углом, Кавасима опрометью бросился по коридору. Он молил Бога, чтобы никакая другая дверь не отворилась, прежде чем он добежит до своего номера.

Увидев бегущего к ней человека, Тиаки вскрикнула, повернулась, чтобы скрыться, но уткнулась в стену, оцарапала колено и осела на задницу. Кавасима поймал ее, когда она пыталась уползти на четвереньках. Он нагнулся, взял ее за руки и потащил в номер. Это оказалось нелегкой задачей — волочить упирающуюся женщину, какой бы хрупкой она ни была, хотя бы несколько метров, захватив ее левой рукой, в которой он к тому же держал и полиэтиленовый пакет, а правой шарил в кармане, ища ключ. Когда девушка сопротивлялась, ручка мешка врезалась в его ладонь, и она снова начинала кровить. Каким-то образом он все же ухитрился вставить ключ в замок. Однако как раз в тот момент, когда он заходил в комнату, таща за собой девушку, он услышал, как открывается другой дверной замок где-то в коридоре. Боль в левой руке не проходила, и сердце колотилось так, словно готово было вырваться из груди.

Видел ли его кто? В любом случае звонить сейчас в садомазохистский клуб нельзя. Девушка лежала на полу и стонала.

— О-о-о-о! Больно!

Несколькими минутами раньше, очнувшись от непродолжительного сна. Тиаки обрела все свои пять чувств, и боль стала невыносимой. Ее бедро было неуклюже перемотано какой-то самодельной повязкой, и когда она встала, река крови потекла к ее ступням. Она испугалась. Опять надо ложиться в больницу. Человек, который всегда увозил ее туда, был здесь мгновение назад, — она еще помнила теплоту его рук, обнимающих ее. Какая-то липкая гадость приклеилась к ее зубам, и язык ощущал что-то вроде резиновой ленты, приставшей к нёбу. Она выплюнула нечто и стала рассматривать. Это был кусок какой-то ткани, а когда она поняла, что это человеческая кожа, то вспомнила, как кусала чью-то ладонь. Тиаки слышала, как он шептал ей на ухо: «Все в порядке, не сердись, бояться нечего». Подумать только, он успокаивал ее, а она вонзала в него зубы… Она заковыляла в ванную, постанывая при каждом шаге, но этого человека не было и там. Тиаки подняла с пола костюм матросского цвета, в котором он был, встряхнула его, и у нее вырвался вопрос: «Где ты?» Она схватила свою сумку, швырнула ее об стену, а потом выбежала в коридор. Уже в коридоре сообразила, что не одета. Дверь медленно захлопнулась за ее спиной, и едва до нее стало доходить, что обратно в номер ей не попасть, как увидела человека, бегущего в ее сторону. Погоди-ка! Это не может быть тот же самый человек: одежда на нем другая. Напуганная этой мыслью, она попыталась улизнуть, но этот человек поймал ее и приволок обратно в номер. Уже здесь она увидела рану на его руке и успокоилась: все-таки это он.

— Послушай! — сказал Кавасима, тяжело дыша. — Можешь ты понять, что я говорю?

Тиаки кивнула, глядя ему в лицо и пытаясь сосредоточиться на своих воспоминаниях. «Конечно, я понимаю, что ты говоришь, — думала она. — Ты хочешь увезти меня в больницу. Да?»

— Прежде всего, не могла бы ты одеться? Он должен покинуть этот отель как можно

быстрее. Кто-нибудь может увидеть их прямо сейчас, а у него все еще при себе ножи. Надо отвезти ее в больницу, вот что. Доставить ее в приемный покой, в отделение скорой помощи, и сделать ноги. А уж садомазохистский клуб жаловаться оснований не имеет. Это он здесь пострадавшая сторона, в конце концов. Разумеется, они будут удовлетворены, если он все как следует объяснит и оплатит шесть часов ее времени.

— Пожалуйста… Пожалуйста, оденься.

Выбросить все, что у него в сумке, и немедленно выписаться из отеля. Ну да, служащий заметит, что с ним женщина, это произведет на него некое впечатление — ну и наплевать! «Должен же я что-то сделать, — говорил он себе. — Поймать такси, довезти до ближайшей больницы — и дать стрекача».

— Мы поедем в больницу. Нехорошо же ехать туда голой, правда?

Тиаки была в восторге. Значит, это действительно он. Тот, кто обнял ее и шептал ей на ухо, тот, благодаря которому она поняла, как рассержена и напугана, и тот самый, кто всегда видит, что ей нужно в больницу. «Это взаправду он, — думала она. — Наконец я встретила этого таинственного человека».

— Хорошо, — сказала она. — Но можно я сперва позвоню в свой офис?

Она подошла к телефону, стоящему на столе, а Кавасима отправился в ванную собрать ее вещи. На полу валялся перочинный ножик. Он поднял его, взяв через клочок ткани, отер кровь с ножниц, закрыл нож и положил в ее сумочку. Дверь он оставил открытой, чтобы слышать, что она говорит по телефону.

— Все в порядке. Но я неважно себя чувствую. Я все закончила, это ничего, если я не приеду в офис? Сейчас, дайте взглянуть… десять с чем-то. значит… четыре часа, да? Не беспокойтесь, если мне будет хуже, я лягу в больницу.

Кавасима слышал, как она повесила трубку, и направился к душу, чтобы смыть остатки крови с ванны и пола. Мокрое полотенце хорошо смывает даже уже засохшую кровь. «„Я неважно себя чувствую, мне придется лечь в больницу». — лучшей истории он сам не смог бы сочинить», — с некоторым облегчением подумал он. Кавасима отнес в спальню сумочку, белье и садомазохистские причиндалы девушки. Она сидела на диване по-прежнему голая, только кольцо в соске.

— Ты не поможешь мне натянуть трусы? — спросила она, задрав ноги. — Я боюсь снова поранить ногу.

Он встал перед ней на колени с трусиками, надетыми на обе руки, натянул ей их до колена, потом велел встать. Она положила ладони ему на плечи и неуверенно поднялась на ноги так, что ее распущенные волосы коснулись его лица. Растянув резинку как можно шире, он попытался поднять трусы до пояса так, чтобы не потревожить повязку, потом расправил просвечивающий материал в паху и на ягодицах Тиаки.

— Можно я не буду надевать чулки? Они все равно заставят меня снять их.

Кавасима кивнул в знак согласия и застыл. Он заметил, что его сумка лежит на столе, а рядом с ней — открытая записная книжка. Кровь в его жилах похолодела. Она, должно быть, прочла записи, решил он, и озноб стал распространяться из его раненой ладони по всему телу. Затем подступила тошнота. Кавасима взглянул на девушку, которая повернулась к нему спиной и сейчас пыталась как-то управиться с остальной одеждой. «У меня больше нет выбора, — думал он; холод и тошнота смешивались с особым, пузырящимся возбуждением. — Я должен убить ее. Если она прочитала записи и останется жива, следующего раза не будет. Она обязательно всем расскажет: „У меня был такой клиент"».

Хорошо, стало быть, что он не выбросил свои ножи.

Ему пришлось идти медленно, чтобы не опережать девушку, которая жалась к нему, вцепившись в его руку. В промежутке между небоскребами дул сильный ветер, и холод безлюдной улицы проникал в каждую пору. На мгновение он даже забыл про боль в пальце.

— Вот холодрыга, — сказала девушка, поднимая воротник пальто, ссутуливаясь и прижимаясь еще плотнее к его руке.

«Какая странная женщина, — подумал он. — Почему у нее вызывает такой трепет мысль о больнице? Ну, по крайней мере, при выписке из отеля она не создала ему никаких лишних хлопот. В лифте Тиаки жалась к его руке, как здесь, но в фойе отпустила и пошла к выходу, даже не обернувшись, будто их ничего друг с другом не связывало. Может быть, профессия стала ее второй натурой, но, естественно, он был крайне рад, что его не увидели выходящим из отеля в ее компании.

Тиаки не хотела выпускать руку мужчины в фойе, но испугалась, что он не захочет пройти через такое скопление народа рядом с ней. «Никто не хочет появляться со мной на людях, — думала она. — Даже мама, когда я рассказала ей, что делал со мной Сама-знаешь-кто, стала ходить на несколько шагов впереди, когда мы шли куда-то вместе. Вот такая я — женщина, рядом с которой людям стыдно ходить».

Ожидая своей очереди у ресепшн, Кавасима, глядя поверх оправы своих липовых очков, видел, как Тиаки пересекает фойе. Она плелась с опущенными плечами и склоненной головой, держа в одной руке объемную сумку с садомазохистскими игрушками, в другой — дамскую сумочку.

— В ближайшую больницу скорой помощи, пожалуйста, — сказал Кавасима. Водитель спросил, подойдет ли больница Сого в Ёёги. Кавасима не знал, что это за больница, и девушка тоже. В такси было тепло, но Тиаки все равно жалась к нему вся изгибаясь, чтобы спрятать лицо у него на груди. Такие девочки были и в приюте, вспомнил Кавасима. Он знал: она делает это не потому, что он ей нравится, в какой-то момент ее отношение может смениться на совершенно противоположное. Ты и представить себе не можешь, на что способен такой человек. Она может начать истерически смеяться, в то время как на самом деле охвачена настоящим ужасом, а закончит тем, что будет всхлипывать и кидаться на тебя с кулаками. Она может быть всецело занята тобой, а уже через минуту вести себя так, будто тебя не существует.

Другими словами, то, что она так к нему льнет, ни в коем случае не означает, что она не прочитала записи. Ему надо провести с ней немало времени, чтобы убедиться в этом наверняка.

— Приемный покой? — переспросил водитель, глядя в зеркальце заднего вида. — Что-то случилось?

Девушка хихикнула странным голоском, похожим на зуммер в телефонной трубке, и произнесла:

— Я рожаю.

Кавасима покачал головой. Это ж надо было выдать такую кретинскую фразу! Водитель видел ее стоящей на улице и наверняка разглядел, какая стройная у нее фигурка. Да ее талию можно обхватить двумя руками!

— А разве нет? — спросила она. оглянувшись на Кавасиму.

Он не стал тратить силы на ответ. Некоторое время он вглядывался в ее мокрое лицо, однако выражение его лица ничего ей не говорило.

— Тебе идут эти очки, — вот и все. что она добавила.

Он стал смотреть вперед, думая: «Езжай-ка побыстрее и доставь нас в больницу!»

— Твои глаза через эти стекла смотрятся очень здорово.

Тиаки вдруг вообразила, что этот человек, ее загадочный человек, на самом деле очень состоятелен. Он так нежен, полон достоинства, да и красив по-своему. И почему-то она чувствовала, что может полностью ему доверять. Обычно, когда она говорила нечто, во что искренне верила, что-то идущее прямо от сердца, или как-нибудь умно шутила, она сталкивалась с какой-либо фальшивой реакцией. Но этот человек ничего не ответил — значит, он не притворщик, не лжец. Сначала на нем был дешевый костюм, и вещи, которые он надел сейчас — пальто, джемпер, джинсы, обувь, даже очки, — тоже грошовые, но, может быть, он так маскируется. Вероятно, он маскируется, потому что его смущает сама идея садомазохизма. Он не похож на всех ее клиентов: «Поживее, сними это, поживее, покажи это мне, поживее оближи, поживее пососи» — он другой во всех отношениях. И хотя ее нога по-настоящему болела, она стала влажной от возбуждения, когда этот человек натягивал на нее трусики. Должно быть, он остановился в отеле на одну ночь для забавы, решила она, чтобы испытать что-то новенькое. «Держу пари, он из Киото или Кобе, что-то в этом роде. И держу пари, он снимает номер в другом отеле. Должно быть, какие-нибудь неправдоподобно дорогие апартаменты».

— Эй, — ласково спросила она, улыбнувшись ему, — а в каком отеле ты живешь на самом деле?

Все тело Кавасимы сжалось.

«Я знала это, — сказала себе Тиаки, — он на самом деле богач!»

«Нет сомнений, — подумал Кавасима, — она читала записи!»

В большинстве больничных окон света не было. Водитель остановился у бокового входа и смотрел им вслед, медленно, рука в руке, идущим ко входу.

— Слушай, — сказал Кавасима, — я подожду тебя здесь. Внутрь не пойду, но и отсюда не уйду никуда. Не люблю больниц, никогда не любил. В смысле, я имею в виду боюсь их. Путают меня больницы.

Когда он говорил, пар, выходящий изо рта, образовал небольшое облачко. Они стояли у горящей вывески, гласившей: «ОТДЕЛЕНИЕ СКОРОЙ ПОМОЩИ. ПРИЕМНЫЙ ПОКОЙ». Окно приемного покоя светилось, и он не мог себе позволить показаться в таком месте в обществе этой девушки, особенно врачам и медсестрам.

— Ну хорошо, — сказала Тиаки, думая: «Вот почему его никогда нет, когда я просыпаюсь, — он не любит больниц». — А руку свою ты им не хочешь показать?

— Со мной все в порядке, — ответил Кавасима, вынимая из кошелька и протягивая ей купюру в десять тысяч иен. — Вот. Этим расплатишься.

— Спасибо, — ответила девушка, качая головой. — Ты уже заплатил мне за все с избытком. — Она пошла к больничным дверям, потом остановилась и обернулась: — Ведь ты будешь здесь, правда?

— Обещаю.

— И ты сегодня останешься со мной, так ведь?

— Конечно. Я тебя не брошу.

«Надо прикончить ее как можно быстрее, — думал он, видя, как она исчезает в дверях. — Чем дольше это тянется, тем больше риск, что кто-то увидит нас вместе».

Тиаки отрицательно покачала головой, когда в регистратуре спросили, есть ли у нее карточка, и ей пришлось предъявить водительское удостоверение и написать на особом формуляре свое имя и адрес. Когда ее привели к врачу, она сказала, что упала с велосипеда. Он осмотрел раны на бедре и сказал, что одна из них довольно глубокая и что надо наложить швы. Врач ни о чем ее не расспрашивал, не удивлялся повязке из обрывка рубахи, и, хотя он не мог не видеть шрамов, оставшихся от предыдущих происшествий такого рода, ничего о них не сказал. Врач сделал ей укол местной анестезии, промыл содранную коленку и раны и зашил самую глубокую из них, а затем не пожалел бинтов. Он явно торопился поскорее закончить.

В приемной было еще десять человек. Бритоголовый мужчина в инвалидном кресле, в тонкой хлопковой рубашке, с полузакрытыми глазами и полуоткрытым ртом; женщина средних лет с толстым слоем макияжа, с нелепо раздувшейся лодыжкой и большим пальцем ноги, сопровождаемая двумя молодыми людьми, сидевшими справа и слева от нее; группа из четырех мужчин в спецовках, пропахших потом, что-то тихо обсуждавших, склоняясь друг к другу; старик со вздувшимися лиловыми жилами на руке, читающий газету; мужчина, баюкающий ребенка, рядом с женщиной, держащей в руках плюшевого бурундука и то и дело прижимающей к глазам платочек.

Анестезия подействовала в считанные минуты, но Тиаки все же чувствовала легкую боль, когда иглы входили ей в тело, и капли пота выступили на ее верхней губе и на переносице. Каждый раз, когда рука врача касалась ее прозрачных красных трусиков, она думала о человеке в очках, о том, как его глаза смотрели сквозь линзы.

— А сексом можно заниматься? — спросила она, покидая смотровую.

— Только будьте осторожны, чтобы не сбить повязки, — ответил доктор, даже не отрываясь от заполнения карточки.

Кавасима решил прогуляться по улице от входа больницы к автобусной остановке, где можно было спрятаться от пронизывающего ветра. Он решил, что торчать у дверей больницы в одиннадцать часов такой холодной ночью с двумя большими мешками по меньшей мере странно. Если полицейские, патрулирующие улицу, подойдут к нему и захотят заглянуть в мешки, они обнаружат в одном садомазохистские игрушки, в другом — два ножа, кухонный для колки льда и обыкновенный. А стояние на автобусной остановке с любым багажом никаких подозрений не вызовет. Больничные двери отсюда хорошо просматриваются, а если подойдет автобус, он может сделать вид, будто ждет другой номер.

Одет он, конечно, не по погоде. Джинсы, трикотажная рубашка, джемпер, тоненькое пальто из дешевого материала. Кровотечение остановилось, ко пальцы замерзли, а когда он стал натягивать перчатки, рана снова начала кровить. Кавасима сам не понимал, почему не может отделить себя от холода и боли, используя ту технику, к которой прибегал в детстве. А ведь ему надо обдумать кучу вещей, пока эту девицу лечат, но в таких условиях нет сил планировать свои действия. Техника…

Это было холодной зимней ночью, такой же, как сейчас, когда он впервые это обнаружил. Он убежал из дома, хлопнув скользкой стеклянной дверью. Кстати, его левая ладонь и в ту ночь болела. Мать смазала ее аммиачным раствором, тем, что разводят десять к одному, прежде чем использовать для травли насекомых. Через некоторое время появился этот ужасный запах, и он почувствовал, что кожа на ладони горит. Когда попытался смыть раствор, мать оттащила его от крана и он убежал. «Не трудись возвращаться!» — крикнула она ему в окно и заперла дверь, медленно, основательно повернув ключ в замке. Клак! Ее силуэт в заиндевевшем окне произвел пугающее впечатление расплывающимися краями больше, чем предстоящая жизнь, и ему было так холодно, он испытывал такую боль, что решил, будто сейчас потеряет рассудок. «Я должен воспользоваться этим, — думал он, — этим ощущением, что я схожу с ума. Что-то нахлынуло на меня, я помню, и потом отхлынуло, и внезапно мне удалось отделить себя от боли, холода и страха».

«Этот, который здесь, — это не я. Это не моя боль». — Эти слова прорастали во мне, и это чувство тоже. Он и позднее пользовался этой техникой, когда жил со стриптизершей. Немного сдвинуть фокус зрения, как при изготовлении иллюстраций в системе 3D. Но сейчас, в этот момент, подобный способ концентрации был ему недоступен. И даже бесполезно было пытаться анализировать, как это происходило прежде. Как только ты изложить что-либо подобное в двух словах, ощущение исчезает. Слова и комбинации слов — чем больше ты на них полагаешься, тем меньшей властью они обладают.

В двухстах метрах от автобусной остановки находилась телефонная будка. Если бы только он стоял в ней! Он был бы совершенно защищен от ветра, он мог бы даже позвонить Йоко и услышать ее голос, если бы захотел. Кавасима представил себе тихое звучание ее голоса, если бы он — какой абсурд! — реально попросил ее совета.

«Значит, так или иначе она прочитала мои записи и теперь у меня нет выбора — я должен убить ее. Что я еще могу сделать?

— Где она сейчас?

— В больнице, в отделении скорой помощи. Я жду ее на улице.

— Врачу или медсестрам она ничего не сказала?

— Не думаю.

— Почему?

— Ну, если бы у нее было такое намерение, она могла бы поговорить с кем-нибудь в фойе отеля, так ведь? С охранником, например.

— Думаю, это так. Но если она читала записи, почему не попыталась убежать?

— Ну, не знаю. Эта женщина не совсем в себе, она действует нерационально. Я бы сказал, что она родственная мне душа…

— Родственная душа?

— Я думаю, с ней что-то случилось в детстве.

— Что именно?

— Не знаю и знать не хочу, но я могу сказать, что она напутана до смерти и очень голодна кое до чего…

— Ну и что ты собираешься делать сейчас?»

Хрупкая фигурка появилась в дверях больницы. Она припадала на одну ногу и растерянно озиралась.

— Точно можно сказать одно, — пробормотал Кавасима, направляясь к девушке, — я не могу отвезти ее в отель «Акасака».

«Он действительно дождался меня, — подумала Тиаки, видя мужчину, направляющегося к ней из морозной темноты. — Он был похож на паровоз со старой карикатуры, — тянущий два громадных мешка и изрыгающий облака пара. Смешно он тащит на левой руке мою сумочку — как женщина. Конечно, он не может зажать ее в ладони, ведь рука повреждена, но только посмотрите на него, бегущего со всех ног и выглядящего так, будто только на это он и годен… Какая ты остроумная!»

Не желая ждать еще несколько минут, прежде чем он обнимет ее за плечи, Тиаки бросилась навстречу этому человеку, волоча онемевшую после анестезии ногу.

— Идем ко мне, — сказала она. — Ты ведь пойдешь ко мне и останешься со мной, правда?

Губы и щеки Кавасимы свело от холода, и он просто кивнул, не пытаясь что-либо ответить. «К ней» — это, конечно, было в его пользу. Он не мог отвезти ее в отель «Акасака», где зарегистрировался под своим настоящим именем, и уже начал подумывать, что ему придется иметь дело с отелем для свиданий.

Тиаки и в голову не приходило, зачем, собственно, этот человек отправился с ней в больницу и ждал ее снаружи. Она давно уже окончательно упустила то обстоятельство, что он — просто клиент, которому вздумалось позвонить в клуб и заказать девушку в номер отеля. Все, что она видела, — это его самоотверженные усилия по ее спасению, которые, по крайней мере в ее сознании, начали приобретать эпические пропорции.

«Он стоял здесь в такой жуткий мороз, ожидая меня, — думала она. — Его рука заледенела. Я никогда не предполагала, что человеческое тело может быть настолько холодным. Я боялась, что на самом-то деле он не будет меня дожидаться, и, когда не обнаружила его возле двери, я почти обессилела, но вот он появился, вот он бежит по улице так быстро, как только может, пыхтя и выдыхая клубы пара. Это как в кино, будто я ведущая актриса в какой-нибудь романтической сцене».

В такси было тепло, но мужчина все еще дрожал. Черты его лица, сверху и справа от нее, были перекошены. Это выглядело так, будто только некоторые из его лицевых мускулов оттаяли, а остальные оставались по-прежнему задубевшими от холода. Волосы, находившиеся все это время на холодном ветру, растрепались. Зубы стучали, нос раскраснелся, глаза слезились, и он постоянно моргал. «Лицо в полном беспорядке, — думала она, — и все-таки ничего в этой жизни мне не было дороже этого лица». Однако она испытала странное искушение ударить по этому лицу — не дать пощечину, а со всего размаху огреть кулаком, или бутылкой, или гаечным ключом, и хорошо бы в глаз. Он будет истекать кровью и умолять ее перестать, а она в ответ будет только смеяться. А он будет еще больше стенать и молить о прощении. А после этого останется с ней навсегда, не важно как.

Тиаки хотела поделиться с ним этим. Как будет хорошо, если они все друг другу расскажут, даже все дурное. Она уже представляла, как теребит его рукав и начинает:

«Послушай, послушай, ты. может быть, не любишь слушать о вещах такого рода? Но я действительно ненавижу своего отца. Ненавижу. Все думают, что он хороший человек, респектабельный господин и главный бухгалтер крупнейшей компании в городе, однако у него даже нет никаких интересов или хобби вне работы, кроме золотых аквариумных рыбок, которых он кормит по часу каждый день, но с тех пор, как я пошла в первый класс, когда моя мама была в отъезде, или после того, как она ложилась спать, он выделывал со мной всякие гнусности. Правда вытворял. Потому-то я всегда желала ему поскорее умереть, и он тоже желал мне сдохнуть много раз. Я в самом деле хотела, чтобы он умер, но, когда была в средних классах, мои гланды воспалились, у меня был сильный жар, и врачи решили их вырезать… А мы жили в этом маленьком городке около Нагой, где и больницы-то настоящей не было, и наш местный врач сам собирался сделать операцию, и за обедом мама беспокоилась об этом — мол. точно ли этот доктор знает, что делает, и отец сказал тогда: „Если что случится с Тиаки, я убью этого сукина сына», — и разрыдался. Я очень удивилась. К тому времени наша семья была на грани распада, потому что я в конце концов сказала маме, что он со мной проделывал, и после этого он показал свое истинное лицо, превратился в мерзкого, злобного типа, который вечно на всех кричал, но как он сказал про доктора и заплакал — это я запомнила. Нечасто увидишь, как взрослый человек плачет, правда? Я тоже изменила себя, после того как поступила в колледж, только сделала это сознательно, а после стала нравиться парням, и сейчас у меня три любовника, только не ревнуй, ладно? Не из-за чего ревновать. Они все недотепы, правда-правда. Одного зовут Кадзуки, учится в колледже, но в старших классах он разбился на мотоцикле, раздробил плечо и колено, и теперь все время говорит, что хочет умереть. Я люблю смотреть на парней, когда они по-настоящему отрубаются и храпят во сне, так вот шесть месяцев назад я взяла три таблетки ксалкиона, подмешала их в „Кампари», которое пил Кадзуки, и в апельсиновый сок, и с тех пор он не пьет и не ест ничего, что я ему даю. И все они такие. Йосики — этот парень, с которым случается истерика, когда я только пытаюсь ударить себя ножом в ногу, а когда я его самого чуть-чуть для потехи ткну ножиком, он убегает как ошпаренный. Ему уже двадцать восемь, а он все еще помощник продавца в магазине видеокассет. Ацуси — молоденький, одних лет со мной, он работает парикмахером, и он наполовину белый, но близорукий, и у него совсем нет родителей. Он сирота и все время талдычит про свое детство, а когда напьется, может сказать мне, что убьет меня, или начинает кричать как младенчик, или зовет меня мамочкой. Ацуси и научил меня делать пирсинг. У него пять колец в ушах, но, когда я сказала, что хочу себе сделать пирсинг в сосок и вытатуировать героиню комиксов „Матросская Луна» — а я ведь похожа на нее — или череп, он перестал мне звонить. Мне было восемнадцать, когда я сменила свое „я», и за три года у меня было двадцать любовников, но все они были более или менее в этом роде. Так что понимаешь, как я счастлива, что в конце концов встретила такого человека, как ты!»

— Ты голодный? — спросила Тиаки.

Мужчина кивнул, не отрывая глаз от дороги и не меняя выражения лица. Со всех сторон их окружали небоскребы, и свет из их окон — столько различных цветов и теней! — казалось, вился вокруг них, окутывая светлым коконом.

«Я не могу описать чувства, которые к нему испытываю, — думала Тиаки, — но мне, может быть, ничего и не нужно. Он не собирается задавать мне много вопросов, я не собираюсь рассказывать ему о себе. Можно сказать, что он не любит выслушивать исповеди. Хотя кто знает, есть ли в мире еще такие люди? Все хотят рассказать о себе, и все хотят выслушать чью-то чужую историю, так что все мы любим играть в знаменитость и репортера. „Это может очень расстроить, когда тебя насилует собственный отец, — можете ли вы описать свои чувства в этот момент?» „Да. Я все плакала и плакала. Не понимая, как такое могло случиться со мной», — что-нибудь в таком роде. Все вертится вокруг сравнительного анализа ран».

Этот человек совсем другой. Но она спрашивала себя: тот ли он, кого она ждала? И ее различные «я» — то «я», которое облизывал папаша, то, которое шептало «я люблю тебя», когда он лапал ее за интимные места, «я», которое смотрело на нее из угла потолка, «я», которое приказывало ей «умри», и то «я», которое отгибало ножницы из перочинного ножа, — все они отвечали одинаково: «Кто знает». Кто может знать, какого человека она ждет на самом деле? До сих пор она просто принимала всех, кто выказывал к ней интерес, и оказывался рядом с ней, и чем-то для нее жертвовал, и хотел ее тела.

«Да и неважно, тот это или не тот, — думала Тиаки, глядя на мужчину, который даже не позаботился протереть свои запотевшие очки. — Когда мы будем в моей комнате, я заставлю его пролить слезы радости и благодарности».

— Мы почти на месте, — сказала Тиаки. — Я сделаю немного горячего супа, или мяса, или чего-нибудь такого. Хорошо?

— Ага… — ответил он хриплым шепотом. Сможет ли он пройти в ее комнату так, чтобы никто не заметил. Наверняка он знал одно:

ему нужно немного отдохнуть. Сперва отдохнуть, а потом уж он придумает, что делать дальше.

— Примерь эти тапочки: они скорее летние, но миленькие, правда? Они из Марокко. У меня и других много, смотри. Вот эти, например, в древнекитайском стиле — не правда ли. шелк прикольный? Конечно, они на маленькую ножку, так что это просто напоказ, носить ты их не сможешь. А марокканские грубоваты, если надеть их без носков, но в носках они очень удобные, как ты думаешь?

У нее была просторная однокомнатная квартира с пушистым ковровым покрытием всюду, кроме прихожей и кухни. Новая система климатконтроля на одной из стен испускала жар с низким, почти неслышным шумом. Стеклянная дверь рядом вела на веранду, заставленную складными садовыми стульями. В отдалении виднелись небоскребы Западного Судзуки.

Такси провезло их мимо этих небоскребов в маленький новый жилой комплекс между торговым и жилым районами Син-Окубо. На первом этаже не было консьержа. Здание было построено в форме буквы «U», и между его крыльями расположился крошечный садик с растениями в горшках и статуей ангела. Стены лифта были стеклянные, так что можно было видеть, как фигура ангела исчезает, по мере того как ты поднимаешься.

Им нужен был шестой этаж. По коридору мимо них прошел человек со щенком, но девушка ничего ему не сказала, да и сам он едва их заметил. Здесь было довольно темно, тусклый свет падал косо, так что Кавасима был уверен, что старик особенно его не разглядел.

Девушка сунула в щель магнитную карту и открыла дверь, потом включила свет и представила ему свою коллекцию тапочек, которую держала под вешалкой в прихожей. Он надел марокканские тапки, которые она ему предложила. Они были желтыми и по виду напоминали сандалии.

— Хочешь немного эспрессо? — спросила она. — А может, тебе лучше пива, джина или чего-нибудь в таком роде?

Кавасима выбрал кофеин, девушка указала на эспрессо-кофеварку («Она из Германии!») и взяла с полки кофейную чашечку фирмы «Джи-нори». Кофеварка напоминала промышленную модель, и ее стальная поверхность блестела, как зеркало. Она повозилась с ней, потом пересекла комнату, подошла к шкафу возле кровати, куда повесила пальто Кавасимы, и начала раздеваться. Глядя на него, она движением бедер сбросила юбку. Он смотрел на нее, стоящую перед ним в красных трусах, и думал о том, как по-разному может выглядеть женщина в разной обстановке. Он видел и трогал обнаженное тело этой девушки в номере отеля, в ванной, в коридоре, но сейчас ее кожа казалась еще белее, чем прежде, она почти светилась. А когда он натягивал ей трусы, он не мог не заметить пушистые волоски у нее на пояснице и около пупка. Какой прекрасный животик!

Она надела серую футболку и болтающуюся на бедрах вельветовую юбочку, не закрывавшую ее перевязанные раны. Застегивая юбку, она посмотрела на Кавасиму и прошептала: «Ненадолго!» Она имела в виду, что он сейчас соберется с силами, и она снова все это снимет.

— Милая комната, — сказал он.

Густой, темный кофе полился из эспрессо-кофеварки в нарядную чашку.

— Я не растрачиваю деньги по пустякам, — сказала девушка, проходя в кухню. Она взяла чашку, поставила ее на столик и села рядом с ним. — Многие девушки любят ночные клубы или выпивку и все такое… А я нет. И платьев я себе много не покупаю. Я предпочитаю пополнять свой гардероб помаленьку — понимаешь, что я имею в виду? Покупаю вещи, которые мне действительно нравятся.

Напротив дивана в форме буквы «L» находились книжные полки. Там стояли в основном книги ужасов и детективы в мягких обложках, полное собрание комиксов для девочек и альбом фотографий, озаглавленный «Трупы», — вперемешку со множеством брошюр, рассказывающих о посуде и мебели. В CD и видео она, правда, разбиралась плохо: он обнаружил всего три отечественных фильма, считавшихся хитами, несколько CD из серии «Величайшие классические мелодии» и еще десяток саунд-треков или избранного в исполнении японских поп-звезд. Телевизор висел на стене комнаты, и стерео было устаревшей хай-фай системы.

— Сейчас минутку отдохнем, а потом я сварю суп, — сказала Тиаки. — Не хочешь послушать музыку?

Мужчина кивнул, и она поставила «Дневную классику. Часть III». Подборка состояла из ноктюрнов Шопена, симфонических этюдов Шумана и песен Шуберта. Она приглушила звук и плотнее прижалась к мужчине, допивавшему эспрессо. Тиаки уже хотела сказать: «Правда, пианино звучит как дождь?», но он заговорил первым:

— Раньше было слишком холодно, чтобы разговаривать, — произнес Кавасима. Он согрелся в комнате, и воспоминания о белой коже живота девушки ожили в его сознании, снова распалив возбуждение и нервозность. — Так как все было там, в больнице?

Ока задрала вельветовую юбочку и показала ему повязку на бедре. Кавасиме хотелось знать, о чем она говорила с врачом. Не было никаких гарантий, что она не обмолвилась ему про записи. Как ему представлялось, полиция, поднятая на ноги доктором, могла уже окружить этот дом и поставить у входа в квартиру человека, чтобы застигнуть его с поличным, как только в руках появится нож для колки льда. Но, высаживаясь у дома, он не обнаружил никакого «хвоста» за такси, ни единой машины, вообще никаких признаков, что за ними следят, — вне или внутри дома. Конечно, его не смогут арестовать только за то, что у него при себе ножи или записная книжка, в которой он описывает, как совершит убийство. А если девушка солгала врачу и сказала, что это он ранил ее в бедро, то полиции достаточно исследовать раны, чтобы понять, что они нанесены не ножом для колки льда и не длинным ножом, а тоненькими лезвиями ножниц из перочинного ножика. А глубина и характер ран доказывают, что они нанесены самим обладателем этого ножа.

Он еще разглядывал повязки девушки, когда снова услышал внутренний голос, и у него пошли мурашки по телу. «Что ты ребячишься?» — спрашивал его этот голос. — Все, чего ты на самом деле хочешь. — это ударить эту девушку ножом для колки льда. — Это был тот же самый голос, который он слышал несколько дней назад в круглосуточном магазине. — Ты еще не понял этого, да? Разве ты не видишь, что дело не в том, прочитала ли она записи и сказала ли кому-то об этом? и что это не имеет ничего общего с твоим страхом ударить ножом своего ребенка? Ничто из этого в действительности не имеет для тебя значения. Спроси себя — почему ты возишься с этой женщиной? чтобы посидеть с ней на диване, попить кофе? Не думаю. Ты делаешь это, потому что боишься ее потерять. Почему? Сам отлично знаешь почему. Ты разглядывал ее маленький белый животик, когда она переодевалась, так ведь? Миленький животик с мягким пушком. И ты воображал, как проделаешь дырочку в этом животике своим ножиком для колки льда. Все дело в тебе. Для тебя это важнее, чем что-либо другое. Воткнуть нож и смотреть, как густая красная кровь льется из дырочки. Вся твоя жизнь подводила тебя к этому мгновению, когда ты откроешь миру, что ты за человек. Это дебют тебя настоящего. Подумай сам, кого ты должен благодарить за эту возможность?»

Мать? Кавасима ощутил запах, похожий на запах горелых волос или ногтей. Макушка его пылала. Искры вспыхивали там, где переплетались между собой его зрительные и слуховые нервы. Губы дрожали. Он дотронулся до шеи сзади — она была влажной от пота, и он вдруг почувствовал, что его голосовые связки готовы издать крик сами по себе. Крик ужаса или возбуждения? Кавасима не знал точно. Он прикусил губу, зажмурил глаза и начал стаскивать перчатки, в которых был все это время, начиная с левой. Образовавшаяся на ране корочка отскочила, и он снова почувствовал, как из его ладони сочится теплая кровь. Он склонил голову и сжал пальцы в кулак, надеясь воспользоваться болью, чтобы вернуть контроль над собой.

— Ох, я забыла! — воскликнула девушка. — Тебе надо чем-нибудь перевязать руку.

Кавасима покачал головой.

— Но дезинфекция-то нужна! Я взяла у врача кое-какие лекарства. Я обработаю рану, ладно?

Он опять отрицательно покачал головой. Глаза его были закрыты. Он едва улавливал, что говорит девушка, но что-то в ее голосе растревожило его память. Похоже, он слышал его в приюте, только вот когда именно? Он потерялся в собственном сознании, он больше не имел власти над собой, его переполняло чувство ожидания того, что что-то сейчас взорвется или рухнет, пламя из макушки распространилось по затылку, искрили зрительные, слуховые и обонятельные образы, и в этот-то момент он услышал голос, одновременно шедший изнутри и откуда-то извне. Это не был журящий, или утешающий, или успокаивающий голос, попросту обыкновенный, житейский. «Масаюки, эй, время обедать. Сегодня у нас то, что все любят, — гамбургеры! Время мыться. Идите и помойте руки. Знаю, что вода холодная, но хочу, чтобы руки были чистыми по-настоящему. Все рады, что сегодня у нас гамбургеры. Видишь? Видишь, как все рады?» — Голос затушил искры и мало-помалу остудил жар. — Теперь вынь пальцы из ушей и открой глаза. Оглянись, слышишь, как дети разговаривают и смеются. Все как всегда. Ничего не изменилось. Никто не хочет тебе зла».

Кавасима медленно разжал кулак и открыл глаза. Закрытые, они не лучшая защита от образов, вспыхивавших вместе с искрами, зажатые уши не лучшая оборона от голоса, который раздавался во внутреннем пространстве. Лишь голоса и образы извне могли нейтрализовать то, что шло изнутри. Это был величайший страх Кавасимы, то, чего он боялся больше смерти, — потерять зрение или слух из-за какой-нибудь болезни или вследствие какой-либо катастрофы. Быть отрезанным от реальных образов и звуков — сама эта мысль вызывала в нем неописуемый ужас, и он знал, что в этом случае мгновенно лишится рассудка. Он взглянул на девушку, надеясь, что она этого не заметила.

— Ой. Правильно, — говорила она. — Ты же голоден. Я готовлю по-настоящему хороший суп. То есть я имею в виду суп быстрого приготовления, из пакетиков, но и суп из пакетиков может быть вкусным, если знаешь, что добавить.

Тиаки не могла понять, что происходит с этим человеком. Может, она обидела его? Только не понимала чем. Она всего-навсего показала ему свою повязку, а он внезапно ушел в себя, зажмурился и побледнел. Благодаря системе климатического контроля в комнате поддерживалась комфортная температура, а он весь дрожал. И он, должно быть, сам не заметил, что прикусил губу так сильно, что остался след и даже кровь выступила.

— Ну вот сегодня, к примеру, я думаю, попробую консоме. «Кнорр» делает хорошее консоме, но в такую ночь, когда холод пробирает до костей, густой суп по-французски лучше, чем консоме, как ты думаешь? Хочешь чего-нибудь пожирнее и покрепче, так? Вот это я и сделаю. Я добавлю туда карри, и молока, конечно, обычного молока и немножко сгущенного, которое подчеркнет сладкий вкус зерен. Ну и потом так суп будет питательнее, правда?

Тиаки приятно было наблюдать за тем, что чем больше она тараторит, тем внимательнее слушает ее этот человек, хотя вид, с которым он кивал, глядя то на ее повязку, то в глаза, был каким-то отсутствующим. «Повязки напоминают ему о чем-то, — думала она. — Наверняка он вспоминает о том, что я делала в ванной отеля».

Разумеется. Что это еще может быть?

Она знала, что вела себя нехорошо, но что собственно она сделала? Тиаки никогда не ощущала боли, когда ранила себя, и никогда потом не помнила о случившемся. Все, что она помнила о событиях этого вечера, представляло собой отрывочные фрагменты, и она решила посмотреть, сможет ли связать их воедино. Прежде она никогда этого не делала, да и сейчас не хотела, но ради него готова была на все. Она помнила, как выглядели ее бедра, все исколотые, окровавленные. Сейчас надо вспомнить, как отреагировал на это он. Она сосредоточилась, чтобы сфокусировать изображение, и маленькие точки света разделились, закружились и снова слились воедино, а потом медленно стали оседать, как желатин. Первым образом, который удалось воскресить, был мужчина, стоящий в дверях ванной.

«Двери открываются… Двери открываются… Дверь ванной открывается, этот человек входит. Он стоит там. Просто стоит. А его лицо? Его лицо… испугано. На нем написан такой шок, такой ужас, что я еле сдерживаю смех.

Должно быть, дело в этом… Он застиг меня, когда я плохо вела себя в ванной, и это настолько ужаснуло его, что при одном воспоминании об этом сейчас кровь отхлынула у него от лица».

— У меня есть два суповых пакетика. Они веджвудовские, я таких раньше не пробовала. Не беспокойся, много времени это не займет. Я имею в виду достаточно вскипятить воду, открыть пакетик и высыпать содержимое, размешать, а потом можно добавить карри и молоко.

Он перетрухнул. Это же естественно, если подумать. В конце концов, она била себя ножницами по ноге прямо у него на глазах. Хотя как могла она забыть этот его испуганный взгляд? Это потому, что он не убежал, решила она. Йосияки убежал, и парень, с которым она встречалась, когда училась в колледже, Ятака, он сказал, что пойдет позвонит в больницу, и не вернулся. Хисао пытался остановить ее и сам получил удар в руку, и этого ему хватило, чтобы тоже сделать ноги. Все они убегали. Поэтому-то, просыпаясь в больнице, она фантазировала о том, что какой-то мужчина привез ее сюда.

Она знала, что это только воображение, просто нечто, о чем мечтало ее сознание. Никогда не было в действительности такого человека. А было множество разных людей, в белых халатах и белых колпаках, которые хватали ее, делали ей укол в руку и клали в белую ванну. Такова была правда. Она знала, что никакого таинственного человека нет… и не могла не поражаться тому, что увидела сегодня. «Все-таки это он, — говорила она себе. — Потому что он не убежал, хоть и был испуган. И хотя я кусала его руку, он шептал мне на ухо нежные слова. Никто до сих пор так со мной не обращался».

Есть еще кое-что, что-то важное, в чем она не вполне признавалась себе. Есть еще одна причина, по которой он должен быть этим таинственным человеком. Что же это? Она воскрешала один за другим образы, встававшие перед ней там, в ванной: напуганное лицо этого человека, его движения, его ладони, его предплечья… Что же она забыла? Что-то еще было в ванной. Банные полотенца, мыло, шампунь, сумочка, кровь на полу, мусорная корзина, ящик для бумаг, биде, унитаз, туалетная бумага… Да— телефон!

— Добавить немного карри в суп — это тоже идея, правда, как ты думаешь? Ты знаешь, ведь молоко и карри хорошо друг с другом сочетаются. А иногда в рис добавляют карри. Не нужно использовать ни мяса, ни чего-то такого. Достаточно положить чуть-чуть карри — только чуть-чуть! — чтобы подчеркнуть свежесть молока и риса. Бьюсь об заклад, ты этого не знаешь!

Он звонил по телефону в ванной. Но сам образ его, стоящего, скрестив руки, и разговаривающего по телефону — вещь не такая уж важная. Важно то, что именно он говорил. И когда она вспомнила, что это было, по коже у нее побежали мурашки.

«Он произнес мое имя. „Я сейчас рядом с Тиаки» — вот что он сказал, он назвал мое настоящее имя. Вот почему я думаю, что он знает обо мне все. В конце концов, это должен быть он. И он, должно быть, знает обо мне все. Держу пари, он издалека за мной наблюдал. Он не знал, как подойти ко мне поближе, поэтому выдал себя за клиента и попросил в офисе, чтобы к нему прислали именно меня, а потом все это приключилось, но он не убежал, он остался со мной и помог мне, хотя и был испуган. Потому его и не возбудило то, что я перед ним мастурбировала. Ему не нравится, когда я делаю такие вещи. Однако и он мне не внушил симпатии, когда с самого начала попросил меня раздеться и разрешить связать себя, но он не это имел в виду, он не собирался делать со мной такое. Если бы он был обычным садомазохистским уродом, он бы не повез меня в больницу и ни за что не стал бы ждать меня на холоде».

— Скажи мне правду. — сказала она. улыбаясь ему.

Сердце Кавасимы забилось от того, как внезапно изменился тон ее голоса.

— Какую правду?

— Зачем ты меня вызвал? Ведь не для садомазохистских игр, правда?

Он был уверен, что на его лице сейчас застыло странное выражение. Тиаки тоже заметила это и подумала: «Он ошарашен. Он так удивлен тем, что я разгадала его секрет, что и говорить не может».

«Зачем она, черт ее побери, говорит такие вещи?! — думал Кавасима. — Зачем, после болтовни про суп с карри, вдруг открывать карты, признаваться, что она читала мои записи и знает все?! Может, ей это доставляет удовольствие — полюбоваться на мою реакцию? Но как это может доставлять удовольствие — любование чьей-то реакцией, если ты знаешь, что в результате можешь умереть? Может, она рассказала все врачу? А врач позвал полицейских, и они сейчас, в эту минуту, меня схватят?

— Так вот, о больнице… — Голос его немного дрожал.

Тиаки окончательно решила: он ошарашен, он хочет сменить тему. Какой застенчивый. «Он не любит говорить о себе самом и не любит задавать другим вопросы, и он настолько робок и застенчив, что никак не мог подступиться ко мне, вот и выдал себя за клиента».

— Спросил доктор что нибудь? — спросил он.

— О чем?

— Ну, знаешь, о ранах… О том, откуда они у тебя.

— Я сказала ему, что упала с велосипеда.

— С велосипеда?

— Ага. Велосипеды — у них же сейчас куча всяких дополнительных приспособлений. Держателей для бутылок с водой, рычагов, ну всяких штучек в этом роде. Я имею в виду — сама-то я не велосипедистка, но читала об этом в разных рекламных журнальчиках, которые валяются в магазинах. Ну и многие люди ранят ноги, когда падают с велосипедов.

— Так ты сказала, что упала с велосипеда.

— Думаю, он мне не поверил, но какая ему разница.

— Что ты имеешь в виду?

— У него было полно пациентов в приемной, и мне показалось, что он очень переутомился, так что даже если он не поверил мне насчет падения с велосипеда из-за других шрамов, думаю, это не очень его обеспокоило.

— Из-за других шрамов? — спросил этот человек, и Тиаки показала ему длинный рубец на тыльной стороне своего левого запястья. — И на ноге их много, но там ты не увидишь из-за повязок.

«Я мог догадаться, — думал Кавасима. — Она хроническая маньячка, склонная к суициду. И как это я раньше не видел? Шрамы на запястьях были как раз на сгибе, а бедра залиты кровью, но все равно, догадаться можно было. Хронический случай, непреодолимое стремление к саморазрушению. Может, она хочет, чтобы я убил ее, — размышлял он, глядя на шрам и чувствуя, что сердце его снова начинает биться быстрее. — Может, она как раз сейчас ждет, что я достану нож».

Девушка взяла его за руку и улыбнулась. Движением глаз и головы она давала ему понять, что хочет, чтобы он следовал за ней, и повела его через всю комнату к полутораспальной кровати в углу. Она посадила его на край кровати и села рядом с ним, все еще держа за руку. Ее увлажненные глаза уставились на шрамы, что виднелись на запястье, а уголки рта кривила чуть заметная улыбка.

«Это должно очень шокировать его, — думала Тиаки. Она потянула руку и нежно погладила волосы мужчины. — Он еще не пришел в себя. И потом он такой трусишка, такой робкий — я должна сама пригласить его. Я должна дать ему понять, прежде чем будет готов суп, что можно дотронуться до меня, поцеловать меня и заняться со мной сексом, если он хочет».

Она чувствовала, что ее либидо пробуждается к жизни, поднимаясь откуда-то из глубины.

— Ты хочешь что-то со мной сделать? — спросила она. — Не надо бояться!

Так это правда, решил он. Она прочитала записи и заключила, что нашла подходящего человека, чтобы помочь ей умереть. Вот почему она пристала к нему, липла, как испуганный ребенок, затащила в свою комнату, а сейчас дала понять, что ждет того, что должно случиться. Но самоубийцы любят оставлять записи происходящего. Где-то здесь в комнате должна находиться видеокамера, записывающая их разговор. Или у нее есть друг, сообщник, который фотографирует их сквозь эту стеклянную дверь как раз в это мгновение. Поэтому-то она и не зашторилась.

— Тебя, что ли, беспокоит, что я занавеску не закрыла? — спросила она, видя, что он напряженно смотрит на стеклянную дверь. — Я понимаю, почему ты хочешь, чтобы я сделала это, но я не буду, ладно? Я хочу смотреть вон на те высокие дома. Видишь, красные огоньки блестят сверху? Это чтобы самолеты и подобные штуки не разбивались о них, но тебе не кажется, что от этих огоньков дома выглядят так, будто они живые? Как будто они дышат и все такое?

Глядя на отдаленные небоскребы за спиной у девушки, Кавасима начал ощущать легкую боль в животе. Она улыбается, и ее влажные глаза блестят, отражая свет ночника. «Скорее всего, она так и умрет с чокнутой счастливой улыбочкой», — с отвращением думал он. Он увидит ее, обливающуюся кровью и экстатически шепчущую: «Еще! Еще!», в то время как он наносит удары по ее шее, запястьям и животу. Он для нее только орудие, не более того.

«Что с этим парнем? — думала Тиаки. — Я делаю все, чтобы он мог расслабиться, а он только напрягается все больше и больше. Насколько же трудно мне будет исполнить свою работу? Может, у него никогда раньше не было женщины. Может, если я положу ему руку вон сюда, его охватит такая дрожь, что кровь потечет у него из носу. Я должна набраться терпения и мягко направить его. Сначала я расскажу ему про свое половое влечение. Парням обычно нравится, когда я говорю об этом».

— Знаешь, я такой человек, что, когда у меня исчезает половое влечение — ну, временами, — я чувствую себя по-настоящему незащищенной. — начала она. Она приподняла угол одеяла и положила руку Кавасимы на простыню. — Почувствуй это. Ты можешь сказать, что это? Шелк. Я купила эти простыни два года назад. Проведи по ней рукой. Не похоже на шелк из Кореи или с Тайваня, который ты покупаешь в универмагах, верно? Даже дешевый шелк мягок на ощупь, но этот совсем другой. Он как молоко, ну или вроде того, только сухой. Представь себе, что я лежу на нем, и ты на меня смотришь, и этот шелк мокрый от… — ну, от всего, что полагается, сам понимаешь… Подумай, как это будет. Я никому раньше не позволяла спать на этих простынях.

Слушая девушку и глядя на ее лицо, Кавасима испытал знакомый ему, совершенно особенный страх. Страх, что им манипулируют какие-то посторонние силы. Он вспомнил ужасную историю, которую мать обычно рассказывала ему, предварительно побив. Ему было, когда это началось, года четыре или пять, он едва способен был понимать смысл ее слов. Но она повторяла ему эту историю много раз и позднее, всякий раз, когда, избивая его, ей не удавалось добиться страстно желаемого результата — его слез.

«Ты странный ребенок, — говорила она, — и когда ты вырастешь, ты будешь сумасшедшим придурком. Я знаю это, потому что у меня был такой одноклассник, и я его навещала в психушке. Он находился в маленькой узенькой комнатке без окон, и все, что он делал целыми днями — это стоял, прижав ухо к стене, слушая голос, который он один мог слышать, смеясь или плача. Когда он учился со мной в одном классе, что бы ни попросили сделать этого лунатика, он делал ровно наоборот. Если его просили заткнуться, он начинал тараторить как сумасшедший, если ему говорили поесть, он закрывая рот и так сжимал зубы, что ничем было не открыть. Упрямый и непослушный, как ты. Подожди-ка, однажды ты окажешься в маленькой камере без окон, слушая голоса из стены, как мой одноклассник.

Он изгибал шею в одну сторону, чтобы слушать свои голоса, и в конце концов не смог ее выпрямить, и ему пришлось так и разгуливать: подбородок прижат к плечу, одно ухо торчит спереди».

Годы спустя Кавасима слышал про эту душевную болезнь. Людей, похожих по поведению на того человека, которого описывала ему мать, называют шизофрениками. Один из симптомов шизофрении — ощущение, что кто-то или что-то манипулирует вами, заставляя делать некие вещи против собственной воли.

«Я не собирался убивать ее, офицер. Это помимо меня произошло. Девушка ранила себя в ногу, а потом она упросила меня убить ее. Она лежала нагая на кровати, и, когда я воткнул нож ей в живот, она была совершенно счастлива и умерла с улыбкой на лице».

«Представь себе, что ты говоришь что-нибудь в этом роде, — подумал Кавасима. — Они точно признают меня придурком. Хотя если кто-то мной и манипулирует, то это точно не эта девушка. Она только служанка, рабыня. Случайно выбранная суицидально-эротическая маньячка, посланная кем-то, кто хочет, чтобы я обезумел. Я хочу, чтобы она вопила, плакала, молила о пощаде — а поглядите-ка на нее: сидит здесь с затуманенным взором и улыбается, как маска из комедии, воображая, как я ее зарежу. В глазах ее похоть, и она тарахтит так, будто это счастливейший момент в ее жизни».

— Подумай, — говорила она, — сначала ты потрогаешь такую простыню. А потом потрогаешь мою кожу. — Она положила его руку на левое бедро, то. на котором не было повязки. — Никто не делал этого раньше.

«А вот это правда, — подумала она. — Никто еще не трогал эти простыни — ни Ясияки или Ятака, ни Ацуси или Хицао, или Кадзуки, или кто-то другой. Насладиться прикосновением к ним, а потом прикосновением к моему телу — это совершенно особое чувство. А главное, что я скажу тебе, господин такой-то — ничего страшного, если ты испачкаешь все мои новенькие простыни своей спермой.

Спермой, — повторила она и почувствовала, как улыбка исчезла с ее губ. — Интересно, какая у него будет физиономия, когда он кончит? Не такая, как у других? А какая? „Возьми это в рот» — так говорил Сама-знаешь-кто. „Мы же не хотим, чтобы ты забеременела, Тиаки». Сама-знаешь-кто заставлял меня брать это в рот, и сразу же вслед за тем он кончал, и все это выплескивалось. Но этот мужчина другой. Другой ли? Он помог мне в ванной и ждал меня на холоде. Потому-то я думаю, что могу сделать все, что он захочет, позволить ему совершить со мной все что угодно, даже облизывать меня, если ему это нравится. Он оближет меня, а потом я возьму в рот. Возьму в рот. И это выльется. Может быть, я влюбляюсь. Потому что даже когда я кусала его за палец, он не делал мне ничего, только шептал тихонько на ушко, и потому, что он стоял на этом жутком холоде и ждал меня. Влюбляюсь в него. Потому что он ничего не делает. И не пытается ничего сделать. Он не такой, как Сама-знаешь-кто, совсем не такой. Сама-знаешь-кто: „Возьми в рот, Тиаки. Возьми в рот, Тиаки. Возьми в рот"».

Девушка все еще держала Кавасиму за руку, но уже перестала двигать туда-сюда бедрами. Она как будто хотела что-то сказать, но прикусила язык и будто сглотнула слова. Она опустила взгляд на свою руку, державшую его за ладонь, потом расплела пальцы и отдернула. Она поднесла пальцы к верхней губе, как будто нюхая их, и закрыла глаза. Ее губы задвигались, как будто она шептала что-то собственной руке. Когда Кавасима мягко отнял свою руку от ее бедра, она открыла глаза и сурово поглядела на него.

Тиаки знала, что она на грани, что она в любую минуту может сорваться. Глядя на свое бедро, отвергнутое гостем, она почувствовала, как нарастает ее гнев. «Да он такой же, как все они», — сказала она себе. Но в каком отношении такой же? И кого она имела в виду под «всеми ими»? Эти вопросы вставали перед ней, но у нее не было энергии и воли отвечать на них сейчас. Она как будто видела гнев — единственную вещь, которую не могла пережить, против которой была бессильна. Как будто она видела, как ярость пенится и ползет от пальцев ее рук и ног к сердцу и мозгу. Хотя зачем это надо, спрашивала она себя, и на глазах ее проступали слезы. Зачем нужен этот глупый поток гнева? Были времена, когда, медленно доходя до роковой черты, он наконец рвался, как резиновая лента, а бывало, что все происходило без предупреждения, как сейчас, как будто нити, сковывающие поток гнева, обрезали ножом.

«Всегда происходит что-то ужасное, когда я в таком состоянии, — думала она. — А когда все заканчивается, я чувствую себя настолько больной, что хочу умереть. Ненавижу это. Ненавижу, но мне никогда не хватало сил, чтобы это остановить, а это, может быть, как раз то, что мне действительно нужно. В гневе я хочу разрушить все, что вижу, — и людей, и вещи, и себя саму, сжечь все до основания. Но зачем подобное нужно людям? Тогда, в начальной школе, в комнате, где хранились снаряды, наедине с молоденьким учителем физкультуры… я задрала юбку, взяла его за руку и попыталась засунуть ее себе под белье. Я думала, что всем взрослым мужчинам это нравится, что я делаю ему приятное. А он отдернул руку. Тогда меня охватил гнев, и я стала вопить так, будто горю в огне, а когда учитель взял меня за руку и сказал: „Я понимаю, ты просто хочешь дружить со мной?», я покусала ему руку до крови. Так и с этим человеком, — решила Тиаки и снова на него взглянула. — Я знаю, что он сейчас рассердит меня. Рано или поздно он сделает что-то, что сорвет меня с тормозов. Попытается он поцеловать меня, или убежать прочь, или облизать, или ударить, или стать на колени и просить о прощении — кончится тем, что я разъярюсь, как это было всегда, раньше или позже, со всеми остальными.

Ненавижу это, — думала она, — ненавижу то, что всегда должно случиться».

Она снова закрыла глаза, представив, как шла с этим человеком рука об руку, сидела с ним в такси, а вокруг них светились огни небоскребов. Она помнила, каким холодным было прикосновение его руки, и это воспоминание немного ее остудило. «Я не хочу делать это снова, — думала она, молча мусоля эти слова во рту. — Не хочу так больше с ним гулять».

— Пойду сделаю суп, — сказала она, встала и пошла на кухню.

Она чувствовала, каким взглядом провожает ее, проходящую через комнату, этот человек. «Наверное, он по-настоящему разочарован, — думала она. — Я так ничего и не позволила ему, и это его обескуражило. А что я буду делать, если он скажет, что уходит?»

Эта мысль испугала ее, и она решила подсыпать в суп немного ксалкиона.

— Не многовато ли я положила карри? Извини! Не слишком острый получился?

— Нет, хороший суп, — сказал Кавасима, вытирая рот платком.

Он съел тарелку супа до последней капельки и умял две булочки. В конце концов, он ничего не ел после того сандвича в аэропорту Ханеда, когда вчера вечером покупал там сумку. Он чувствовал, как его тело согрелось изнутри, и в этом тепле расплавилась часть напряжения.

Тиаки с удовлетворением посмотрела на пустую супницу и отнесла ее в раковину. Она включила горячую воду и улучила момент, чтобы проверить содержимое бутылочки для специй на полочке. Она была все еще наполовину полна. На ярлыке значилось «тимьян», на самом же деле здесь был бело-голубой порошок из измельченных таблеток ксалкиона. Продавец из того магазинчика у станции «Сибуя» так посоветовал ей прятать снадобье. В суп мужчине она подмешала примерно две таблетки. Поэтому ей пришлось добавить карри, чтобы он не заметил, что ксалкион такой горький, однако она опасалась — вдруг он все же почувствует его вкус? Но мужчина опрокинул все в один присест, как голодный волк, да еще и две булочки с маслом, и ничего не заподозрил. Должно быть, чертовски голоден. Ел он молча, на переносице его выступил пот.

Был случай, она подсыпала Кадзуки в еду чайную ложку порошка — три таблетки, но Кадзуки регулярно принимал ксалкион. Она не считает, что этот человек — постоянный потребитель снадобья. Ему хватит двух таблеток, чтобы через полчаса отключиться, как слон, которому ввели снотворное, и спать как убитый около часа. И одной таблетки хватило бы, но часто ксалкион перед тем, как усыпить мужчину, стимулирует его сексуальное влечение. Тиаки представляла, как этот мужчина возбудится и с выпученными глазами поползет к ней, и думала: «Если он прыгнет на меня прямо сейчас, это только пробудит те ужасные воспоминания. А пока он спит, он весь принадлежит мне. Он не проснется, даже если ему отрезать пальцы».

Кавасима устал. Глядя на спину девушки, моющей посуду, он удивлялся тому, почему ее настроение так быстро изменилось. Будет ли она соблазнять его снова, когда домоет посуду? Или идея быть зарезанной испугала ее? Перед тем как готовить суп, она и в самом деле посмотрела на него со злостью. Из-за чего это?

Он замучился от этих умственных упражнений и с тоской подумал о своей постели в отеле «Акасака Принц». Он бы вызвал массажистку лет под сорок и забыл бы обо всех этих огорчениях. Согласно плану, он как раз сейчас закончил бы уничтожение улик и вернулся бы к себе в номер. Кавасима гадал о том, каковы были бы его чувства; и ему захотелось перечитать свои записи. Они были на дне его сумки.

Девушка дотошно помыла супницу, пользуясь только очень горячей водой без мыла, отскребая осадок. Она осмотрела супницу на свет, и, заметив маленькое пятнышко, начинала мыть ее сначала. Закончив наконец с супницей, она возобновила ту же самую процедуру с кастрюлей. Кавасима изучил взглядом комнату и заметил, что здесь не так-то много бумажного и прочего мусора. Никаких недопрочитанных газет или журналов, открытых баночек с чипсами или коробочек с шоколадом, скомканных тряпочек, фруктовых очистков. Косметические принадлежности на столике расставлены в идеальном порядке, как фигуры на шахматной доске, маленькие баночки и бутылочки сгруппированы по размерам и форме. Кушетка и шкафчик для аудиокассет расположены на одинаковом расстоянии с точностью до сантиметра, отметил он, от кофейного столика, разделявшего их. На книжных полках не было ничего постороннего. Стеллажи не были забиты письмами, почтовыми открытками, пузырьками с таблетками, бумажниками, записными книжками, кредитными картами, буклетами и монетками. Вся эта мелочь хранилась за пределами кухни, в стоящих стопкой прозрачных пакетиках из магазина. Самого его посадили за обеденный стол на двоих, его поверхность была вычищена до такого блеска, что Кавасима мог видеть отражение своего лица. Жилье напоминает квартиру из рекламного буклета по продаже недвижимости. Безупречно и безжизненно. Единственное исключение — угол кровати, на котором они сейчас сидели. Одеяло отогнуто, видны помятые простыни, и тени от этих морщин лежат неравномерными, кривыми полосами на блестящем шелке. Как округлые холмы в какой-нибудь неизведанной стране или рубцы, нанесенные яростными ударами, на чьих-то нежных плечах и груди. Кавасима вспомнил удушающую тревогу, которую испытал, сидя рядом с девушкой, и стал озираться, думая: а ведь немалых трудов стоит содержать комнату в такой чистоте.

Кавасима представил себе, как эта девушка часами трудится, убирая каждую пылинку, когда внезапно комнату сотряс удар такой силы, что он вцепился в край обеденного стола. Он испуганно оглянулся, только чтобы убедиться, что ничего не упало и девушка, моющая кастрюлю в раковине, кажется, ничего не заметила. Значит, это не землетрясение, подумал он, потирая глаза и качая головой. Кавасима неподвижно сел, ожидая, что будет дальше, но ничего не случилось. Он просто устал, вот и все.

Его мысли вернулись к записям. Если бы только он мог лечь в постель и перечитать их! Его беспокоило, что он уже забыл многое из того, что записал, может быть, потому что все обернулось таким непредсказуемым образом. Он знал, что исписал семь страниц мелким, убористым почерком, но не помнил, например, что написал в самом начале. Он набросал, вероятно, какой тип проститутки подходит ему или какой отель выберет, но он не был в этом уверен. Его записи — это было что-то вроде потока сознания, без всякого плана и всякой системы. «Если бы только эта девчонка уснула, — думал он. — Я немедленно пересмотрел бы все».

Она закончила уборку, встала посреди кухни и, скрестив руки, уставилась на него. Он заметил, что она бросила взгляд на часы — настенные и наручные. Прошло двадцать пять минут с тех пор, как они доели суп. Глядя на нее, молча пялящуюся на него из кухни, он начал думать о том, как удалось ей вычислить его план. Какую часть его записей она прочитала? Он покинул номер на несколько минут, не больше.

Сколько из его накарябанных как кура лапой строк успела она прочитать за это время? Невозможно понять, о чем вообще идет речь, наскоро прочитав страничку. Так ведь? А она к тому же была не совсем в себе. Но как-то она все вычислила! «Она знает вещи, о которых не знала бы, не прочитай она его заметки, — думал он. — То, что я остановился в другом отеле. То, что я пригласил ее не для садомазохистских игр. Что еще?»

Что-то еще есть, решил он, когда комната снова затряслась. Он снова ухватился за край стола. Девушка по-прежнему стояла, скрестив руки, и смотрела на него. Казалось, она улыбается. Комнату опять тряхануло. И еще раз. Завладевшая им тяжесть увеличилась вдвое, втрое, и теперь ему приходилось лежать, навалившись на стол, только чтобы не упасть на пол. «Что это?» — подумал он, и его охватил ужас при мысли, что он сейчас окажется внутри чего-то темного и огромного. Как будто гигантский полукруглый железный ставень закрывался у него перед глазами. «Если я не выберусь отсюда, — думал он, — я буду здесь замурован». Перед ним возник образ улыбающейся матери в светящемся окне. Или это девчонка-самоубийца? Ее голос отдавался у него в ушах:

«Я говорила тебе! Посмотри на себя — ты заперт в узкую камеру без окон!»

«Прекратите это!» — закричал он и попытался вырваться, но будто превратился в камень.

«Разве я не предупреждала тебя, что ты будешь сидеть целыми днями с ухом, прижатым к стене, слушая голос, который слышишь только ты? Что шея твоя будет все время повернута в одну сторону? Я всегда предрекала, что это случится, когда ты вырастешь! Я говорила тебе, что ты ненормальный!»

Это была мать, разумеется. Отверстие стало исчезать. Вскоре весь свет исчез. Кто-то смеялся. Нет, не кто-то. Все. Огромное море смеющихся людей. Или веселящихся. Рев толпы в каком-то огромном театре. А рядом с театром — маленькая камера без окон и мощный железный замок запер его в ней.

Он огляделся. Как будто его собственное бессознательное стало видимым ему, предстало в образе подступающего прилива. Волны били его по ступням, потом по щиколоткам, лодыжкам, коленям. Волны наводнения, лениво окатывающие его блевотиной и отходами, давно отброшенными образами, всем изношенным, изорванным, ржавым, перекошенным, выжженным, расплавленным, разбитым, подернутым патиной, гниющим, испачканным, изъеденным бактериями и наполненным воображаемым ужасом. Сейчас он лежал, уткнувшись в эту мерзость подбородком, и страх его превратился в огромное отвратительное насекомое, которое появилось из топи, чтобы ползти по его лицу и вплетать свои лапы и щупальца в его волосы. На лапах насекомого были острые шипы, а щупальца заканчивались остриями, вонзавшимися в его шею и кожу головы. Кавасима, доведенный до слез, отпустил край стола и начал оседать. Его колени коснулись пола. Прилив прошел над его головой, и он что было сил позвал Йоко.

Сначала Тиаки не понимала, что бормочет этот человек. Две таблетки подействовали, — очевидно, он впервые принимал ксалкион. Она не могла сдержать улыбки, когда он пытался ухватиться за стол, но, когда он стал рвать на себе волосы и упал на колени с выражением полного изнеможения на лице, она ощутила что-то вроде сочувствия. Когда она в первый раз принимала ксалкион, у нее тоже было неприятное ощущение. Свирепое наступление сна вызывает панику. С ней был тогда Ацуси или Кадзуки, она точно не помнила, кто именно, и она заснула, скрестив руки. Но что бормотал этот человек? Может быть, мое имя. надеялась она, прислушиваясь. Но нет. Это имя другой женщины. Йоко. Кровь застыла у нее в жилах. Она презрительно фыркнула, как бы насмехаясь над собственными чувствами, и дрожь прошла по всему ее телу А потом, как тогда, что-то оборвалось внутри, и подступил гнев.

Тиаки подошла к кухонному шкафчику и рванула на себя ящик. Раздался грохот, когда все содержимое его повалилось на пол, дополненный шумом от падения самого ящика. Присев на корточки, она рыскала среди разбросанной на полу кухонной утвари подходящую ей, пока не нашла нож для открывания консервных банок. Она взвесила его в руке и сомкнула пальцы вокруг рукоятки.

Только когда она подошла с этим орудием к мужчине, сражавшемуся с опрокинутым стулом и пытающемуся подняться на ноги, Тиаки вспомнила, почему эти вспышки безотчетного гнева были настолько необходимы. Они нужны были, чтобы сопротивляться всем ударам ненависти. Только ярость давала ей силы противостоять враждебности всего окружающего. Только гнев мог указать ей путь к действию.

— Йоко, Иоко! — призывно бормотал мужчина. — Помоги мне, Йоко!

Тиаки нацелилась в его глаз с отвисшим веком и резким движением направила открывалку для консервов вниз. «Я не Йоко». Она слышала, как нержавеющая сталь встретилась с глазным яблоком — звук как от лопаты, врезающейся в промерзлую землю. Мужчина закрыл голову руками и попытался отползти прочь, но Тиаки преследовала его, плача и нанося удар за ударом — по плечам, рукам, голове.

Первый удар вырвал Кавасиму из омута бессознательного. Шок и последовавшая за ним резкая боль пробудили к жизни его дремлющий рассудок. Он был омыт внезапным ослепляющим светом, который кричал об опасности, и попытался закрыть свое лицо и голову. Это было как пробуждение от долгого, но судорожного сна, и ему казалось, будто все окна его внутреннего мира распахнулись и в душе образовался сквозняк.

Неожиданно, но вполне отчетливо он услышал голос: «Не проси прощения, как бы больно тебе ни было. Если ты начнешь извиняться, тебя начнут бить еще сильнее». Это был голос, который он слышал тогда в магазине и снова сегодня ночью, когда увидел свежую повязку на бедре у девушки, но Кавасиме казалось, что он слышит его в первый раз за многие годы. Это был тот самый голос, сейчас он осознал это яснее ясного, который всегда, с детских лет покровительствовал ему. «Не проси о прощении. Скоро последует новое нападение. Когда ты решишь, что все кончено, погляди ей в глаза. Если ты сможешь сделать это, случившееся не будет считаться поражением. Ты не проиграл, если можешь посмотреть ей прямо в глаза».

В тот момент, когда Тиаки поняла, что плачет, ее руки обвисли в изнеможении, и она обнаружила, что едва дышит. Слезы текли по ее щекам и капали на пол с подбородка. Она увидела одинокую слезинку, висевшую, как роса, на ее волосах, когда силы окончательно оставили ее. «Я растратила свой гнев, — подумала она. роняя открывалку на ковер. Я извела всю свою ярость. Мужчина, заметила она, украдкой смотрел на нее сквозь окровавленные пальцы. Какое-то недоумение читалось в его взгляде. Он рассердился? Он сейчас уйдет? Она представила, как будет обнимать его, молить о прощении, уговаривать остаться, но у нее в любом случае не было на это сил.

Девушка просто стояла перед ним с искаженным лицом, с сотрясающимися от рыданий плечами. «Посмотри на нее, — говорил голос. — Она плачет. Она испугана. Видишь? Можешь отпустить свою охрану: она заливается слезами, и у нее больше нет в руках оружия». Кавасима медленно опустил руки. Рукава его джемпера были испачканы кровью, левый глаз не видел, вся глазница была залита кровью. Тыльная сторона левой ладони тоже была вся в крови, но он едва чувствовал это. «Почему боль ушла, хотя я даже не пользовался своей техникой? Должно быть, сила голоса, — подумал он. — Голоса, который пришел откуда-то изнутри и раздавался в ушах. Голоса, который научил меня столь многому». Кавасима не слышал его с тех пор, как встретил Йоко. но он помогал ему в детстве. Только этому голосу он и доверял.

Тиаки взглянула на мужчину, опустившего руки, и удивилась тому, как смешно он выглядит. Он напомнил ей упавшего с дерева ленивца, которого она однажды видела в документальном фильме. «Ленивцы проводят всю свою жизнь на деревьях, сказал комментатор, — и оказаться на земле — серьезная угроза их безопасности, поскольку их мускулы не приспособлены для наземного существования». Ленивец делал отчаянные попытки забраться обратно на дерево, но его движения были медлительными, странными и комичными: он цеплялся за землю, неуклюже помахивая одной лапой, в то же время с огромным усилием пытаясь продвинуть все свое тело вперед. Перемещения мужчины тоже были совершенно примитивными, как будто снимались в замедленной съемке, но Тиаки не способна была в это мгновение оценить юмор происходящего. Левая сторона его лица была сплошь залита темно-красной кровью. Но страшно было не это, а то, как смотрит на нее его правый глаз. Это был влюбленный, чокнутый взгляд, полный грусти, ненависти и вызова. Он порывался снова встать на ноги и пытался что-то сказать ей едва слышным голосом:

— Ты нашла нож под трубой в ванной? Нож для колки льда? Под трубой? Ты ведь заглянула под трубу, правда? Когда переезжала?

Она не понимала, о чем он говорит, но его взгляд испугал ее, и она отрицательно покачала головой.

— Он нужен мне сейчас. Ты не заглянула под ванну, переезжая?

Она опять покачала головой.

— Это забавно, — пробормотал Кавасима.

Запах горящих ногтей стоял сейчас не только в его ноздрях, но и господствовал во всем его теле. Поток искр вспыхивал там, где его зрение, слух и обоняние пересекались между собой, но Кавасима не мог с полной уверенностью сказать, что эти искры и впрямь существуют и что реален жар, сжигающий его макушку. Он уже бывал наедине с этим запахом, искрами и жаром. Голос больше не трепетал в нем, но в этом не было ничего страшного. «Голос уже помог мне — в первый раз за много лет, а сейчас я без него обойдусь».

Только теперь он понял, чей это голос. «Он мой. Это мой ребячий голос. Я знал, мой собственный голос слишком слабый, детский и беззащитный, поэтому выбрал голос взрослого. Похожий на тот, что читает по телевизору новости. Но сейчас я сам взрослый. Я сам по себе могу говорить и действовать. Посмотри на эту женщину, стоящую здесь. Посмотри, как она боится меня. Весь мир научится бояться меня».

Он вспомнил, как однажды его уже обуревали подобные чувства. Тогда они были еще сильнее — в тот день, когда он ударил свою мать. Столкнувшись с ней через столько лет, он не мог не поразиться тому, какой маленькой она оказалась. Будто усохла. Просто увидеть ее такой — этого было уже достаточно, но тут она начала слезно молить, трепещущая и робкая: «Ты простишь свою маму, правда?» Тогда-то он и ударил ее, видя ее страх. Он не мог вынести этого — того, что она испугана и просит об отпущении грехов. Просить прощения — это неправильно. Потому что такой вещи нет в этом мире.

Перед ним снова охваченная страхом женщина. «Я дам ей силы, я расправлю ей плечи. Я дам ей понять, что как бы она ни кричала, никто не придет ей на помощь. Она говорит, что не знает, где тот нож. Так, может быть, он не был все это время под трубой? Может быть, полиция нашла его после происшествия? Почему бы полицейским не обшарить квартиру? Да ладно. Какая разница. Просто теперь все следует делать скрытно, где нас не обнаружат. Так что с ножом? Как я распрямлю эту женщину без ножа для колки льда? Надо торопиться. В моих руках и ногах какая-то тяжесть, хотя боль прошла. Нет боли. Нельзя засыпать. Пока я не преподам ей урок. Очень важно. Интересно, почему она не пытается убежать? Надо показать ей, что пути к бегству отрезаны. Это легко».

— Подойди на минутку… — попросил Кавасима.

Тиаки снова отрицательно покачала головой и отступила на шаг назад. Мужчина рванулся вперед и поймал ее за руки, сжав с такой силой, что она вскрикнула или попыталась это сделать — из ее пересохшего рта вырвался резкий свистящий звук, будто выпустили пар. Тяжело дыша, сплошь покрытый смесью карри и пота, выступившего на его залитом кровью лице, мужчина увлек ее в кухню, туда, где стояла эспрессо-кофеварка. Он схватил шнур от агрегата и стал связывать ей руки. Тиаки пыталась высвободиться, но Кавасима был настолько ее сильнее, что даже не чувствовал, казалось, как она отбивалась локтями и коленями, несмотря на вновь появившуюся боль в бедре. Он обмотал ее запястья проводом три или четыре раза, затянув что есть силы, потом накинул еще одну петлю на предплечья и закрепил все это тугим узлом, так что кожа ее приобрела мертвенный оттенок.

— А сейчас скажи себе, — произнес он, запихивая ей в рот кляп, скатанный в шарик лоскут из его рубашки, — что это не больно. — Теперь он говорил нечетко, глотая слова. — Вот в чем секрет: ты должна в это поверить. Если ты только подумаешь, что может быть больно хоть чуть-чуть, это не подействует. Ты не должна сомневаться ни одной секунды, что вся боль уйдет. Смотри на меня! Смотри на меня!

Кавасима потянул за связанные запястья и так резко подтащил ее к себе, что они едва не стукнулись лбами. Рана над его левым глазом еще сочилась кровью. «Должно быть, ксалкион убил боль», — подумала Тиаки. Глаз, по-прежнему открытый и затянутый красной пленкой, вращался, как будто обладал сознанием. Искал чего-то в собственном багровом мире, как глаз искореженного андроида из какого-то фантастического фильма. Ее запястья болели, и из-за кляпа во рту ей было трудно дышать, но она не могла оторвать взгляда от этого глаза.

«Я покажу ей, что не надо убегать», — думал Кавасима. Он продолжал что-то говорить, но некоторые слова произносить ему стало намного труднее. Дважды он случайно прикусил себе язык, хотя и пытался вернуть ему чувствительность, царапая ногтем его пупырышки.

— Я никогда не буду… врать тебе, я хочу, чтобы ты… на меня… смотрела… но сфокусируй свой взгляд… на чем-то за моей спиной… как на этих… на картинках… в формате 3D… делай так… это мой секрет… моя мать… она смазала мне руку аммиаком… а однажды предложила сделать татуировку… и взяла карандаш… заточила его… с твердым грифелем, 4Н или 5Н… действительно острый… и стала колоть меня в руку…. и в ногу… и била меня молочной бутылкой… и за уши дергала… и по пальцам веревкой… и горящей сигаретой жгла… или иголкой прямо в глаз… ей все равно… так вот, понимаешь, секрет…

Тиаки понятия не имела, о чем подвывает этот человек, но пока она рассматривала его залитый кровью глаз, ее сознание фиксировало слова «аммиак», «татуировка», «молочная бутылка», «иголка», и когда он спрашивал ее, понимает ли она, кивала. Лоскут кляпа, высовывавшийся изо рта, колыхался в такт с движениями головы.

— Сейчас я хочу… вот что я хочу… перерезать тебе ахилловы сухожилия… так помни… помни, что я тебе сказал…

Уловить какой-либо смысл в том, что мужчина говорил, было трудно, так что Тиаки с отсутствующим видом кивала, видя, что ее гость что-то ищет среди ложек, вилок, кухонных ножниц и прочей посуды, разбросанной на полу. Слова «перерезать ахилловы сухожилия», однако, продолжали звучать в ее мозгу, и она попыталась закричать и вырваться. Мужчина одной рукой держал шнур, которым она была связана, поэтому их борьба закончилась тем, что кофеварка упала на пол, потянув за собой и Тиаки, которая рухнула рядом.

«Где же мой нож?» — думал Кавасима, пока его взгляд не упал на сумку, стоящую возле кушетки.

— Подожди… секунду… я возьму… мой нож…

Когда он заковылял к кушетке, Тиаки попыталась отцепить провод, связывающий ее руки, от кофеварки, источающей темно-коричневую жидкость, но в результате шнур только сильнее затянулся на запястьях, которые затекли и покраснели. На блестящей поверхности из нержавеющей стали она видела отражение мужчины. Он рылся в своей сумке. Сжав зубы, Тиаки потихоньку начала волочить кофеварку за собой по полу, надеясь добраться до дверей, но с каждым движением провод сильнее врезался ей в руки. Кляп душил ее, и она пыталась выплюнуть его, но это было непросто: он слишком плотно сидел у нее во рту. Она каким-то образом должна добраться до двери и ударом ноги открыть ее в надежде, что кто-то придет ей на помощь. Тиаки вспомнила, как этот человек смотрел на нее в ванной отеля, как он шептал ей на ухо ласковые слова, когда она кусала его за палец, и представила его с вежливым выражением лица перерезающим ее ахилловы сухожилия, убивающим ее с тем же бесстрастным лицом, с каким он ждал ее на морозе.

«Никогда прежде не видела я такого человека, — думала она. — Конечно, он не такой, как

Сама-знаешь-кто, но и на других он тоже не похож. Когда он говорит, что сделает что-то, он это делает, все равно что. Это не болтовня под воздействием ксалкиона. Ксалкион мешает мысли, но он не изменяет твоей личности. Это совершенно новый тип человека».

Таща кофеварку сантиметр за сантиметром, гримасничая от боли, она пыталась выбраться из кухни и проползти по ковру к дверям квартиры, когда заметила, что мужчина возвращается. Он нес в руках небольшой пакет, перетянутый клейкой лентой. Тиаки была еще в добрых двух метрах от двери и, когда поняла, что не успеет, силы снова покинули ее. Она безвольно застыла на ковре, и мужчина наклонился к ней и обхватил руками ее левую щиколотку.

Сжимая щиколотку, Кавасима перевернул девушку на бок и подтянул к себе. Потом тяжело опустился на опрокинутую кофеварку. Это его движение произвело много шума, и Тиаки подняла голову.

Ее левая нога была плотно зажата между колен ее гостя. Он снимал клейкую ленту со своего пакета, но на секунду остановился, чтобы отереть рукавом кровящий глаз. Тиаки едва дышала. Она опустила голову на ковер. Кляп пропитался слюной, она сочилась из уголка ее рта. Глядя в потолок и слушая хлюпающие звуки, которые издавала отрываемая клейкая лента, она пыталась вспомнить, что говорил ей этот человек недавно. «Секрет. Просто скажи себе, что это не больно. Сфокусируй взгляд, как на картинке в формате 3D. Поверь. Не сомневайся, что сможешь остановить боль». Что-то в этом роде. Она смотрела в потолок, пытаясь делать то, что он сказал; но потолок был белым полем, лишенным всякой глубины, и невозможно было сосредоточить взгляд на какой-нибудь точке помимо него.

Мысли, не относящиеся к делу, роились в ее мозгу — что-то о том, будто человек не может состоять из двух разных людей, — но она сочла за лучшее не оформлять их. Она решила сконцентрироваться на мысли о том, что она не чувствует никакой боли.

«Пятка этой женщины странно выглядит, — думал Кавасима, срывая клейкую ленту со своего пакета. Каждые несколько секунд он клевал носом, и сон окутывал его, как теплый бриз. — Мы почти у цели, — сурово говорил он себе. — Сейчас мы услышим, на что это похоже, когда перерезают ахилловы сухожилия. — Он опустил глаза на фигуру, без движения лежащую перед ним на полу, и подумал: — Хотя кто эта женщина?»

Ее юбочка задралась, приоткрыв красные трусики и белый живот, поднимающийся и опускающийся, как волна. Он все еще не отводил взгляда от ее белого маленького животика, покрытого пушком, когда наконец оторвал последний кусок клейкой ленты от своего пакета. Он полез внутрь и стал разворачивать упаковочную бумагу, пока не извлек тонкий, заостренный на конце стальной предмет. Вот он… наконец-то… нож!

Когда он увидел, что держит его в правой руке, образ ребенка, лежащего в кроватке, обжег его мозг, и он негромко вскрикнул. Когда женщина подняла голову и разглядела нож для колки льда, ее глаза расширились от ужаса. От сдавленного крика, заглушенного кляпом, вены у нее на шее вздулись, и она яростно затрясла головой. Лоскут кляпа болтался туда-сюда, когда она делала это, и слюна стекала по подбородку к ее шее. Кавасима смотрел то на нож, то на живот женщины, думая: «Предположим, я собираюсь убить кого-то другого». Он отпустил ее ногу и, перекинув через ее тело колено, оседлал ее. Он нацелился концом ножа для колки льда в точку как раз под ее пупком. Женщина затаила дыхание, и волнообразные движения ее живота прекратились. Он нежно провел по пушку концом ножа и уже собирался нанести сильный удар, когда очередной теплый бриз пронесся над ним, и он почувствовал, как огромная тень проникла в его тело и пропитала его. Потом он ощутил запах аммиака. Резкий, высокий голос произнес: «Не трудись возвращаться!» Звук закрывающейся щеколды. Смутный силуэт в заиндевелом окне. «Это мать, — подумал он. — Она во мне».

Чувство единства с матерью было невыносимым. Это как если бы она украла его тело и держала его под замком. Он пытался закричать: «Я тебя ненавижу!», когда потерял сознание.

Тиаки Санаде удалось добраться до кухонных ножниц и перерезать шнур, связывавший ее руки. Она вытащила кляп изо рта и долго после этого смотрела на лицо мужчины. Звать полицию она не собиралась. Это привело бы к тому, что ей самой пришлось бы провести часы — если не дни — в полицейском участке. В сумке своего гостя Тиаки нашла записную книжку и еще один пакет. В нем был второй нож — большой, жуткого вида. Она устала, ее горло, грудь и запястья болели, но записную книжку она прочитала с начала до конца. Даже закончив чтение, она не знала, что перед ней — настоящий план преступления или фантазия больного ума. Но одна вещь сомнений не вызывала — человек, спавший перед ней на ковре, не был тем принцем, который восхищался ею издалека и опрометью спешил на ее спасение. Может быть, он был убийцей, а может, просто извращенцем, который заигрался. Но в любом случае она была для него только продажным телом. Тиаки забралась в постель и зарылась в одеяло, но спать не могла. Она не боялась, что ее гость проснется — действие ксалкиона продолжается не один час, — но о многом ей предстояло подумать.

Она вспомнила нож, прижатый к ее животу, и поняла, что не ощущала страха в это мгновение. Потому ли это, что она уже приговорила себя к смерти? Или она была слишком измучена, чтобы бояться чего бы то ни было? Или ей было интересно поглядеть, на что это будет похоже, когда этот человек ударит ее ножом?

Глядя в потолок, говоря себе, что это не больно, в то время как маньяк отрывал клейкую ленту от своего пакета, она была охвачена странной мыслью, мыслью, не имевшей никакого отношения к происходящему. Человек, который что-то нежно шептал ей на ухо, в то время как она кусала его ладонь, человек, который ждал ее на морозе у дверей больницы, и человек, который связал ее и хочет перерезать ей ахилловы сухожилия. — это один и тот же человек. Эта мысль поразила ее, и она решила снова к ней вернуться. Умом этого не понять: в этом мужчине — два разных человека, а то и больше. И это делает его уникальным. Не похожим на всех, кого она до сих пор знала. Он не был таким, как ее отец, конечно, но он и не был таким, как Кадзуки, или Ацуси, или Хисао, или Йосияки, или Ютакаю. Все они могли превратиться из идеального человека в ублюдка худшего сорта в сотую долю секунды. Как только темная сторона мужчины проявляла себя, Тиаки чудилось, что тот превратился в кого-то совершенно другого, и только секс, казалось, позволял пережить это разочарование. Поэтому утрата сексуального влечения всегда повергала ее в отчаяние.

Говоря себе, что это поможет ей уснуть, она оживила в памяти минуты, когда она шла рядом, рука в руке с этим человеком и когда они ехали в такси, освещенные огнями небоскребов. Никогда прежде не была она так переполнена прекрасными чувствами. В этом она была уверена.

Тиаки разбудил поздним утром телефон. Звонил менеджер ее клуба:

— Ая-сан, появись сегодня в офисе.

Она встала и подошла к своему гостю. Он спал уже десять часов кряду, лежа на левом боку, спиной к стене. Рана над левым глазом закрылась, кровь сгустилась и почернела. Проведи вокруг него черту мелом, и он сойдет по виду за жертву убийства. Она собрала рассыпанную посуду, в том числе кухонные ножницы, обратно в ящик и подмела пол. Окровавленная открывалка для консервов лежала в раковине (надо будет ее вымыть) рядом с кляпом, который был у нее во рту. Кофеварка, видимо, сломана окончательно. Она хотела пропылесосить пол, но не стала этого делать, чтобы не разбудить его. На ковре кровь и кофе. Надо будет потом его почистить.

Бумажник мужчины валялся рядом с кофеваркой. Его зовут Кавасима Масаюки. Рядом с водительским удостоверением она нашла фотографию, моментальный снимок, на котором он стоял рядом с женщиной в очках, державшей на руках новорожденного ребенка. Так вот кто такая Йоко. Женщина в очках улыбалась, но Кавасима Масаюки смотрел без всякого выражения, только морщил брови. Глядя на эту фотографию, она порадовалась, что он только ее клиент, мужчина на одну ночь. «Если бы увидела эту фотографию после наших встреч два или три раза, я бы, наверное, сожгла ее, — подумала она. — А если бы это было десять раз, я бы наверняка, выследила эту женщину и убила ее». Тихонько открыв холодильник, Тиаки взяла бутылку «Виттеля» и немного аспирина и «Алкозельцера». Она подняла нож для колки льда, который он уронил на ковер около двери, и вместе с бумажником, вторым ножом и записной книжкой положила рядом с его сумкой.

Тиаки Санада налила два сантиметра медицинского спирта в одну из веджвудовских фарфоровых супниц и окунула в него иглу четырнадцатого размера и кольцо, замыкающееся шариком. Она промыла свой левый сосок антибактерицидным мылом и надела на руки пару хирургических перчаток.

При этом она размышляла, что будет, когда ее гость, проснувшись, увидит, что она решила сделать пирсинг во втором соске. Она была уверена, что он пойдет домой — туда, где его ждет женщина в очках. «Я могла бы опять ударить его открывалкой для консервов или вызвать полицию, — думала она, — но если мужчина решил идти домой, он пойдет домой».

Тиаки верила, что если выбрать что-то болезненное, принять боль и оставить, как символ ее что-нибудь прекрасное в своем теле, значит, стать сильнее. Она должна стать по крайней мере немного сильнее, чем была раньше, или она не сможет выдержать одиночества, когда Кавасима Масаюки уйдет. Сидя за обеденным столом, она капнула дезинфицирующим раствором на ватный шарик и еще раз протерла им сосок. Она сделала две маленькие пометки по сторонам соска, поглядела в зеркало и убедилась, что между ними в самом деле проходит правильная горизонтальная линия. Она вернулась к кушетке и села, откинувшись, потом взяла иглу из супницы и стала рассматривать ее кончик. Она выглядит совсем как шприц, только не входит в тело, а проходит сквозь, прокладывая туннель между клеток. Она окунула конец иглы в мазь и только тут заметила, что мужчина сидит и смотрит на нее.

Кавасима проснулся, чувствуя, что левая сторона его лица горит огнем, и сперва вообще был не в состоянии ничего видеть. Когда его зрение и разум постепенно прояснились, он вспомнил мало-помалу события этой ночи. Он медленно сел, глядя на девушку, которая, обнаженная по пояс, сидела спиной к нему на кушетке. Теперь все ее внимание было приковано к ее собственному соску. Она зажала его между пальцами левой руки, а в правой стиснула острый и очень тонкий хирургический инструмент. Образы прошедшей ночи продолжали вспыхивать в его мозгу. «Значит, я так и не убил ее». — подумал он. Его сумка лежала рядом с кушеткой, там, где он ее оставил. На сумке было аккуратно сложено его пальто, а на пальто лежали ножи и бумажник. «Как только я уйду отсюда, — думал он, — я выброшу оба ножа. Избавляться от записей не нужно. Делать их было интересно. Что-то было в них такое, нечто таинственное и жизненно важное. Потому меня так и беспокоило, не читал ли их кто».

Встретив взгляд Кавасимы Масаюки, Тиаки опустила глаза на свой сосок. Она держала его левой рукой в перчатке и медленно протыкала иглой. Когда она отняла от иглы пальцы, сосок выглядел так, будто с двух сторон из него выросли серебряные шипы.

— Что это? — тихо спросил Кавасима.

— Пирсинг, — ответила она, не отрывая глаз от своей работы.