Песнопевец Агинон аккуратно пристроил цитру у ног своих, принял из рук слуги огромную чашу, доверху наполненную золотистым аквилонским вином, и тремя глотками тут же ополовинил ее. Затем чуть затуманенный взор его вновь обратился на молодого Тито, чернобрового и черноокого красавца, который отвечал ему взглядом почтительным, хотя и не без тени усмешки: он едва успел отведать этого знаменитого аквилонского, в то время как Агинон употребил уже две чаши и теперь принялся за третью.

— Что, Титолла, приумолк? — ласково вопросил песнопевец, рукою поглаживая крутой бок чаши. — Или бражка не хороша показалась?

— Бражка ли? — с сомнением покачал головой юноша. — Да я такого вина еще и не пробовал. В груди от него горячо, в душе весело, а на языке приятно. Если позволишь, я возьму в дорогу один кувшин…

— Проку нет. Сон себе попортишь — и вся радость… Отец мой, помню, говаривал: «Что бы ни было в сосуде, но если он один — в нем только вода…» Ты уж возьми с полдюжины, милый, а останется — друзей угостишь… — Агинон степенно отер ладонью губы и клинышек бородки и переправил пустую уже чашу на край стола, дав слуге знак наполнить ее снова. — Погляди-ка, Титолла, луна какая желтая — будто бы свежая лепешка с сыром, так и хочется укусить… А звезды, звезды!.. Люблю я ночное небо — душа моя там и без вина поет, кружась в танце таких же легких душ… Ох, я и не заметил, что ночь наступила… Заговорил я тебя, сынок, — гляжу, глаза твои уж закрываются. Отправляйся теперь почивать, а поутру я сведу тебя на базар. Поизносился ты, надо одежонку добротную купить…

С этими словами песнопевец расправил складки на своем сером в черную крапинку балахоне дорогой мягкой шерсти, собранные им в начале беседы для удобства, сдернул с плеч накидку и бережно завернул в нее цитру, затем допил из чаши последний глоток вина и со вздохом поставил ее на стол. Юноша в продолжение сего обычного, хорошо знакомого ему ритуала смотрел на него с недоумением и обидой, но пока молчал. Когда же Агинон, кряхтя, стал подыматься из глубокого кресла, Тито нахмурил брови и быстро сказал:

— Но, дядя, ты обещал нынче всяко поговорить со мной! Неужели я для того приехал в Аквилонию, чтоб тут по базарам ходить? Будь добр, погоди ложиться. Я…

— О-хо-хо-о… Митра свидетель, Титолла, ну мне ли надо спать? Я стар, и давно уже ночи мои наполовину бессонны! Но ты — ты так молод, а в молодости силу питает обильная пища да крепкий сон…

— Нет уж, — перебил его Тито, упрямо мотнув головой. — Мою силу питают более наши с тобой беседы, так что… Я груб, дядя, прости меня… Но я так надеялся, что ты расскажешь мне новую историю… Если ты меня любишь, конечно, — хитро добавил он, видя, каким умилением наполняются темно-зеленые глубокие глаза песнопевца.

— Ах, милый, ну разве могу я тебе отказать?

С видимым удовольствием Агинон пристроился в кресле заново, опять собрав складки балахона под животом внушительного размера, скинул с цитры накидку, дернул струны и бодро завел сочиненную им самим песнь. Простые слова о том, что человек изначально живет любовью и надеждой, но есть еще вечная война, которая, в конце концов, уничтожит эти великие чувства и тогда-то мир погибнет, больно ранили чистое сердце юноши, хотя он слышал их не в первый раз. Представляя себя воином, идущим на смертельный бой ради спасения любви и надежды, он шепотом вторил низкому бархатному голосу дяди, и душа его трепетала от невыносимо сладостных мгновений предвосхищения собственного будущего.

Прекрасные глаза Тито наполнились слезами: сейчас он был действительно счастлив. Мысленно он горячо благодарил Митру за то, что его отец, простой сапожник из Ханумара — маленького городишки на севере Немедии — родился от одной матери и одного отца с таким мудрым и добрым человеком как дядя Агинон, который еще в ранней юности ушел из дому, с тем чтобы странствовать по свету, познавать мир и людей, в сем мире живущих, изучать науки и исцелять болезни. Тито не уставал перечитывать его записи о прошлом, коих накопилось без малого четыре дюжины свитков, с наслаждением погружаясь в неведомую ему пока сущность самой жизни. Дядя Агинон знал астрологию и происхождение металлов, умел объяснить короткое дыхание цветка и молчание рыбы, твердо верил в странную шарообразную форму земли и не боялся называть ее такою же звездой, какие мерцают ночью в далекой черной выси; он легко слагал весьма простые, но удивительного философического содержания песни (почему-то он считал это своим основным занятием), и слушателю оставалось лишь напрячь внимание, а потом где-нибудь мимоходом пересказать песнь сию своими словами, чтобы сразу же прослыть ученым мужем; он понимал суть войны и ненавидел ее так, как только мог столь мягкий человек; наконец, он полагал учение основой всего дальнейшего, при этом утверждая, что начинаться всякое учение должно с установления моральных принципов, без которых оно бессмысленно и даже вредно.

Подобные знания и убеждения привели к неожиданному результату: великий Конан, король жемчужины Запада Аквилонии, прослышал о бродячем песнопевце, призвал его к трону своему и после целого дня и половины ночи беседы с ним повелел остаться во дворце, дабы помогать ему в делах государственных и общественных мудрым советом.

Агинон раздумывал недолго: в преклонные года нелегко ходить по свету с торбой за плечами, да и пришла уже пора начинать главное, намеченное еще с юности дело — создание летописи хайборийской эры, продолжение какового документа, кстати, по его смерти должен был исполнить он, Тито Чилло, ибо являлся единственным наследником не только всего имущества дяди (а его обеспечил король Конан), но и всех его трудов. Итак, вот уже третье лето песнопевец Агинон жил в столице Аквилонии — великолепной Тарантии — и занимался тем, ради чего и призвал ныне племянника раньше положенного срока, то есть писанием вышеупомянутой летописи.

— Да, Титолла, — закончив песнь, сказал Агинон, — война это не только смерть тысяч и тысяч, но и шаг к гибели всей земли. — Иногда он любил говорить так, словно продолжал петь. — Кажется, наш владыка Конан уже начинает сие понимать…

— Дядя, расскажи мне о нем. Правда ли то, что нет равных ему в боевом искусстве? Правда ли то, что он мудр и справедлив? Я читал в твоих записях, что он родом из Киммерии, и мне трудно поверить, что варвар…

— Тш-ш-ш, сынок… Голова моя и так слаба от этого чудесного аквилонского вина, а тут еще твои вопросы… Составь список, я после тебе отвечу… — Песнопевец усмехнулся, тем самым давая понять племяннику, что сии слова следует воспринимать как шутку, и снова протянул руку за чашей. — Твои глаза горят, мои же слипаются… А все должно бы быть наоборот… Знаешь, милый, отпусти-ка ты меня спать, а?

— Дядя! — Тито умоляюще приложил к груди изящные белые руки. — Да что ж это такое?

— Надеюсь, ты помнишь, где хранятся мои записи? — С улыбкою Агинон смотрел в растерянные черные глаза юноши, мысленно также благодаря светлого Митру за то, что у младшего брата его родился такой прекрасный сын. — Или успел забыть?

— Дя-а-адя! — укоризненно покачал головой Тито. — Ну как я могу забыть, если нынче с утра с ними работал?

— Ну, так пойди и возьми их, — песнопевец встал во весь свой огромный рост, широко зевнул, — и загляни в самый конец. Там ты найдешь то, что так тебя интересует… А теперь — не обессудь…

Агинон наклонился, поцеловал племянника в висок и тяжелой поступью вышел из зала. Зная своего мальчика, он был уверен, что тот, не теряя и мгновения, помчится сейчас на третий этаж, заберется в маленькую каморку в конце коридора, найдет среди рукописей последние и с юношеским пылом углубится в чтение его рассказов о великом киммерийце Конане, который «ножищами, обутыми в грубые сандалии, попрал изукрашенные самоцветами престолы земных владык»… Именно с этих строк, коими Агинон весьма и весьма гордился, Тито начнет свое первое знакомство с нынешним аквиловским правителем, а потом… О чем же писано в следующем свитке? Песнопевец примостил большое тело свое в пуховых подушках, закрыл глаза, в тот же миг ощутив приятное головокружение, предшествующее крепкому сну, и вспомнил: «В черном небе, обложенном серебряными точками звезд, еще видев был мерцающий хвост кометы…»

В черном небе, обложенном серебряными точками звезд, еще виден был мерцающий хвост кометы, но постепенно он растворялся в заоблачной выси, оставляя за собою лишь светлый клин, который, однако, тоже — медленно и неумолимо — уже поглощала вселенская тьма. Конан подавил облегченный вздох и отнял вспотевшую ладонь от рукояти меча: огненный дракон улетел, даже не заметив его, и вряд ли можно было ожидать, что он вернется.

— Конан?

Не получив ответа, хон Булла сошел с крыльца во двор и, помахивая тускло горящим светильником с пальмовым маслом, подошел к киммерийцу.

— Я думал, ты давно уже спишь…

Он задрал голову, по старой привычке вглядываясь в ночь, но, конечно, кроме сплошной черноты да доброй тысячи ярких звезд ничего там не узрел, а Конан не стал рассказывать ему про дракона, не желая пугать такого радушного хозяина, как хон Булла. Нынче тот принял его в своем доме словно самого дорогого гостя: напоил лучшим вином, накормил лучшими кушаньями, многие из которых юный варвар и видел-то впервые, а затем предложил выбрать из своего, гарема лучшую девушку, дабы она скрасила его одиночество в черной, чернее мрака и угля, коринфийской ночи. Ильяна и скрасила; только потом, когда она уснула, разметав по тахте пушистые белокурые волосы, Конан решил выйти во двор и подышать свежим ночным воздухом — в доме хона было жарко и душно, несмотря на то, что и окна и двери не закрывались вообще, — тут-то и заметил он в небе огненного дракона, стремительно летящего под самыми звездами.

— Молодость, молодость, — с улыбкой обратился хон Булла к варвару, вставая на цыпочки, чтоб заглянуть в синие глаза гостя. — И дальняя дорога не утомляет, и любовь…

— Утомляет, — буркнул Конан, отворачиваясь. — Но уснуть не могу.

— Отчего же? — Круглая добродушная физиономия старика немедленно омрачилась и вроде даже похудела, так расстроило его признание варвара: для истинного коринфийца покой гостя превыше всего, и если ночью храп его не сотрясает дом, значит, хозяин был недостаточно приветлив или — что еще хуже — скуп. — Отчего же? — нетерпеливо повторил вопрос хон Булла, обходя Конана с другой стороны и вновь пытаясь заглянуть в его глаза.

— Думой мучаюсь, — успокоил его киммериец, но только открыл рот с целью развить мысль, как вдруг понял, что, отвлекшись на огненного дракона, совершенно позабыл, какой такой думой мучился. Тогда вместо слов он небрежно сплюнул, дружески хлопнул хозяина по пухлому плечу и заключил так: — Да ладно, это моя забота…

— Пока ты гость мой, меня она тоже касаема, — возразил хон Булла. — Присядем, ты поведаешь мне о своей печали. Кто знает, может, я и смогу сделать для тебя эту ночь светлее…

— Нет, — отказался от помощи киммериец, тем не менее усаживаясь по примеру хозяина на широкую скамью у дома. — Но ты можешь сделать для меня эту ночь веселее.

Конан любил послушать истории убеленных благородными сединами старцев, особенно если земной путь их был не ровен, а извилист и многотруден. Хон же Булла, как понял варвар из беседы во время вечерней трапезы, за свои семьдесят и семь лет успел обойти весь мир, о чем упомянул лишь вскользь, тем самым вызвав еще больший интерес молодого гостя.

— Сдается мне, сундуки твоей памяти забиты байками о разных странах и приключениях. Клянусь бородой Крома, я не прочь послушать парочку — чтоб потом лучше уснуть.

— Хм-м-м… Задал ты мне задачу, — покачал головой старик. — Я уж давно все перезабыл. Ты же видишь, Конан, — пальцы левой ноги моей уже касаются порога Серых Равнин… Нет-нет. — Он поднял руку, увидев, как помрачнело и без того суровое лицо варвара. — Ты мой гость, и твое желание для меня закон. Позволь только сходить в дом за кувшином вина, дабы рассказ мой не показался тебе сух…

Улыбнувшись, хон Булла поднялся и проворно устремился к крыльцу, оставив киммерийца созерцать сияние звезд — за неимением чего-либо иного черной ночью. В самом деле сейчас с темнотою слились даже очертания редких здешних дерев, а светильник с пальмовым маслом, оставленный хозяином на траве у скамьи, освещал лишь ноги Конана и еще отбрасывал желтый густой блик на его колени, более же ничего нельзя было разобрать вокруг ни рядом, ни подале. Глубокая, словно сон, тишина царила здесь, сообщая покой всему живому; и в стрекотанье цикад, и в легком шорохе растений и ночных зверушек тоже слышалось умиротворение, кое казалось вечным, но, конечно, все равно всякий знал, что утром оно исчезнет бесследно. Конан вдохнул душный, чуть влажноватый воздух, чувствуя, как вместе с ним в грудь, в душу, во все поры проникает нечто невесомое и чистое, ранее изведанное и все же каждый раз как новое, и приглушенно — словно не желая нарушить эту тишину — засмеялся.

— Ты смеешься, — заметил наблюдательный хон Булла, появляясь так неожиданно, как только может человек его комплекции. — И я тоже — над собой. Не знаю, где в собственном доме хранится вино… Пришлось разбудить Майло, хотя и не хотелось его тревожить…

— Мне нравится твое вино, — проворчал варвар, принимая из рук хозяина крутобокий кувшин. — Последние пять лун я пил только дешевую кислятину в придорожных трактирах, а ел такую дрянь, от одного запаха которой сдох бы твой нос… — Он отхлебнул пару добрых глотков, крякнул от удовольствия и вытер губы рукавом куртки. — Отличное вино… Послушай, достопочтенный, нынче я никак не мог понять, что ты так носишься с этим Майло? Ведь он не сын тебе?

Хон Булла, растаявший от похвалы гостя, не сразу уловил момент перехода от вина к Майло. Хмыкнув, он помолчал немного, осмысливая свой ответ — за это время Конан опустошил кувшин на четверть, — и наконец, со вздохом пояснил:

— Конечно, нет. Он бел — я черен, он высок — я низкоросл, он тонок — я толст…

— Прах и пепел! Да будь он хоть сусликом, а ты крокодилом! Разве суть в этом? Знавал я одного шемита, чьим отцом был гипербореец, а матерью кхитаянка!

— Да? — удивился старик, про себя умиляясь сему заявлению молодого гостя, высказанному тоном уверенным и твердым. — Гм-м… Право, это очень интересно… Но если ты столь осведомлен в вопросах видов и подвидов человеческих, как же тогда ты догадался, что Майло не сын мне?

— Ты добр — он зол, вот и все! — Конан решительно рубанул могучей рукой своей воздух, подкрепляя сказанное.

— Э-хе-хе… — Чередой вздохов хон Булла замаскировал смешок, уже булькнувший в его горле. — Когда б все было так просто… Только Майло не зол, Конан, совсем не зол. Он капризен и раздражителен, но сердце у него чистое, поверь. Я люблю его как сына, хотя иногда мне хочется его убить…

— Откуда он взялся?

— Он достался мне семидневным младенцем двадцать пять лет назад при подходе к Коринфии, и сие происшествие заставило меня на некоторое время осесть на родине… А в общем, история долгая.

— Рассказывай, — требовательно сказал гость, устраиваясь на скамье поудобней — то есть подворачивая под себя ногу в рваном сандалии и передвигая меч, упиравшийся в землю, себе за спину.

— Послушай лучше про вендийские джунгли. Я был там в молодости и…

— Я и сам там когда-нибудь буду, — перебил Конан. — А сейчас расскажи про Майло — ты ведь уже начал.

— Ты мой гость, — уныло согласился старик. — И твоя воля для меня закон… Признаться, ныне мне кажется сном все, что случилось тогда. Порою я смотрю на Майло и думаю: «Кто это? Откуда он взялся?» И он будто чувствует… Бросает на меня злобные взгляды и шипит… Ты слышал, Конан, как он шипит? Бр-р-р…

Итак, я возвращался на родину после многих лет странствий — путь мой был долог, и проходил через Ванахейм, Киммерию, Аквилонию и Немедию; до Ванахейма я два года жил в Асгарде, а до Асгарда в Гиперборее, и… Впрочем, сие не имеет отношения к этой истории…

Направляясь по Дороге Королей к западу моей Коринфии, я ощущал такое томление в груди, какое вряд ли смогу передать теперь словами. Утро было чудесное — светлое и тихое, как душа юной девы; я пел (до того я не пел лет пятнадцать), и шаг мой становился все четче и быстрее; ни одного человека не встретил я до самого полудня и немало был этим доволен, ибо свидание с родиной не терпит чужих глаз.

И вот, когда хонайя, владетелем коей я стал спустя три года, уже виднелась вдали, из густого кустарника на дорогу вышла молодая особа примерно твоих, Конан, лет. Тебе ведь уже двадцать?

— Почти, — с неудовольствием кивнул киммериец, заметив, что слово «уже» хон Булла произнес через запинку, очевидно заменив им более неприятное для гостя слово «еще».

— Лицом девица была бела и нежна, — продолжал слегка смутившийся старик, — волос имела тоже белый — вот как у Майло, — а в руках она держала корзину, такую тяжелую, что тонкий стан ее сгибался чуть ли не вдвое. Скажу сразу, что отсутствие спутника, полные скорби прекрасные глаза и писк, доносящийся из корзины, тут же открыли мне истину: неверный возлюбленный оставил несчастную с ребенком! Когда же я, незанятый никакими иными заботами, посмотрел на нее внимательнее, то увидел богатый, хотя и уже чуть запылившийся наряд. Увы, знатная семья обладает теми же предрассудками, что и простая деревенская… Конечно, бедняжку выгнали из дому, как только узнали о ее позоре!

Сердце мое сжалось. Приблизившись, я просил её разделить со мной мою скромную трапезу (сам я не был голоден, но она наверняка была, что немедленно подтвердилось), объяснив свое предложение тем, что душа моя пребывает в печали, освобождению от которой вовсе не способствует одиночество. Она согласилась.

Вдвоем мы довольно быстро справились и с бутылью вина, и с половиной большого круглого хлеба, и с куском солонины. Поначалу девица не желала встречаться со мною взглядом, но потом немного оттаяла и даже назвала мне имя свое и ребенка. Ее звали Майана, а мальчика — Майло, и шла она из той самой хонайи, владетелем коей мне потом предстояло стать. При этом родом она была из Немедии, из самой Нумалии. Как выяснилось еще позже, все мои догадки оказались верны: Майана, дочь богатого барона, полюбила нищего бродячего менестреля и зачала от него дитя. С сей поры и начались ее несчастья… Парень, страшась праведного гнева родителя девушки, тайком скрылся из баронства в неизвестном направлении; она хранила тайну сколько было возможно, по ночам проливая горчайшие слезы; затем, когда признаки бремени стали явны, призналась отцу, который тотчас с позором изгнал ее из дома.

Майана отправилась к тетушке в Коринфию — та любила ее и всегда звала к себе. Увы и еще раз увы. Добрая женщина, в ужасе и негодовании призывая богов преждевременно изъять плод из чрева племянницы, не оставила ее даже переночевать. Помаявшись в хонайе без крова и денег, девушка нанялась, наконец, в таверну подавальщицей и там-то служила до самого появления на свет маленького Майло. Но кому нужна несчастная с младенцем? Конечно же, ее тут же снова прогнали — третий раз за короткое время! — и она, положив сына в корзинку для белья, пошла обратно в Нумалию, горячо надеясь, что при виде внука отец ее смилостивится и примет их обоих. К слову, Конан, я очень сомневаюсь, что жестокосердый барон мог простить дочь…

Я выслушал сию печальную историю, к концу которой слезы катились из глаз моих, и осмелился предложить Майане половину своих денег и совсем немного еды — все, что осталось в моем заплечном мешке. Девушка тоже прослезилась и с благодарностью приняла мою помощь. Затем мы, оба уставшие от душевных переживаний, улеглись под кустом и мгновенно (во всяком случае, я — мгновенно) уснули. А проснувшись… А проснувшись спустя четверть дня, я обнаружил, что Майана мертва… О, Митра… Если позволишь, Конан, я закончу утром…

Хон Булла всхлипнул, отер слезы ладонью и, не дожидаясь милостивого разрешения своего молодого гостя, бегом ринулся в дом.

Перед самым рассветом, когда верная спутница ночи — тишина — еще не улетела в заоблачные дали, киммериец пробудился. Ильяны рядом уже не было; остался только ее запах, легкий, цветочный, заново возбуждающий желание любви, да белокурый волнистый волос, зацепившийся за жесткую, словно лошадиную, черную Конанову прядь. Тем не менее, сердце юного варвара билось ровно, и исчезновение Ильяны он спокойно отнес к тому сну, что видел только что. Странно — вдруг показалось ему, — что сей сон был смутен и мрачен и даже оставил некое неясное ощущение тревоги в душе: последние пять с лишком дней путь его, вплоть до самого дома хона Буллы, ни разу не прерывался чужой волей либо непогодой, да и в прошлом не таилось ничего такого, что могло бы навеять дурь и забвенье. Он только что вернулся из далекого снежного Ландхааггена, где отыскал деревню племени антархов и передал им символ их существования в мире — вечнозеленую ветвь маттенсаи, отнятую ценой жизни друга у злобного монстра, что обитал на Желтом острове в море Запада, а это дело составляло суть девятнадцатого года его бытия, так что можно было считать, что душа его вполне спокойна, ибо свободна.

Откуда же та щемящая тоска в груди? Обыкновенно истоки ее в прошлом, но вдруг это природное чутье варвара уловило нечто в будущем? Нет, сия мысль оказалась киммерийцу не под силу. Он сердито зевнул, возвращаясь в явь, и рывком встал с тахты.

Подойдя к огромному — почти во всю стену — открытому окну, Конан убрал тонкую полупрозрачную занавесь, что едва заметно колыхалась от нежного дыхания зарождающегося дня, и всмотрелся в уходящую ночь. Где-то там, очень высоко, за невидимыми сейчас облаками, куда она поднимется через несколько мгновений, находятся Серые Равнины — приют мертвецов… Там в вечных сумерках и маете бродит и его верный друг Иава Гембех, и девочка Мангельда из племени антархов, и… И он сам тоже рано или поздно попадет туда же… Что ж, если боги устроили мир так странно, что каждый непременно должен умереть, Конан вполне согласен, только лучше все-таки не слишком рано и не слишком поздно…

Первый свет озарил, наконец, равнину, простирающуюся перед домом хона Буллы, и ночь, растворяясь во взоре ясного ока Митры, освободила все звуки — засвистали, зачирикали птицы, пробудилась земля, глубоким вздохом своим наполняя все живое, зашуршал туфлями Майло, отправляясь по нужде во двор, заплескались в полном голубоватой чистой воды наузе юные наложницы…

— Ко-онан!.. — шепотом пропел хон Булла, появляясь в проеме дверей Конановой комнаты. — О, ты уже встал? Я пришел звать тебя к столу.

Киммериец с готовностью кивнул, живо натянул легкие полотняные штаны и, завязав спутанные длинные волосы свои в хвост, пошел за хозяином. Восьмиугольный приземистый стол красного дерева был уставлен блюдами, чашами и сосудами так, что меж ними и ребенок едва бы смог просунуть палец. Виноград, коим Коринфия славилась издавна, в новорожденном солнечном свете играл всеми цветами от ярко-желтого до фиолетового; оранжевые апельсины, светло-зеленые продолговатые дыни, розовые в крапинку жирные абрикосы даже сквозь кожуру распространяли тонкий нежный аромат; сочные куски холодной телятины, проложенные дольками лимона, занимали самое большое блюдо посреди стола; вино, поданное в высоких узкогорлых бутылях матового стекла, разнилось не только крепостью, цветом и происхождением, но и вкусом, и запахом, оттенки коих не оставили бы равнодушным и самого что ни на есть важного и привередливого ценителя. Конан же, узрев все это великолепие, издал лишь одобрительный присвист — а более от него никто и не ожидал, — после чего принялся за еду с завидным аппетитом, проворно поглощая все без разбора, тем самым заслужив фырканье и шипение злобного Майло.

В отличие от киммерийца приемный сын хозяина ел не то чтобы степенно, но так лениво и с таким надменным выражением длинного белого лица, что у более чувствительного гостя своим видом вызвал бы изжогу. Отламывая крошечные кусочки мяса, он отправлял их в рот и потом долго и нудно жевал, сопровождая труд сей глубокими вздохами. Покончив с телятиной, Майло тщательно, с причмокиваньем, облизал пальцы и принялся за виноград, причем косточки он выплевывал прямо на стол, то и дело попадая в блюда и чаши. Хон Булла, сам давно привыкший к подобным манерам приемыша, в присутствии гостя смотрел на него с укоризною, и совершенно напрасно: все его взоры проходили сквозь него, как луч солнца сквозь стекло, — он просто не обращал на них ни малейшего внимания.

Насытившись, Конан довольно рыгнул и, откинувшись на спинку кресла, впервые за все время трапезы повернул голову к Майло, который тут же зашипел, приподняв верхнюю губу к самому кончику длинного носа. Хон Булла, от стыда уже едва способный принимать пищу, в страхе поглядел на варвара — одна только мысль о том, что он может оскорбиться и покинуть дом, приводила его в ужас. Многие годы он славился своим гостеприимством, поступая строго по закону общежития, гласящему: «Как ты любишь человека, так и он любит тебя»; несомненную истину сего хон Булла не раз имел счастье испытать — отправляясь по делам в Коф, Офир, Немедию, Замору и Бритунию, он всегда мог надеяться на такое же радушие тамошних знакомцев, кои ради него терпели даже Майло. Но все они за плечами несли груз от пятидесяти лет и выше, то есть обладали определенным жизненным опытом, который в числе прочих наук содержал и дорогое умение скрывать свои чувства, чего никак нельзя было заподозрить в молодом киммерийце, явно склонном открыто выражать все, что думает в данный момент. Однако, с удивлением и приязнью вдруг обнаружил хон Булла, Конану, по всей видимости, было глубоко наплевать на выходки его приемыша. Длинным ногтем мизинца ковыряя в зубах, он рассматривал аристократические черты Майло с детским любопытством, вовсе не реагируя на яростный ответный взгляд его зеленых глаз.

Приемный сын хона Буллы и впрямь ничуть не походил на своего доброго покровителя. Ростом он был много выше его и макушкой доставал почти до бровей киммерийца; красивое чистое лицо портила постоянная гримаса недовольства — казалось, губам Майло вообще незнакома улыбка, а глазам теплота; сквозь тонкую веснушчатую кожу просвечивали голубые вены, особенно заметные на веках и висках; худые длинные руки были покрыты редкими золотистыми волосками; прямые белые волосы, аккуратно расчесанные и закинутые за спину, достигали самых лопаток. Он был тощ, но жилист и широкоплеч, и производил впечатление человека безусловно сильного, что варвар тут же решил при случае проверить.

Пристальный взор гостя, наконец, вывел Майло из себя. Он выплюнул косточку абрикоса прямо в свою чашу с вином, резко поднялся и вышел из комнаты, напоследок злобно рыкнув в сторону хона Буллы. Старик вздрогнул, но, переведя взгляд на Конана, виновато улыбнулся и пожал плечами, словно извиняясь за столь отвратительное поведение приемыша.

— Отведай еще осетринки, — робко предложил хозяин, подвигая узкое длинное блюдо поближе к варвару.

— Боле не хочется, — важно ответствовал тот фразою, слышанной однажды от богатого аргосского нобиля, при этом все-таки захватывая целое звено осетрины и целиком запихивая его в рот. — Только ты, достопочтенный, не спеши за Майло. Кромом клянусь, я не прочь послушать твою историю дальше.

— Гм-м… Ну что-же… — На сей раз хон Булла согласился рассказывать с видимым удовольствием. — Пойдем в сад. Под сенью груши я устроил себе место отдохновения… там и поведаю тебе остальное…

— Выкопав неглубокую яму, я положил в нее тело несчастной Майаны и прикрыл его ветками. Для этого мне пришлось ободрать чудесный куст с огромными фиолетовыми листьями, но зато ни одна птица (ты знаешь наш обычай?) не могла увидеть лица умершей. Потом я открыл корзинку.

Кроме Майло, который в то время был гораздо более мил, нежели теперь, там оказались кое-какие вещи, отныне принадлежащие ему: свернутый в трубку тонкий ковер работы искуснейшего мастера, на коем выткана была птица Лоло, воспевающая жизнь и любовь; короткий обоюдоострый кинжал с рукоятью, усыпанной крупными драгоценными каменьями, как прибрежная скала чайками — такие распространены среди немедийской знати; серебряный медальон — необычно большой и тяжелый — с изображением благого Митры. Внимательно рассмотрев небогатое наследство мальчика, я сложил все обратно и стал думать, что же мне делать дальше. Бросить ребенка я не мог, поэтому самый простой вариант отпадал сразу. Пойти в Нумалию и постараться отыскать его деда? Да, Конан, когда мне пришла в голову эта мысль, я тоже сказал «Ха!» — вот как и ты сейчас. Можно ли надеяться на благородство человека, всего три луны назад изгнавшего из дома единственную дочь? Стоит ли проходить неблизкий путь до Немедии, откуда я только что пришел, чтобы услышать брань заранее неприятного мне типа и потом с камнем у сердца вновь идти в Коринфию? Нет. Вот если бы прошло лет пятнадцать — время, за кое он мог бы одуматься и раскаяться… Кстати, позже я не раз предлагал Майло его найти, но мальчик так и не пожелал…

Итак, оставалось одно: продолжать прежний путь, забрав ребенка с собою. Я, никогда не имевший семьи и вообще родного человека, со страхом смотрел в будущее — теперь-то мне не трудно в этом признаться. Конечно, я не мог позволить себе таскаться по дорогам с младенцем, и сие означало конец кочевой жизни, к которой я привык и оставлять которую до того не намеревался. Но не только и не столько это заставляло сердце мое сжиматься и трепетать в тоске: я был нищ! У меня не было дома и не было денег, чтобы его купить; я не знал, чем кормить ребенка, когда и даже — как; кроме того… Впрочем, не стану утомлять тебя описанием всех кошмаров, кои терзали меня в тот день, да и в последующие дни тоже.

Исполненный печали, я шел по Дороге Королей с корзинкой, в которой уже начал пищать проголодавшийся Майло, и вскоре — незадолго до сумерек — оказался вот в этой самой хонайе. Тогдашний владетель ее, хон Гамарт, нравом обладал крайне мерзким, и свободные коринфийцы уже не один раз подавали сенатору прошение, где просто умоляли избавить их от тирана. Но — хонайя наша слишком невелика (всего четыре деревеньки), чтобы высокий чин из самой Катмы обращал на нее свое драгоценное внимание.

Так что когда я после многих лет отсутствия вернулся, наконец, на родину, меня ждало горькое разочарование: полуразрушенные дома, толпы побирушек, наполовину незасеянные поля, тощий скот… О, Митра, не хватит и целого дня, чтобы передать тебе все мои первые впечатления от родного края…

В трактире я купил молока для Майло и хлеба с пивом для себя. Молодая женщина, увидев в руках моих такого крошечного младенца, помогла мне сменить те тряпки, которые были на него намотаны, и посоветовала купить для него теплую одежду, потому что грядет сезон дождей, обычно сопровождаемый холодами, и мальчик может простудиться и умереть. Ох, Конан… Стыдно мне говорить об этом, но тогда я вдруг подумал, что это был бы наилучший выход для нас обоих… Тем не менее, теплую одежду я ему, конечно, купил, после чего денег осталось лишь на то, чтоб заплатить за комнату на постоялом дворе за две луны вперед и последний раз съесть кусок хлеба… Как просто мне рассказывать об этом сейчас, но в каком же отчаянии пребывал я тогда!..

Я проклинал незнакомого мне барона, отца Майаны и деда Майло, за то, что вынужден нести бремя, по справедливости предназначенное ему. Я сетовал на саму Майану за то, что она умерла именно в тот момент, когда, кроме меня, рядом с ней никого не было. Я богохульствовал, требуя у нашего светлого бога ответа на вопросы: почему я так жестоко наказан? чем провинился я перед ним и перед людьми?

Но однажды на постоялом дворе (где я жил, питаясь объедками и опивками и ими же потчуя Майло) появился местный скотовладелец. Он желал нанять пастуха для своих овец, коих развел великое множество, причем пастуха непременно из приезжих, чтоб платить поменьше. Как ты понимаешь, выбирать мне было не из чего — я подошел к нему и с поклоном просил взять меня… Послушай, Конан, — неожиданно прервал свое повествование хон Булла, — до того я не осмеливался спросить тебя… У нас принято ждать, когда гость пожелает сам рассказать о себе, но… Я подумал, может быть…

— Прах и пепел! — прорычал варвар. — У вас, коринфийцев, речь слишком длинна и цветиста! Спрашивай!

— Откуда идешь ты и куда?

— Куда — и сам не знаю. Может, в Зингару, а может, в Шем. А иду из Ландхааггена — есть такая страна…

— О, это так далеко! — удивленно воскликнул старик. — Я бывал там однажды, еще в юные годы… Снег и лед — вот и вся тамошняя природа.

— Теперь уже нет, — самодовольно усмехаясь, сказал киммериец. — Я вернул вечнозеленую ветвь маттенсаи антархам, и они возродят жизнь в Ландхааггене. Сдается мне, сейчас там все цветет не хуже, чем в твоей хонайе!

— Светлейший Митра… — Пораженный до глубины души, хон Булла смотрел на Конана, и синие глаза триумфатора светлели до голубого под этим восхищенным взглядом. — Ты… Ты спас целую страну?..

Этого юный варвар уже не мог вынести. В конце концов, впереди — полагал он — его ждут не менее славные победы, а потому не стоит тратить время на пустые словеса… Нахмурившись, он отвернулся от хозяина и своим низким, чуть хрипловатым голосом велел ему продолжать повествование о прошлом.

— Но я могу надеяться, что ты погостишь у меня пару дней перед дальней дорогой? — вопросил хон Булла и, получив ответ в виде милостивого кивка киммерийца, с облегченным вздохом повел рассказ дальше. — Я рад. Ну а моя история не столь интересна… Вообще-то она уже и кончена. Но если ты хочешь послушать о моих дальнейших приключениях… (Конан ухмыльнулся.) Хорошо, я расскажу.

Итак, я стал пасти овец — не за плату, а за стол и кров, да к тому же теперь у меня всегда было молоко для Майло. Спустя всего полгода счастье улыбнулось мне… Шестнадцатилетняя дочь моего хозяина отдала мне свое чистое юное сердце, и, как это ни кажется мне странным даже сейчас, отец ее не стал возражать — он просто нанял другого пастуха, а меня поставил управляющим и перевел из флигеля в дом. К тому времени я был уже не так одинок, как прежде. Кроме моей милой Даолы у меня появилось множество друзей, коих привлекало ко мне… Да не знаю, что их привлекало ко мне. Может быть, то, что я был всегда приветлив и спокоен?

Казалось, жизнь моя, наконец, наладилась. Красавица жена, влюбленная в меня, старого, уродливого и нищего пастуха, кроме этих сомнительных достоинств еще имеющего маленького ребенка; добрые друзья, готовые помочь в любое время дня и ночи; огромное хозяйство, со временем должное перейти в мои руки полностью; толстый смышленый карапуз Майло… Я всё это — всё! — потерял в один день!

Как-то ночью я проснулся от странного чувства тоски, причем такой жгучей, такой жестокой, что чуть было не завыл во весь голос. Что со мной произошло? Я не знал. Встав с постели, дабы не разбудить жену, я подошел к окошку и посмотрел в черное — такое же как прошлой ночью — звездное небо, и сердце мое оборвалось. Я понял, чего мне хотелось более всего на свете — уйти. Вечная дорога — вот мой удел. В этом я был уверен в тот момент… И я ушел. Не простившись с Даолой, не поцеловав Майло, не сказав добрых слов друзьям… Мечтатель — дурной человек, Конан, даже если он по сути чист и помыслами и душою…

И опять я ходил по Немедии и Бритуяии, по Киммерии и Аквилонии; опять ночевал под открытым небом; опять ел черствый хлеб и пил прокисшее пиво или простую воду. Разница в моей прошлой и нынешней жизни состояла в том лишь, что теперь мне было что терять — вернее, кого… Все чаще и чаще вспоминал я Даолу, Майло, друзей… С тех самых пор, как я покинул дом, сердце мое не знало покоя… И я пошел обратно. Ну не смешно ли? Старик, которому уже давно стукнуло пятьдесят лет, болтается невесть где и с невесть какими намерениями!

О, как быстро я шел!.. Пожалуй, никогда прежде я не ходил так быстро. Из головы у меня не выходили думы о близких. Мне все казалось, что, пока я отсутствовал, Майло задавила взбесившаяся лошадь, Даолу задушила лихорадка, а все друзья разорились и умерли от голода. И все же — в подтверждение моих слов о мечтателе — я направился в Коринфию через Офир, хотя через Немедию было гораздо ближе! Но в Офире, видишь ли, я давно не был! Тьфу! Прости меня, Конан, но и сейчас, рассказывая об этом, я презираю себя… Я смеюсь над собой! А в общем, мне просто очень стыдно…

Я не был дома два года. К счастью, все мои страхи оказались напрасны: Майло, здоровый и крепкий мальчуган, встретил меня у порога и — не узнал. Конечно! Ему едва исполнился год, когда я бросил его… Даола тоже ничем особенно опасным для здоровья не страдала, если не считать того, что прекрасные живые глаза ее потухли, а улыбка уже не красила ее личико, а искажала… То есть она, милая хохотушка, разучилась смеяться! Никогда бы прежде не поверил в такое… Нет, она не разлюбила меня, как можно было бы предположить — завидев меня с Майло на руках, она молча кинулась ко мне и прижалась так крепко, что я едва мог пошевелиться. Но и потом, день спустя, луну спустя, год — она оставалась столь же бледной и неулыбчивой. Она никогда больше не смеялась…

Рассказывая мне о том времени, что они жили без меня, Даола вскользь упомянула о болезни отца. Я спросил, что с ним случилось. «О, ничего особенного, — ответила моя женушка, — он немного кашляет и плохо спит». Ее удивляло только то, что это продолжается уже восемь лун, и сколь ни пробовала она всяческих целебных трав и средств, сколь ни приглашала знахарей из хонайи и округи — ничего ему не помогало. Я задумался. За годы странствий мне пришлось видеть и прокаженных, и припадочных, и калечных, и я совершенно точно знал: любая болезнь (будь она хоть прыщом на… на носу), которая длится более двух лун, ведет обладателя своего прямиком к Серым Равнинам.

Мне не хотелось пугать Даолу — она так любила отца! — но надо было подумать о том, чтобы поискать хорошего врачевателя в городе — в близлежащей Катме либо даже в дальнем Шабароне. Так я и сделал: улыбкой успокоив жену, на следующий же день я послал в Катму конюха под предлогом покупки коня для выезда и велел ему привезти самого лучшего лекаря, какой только там есть. Увы, было уже поздно…

Тут хон Булла смолк, задумчиво уставившись в частое голубое небо. Его черные небольшие глазки потускнели, кустики бровей приподнялись, придавая круглому добродушному лицу несвойственное ему выражение отрешенности. Конан не стал ждать, когда почтенный хон придет в себя. Рассказ рассказом, но в горле его уже пересохло, а потому он решительно поднялся, вышел на тропку, засыпанную мелкой галькой, и направился к дому, влекомый естественным желанием взять кувшин с вином…

— Хей, достопочтенный, — окликнул киммериец старика, который так и сидел неподвижно, словно изваяние. — Выпей глоток немедийского и оставь свое сердце в покое. Все это дурь, да и только! Что попусту терзать себя?

Его зычный голос, в утренней тишине прозвучавший как глас с небес, вывел хона Буллу из оцепенения. Вздрогнув, он повернул голову к Конану и несколько мгновений взирал на него с искренним недоумением, явно силясь понять, кто этот огромный черноволосый парень с ясными синими глазами и что он делает в его саду.

— Хей! — Гость помахал перед носом хозяина могучей дланью. — Ты что, уснул?

— Конан! Как я рад тебя видеть! — всплеснув руками, воскликнул хон Булла с энтузиазмом, тем самым предлагая юному варвару очередной вопрос о странностях бытия: что есть старость и как прожитое количество лет влияет на ум и память человека? — А почему ты стоишь? Тебе надоела моя история? О-о-о, я знаю, я замучил тебя…

— Нет, — буркнул Конан, решив не связываться со стариком и не обнаруживать его слабость. — Валяй, рассказывай дальше. Вина хочешь?

Хон Булла от вина отказался, зато не прочь был продолжить свой рассказ, который к этому времени уже увлек не только киммерийца, но и самого повествователя. Хотя былое и разделялось с настоящим двумя десятками лет, сейчас ему казалось, что все это случилось недавно — может быть, луну или две назад. Живые чувства испытывал он, называя имена тех, кого так любил когда-то; он отлично помнил каждого — черты лица, голос, улыбку и глаза; мысленно переносясь в события прошлого, он заново страдал, но то были не те, прежние, тяжелые, гнетущие душу страдания — нынешние наоборот согревали сердце и вообще не трогали душу, ибо родиною имели не бренную землю, а высокие небеса, и были сродни томлениям скучающего поэта — такие же бесплотные и никчемные. Тем благотворнее оказывалось их действие на хона Буллу: страдая сейчас, он освобождался от гнета вины, которую на протяжении всех лет чувствовал беспрестанно.

— Лекарь приехал в хонайю на следующий же день. — Старик начал точно с того места, на коем прервал рассказ. — Он был молод и важен, и если бы искусство врачевания заключалось в умении хмурить брови, то этот юнец бесспорно был бы наилучшим. Отобрав у меня десять золотых, он осмотрел отца Даолы, заставил его покашлять, что тот и так делал беспрестанно, потом пустил ему кровь из вены на сгибе локтя и дал выпить глоток горькой настойки, от которой наш бедняга сразу стал еще и чихать. Я спросил лекаря, что за болезнь поразила старика (кстати, он был моложе меня лет на шесть), на что получил такой туманный ответ, какой даже не могу тебе передать, поскольку не запомнил ни единого слова. Лекарь уехал, а спустя всего луну отец Даолы поменял место жительства, переселившись на Серые Равнины. Странно, но ему за все время болезни так и не стало ни лучше, ни хуже, если не считать того момента, когда он выпил горькую настойку шарлатана…

После его смерти Даола совсем зачахла. Сердце мое сжималось от боли, когда я смотрел на ее бледное личико, слушал ее тихий голосок… Ах, Конан, как же я казнил себя за то, что два года назад поддался глупому мальчишескому порыву и ушел из дому! Впрочем, что толку говорить об этом сейчас! Да и тогда тоже…

Жизнь наша текла ровно, без происшествий. По возвращении я не терял и мига попусту — занимался хозяйством, приводил в порядок дом и двор, разбирал тяжбы… Да, я забыл сказать тебе, что зловредный хон Гамарт без участия сенатора покинул сие место, утонув в ручье в тот самый день, когда я вновь ступил на порог своего дома, и добрые местные жители немедленно отправили прошение в Катму о новом хоне… Вот, ты видишь его перед собой. — Хон Булла смущенно потупился, словно и в этом чувствовал какую-то свою вину, но затем пухлые губы его дрогнули в улыбке и он — к облегчению Конана, который решил уже, что старик снова впадает в забвение — продолжил рассказ. — То было очень хорошее для меня время. День мой начинался еще затемно, а кончался поздней ночью. Я мало спал, но зато крепко и спокойно, ибо усталый человек не знает бессонницы (если, конечно, он душевно здоров)… Даола, всеми силами помогая мне в делах домашних и общественных, ожила, и порою я даже замечал на обычно бледных щеках ее нечто похожее на румянец — то есть что-то розовое… Хотя, может, это была цветочная пыльца?..

Майло огорчал меня. От природы имея прекрасные качества, могущие только радовать родителя, он вследствие недостатка воспитания был капризен и склонен к истерикам, что, естественно, пугало и ужасало меня. Да, я сам был виноват. Я зацеловывал его и заваливал подарками, но никогда не спрашивал, о чем он думает, что ему нравится и что не нравится, любит ли он, как я, смотреть в ночное небо… Стоило мне не купить ему в Катме, куда я стал частенько наведываться по делам хонайи, ту игрушку, которую он просил, и он с визгом бросался на пол, начинал кататься и кувыркаться, бить кулачками себя по голове… О, Митра, я не знал, что мне делать. А к тому времени ему исполнилось уже шесть лет, и что я мог ожидать в будущем от этого ребенка… Бр-р-р… Теперь-то мне это известно… — Последние слова хон Булла произнес шепотом, воровато при этом оглянувшись по сторонам.

— Ну, а дальше? — зевая, спросил Конан, коего совершенно не трогало плохое воспитание Майло.

— Дальше? Дальше наш дом посетила великая радость — однажды утром Даола объявила мне, что ждет ребенка… Клянусь тебе, я в жизни не испытывал подобных чувств! Душа моя ликовала, и каждое с тех пор мгновение было для меня праздником!.. Вот теперь я хотел жить. Я так хотел жить, Конан, что стал все время бояться умереть. Нет, я не был мрачен и хмур — напротив! Я веселился как умел! Но при этом часто вздрагивал от странного и внезапного ощущения пустоты внутри… Сие, наверное, и называется страхом… А что, если сердце мое разорвется вдруг и я уйду на Серые Равнины прежде, чем увижу своего ребенка? Это может случиться в поле, во дворе, в доме; это может случиться, когда я буду есть или спать; это может случиться, когда я буду играть в кости…

Такими мыслями я поделился как-то с друзьями. Они поняли мой страх, но помочь ничем не могли, кроме разве что слов участия… Но один из них — старый, давно отошедший от дел купец Менельс сказал: «Я знаю средство против страха!» С надеждою я спросил его, о каком средстве он ведет речь, и он ответил мне так: «На северо-востоке нашей Коринфии, в Карпашских горах, живет древняя колдунья. Добраться к ней нелегко, ибо дикие звери и беглые разбойники лучшие стражи ее жилища. Но она — только она — может избавить тебя от любого чувства, если оно по какой-либо причине мучает тебя или неприятно тебе…» Тогда я подумал: «Что за беда — чувство? Оно ничем не угрожает моей жизни, так зачем же я потрясусь к старой ведьме, которая к тому же живет в Карпашских горах?» Так я решил и пошел спать. А на другое утро, поцеловав мою женушку и Майло, собрал свой видавший виды заплечный мешок… Да, Конан, и отправился в путь. Я должен был вырвать страх из моей души. Я знал, что если он не оставит меня, то я и в самом Деле могу умереть, потому что слабый человек есть лакомый кусочек для тварей с Серых Равнин…

Для бывшего бродяги переход из одного конца страны в другой — сущий пустяк. Так что добрался я туда довольно легко, чего нельзя сказать о моем восхождении на сами горы. Не буду утомлять тебя описанием встреч с гепардами и львами, с гиенами и змеями, а также с парой отвратительных рож — бандитов, бежавших сюда из Шема. Не раз я думал, что путешествию моему пришел конец, не раз сердце мое падало в желудок словно камень со скалы, но — я все-таки дошел.

Колдунья оказалась маленькой седой старушонкой с тонкими кривыми ногами и редкими желтыми зубами. Она злобно посмотрела на меня, лишь только я переступил порог ее развалюхи, но не прогнала. «Что нужно тебе, человек?» — проворчала она неожиданно низким и густым голосом. Я улыбнулся и сказал что. Тогда она молча протянула руку ладонью вверх — крошечной сморщенной ладонью вверх — и я положил туда пять золотых. Знаком она велела мне сесть, а потом, мерзко усмехаясь, сообщила: «В тебе нет больше страха. Ты прошел через Карпашские горы, где мог погибнуть четырнадцать раз (я потом подсчитал — именно четырнадцать), и страх ушел из твоего сердца. Теперь ступай домой».

Первые несколько мгновений я боролся с сильным желанием ее убить. Для чего же я проделал такой путь? Для того лишь, чтоб узнать, что я могу преодолеть свой страх? Да я в жизни своей прошел тысячи дорог, и не раз подходил к краю пропасти Серых Равнин!.. Но потом я решил, что сие хороший урок для меня. Кто виноват в том, что я, старый дурень, потащился в Карпашские горы за колдовскими чарами? А пять золотых… Митра свидетель — мне не жалко. Только зачем ей деньги? Впрочем, это было не мое дело… Итак, я сдержал негодование; поднявшись, я низко поклонился ей и пошел к выходу. «Погоди!» Я обернулся. На тонких бледных губах ее уже не было ухмылки: она смотрела на меня сурово и даже с каким-то отвращением. «Дай мне еще пять золотых, и я скажу тебе нечто важное». Я дал. «Через пять лун у тебя родится дочь. Я хочу навестить ее». Честно говоря, мне не слишком понравились ее слова. Нет, не потому, что у меня будет не сын, а дочь — сын у меня уже был, и для полного счастья мне не хватало как раз таки дочери. А потому, что я не понимал, зачем ей сдалось навещать моего ребенка. Но тут же я подумал, что ее алчная душонка просто жаждет еще денег и надеется легко получить их у такого непроходимого глупца, как я. Что ж, пусть ее! Я кивнул, соглашаясь принять старуху в день рождения моей дочери, и вышел из хижины.

Обратный путь оказался несколько проще: я чуть не погиб всего шесть раз. Потом, в городе Шабароне, что близ Карпашских гор, я купил на оставшиеся деньги лошадь и припустил во всю прыть к себе в хонайю. Даола ждала меня с нетерпением, и Майло, кажется, тоже. Радость ожидания дитя скрашивала каждый наш день, и страх более не мучил меня — теперь я почему-то был уверен, что буду жить долго, очень долго. И вот спустя ровно пять лун с того самого дня, как я посетил колдунью, моя милая женушка разрешилась от бремени — чудесной девочкой, такой курносенькой черноглазенькой малышкой с небольшим родимым пятнышком в форме звездочки на левой коленке. К вечеру того же дня в хонайе появилась и колдунья…

…Она была одета в прекрасное платье, больше подошедшее бы юной красотке, нежели старой карге, которая в нем выглядела просто уродливо. В седые жидкие волосы свои она вплела красную ленту, видимо, полагая, что это украсит ее гнусную физиономию… О, Митра, я гневлю тебя этими словами… А в общем, Конан, старушка была вполне симпатичная… Конечно, к тому времени я забыл обиду, да и не то время было, чтоб сердиться. Я радовался! У меня родилась дочь! Даже Майло против обыкновения не дулся и не фырчал, а улыбался своей новорожденной сестренке… Так что все было хорошо, и никакого повода для злости или раздражения я не видел. Усадив колдунью на почетное место, я велел слугам внимательно следить за тем, что она ест и что она пьет, и подносить ей любимые кушанья и вина почаще. Потом мы все — а гостей набралось более сотни — плясали до утра, и музыканты уже валились с ног от усталости!.. Плясала и старая ведьма, причем, Конан, она всё подбиралась поближе к молодым красивым парням, не желая замечать, что они шарахаются от нее как от прокаженной. Ну, я пожалел бедняжку, и сплясал с ней…

Вечером следующего дня она уезжала. Я приготовил для нее удобную тележку, запряженную чудной лошадкой, и дал десять золотых, хотя она и не просила… Забирая деньги, старуха вдруг посмотрела мне в глаза и сказала так: «Ты добрый человек, хон Булла, истинно добрый, и я хочу вознаградить тебя за это. Дочь свою ты назовешь Адвентой, что значит Самая Счастливая, и через двадцать лет наденешь ей вот это кольцо (она протянула мне золотое кольцо, усеянное крошечными бриллиантами). Оно предназначено только ей, и никому другому. Любовь и огромное богатство ждут тогда ее… Теперь прощай и помни — через двадцать лет!» На миг я онемел от счастья. Но не успел я искренно поблагодарить старушку, как тут вдруг откуда-то выскочил Майло и вцепился ей в платье с диким визгом: «А мне? А мне что?..» Я кинулся к нему и начал отрывать его пальцы от подола ее прекрасного платья. Он извивался, лягался, плевался и вопил во всю глотку… И вот, когда я уже почти отцепил его, он вывернулся и в злобе зубами впился в ее тощую икру… Колдунья позеленела. «Ах ты, маленький гадкий щенок! — сказала она, задыхаясь от ярости. — Ты тоже хочешь от меня подарочек? Так получай же! Скоро с твоей сестрой случится несчастье, и виною тому ты, ублюдок! А если через двадцать лет она не наденет мое кольцо, вы оба сдохнете в муках! Пока же — оставайся таким омерзительным гаденышем как сейчас, и пусть всем будет противен даже вид твой! Тьфу!»

Тито прыжками одолел все четыре марша лестницы и вихрем ворвался в трапезный зал, где его давно уже ждал дядя. Черные прямые волосы юноши, обычно покойно лежавшие на плечах, были растрепаны, глаза лихорадочно блестели, а стрельчатые брови сдвинулись к переносице, придавая прекрасному лицу сердитое выражение. Тем не менее, на губах его блуждала довольная улыбка, что не укрылось от внимательного взора песнопевца.

— Я трижды звал тебя к столу, — заметил Агинон, лишь только племянник возник в дверях зала.

— Знаю, — кивнул Тито, усаживаясь на кресло против дяди. — Но ты должен меня простить — я всю ночь читал твои записки о короле Конане и заснул только под утро.

Быстро проговорив необходимые слова оправдания, он набросился на лапшу, густо посыпанную сухими размельченными травами, с такой жадностью, будто не ел, по крайней мере, несколько дней. Запивая ее фруктовым соком, юноша, уже не пряча улыбки, то и дело бросал на песнопевца таинственные взгляды, на что тот лишь мягко усмехался, но ничего не спрашивал. Сам он вместо утренней трапезы всегда пил вино, и потому к приходу племянника глаза его уже тускло поблескивали, а кончик носа покраснел и залоснился, однако серебряная, черненой узорчатой полоской опоясанная чаша наполнялась слугою снова и снова.

Пока Тито давился второй порцией лапши, стараясь доесть ее поскорей, а затем побеседовать с дядей, который не позволял разговаривать во время еды, солнце уже встало перед самыми огромными окнами зала, подбрасывая снопы ослепительных лучей своих прямо на стол, на череду темно-синих бутылей толстого, с палец стекла; веселые разноцветные блики скакали по легким шелковым занавесям, посредине перехваченным золотыми шнурками, по мозаике пола и начищенной бронзе светильников, и, отражаясь в трех высоких, до потолка, зеркалах, вделанных в стену, противоположную окну, снова ускользали на улицу, где и растворялись в общем дневном сиянии. Только сейчас заметив, что время для утренней трапезы уже довольно позднее, Тито смущенно заморгал и отвернул глаза от пристального взора песнопевца. Наполненная до краев слабым белым вином чаша в его руке дрогнула, и большая прозрачная капля стекла по ее изогнутому боку ему на палец, по пути превратившись в тоненькую струйку, кою он не слизнул по детской еще привычке только потому, что стеснялся дяди.

— Что, милый, сыт ли ты? — наконец осведомился Агинон, для которого все невысказанные мысли и скрытые желания племянника вовсе не остались тайной, как, впрочем, и то, что так и вертелось на языке у юноши.

— Да, конечно… — Тито закашлялся. — Кажется, лапшу немного переперчили… Послушай, дядя, накануне ты не стал говорить со мной — ты отослал меня к своим рукописям, и я теперь тому очень рад, но… Может быть, сейчас ты более расположен к беседе?

Песнопевец глубоко вздохнул. Ему было жаль Тито, но он полагал свою жизнь не столь уж длинной, а потому время привык беречь, и каждому делу отводил определенный момент и срок. Нынче он и так перенес свое вечернее занятие философическими измышлениями на утро, благо все равно ждал племянника и пил вино; с этого же мига, не мешкая более, следовало приступить к делам, коих всегда было в достатке.

— Увы, Титолла, — покачал головой Агинон. — Сейчас пора не бесед, а дела. Ты и так спустился поздно — придется отложить наш поход на базар за платьем. И, кстати, в этот раз ты почти не заглядывал в летопись. Мы с тобой должны разобрать мои записи, относящиеся к Черному Кругу, хотя тебе и не нравится сия тема.

— Ну вот, — надулся Тито, первый раз сожалея о том, что дядя его и хорошенько выпив сохраняет работоспособность и ясность ума. — Опять ты откладываешь беседу! А кто же тогда поведает мне давно обещанную историю? Кто объяснит мне смысл жизни? Кто скажет, как называется та чудесная звезда, которую я могу видеть только осенью и только через твое волшебное стекло? Кто расскажет мне ее происхождение и путь? Вместо этого ты предлагаешь мне заняться орденом колдунов, которых я боюсь и…

— Тише, тише, мой мальчик, — поморщился песнопевец, улыбкой смягчая суровость слов. — Всему свое время. Ты будешь здесь еще три дня, и я успею ответить тебе на все твои вопросы, это я могу тебе обещать. Но — не теперь. Нам нужно работать, и много работать. Кроме нас, никто не напишет летопись хайборийской эры, ибо это великий и долгий труд. Не забывай же, когда я покину сей бренный мир, мои занятия станут твоими занятиями, как и моя цитра, и мой дом, и…

— И твое место в королевском дворце! — выпалил юноша, зардевшись от смущения и радости.

— Именно. Я уже говорил владыке о тебе, милый. Он удивлен твоими столь редкими для молодого человека познаниями и желает видеть тебя. Конечно, не сейчас. Мятежи опять потрясли страну… Разрушаются дома, гибнут люди… Вот она, война!

— Я ненавижу войну!

— Я тоже, сынок… — Агинон задумчиво поскреб бородку и медленно допил вино. — Ну, Титолла, пора?

— Пойдем. — Не споря более, юноша поднялся, с любовью взирая сверху вниз на дядину сильно поредевшую за последнее время макушку. — Но ты позволишь мне вечером снова почитать твои записи о короле Конане?

— Если ты разберешься в Черном Круге, — усмехнулся песнопевец, тоже вставая. — И перестанешь бояться колдунов…

Последняя звезда таяла в светлеющей выси; ночь стремительно уплывала на легких, невидимых почти облачках в дальние дали; просыпались первые птицы, раскрывали лепестки цветы, и роса на полях уже заиграла в отблеске солнечного луча, робко сверкнувшего один раз из-за полосы горизонта.

Конан открыл глаза, вмиг выпадая из глубокого забвения в явь, рукою пошарил слева от себя и снова не обнаружил там Ильяны. На сей раз он рассердился всерьез, ибо хотя и считал каприз естественным свойством женского нрава, предпочитал все же не испытывать его на себе. На всякий случаи пошарив еще и справа, он в досаде сплюнул на пол и решил на следующую ночь пригласить другую девушку — кроме Ильяны хон Булла неизвестно для каких целей содержал восемь наложниц, не прикасаясь ни к одной из них и запрещая Майло даже близко подходить к гарему.

Киммериец подозревал, что все девицы были взяты им из жалости (либо лишенные крова, либо кем-то обиженные), потому что, по словам все той же Ильяны, за два года, проведенных в доме хона, они успели истосковаться по мужской ласке — конечно, те из них, кто вообще с таковой были знакомы.

Вдохнув свежего предутреннего воздуха, волнами поступавшего из распахнутого настежь окна, и шевельнувшись в мягких подушках, варвар почувствовал вдруг непреодолимое желание выпить холодного пива, можно даже кислого. Видимо, так подействовала на него хола и нега, в коей пребывал он уже третий день подряд. Человеку вообще — а Конану в особенности — в конце концов, приедается однообразие, даже если оно состоит сплошь из удобств, отличной еды и красивых девушек. Как нищий калека жаждет хоть раз вместо черствой корки съесть пышную горячую булку, так и богач иногда лениво подумывает о том, чтоб свою белоснежную тунику поменять на ветхое рубище — ненадолго, конечно… Киммериец представил себе глиняную, с отбитой ручкою кружку с пивом, какие подают в дешевых кабаках, сглотнул слюну, и в этот момент ясно понял тот внезапный порыв хона Буллы уйти из дому, оставив все — и жену, и сына, и богатство… Бродяга — он бродяга и есть…

Тут чуткий слух варвара уловил за дверью шорох, словно муха, пролетая по коридору, задела крылом стену. Вряд ли это был хон Булла: он хоть и ступал мягко, почти неслышно, зато дышал с непременным присвистом и хрипом. Но кто же тогда мог притаиться за дверью? Майло? Конан нахмурился. Да, скорее всего, Майло. Как раз он и ходил и дышал совершенно бесшумно… Тенью киммериец скользнул с тахты к двери, спиной прижался к стене, ожидая действий таинственного незнакомца…

— Конан…

Тихий испуганный шепот заставил его рассмеяться. Ильяна! Она рассказывала ему, как боится темноты — наверняка шла сейчас по коридору с закрытыми от страха глазами и не сразу нашла нужную дверь. Видно, выходила во двор, дабы справить некоторые потребности, а теперь вернулась обратно и готова к любви и ласке… Пискнув, Ильяна прижалась к могучей груди возлюбленного, успокаивая быстрое и частое биение своего сердечка мерным спокойным ритмом его сердца. Она и впрямь перепугалась: прежде она ночевала в гареме с товарками и ночью выходила только с кем-нибудь из них, в каждом шелесте и шорохе подозревая вздох и шаг неведомого чудовища. Но Конана она будить не хотела, да и незачем ему было знать, что она делала во дворе… Семнадцатилетняя Ильяна искренно полагала, что мужчина сего звать не может, и открывать ему секрет не собиралась.

— Я слишком долго ждал, — сурово проворчал Конан ей в ухо, заодно наслаждаясь чудесным нежным запахом ее волос.

— Ждал? Чего?

Девушка лукаво посмотрела в синие глаза варвара и, вывернувшись из его объятий, шмыгнула к тахте. Тень ее мазнула по стене, уже освещенной слабым светом восходящего солнца, и пропала в окне. Легкое покрывало взметнулось, обворачивая хрупкое тело, и мгновение спустя Ильяна уже тихонько посапывала, усиленно притворяясь спящей. Если бы божеству забвения Хипношу случилось в это время пролетать мимо их окна, он мог бы хорошо повеселиться, наблюдая за юной неумелой лицедейкой: ресницы ее подрагивали, губы, боясь внезапной улыбки, сжались в куриную гузку, а курносый носик забавно морщился.

Но что бы там ни думал себе бог Хипнош, а киммериец оценил сию картину по-своему. Зарычав, он прыгнул на тахту рядом с Ильяной, разодрал обвивающее ее покрывало, и жадно приник губами к ее рту; первыми звуками после долгой ночи и тишины были звуки любви. Так началось утро.

— Посмотри сюда, Конан. Если по этой тропке идти пару дней, то попадешь прямо к северным воротам Ианты. — Стоя рядом с варваром на невысоком холме, хон Булла вытянул руку и указал на тонкую нить в сплошном зеленом ковре равнины. — А за тем ручьем есть еще одна тропа, и ведет она к Карпашским горам. Но я шел к колдунье не отсюда — иначе мне пришлось бы весь путь скакать подобно горному козлу по скалам…

Конан усмехнулся: маленький толстый хон Булла очень отдаленно напоминал горного козла — разве что спьяну можно было спутать…

— А теперь давай спустимся вниз, и я покажу тебе мои любимые места в хонайе.

Старик легко сбежал с холма и, не останавливаясь, прытко посеменил к ручью. Он словно чувствовал, что гость начинает скучать в его большом доме, где всего вдоволь и кажется нечего желать, и старался развлечь его как только умел. Печальная история его, как видно, надоела Конану — за весь вчерашний вечер и нынешнее утро он ни разу не просил его продолжать, хотя хон Булла остановился на самом интересном месте; Ильяна сама по себе не являлась особенным подарком, хотя и была из лучших в гареме, и не могла завлечь гостя надолго; Майло же только отпугивал людей, и на его помощь рассчитывать старик не собирался.

Последние годы жизнь его текла однообразно, и друзья, тоже далеко не первой молодости, не баловали его своими посещениями. Общительный от природы хон Булла невыносимо страдал, когда приходилось целые вечера проводить в полном молчании, потому что от приемыша он мог услышать лишь злобное шипение или, еще того похлеще, рычание. Такие вечера складывались в луны, а луны — в года, и несчастный старик дошел уж до того, что за неимением другого собеседника начал разговаривать с собой, с собой же шутить и спорить, называя себя при том не иначе как Буллочка (имя, придуманное милой Даолой)… Хорошо, что Майло не имел привычки бродить бесцельно по дому: как он поиздевался бы над отцом, нечаянно услышав такое!

Заполучив в гости случайного прохожего, а именно Конана, хон Булла оживился и даже помолодел. Жизнь его, пусть хотя бы на несколько дней, изменилась, сосредоточившись на юном варваре. Все имело значение: его аппетит, его желания, его воззрения; скука, порою мелькавшая в его ярких синих глазах, больно ранила хозяина, и он лихорадочно рылся в памяти, надеясь найти там нечто интересное, вот хотя бы какую-нибудь игру или увлекательный рассказ. Почему-то ему не приходило в голову рассказать свою собственную историю, и даже когда киммериец сам направил его в русло воспоминаний, желания снова окунаться в прошлое не было. И только дойдя до середины повествования, он почувствовал, что ему, кажется, до сих пор только этого и не хватало. Нечто очень важное, сильное, страстное открылось в нем; он припомнил лица и имена, которые прежде так хотел забыть, и сие ничем не поколебало его душевного равновесия, за которое он так страшился всегда — после того, как ушел из дома двадцать с лишним лет назад. Еще и еще раз он повторял — уже в своей комнате и про себя — словно пробуя на вкус: Майана, Даола, Адвента… То же и лица друзей, чьим приютом навеки стали Серые Равнины. И они вставали перед глазами хона Буллы не призраками, но живыми, и душа потом не болела, а только радовалась…

Нынешним утром, за трапезой, с тревогой вглядывался старик в твердые черты гостя, в его ясные глаза, опасаясь увидеть скуку и раздражение. То ему чудилось, что он и видит их, и тогда сердце его с места ухало вниз; то он облегченно вздыхал, замечая на губах киммерийца усмешку…Покончив с едой и вином, тот рыгнул, вытер губы рукавом куртки, потом бездумно уставился в окно, и хон Булла напрасно ждал, что вот сейчас он предложит ему вести рассказ дальше — варвар молчал. И тогда хозяин решил использовать последнее, в общем, довольно слабое средство удержания гостя: прогулку по местности с описанием имеющихся достопримечательностей.

— В этом ручье, Конан, рыбу можно ловить руками! — с гордостью объявил старик, в душе почему-то испытывая странное смущение — словно он обманывал варвара и рыбу здесь можно было поймать только сетью. — А еще местные ребятишки таскают отсюда раков. Конан, ты когда-нибудь ел раков?

Киммериец отрицательно покачал головой, вообще впервые слыша это название.

— Я нынче же велю сварить для тебя пару дюжин. И Майло будет рад. Наверное… — Хон Булла сник и замолчал. В один момент всё его возбуждение испарилось, исчезло бесследно, да и все остальные чувства тоже; только глубоким вздохом наполнил он разом опустевшую грудь, но — вовсе не Майло был тому причиной. А что — он и сам бы не смог определить, хотя по некоторому размышлению, может быть, такое состояние свое назвал бы просто усталостью. — Так-то…

— Что «так-то»? — Конан поднял с земли камень и швырнул его на середину ручья, отчего по нему сразу побежали низкие частые волны, а от берега метнулся вглубь косяк крошечных серебристых рыбешек.

— Да так… — апатично ответил старик, пожимая плечами.

— Вот что, — решительно заявил варвар, вставая перед хоном Буллой и мощным торсом своим закрывая ему вид на ручей, — ты мне голову не морочь. «Так-то, как-то!..» Я же вижу — тоска тебя грызет. О дочке своей мучаешься? Ну, идем к дому, расскажешь мне все до конца — только без всяких там «как-то»!

Хон Булла с удивлением посмотрел на юного варвара, никак не ожидая от него подобной проницательности. Да, видимо, и в самом деле та жуткая пустота, образовавшаяся в груди вдруг, была следствием вчерашнего воспоминания о прошлом… Он не спал всю ночь, размышляя о несчастной судьбе своей. Чем прогневил он светлого Митру? Какую вину не искупил? На эти вопросы он не знал ответов…

Жалкая улыбка искривила губы старика, и он, стыдясь ее, понурил голову и заспешил к дому, более не пытаясь завлечь гостя прогулкой по хонайе.

«Тьфу!» Колдунья плюнула прямо мне под ноги, ловко запрыгнула в повозку и велела вознице гнать лошадь на север.

Поначалу я не мог прийти в себя от такого ужасного пророчества, но потом визг Майло вернул меня в настоящее. С печалью в душе я велел противному мальчишке замолчать и отправляться в дом, к приемной матери его Даоле, которая еще не знала о происшествии и спокойно наслаждалась кормлением малышки. Мог ли я смолчать? Мог ли не признаться? Ведь Адвента — а я твердо решил назвать девочку именно так, горячо надеясь на снисхождение старой карги, — дочь моей милой женушки; она ее выносила, она ее в муках родила на свет, так кому, как не ей, нужно знать о происшедшем? И я рассказал…

К удивлению моему, Даола не испугалась, а заметила, что колдунья тоже женщина и в скором времени наверняка простит и меня и Майло, так что беспокоиться особенно не о чем, «правда, дорогой мальчик?» С этими словами она ласково поцеловала нашего сына, что стоял рядом, ныл и размазывал по хорошенькому личику слезы и сопли. «Пра-а-авда-а…»— проревел он басом, припадая к ее плечу. Я вздохнул — а что еще мне оставалось делать? — и пошел во двор, где меня ждали жители хонайи с подарками и поздравлениями…

Несколько ночей подряд мне снились кошмары. Моя Адвента то падала в пропасть (хотя в нашей округе не было не только пропасти, но даже ямы, за исключением ямы с отходами, которая всегда наполнялась до краев), то на нее набрасывались львы (хотя в нашей округе нет зверей страшнее хорьков и лис), то банда разбойников уворовывала ее в темную дождливую ночь… Сердце мое, кое, как я представляю, держится в груди на тысяче тоненьких как волоски жилках, беспрестанно дрожало от ужаса. Дунаю, за те ночи не одна жилка оборвалась… Но со временем, наблюдая, как растет и хорошеет моя дочь, как весела она и мягка нравом, как умиляет она людей своими забавными суждениями о жизни, я успокоился. Адвента нравилась всем — всем!

Вряд ли в хонайе нашелся бы хоть один человек, могущий желать ей худого. Напротив, все так и норовили сунуть ей лакомство или игрушку, в благодарность непременно получая прекрасную, исполненную истинной детской доброты улыбку и ласковый взгляд карих, как у матери, глаз. В общем, ее жизни и здоровью явно ничего не угрожало.

И опять я виноват. Меня обязательно должно было насторожить то, что происходило с Майло. Как ты помнишь, Конан, старуха пожелала ему впредь оставаться таким же злобным и противным, каким он был в тот момент, когда укусил ее. Увы. Так оно и вышло… Если прежде мальчик хоть изредка становился послушным, ластился к нам, дарил нам поделки из щепок и глины, то теперь всякий миг своего существования он отравлял наше. «О, благостный Митра! — не раз я обращался с мольбой к высшей силе. — Дай мне долготерпения! Образумь несчастного сына моего!» Но — каждое утро дом сотрясался от дикого вопля, означавшего пробуждение Майло… Красивое лицо его никогда теперь не находилось в покое, а постоянно кривилось от раздражения; голос стал похож на лай, так отрывисто и грубо он разговаривал — со всеми: со мной, с Даолой, с гостями, со слугами…

Последних он распугал скоро, и спустя год после случая с колдуньей в доме осталась одна только деревенская девушка, которой некуда было идти, но и она однажды пропала; потом ее видели в поле близ Катмы: она пасла коз и была весела и вполне довольна — я же никогда не замечал на лице ее даже подобия улыбки. Нищие, коим и я, и Даола всегда подавали на жизнь то деньги, то хлеб, тоже теперь обходили стороной хонайю — мальчик швырял в них камнями и плевался, причем стараясь обязательно попасть в лицо. Только с Адвентой он был неизменно ласков, но стоило появиться мне или Даоле, как он убегал от нее с обычным визгом и блеяньем.

Так прошло шесть лет. Примечательно, Конан: за все эти годы я ни разу не сопоставил заклятие старухи с настоящим поведением Майло. Видно, его прежние капризы сбили меня с толку. Ведь не белое стало черным, а темно-серое… Что, вино кончилось? Вот еще кувшин, возьми… Это никак туранское? Очень хорошо.

Итак, наша девочка давала нам силы к жизни, а наш мальчик их отнимал… Конечно, мы с Даолой пытались поправить положение. Мы наняли для Майло в Катме учителя астрологии и учителя музыки, в Шабароне — учителя языкознания и учителя география; все они кроме основного предмета занимались с ним еще и пением, рисованием, резьбой по дереву и камню, вышиванием, цифросложением и геометрией. Все же военные науки проходил с мальчиком старый солдат аквилонской армии Винатус, потерявший в последнем своем бою правую руку до самого плеча. Справедливости ради надо сказать, что Майло учился с большим удовольствием и весьма успешно. Хотя с наставниками он тоже был груб и бестактен, но только вследствие привычки к капризу, что они, пару лун пообижавшись, поняли и оценили, с тех пор теша мое сердце беспрестанными похвалами в его адрес. В остальном же все было по-прежнему.

Адвента, добрая и милая девочка, любила брата так искренно, так нежно, что и он в ее присутствии явно старался унять свой буйный нрав, рыча и шипя гораздо тише обыкновенного. При ней он даже не кусался! А когда очередная нянька сбежала от нас из-за его дурного поведения, он стал проводить с Адвентой все свободное от учебы время, отходя от нее лишь тогда, когда отправлялся спать. Скоро я понял, что лучшей няньки для дочери нам не найти: Майло был удивительно внимателен, добродушен, заботлив и несуетлив. А уж как радовалась Адвента, оставаясь с ним! В доме ли, во дворе ли — он всегда находил для нее интересное занятие, делился с ней своими гостинцами, мастерил для нее куколок из глины, и порою я с трудом отдирал их друг от друга перед сном… Да, Конан, он преображался рядом с ней…

И вот однажды возле нашего дома остановился нищий. Даола выбежала ему навстречу с радостью, потому что всем известно, что дающему потом обязательно воздастся, а кому нам было давать, если нищие, боясь обиды, не приближались к хонайе… Этот пришел издалека, и еще не имел счастья познакомиться с нашим дорогим мальчиком. Женушка моя провела его в дом, усадила за стол и накормила, напихала его торбу едой и платьем, а затем только завела беседу. Она любила толковать с убогими и странниками (хотя я мог поведать ей о мире поболе их, но меня она ни о чем не спрашивала; полагаю, по той причине, что, припомнив вольную жизнь, я опять убегу из дома…). Сама она нигде кроме нашей хонайи не бывала, не считая однократного посещения с отцом небольшого коринфийского города Катмы, где он осуществлял перепродажу в Туран трети своего скота, а она весь день просидела на постоялом дворе, ожидая его. Так что можешь себе представить, с каким интересом внимала моя женушка этому бродяге. А он рассказывать умел!

Теперь я опишу тебе его, ибо в моей истории он есть лицо наиважнейшее и наиотвратительнейшее… Ох, еле выговорил слово сие… Но поверь, оно лишь частично выражает его истинную сущность… Фигурой он был довольно изящен, а ростом невелик, только чуть выше меня. Черные, короткие, очень густые волосы его вились барашком и плотно прилегали к голове, образуя как бы шапку; черты лица были не мелки и не крупны, а так, ни то ни се — вернее, и то и се вместе. Голос…

— Погоди, — остановил рассказчика Конан. — Как может быть и то и се вместе? Вот уж не видал такого.

— Очень просто, — успокоил его хон Булла. — Глаза и рот у него были очень маленькие, ну, как у новорожденного. Зато нос преогромный, цвета не белого, как само лицо, а багрового, и к тому же покрытый сплошь прыщами, а черные брови такие кустистые, широкие… В общем, совсем некрасивый человек. Да, и еще прямо под ноздрею большая, с горошину коричневая бородавка. Ну вот. А голос его… Жаль, про голос ничего дурного сказать не могу. Низкий, глубокий, ровный… Так бы и слушал без конца. Даола и слушала — три дня подряд. Иной раз и я рядом с ней пристраивался, но меня все его истории не то чтобы раздражали, а просто-таки бесили, ибо ничего доброго не содержали даже близко. По его словам все люди выходили либо злодеями, либо дурнями, либо скаредами, и каждый так и норовил чем-нибудь обидеть беднягу. Я сам ходил по свету лет так сорок и знаю совершенно точно, что добрых людей немало, нет, немало. Ах, какие чистые, какие светлые души порой встречались мне… А из рассказов нашего гостя выходило, что весь мир населен ублюдками, порожденными Нергалом, как будто и не существует благого Митры, Хранителя Равновесия… В конце концов, и Даола, видимо, заскучала: занялась хозяйством, а бродягу предоставила мне. Я же не чаял, когда он уйдет. Пожалуй, со мной сие случилось впервые. Обычно гость для меня — праздник, и его нрав, его ум не особенно волнуют меня. Я знаю, что почти с любым человеком можно поладить, если быть к нему открытым и доброжелательным и если обстоятельства не побуждают его проявлять некрасивые стороны своей души…

Тем не менее я всеми силами старался ничем не показать такого отношения к гостю. Забыл сказать, что звали его Тарафинелло Фло по прозвищу Гарпинас… Что ты смеешься, Конан?

Но варвар не просто смеялся — он грохотал, схватившись за живот и согнувшись так, что длинный хвост волос подметал пыль на земле.

— Гарпинас… по-аквилонски значит… xa-xa! — гнойный!.. — наконец выдавил он сквозь хохот.

— А, — кисло улыбнулся хон Булла, в отличие от киммерийца не испытывавший особенной приязни к скабрезным прозвищам. — Я не знал. Я вообще из всех языков знаю по пять-семь слов… Зато Майло…

— Ладно, — перебил его Конан, успокаиваясь. — Про Майло я уже наслушался. Говори дальше, что там этот Гарпинас натворил.

— Он вскоре ушел. Взял торбу и ушел в сторону Офира, чему я весьма удивился, ибо пришел он оттуда же. После Даола призналась мне, что и в этом виноват был наш Майло, ибо в любой удобный момент норовил либо укусить бродягу, либо состроить ему страшную рожу… Как бы то ни было, но Тарафинелло удалился, и, скажу тебе честно, я только вздохнул свободно… Так прерванное на несколько дней течение нашей жизни снова восстановилось. Снова Адвента нас радовала, а Майло огорчал, снова… Ну, не буду тебя утомлять, рассказывая все по второму разу…

Минуло не больше луны с того дня, как Тарафинелло Фло покинул нашу хонайю, и вот как-то один крестьянин, пришедший ко мне с жалобой на соседа, сказал, что видел недалеко от ручья (где мы с тобой были сегодня) человека, весьма на него похожего. «Не может быть!»— так ответил я, качая головой. Крестьянин настаивал, я не соглашался, полагая, что вышеупомянутый Тарафинелло не станет возвращаться обратно столь скоро. Конечно, потом я забыл об этом споре, а когда вспомнил… А когда вспомнил, было уже слишком поздно. Впрочем, какое это вообще имело значение? Даже если бы я поверил, что этот бродяга снова здесь, ничего бы не изменилось. Думаю, что я сам пригласил бы его опять в наш дом…

Дождливая осень отнимала тогда все мое время. То ручей выходил из берегов и затоплял посевы моих землепашцев, то ливнем пробивало крышу чьего-нибудь жилища, то потоки воды уносили птичьи выводки — и во всяком таком случае всем непременно требовался я; нацепив кожаный плащ с большим капюшоном, я с рассвета уходил из дому, с тем чтоб вернуться только к ночи, все равно промокший до нитки, уставший и печальный. Да, тогда я думал, что вот он пришел — конец моей спокойной жизни. Дожди уничтожили чуть не все хозяйство хонайи, кое к тому времени было усилиями моими, моих друзей и жителей деревень приумножено и равнялось благосостоянию среднего размера городка.

Убыток вышел огромный. Две трети всего скота пало; часть домов и пристроек разрушено; поля и пути размыты, а самое главное… Дорога Королей… Ты знаешь, что мы обязаны содержать в порядке тот ее участок, который проходит по нашей земле… Так вот, он оказался разнесен весь! Каменные плиты местами отошли друг от друга, а местами и вовсе уплыли с водой в неизвестном направлении. Думаю, в конце концов, они оказались в Офире или в Немедии… Но не у нас в Коринфии наверняка. Я посылал людей искать их, но… Ох, Конан, я опять заболтался, старый дурень. Да, значит, я говорил про сезон дождей. А что я говорил?

— Давай про Трафарелло, — напомнил варвар, зевая — сия часть истории хона Буллы показалась ему невыразимо скучной.

— Тарафинелло, — вежливо поправил старик. — Тарафинелло Фло. Он действительно однажды появился возле моего дома — как раз в самый что ни на есть ливень. Меня не было: утром прибежал пастух и сказал, что все стадо овец вырвалось из загона и бежит… Снова я не о том… Конан, прошу тебя, не обессудь же. Выпей еще вина и послушай дальше. Митрой клянусь, осталось совсем чуть. Благодарю тебя, — улыбнулся и он на согласную ухмылку киммерийца. — Итак, в доме были: Даола, Майло, все его наставники и, естественно, Адвента.

Как потом рассказала мне Даола, этот Тарафинелло заявился под вечер, когда уже стемнело и дождь лил без перерыва. Майло на втором этаже продолжал урок с учителем языкознания, а все другие учителя сидели в трапезном зале внизу, где играла и шестилетняя Адвента. На сей раз на безобразном лице его не было ни улыбки, ни даже подобающей всякому гостю приличной мины — он шевелил кустистыми бровями своими и гадко скалил желтые кривые зубы. Только войдя, он злобно сверкнул черными крошечными глазками на Адвенту и смотрел так на нее не одно длинное мгновение. Даола, сама наблюдавшая сей странный взгляд, говорила мне, что девочка наша ничуть не испугалась, а отвечала ему обычной своей доброй улыбкой и даже пригласила поиграть с ней, на что злодей не отреагировал вовсе.

Молчание длилось уже достаточно долго, когда женушка моя, не умом, но сердцем определявшая нечто неладное в поведении посетителя, наконец, осмелилась спросить его о причинах. «Что-то случилось, Тарафинелло?» — дрожащим голоском вымолвила она, но — он и не взглянул в ее сторону. Тогда встал наставник Майло — Винатус (если ты помнишь, Конан, он обучал мальчика воинским наукам). Даола сказала мне, что первый раз слышала в его низком, хриплом, словно простуженном голосе такие суровые и черствые ноты. Обыкновенно старый солдат, несмотря на грубую внешность свою, разговаривал очень мягко, почти шепотом, а уж милее и услужливее его человека не было — так говорила Даола. Но тут он вырос перед нахальным Тарафинелло неприступной глыбой, и теплые голубые глаза его превратились в льдинки… «Ах ты… (он произнес нехорошее слово)!»

— Какое? — оживился Конан.

— Гм-м… Ублюдок… — после некоторого замешательства ответил хон Булла.

— А, — разочарованно кивнул варвар, снова укладываясь на скамью. — Ну и дальше?

— Да, вот он сказал: «Ах ты… Убирайся из этого дома, пока кости целы!» Тарафинелло не двигался, продолжая смотреть жутким взглядом своим на мою Адвенту. «Ну погоди же, — прогрохотал солдат. — Не бойся, хозяйка, сейчас я выброшу его отсюда…» И Винатус решительно сделал шаг к злодею. Но — о, ужас! — в этот самый миг Тарафинелло оторвал взгляд от Адвенты, которая, милая малышка, все улыбалась ему, и посмотрел на солдата…

— И что? — рыкнул варвар, досадуя на старика, что обычно прерывал повествование в наиболее интересном месте — как сейчас: лишь произнеся последнее слово, он смолк и опять уставился вдаль, явно не намереваясь говорить дальше. — Хей, достопочтенный! Если ты не проснешься, клянусь Кромом, я уйду к Ильяне, и Нергал с тобой!

— Нет-нет! — вздрогнув, хон Булла в ужасе замахал руками. — Что ты, Конан! Не уходи! Я передаю тебе сейчас наиужаснейший момент моей жизни, так неужели ты оставишь меня одного?

— Ладно, не оставлю, — проворчал Конан, скрывая довольную усмешку. Как и всякий совсем молодой человек он рад был обращению к нему за помощью столь уважаемого старца. Пусть он боялся остаться наедине всего лишь с воспоминаниями, а не с настоящим Тарафинелло, но и это ясно говорило о его признании всех достоинств киммерийца. — Ну?

— Он посмотрел на солдата… Увы мне, увы… Ибо все это случилось именно в моем доме… В тот краткий миг, когда страшный взор чудовища упал на нашего верного Винатуса, тот окаменел… Ты понимаешь, Конан? Он обратился в камень! «Великий Митра! — воскликнул я, услышав из уст Даолы сие откровение. — Как ты позволил злодею одержать верх над простым и честным человеком? Неужто Зло сильнее Добра? Неужто все мы лишь базарные куклы в руках небожителей?» Но не услышал ответа я… А дальше… Дальше моя женушка поведала мне то, что уши мои не желали слушать…

Наставники моего Майло — надо отметить, все люди благородные — вскочили с мест и как один бросились к злокозненному Тарафинелло, намереваясь схватить его и свершить суд праведный… Но сейчас же взгляд его поворотился и на них… Тут ты и без моего пояснения сможешь понять, что произошло…

— И они обратились в камень? — сумрачно поинтересовался Конан, с момента превращения несчастного Винатуса слушавший повествование хона Буллы крайне внимательно.

— Да… И они… Что творилось с Даолой, когда она увидела весь этот ужас… Она окаменела без участия злодея Тарафинелло — просто от созерцания четырех недвижимых серых статуй, которые одно лишь мгновение назад были обычными людьми.

…Жизнь моя сложилась так, что, странствуя по свету более сорока лет, я наслушался вдоволь баек о магах и колдунах, а также о бесчинствах, ими творимых, но сам никогда — кроме старухи колдуньи, от коей я никаких чудес и не видал — не сталкивался с ними. Поэтому, наверное, тот кошмар, произошедший в моем собственном доме, поразил меня настолько, что первые дни после этого я не мог не то что двигаться, а и вообще соображать; бесчувственным бревном я лежал на нашем с Даолой ложе, открывая рот для того лишь, чтобы выпить медового настоя или съесть ложку каши. Но, конечно, дело тут совсем не во мне. Послушай же окончание страшной сей истории и поскорби со мною вместе о…

— Нет уж, — решительно отказался Конан. — Скорбеть ты будешь один. А я выпью лучше туранского и пойду к Ильяне. Прах и пепел! Ты опять замолчал?

Хон Булла и в самом деле погрузился в воспоминания свои и вроде как вовсе забыл о собеседнике, однако стоило тому в раздражении резко встать, дабы исполнить угрозу и удалиться к Ильяне, как старик тоже вскочил и с мольбою вцепился в полу куртки гостя.

— Ну, прошу тебя, Конан, не гневайся! Там, в тех годах, была вся моя жизнь. Ты думаешь, я и сейчас живу? Нет! Я жду того момента, когда туманы Серых Равнин застят глаза мои — жду каждый день… И я…

И вдруг — к досаде юного варвара — старик разрыдался, повиснув на его куртке и лицом уткнувшись в могучую его грудь.

— Хей, достопочтенный… — пробурчал Конан, осторожно отрывая от себя пальцы хона Буллы. — Клянусь бородой Крома, слезы тебе всяко не помогут.

То ли слова киммерийца оказались неожиданно действенны, то ли в душе несчастного произошел снова сдвиг, только он перестал плакать, а рухнул на скамью и застыл в позе глубоко скорбящего. Но солнечный тонкий луч, что пробивался сквозь густую листву груши, слегка подпортил высокую трагичность ситуации, ибо падал прямо на проплешину в волосах хона Буллы и посверкивал там ярко и весело — да, огненное око светлого бога было равнодушно к терзаниям маленького человека. До того ли ему? Обозревая с высоты своей весь этот огромный свет, на поверхности коего копошились мириады страдальцев, солнце пребывало в вечности, тогда как все живое существовало в этой же самой вечности лишь временно и обязательно имело определенный срок.

Жизнь и смерть — они постоянно рядом, но никогда не вместе… Конан пожал плечами, отвернулся и зашагал к дому, намереваясь вытеснить образовавшуюся вдруг в душе пустоту страстью — Ильяна наверняка ждет не дождется ночи, так почему бы не сделать ночь прямо сейчас?

С такими крамольными намерениями, опровергающими величайшее могущество солнца, варвар подошел к гарему.

Мрачные мысли одолевали Конана в середине этой ночи. И взор его, устремленный в окошко, за которым блистали бриллиантовые россыпи звезд, тоже был мрачен. Сам того не желая, киммериец вновь ощущал некое томление в области сердца, за которое справедливо винил хона Буллу, поведавшего печальную историю свою именно ему. Его всегда — и прежде, и теперь — влекла вперед жажда действия. Потому, наверное, он и взял на себя чужую клятву, ради исполнения коей проделал долгий и трудный путь от гор Кофа до моря Запада, а потом — на лодке плыл до Желтого острова, а потом — бился насмерть с гориллой Гринсвельдом, а потом — обратный путь, но уже вдвое длиннее и с вечнозеленой ветвью маттенсаи в заплечном мешке… А ныне, когда ни одно важное дело не отягощало юного варвара и тысяча дорог открывалась перед ним, маня блеском золота и влюбленными взглядами прелестных дев, несчастный старик вдруг открыл ему тайну своего прошлого — против воли Конан не мог забыть историю сию и мыслями снова и снова к ней возвращался; вот и сон его оборвался задолго до рассвета, когда привиделись ему те каменные безмолвные фигуры, в упор глядящие на него живыми глазами…

Что было в этих глазах? Он не привык разбираться в чувствах, особенно в чужих, но здесь так ясно различил неодолимую тоску и боль, ужас и безнадежность, что едва не вскрикнул от ярости и отчаяния. Почему он? Почему не кто другой должен взять на себя их беду? В конце концов, с тех пор прошло уж без малого тринадцать лет, и неужели за это время не нашлось никого, кроме него…

Далее Конан не стал продолжать мысль, досадуя на себя за то, что вообще об этом задумался. Пока что его никто и не просил о помощи и вряд ли попросит… Варвар хмыкнул, припомнив, как за вечерней трапезой хон Булла без конца глазел то на него, то на Майло, видимо боясь стычки двух молодых горячих парней, у каждого из которых нрав подобен живому вулкану — даже затихая, бурлит и клокочет жаром… Но Конан не собирался вовсе связываться с Майло. Из рассказа старика он отлично понял, что приемыш его не по собственному желанию так злобен и груб, а потому попросту не обращал внимания на его выходки, сопровождаемые непременным шипением и рычанием… После трапезы гость отозвал хона Буллу в сад и там, побуждаемый скорее так и неизгнанной пустотой внутри, нежели действительным интересом, узнал, наконец, грустный конец истории. Для Майло во всем этом явно ничего хорошего не было…

«…Схватившись за сердце, Даола взирала на каменные статуи, только что бывшие людьми из плоти и крови, и сама не могла пошевелиться. Тут и Адвента уловила чуткой доброй душенькой своей нечто темное и страшное; улыбка сошла с ее алых губ, и слезы появились в прекрасных черных глазах… И в сей миг, словно тоже почувствовав беду, сверху, со второго этажа, сбежал Майло, вслед за которым поспешал его учитель языкознания, громко сетуя на неусидчивость мальчика.

Увидев жуткую картину, центром коей являлся вредитель Тарафинелло, двенадцатилетний сын мой, не медля и мига, с рычанием кинулся на него, норовя вцепиться зубами в горло. На него, кстати, злодей тоже обратил свой колдовской взор, но без толку — на Майло отчего-то он не подействовал; зато злополучный учитель языкознания, случайно попав под него, не успел и испугаться, как застыл подобно остальным.

Тарафинелло забеспокоился. Майло, словно разъяренная собачонка, висел на нем и все крепче сжимал зубы на его горле, и никакие наговоры, что судорожно шептал гад, никакие пассы, что делал он тощими руками, на моего сына впечатления не производили. Но тут очнулась, наконец, Даола, и, скажу тебе, Конан, правду — очнулась зря. Вместо того чтоб помочь сыну справиться с Тарафинелло, она стала отрывать Майло от него! Конечно, то была просто привычка спасать от нашего мальчика всякого, кто попадался ему в момент злобы и раздражения… В четыре руки они отодрали Майло от злодея, и тот отшвырнул его в самый угол комнаты, совершенно потеряв самообладание: с маху упав на скамью, он завизжал, разбрызгивая слюну, и в бешенстве засучил ногами. Он призывал на дом мой всяческие кары; он клялся Нергалом, Сетом и прочими демонами, что уничтожит и нас и корни наши; смертоносным взглядом своим он перебил всю посуду, что стояла на столе и на полках, вдребезги расколол светильник и оконное стекло, поджег занавесь… Слава Митре, он ни разу не посмотрел на мою женушку, по всей видимости забыв о ней в ярости. Внезапно он прервал поток изливаемых гадостей, схватил в охапку Адвенту, к сему мигу также онемевшую от ужаса, и вихрем вылетел за дверь! Даола выскочила за ним, но в темноте успела заметить только, как запрыгнул он на коня, огромного будто слон (она слонов в жизни не видала, но я видал, и по ее описанию мог сравнивать), и в момент исчез во мгле и ливне…

Тут только женушка моя поняла, какую глупость совершила, оторвав Майло от гада, но было, конечно, поздно… Стеная, она вернулась в дом.

Мальчик же, к великому несчастью, падая, ударился об стену головой и потерял сознание… Скоро пришел я. Вместе с Даолой мы подняли сына, уложили его в постель и привели в чувство, но не в память — он забыл все, что произошло, а когда вспомнил, минуло уж десять лет…

Да, Конан, не удивляйся. Майло только три года назад узнал, что у него была сестра, а я, следуя его желанию, поведал ему то, что сейчас тебе. Он дважды отправлялся на поиски Адвенты, но нигде не смог найти и следа ее… Теперь он, кажется, смирился и ждет смерти… Помнишь, что сказала колдунья? „Если через двадцать лет она не наденет мое кольцо, вы оба сдохнете в муках!..“ Вот уже истекает этот срок… И вот оно, кольцо… Я не боюсь его смерти, потому что и сам очень скоро уйду за ним на Серые Равнины, хотя надежда у меня еще осталась. Даола была права, когда говорила, что старая карга перебесится и простит нас — я был у нее, и она… В общем, она ничем не могла помочь нам… О, если б я мог обменять свою жизнь на его!..

Вот и все. А, забыл сказать… Женушка моя умерла вскоре после похищения малышки, и порою, лежа во тьме без сна, я даже благодарил богов за то, что она теперь избавлена от этих мук… Надеяться, но ждать его смерти, и снова надеяться… Я знаю, где моя Адвента — я не хочу говорить об этом Майло. Он один у меня остался… Пойми, Конан, двадцать предсказанных старухой лет на исходе, я не могу отпустить его от себя… Вдруг он погибнет в дальнем краю, и вовсе не от заклятия колдуньи, а просто по случайности? А здесь… если она подарила ему жизнь, он будет жить… Великий Митра, зачем ты оставил мне надежду…»

Припомнив подробности рассказа хона Буллы, Конан заворочался на своем роскошном ложе и вдруг локтем наткнулся на Сигну. Девушка вздохнула во сне, но дрема ее была глубока и покойна, так что она продолжала спать, словно покрывалом закрытая длинными рыжими волосами. Варвар усмехнулся: как же понять этих женщин? Все прошлое утро Ильяна дулась на него за то, что он мимоходом поцеловал хорошенькую шемитку из гарема хозяина, а вечером того же дня сама попросила его на эту ночь пригласить не ее, а рыжую желтоглазую зингарку Сигну, ее подружку.

Мол, бедняжка так давно не видела мужчин, что совсем ослабла и скоро наверняка заболеет смертельной болезнью или сойдет с ума. Киммериец пожалел девушку и, изо всех сил стараясь скрыть удовлетворение, с лицемерным вздохом согласился. Надо сказать, Сигна превзошла все ожидания, и если б в порыве страсти она не оцарапала ему плечо и не укусила за ухо, Конан непременно пригласил бы ее и на следующую ночь. Пока же он решил позвать шемитку, а Ильяну сразу после нее… Перебрав в уме такие планы, варвар немного повеселел, но потом вновь вспомнил историю похищения Адвенты и вновь нахмурился.

Он так и не мог понять, что же делать ему, Конану. В свои без малого двадцать лет он отправил на Серые Равнины уйму народу и к смерти — и чужой и своей — относился равнодушно, будучи в твердой уверенности, что от нее все равно никуда не денешься и надо только стараться, чтоб она была достойной, дабы суровый Кром не сжег душу сына своего презрительным взглядом. Однако, несмотря на такие убеждения, юный варвар никак не умел избавиться от мыслей, чуждых ему и его природе изначально: если на Серых Равнинах только скука и маета, то зачем лучшие погибают раньше и чаще ублюдков? Справедливо ли сие? А как быть с невинно казненными? И вообще — маги и колдуны отнимают жизни сотен, а сами живут спокойно и долго… Конан не выносил эту шваль, и когда в рассказе хона Буллы появилась сначала колдунья, а потом и козел Тарафинелло, кулаки его сами собой сжались, а черные прямые брови сдвинулись к переносице.

Чем же хон Булла провинился перед Митрой, что светлый бог пальцем не пошевелил для того, чтоб помочь благочестивому рабу своему? Киммериец ни за что не поверил бы, что старик этот способен был совершить нечто ужасное и непоправимое. Скорее, Митре просто наплевать на него, как, впрочем, и на всех остальных — за исключением, может быть, одних только жрецов его… А Даола? А малышка Адвента? Они-то тем более ничем не могли прогневать Подателя Жизни и Хранителя Равновесия… Конан презрительно усмехнулся. Хранитель Равновесия! Какое ж тут равновесие? Ни малое и ни великое — вовсе никакого нет! Зато гад Тарафинелло торжествует…

Сплюнув в досаде на богов, варвар поднялся. Ему казалось — он хорошо знал, что только казалось, — будто дыхание смерти уже витает в душном воздухе хонайи. Конечно, оно всего лишь волнами исходило от старика и Майло, его самого не касаясь, но и короткая мысль о них, ждущих покорно гибели своей, тревожила сердце киммерийца… Стоя у раскрытого окна, он всматривался в тьму так пристально, словно в ней хотел найти ответы на все вопросы. Но безмолвие — оборотная сторона ночи — царило повсюду, впитываясь в поры земли, как вода и кровь… Что там, за черной далью, холодной, глубокой и беспросветной? Такая же даль? А за нею?

…Сумрачно было на душе варвара, сумрачно и странно. Он качнул головой, сам не соглашаясь со своим внезапным решением, затем подхватил с пола куртку и вышел в окно.

— Хей, парень, — прошептал Конан, отодвигая занавесь с соседнего окошка и засовывая голову в теплую темноту комнаты. — А ну, вставай!

Голос его, пусть и приглушенный сколько возможно, все равно звучал в совершенной ночной тиши подобно раскату грома — гулко и басовито.

— Кром! Спишь ты, что ли? — удивленно пробурчал варвар себе под нос. Так спокойно спать в ожидании скорой смерти мог лишь обладатель железной воли и твердого характера. — Хей! — попробовал Конан чуть прибавить звук.

— Гр-р-р… — послышалось тут же из глубины комнаты. Легкая занавесь всколыхнулась то ли от дуновения свежего ветерка, то ли от движения человека — киммериец сдернул ее совсем, дабы не искажала представление о действительности, и снова сунул голову внутрь.

— А ну, вылезай! — сурово молвил он тени, что была чернее ночи и таилась в углу.

— Гр-р…

— Проклятие! — шепотом выругался Конан. — Долго я буду торчать под твоим окном, дурень? Вылезай, говорю!

Наконец тень зашевелилась, поднялась, выровнялась и с явной неохотой двинулась к окну, издавая негромкое (ради ночи) шипение. Миг — и высокая костлявая фигура возникла в черном проеме: на белых волосах отразился тусклый звездный свет, блеснув в зеленых глазах. Узрев лишь спину киммерийца, который уже направлялся вглубь сада, Майло замер на вздох, в раздражении повел плечом и легко спрыгнул на землю.

…Все вокруг было погружено в глубокий сон: земля, давно остывшая после солнечного дня, вода в ручье и наузе, недвижимый воздух, чуть влажный и густой… Сквозь листву совсем не проникал и слабый свет звезд, так что ночь цветом своим совершенно сливалась с цветом земли, и всё это была природа — только такую знал человек…

Лавируя меж частых стволов деревьев, Конан вышел на тропку, ведущую к любимому месту отдохновения хона Буллы. Там, под сенью груши, он присел на скамью и с ухмылкой встретил появление рассерженного Майло, который вряд ли видел в темноте так же хорошо, как варвар, судя по треску веток и паданию с них плодов.

— Гр-р-р? — вопросительно прорычал приемыш хозяина, встав в позу памятника королю со сложенными на груди руками.

— Сядь, — велел киммериец.

— Гр-р, — отказался Майло. Во тьме виден был только блеск его злых зеленых глаз, и ничего более, ибо встал он как раз за высоким пышным кустом, но он и одними глазами сумел выразить крайнюю степень своего негодования. — Гр-р! — повторил он, заметив, что бесчувственный варвар вообще не реагирует на его взгляд.

— Тьфу! — разозлился, наконец, Конан. — Ты не особенно разговорчив, приятель. Клянусь Кромом, если ты и дальше будешь рычать, как дряхлый помоечный пес, я пойду за твоей сестрой один!

Майло оцепенел. Но — только на миг. Без единого лишнего движения он вдруг кинулся на киммерийца, который едва успел соскочить со скамьи и подставить ему подножку. Майло кувырнулся в воздухе, длинными своими волосами мазнув Конана по щеке, и ловко приземлился на обе ступни, почти одновременно разворачиваясь и отыскивая глазами противника, уже стоящего как раз за его спиной. Он видел в темноте! Сие оказалось не слишком приятное для юного варвара открытие, ибо до того он полагал, что только ему одному из людей Кром дал почти кошачье зрение… Не желая пока принимать бой, он снова отпрыгнул в сторону, и воинственный приемыш хона Буллы пролетел мимо него, в самый последний момент умудрившись-таки избежать удара головой о ствол груши.

— Напрыгался? — издевательски поинтересовался Конан, несильным пинком под коленку снова опрокидывая Майло на траву. — Белобрысый свиненок! Не пройдет и половины луны, как твоя сестра погибнет точно в день своего рождения, и виною тому будешь ты, ублюдок. — Сам того не заметив, варвар повторил слова старой колдуньи. — Ну, давай, давай — рычи, шипи, брызгай слюной… Тьфу! Смотреть-то на тебя противно!

Злобная ухмылка исказила острые черты Майло, глаза сверкнули во мгле, как крошки упавшей с неба и расколовшейся о камень звезды. По-лягушачьи всеми четырьмя конечностями упираясь в землю, он исподлобья взирал на Конана и, кажется, вот-вот готов был снова броситься на него… Однако в следующее же мгновение он вдруг опустил голову и рукою крепко зажал себе рот. То была первая в его жизни похвальная попытка справиться со своим отвратительным нравом, и Конан в полной мере оценил ее, снова усаживаясь на скамью для продолжения так неудачно начавшейся беседы.

— Твой отец обещал мне хорошую лошадь и двадцать золотых, если я приведу домой Адвенту, — нимало не смутившись, соврал варвар (на самом деле хон Булла даже не догадывался о том, что гость его решил все-таки разобраться в этой давнишней истории и навести там свой порядок). — Я могу поехать и один, но тогда твоя печень сгниет от злости. Конечно, мне плевать на твою печень, но не плевать на хозяина этого дома… Ну?

Конан не знал, как яснее выразить мысль — все свое красноречие он уже исчерпал, пытаясь разговорить Майло, но неожиданно тот сам помог ему. Осторожно поднявшись, он боком присел на скамью напротив и, не отнимая руки от рта, как мог дружелюбнее кивнул варвару.

— Ты со мной? — уточнил Конан.

В знак согласия Майло прикрыл глаза.

— Что же… — Пока Конан и сам не понимал, хочет ли он брать с собой этого странного парня. — Тогда так: отправляемся на рассвете. Я сейчас пойду спать (в конце концов, это не моя сестра), а ты займись делом — приготовь лошадей, мешки со жратвой, ну и прочее… Уже сам разберешься. Да, и не забудь предупредить отца! А то подумает, что и тебя уволок демон…

Тихо рассмеявшись, варвар встал со скамьи и пошел по тропинке к дому, будучи в полной уверенности, что Майло выполнит всё его поручения.

— Гр-р-р…

Услышал он вдруг и в досаде оглянулся.

— Опять?

Майло отрицательно замотал головой.

— Х-х-де-е?.. — протянул он, широко, словно глухонемой, разевая рот.

— Что? — не понял Конан.

— Х-х-хде о-н-на? — Слова давались несчастному с огромным трудом, и киммериец впервые почувствовал в душе нечто вроде жалости к этому парню, чья красота, сила и ум были извращены волей одной гнусной старой карги. — Х-х-х… — снова начал Майло.

— Ладно, я понял, — пробурчал Конан, отворачиваясь. — Я знаю, где Адвента. Но ты — ты узнаешь об этом утром, приятель…

— Гр-р-р!..

— Утром, я сказал!

Он резко развернулся и направился к дому, не желая более и мига тратить на сей бессмысленный разговор. «Нергал его разберет… — шептал он, забираясь через окно в свою комнату, — что может в такой башке твориться… Еще удерет один — старика тогда точно удар хватит…»

— Конан? — сонным голоском промурлыкала Сигна.

— Конан! — жарко выдохнул варвар ей в ухо. — И прямо сейчас!

После пешей прогулки по Тарантии дядя и племянник вернулись домой в прекрасном настроении. Они прошли вдоль и поперек весь центр города, любуясь величественными зданиями, как один тянущими к небу золоченые шпили; стройными рядами деревьев с пышными зелеными кронами, с сотнями стрекочущих птиц на ветвях; витражами, что заменяли стекла на всех первых этажах; красочными вывесками таверн и кабачков и, конечно, той разношерстной публикой, что населяет каждый большой город — тут сновали взад и вперед разносчики мелкого товара, сладостей и хлеба, водоносы и виночерпии, зазывалы из близлежащих трактиров, простой люд, спешащий по делам, и праздный, никуда не спешащий… Еще Тито с восторгом глазел на уличных певцов. Одеяние их отличалось от обычного платья граждан не только обязательными островерхими шапками на тесемках, но и ярким цветом штанов и курток. Почти все они были сшиты из лоскутов разной материи, как у лицедеев из балаганов, и имели множество карманов, больших и маленьких, везде: на груди, спине, коленях и даже заду. Тито с удовольствием прослушал несколько баллад и од в их исполнении, хотя ни один из этих парней даже в малой степени не обладал талантом, присущим его дяде Агинону. Но — зато они были молоды, веселы и энергичны и легко заражали прохожих своим лихим пением. То же и уличные музыканты: они играли плохо, но громко, пронзительными звуками дудок, цитр и мандолин привлекая публику, которая за день набрасывала в их глиняные чашки горы медных монет.

Почти половину дня бродили по городу дядя с племянником и к вечерней трапезе явились, наконец, домой — уставшие, голодные, но вполне довольные. Вдвоем они быстро смели баранину с луком и целый каравай хлеба, а потом, уже не спеша, принялись за вино. Тут Тито и решил снова вызвать дядю на разговор, рассчитывая на его доброе после этой прогулки настроение.

— Отличный город Тарантия, — заявил он, в качестве доказательства выкладывая на стол колпак на тесемках, купленный им у одного уличного певца. — Все так ярко, так радостно… А у нас в Немедии балаганы могут выступать только на окраинах да в деревнях еще… Знаешь, о чем я подумал, когда слушал того рыжего парня? Ну, что пел о пирате с корабля-призрака? О том, что мне очень нравится жить.

— Прекрасная мысль, — похвалил песнопевец племянника. — Вот тебе и задание: приедешь в Ханумар, напиши трактат, на ней основанный. Потом вышлешь мне с нарочным.

— Трактат? — Тито сделал большие глаза. — Да что ж за толк такой особенный в этой мысли, чтоб на ее основе трактат писать?

— А вот ты и подумай. Одно могу сказать — истинное философическое сочинение не должно зиждиться на сложном, ибо сила и правда только в простоте заключена… Впрочем, Титолла, сие тема для долгой беседы, а нам с тобой еще работать нынче…

— Конечно, дядя, — неожиданно спокойно согласился юноша. — Но (что касаемо правды) скажи мне, та история про короля Конана произошла в действительности, или ты ее придумал сам?

— Слыхал от повелителя, — улыбнулся Агинон. — Вообще он не склонен вспоминать прошлое вслух, но тут мы с ним заговорили про восточных магов — кстати сказать, пренеприятнейшие существа — и он кратко поведал мне о днях своей юности, когда ему пришлось столкнуться с одним из них… Ну, а кое-что я додумал сам…

— Ах, — вздохнул Тито. — Какая все же несчастная судьба у этого хона Буллы! А Майло? Я так понял, дядя, с годами он становился все более зверем, нежели человеком?

— Увы… Злоба — болезнь, и тяжкая. Помнишь бакалейщика Пилона с соседней улицы? Твой отец рассказывал мне, что к старости он стал невыносим: даже дом его люди старались обходить стороной, дабы не подвергнуться сквернословию… Так и помер от злости… Ты прочитал историю про Конана до конца, сынок?

Тито отрицательно замотал головой, надеясь, что дядя отошлет его дочитывать прямо сейчас.

— Что ж, отложи тогда до следующего вечера, — Произнося эти слова, песнопевец улыбался: он отлично понимал, что на уме у племянника, но одобрить не мог. — Пойдем работать, милый. Давно уж пора.

Юноша вздохнул и покорно поднялся из-за стола.

Но пробудился киммериец не на рассвете, как пообещал Майло, а уже к полудню, когда солнце — огненное око Митры — стояло высоко в чистом голубом небе, жаркими лучами своими затопляя всю округу. К этому времени все живое, разморенное зноем, опять погрузилось в дрему, похожую более на забвение больного, нежели на сон: поутихло чириканье птиц, прекратилась внезапно суета в доме, только что бывшая просто сумасшедшей, смолкли веселые визги в гареме, да и все обычные утренние звуки стали глуше, размереннее и ленивее.

Зато на сердце варвара было сейчас покойно и светло, а ум не занимали никакие тревожные мысли — на сей раз он хорошо выспался, несмотря даже на то, что дикая рыжая кошка Сигна разодрала ему когтями всю грудь и спину, а вдобавок еще и прокусила губу. На белоснежном тонком покрывале теперь багровели полоски крови, а нижняя губа вздулась и саднила, так что Конан чувствовал себя как после боя; и все равно то были всего лишь раны тела, а не души — последних варвар опасался куда больше…

Не подозревая пока о давно наступившем дне, он лежал на тахте лицом вниз, уткнувшись носом в мягкую подушку, насквозь пропахшую ароматом волос Сигны. Сама она ушла еще ночью, и Конан вознес тогда за это искреннее благодарение Митре, одновременно проваливаясь в черную бездну сна. Сейчас воспоминание о ней было кратким и смутным, но даже оно вырвало из глотки варвара выдох, очень похожий на стон, и только твердое намерение никогда более не связываться с этой горячей — слишком горячей — зингаркой удержало его в сей миг на месте. Он скинул подушку с ее запахом на пол, взамен сунув под щеку собственный кулак, и, не умея занимать себя мыслями отвлеченными, принялся думать о предстоящем путешествии к морю Вилайет, прикидывая в уме возможные направления пути и рассчитывая его продолжительность.

Маршрут был прост: следовало пересечь Карпашские горы, пройти вдоль границы Кофа и Заморы, потом через Туран к реке Капитанке и по ее берегу добраться уже до самого моря. Неприятность же состояла в том, что Конан всего несколько дней назад уже шел по Карпашским горам, возвращаясь в мир из снежного Ландхааггена, и теперь полагал, что нет занятия скучнее и утомительнее, чем вынужденная прогулка по узким извилистым тропам, каждая из которых так и норовит оборваться внезапно и скинуть человека в пропасть. Но как он ни прикидывал, обойти эти горы было невозможно — разве что ценою потерянных трех-четырех дней, а сего он никак не мог себе позволить. Да и Майло, наверное, тоже — до конца отпущенного ему срока оставалось всего ничего, меньше луны…

Первая же мысль о Майло омрачила до того ровное и доброе настроение киммерийца. Ночной разговор оставил в его душе неприятный осадок, развеянный лишь страстными ласками Сигны. То ли хон Булла не пожелал упоминать об этом, то ли просто считал это горем несравнимо меньшим, нежели скорая гибель обоих детей, но, передавая Конану свою печальную историю, он ни разу не сказал, что приемыш его едва может связать пару слов. Как видно, удар головой об стену вызвал тогда не только потерю памяти, но и речи… Да, старая карга придумала страшное наказание для шестилетнего ребенка, как и для его вообще ни в чем не повинной сестры… Но, как сказал хон Булла, она простила парня. Отчего тогда он по-прежнему болен?

Итак, путь к морю Вилайет все же лежал через Карпашские горы (Конан вернул свои мысли в более для него привычную и приятную область расчетов будущего путешествия). Потом — Замора и Туран. Эта дорога займет около десяти дней, а то и меньше. Но и достигнув моря Вилайет, спутники еще не смогут остановиться, ибо конечная цель их не само море, а некий остров, по словам хона Буллы, хорошо видный с берега в утреннее время… Остров Железных Идолов… Насколько знал Конан, мореходы никогда не приставали к его берегам, ибо легенды гласили, что в древних развалинах этого небольшого клочка земли живет Ужас — монстр из царства мрака… Он бесплотен и сам по себе не может причинить вреда, кроме разве что безумных сновидений, но зато он вселяет дух в железных демонов, которых полно на острове. Одни — мертвые, и их даже этот Ужас не в силах оживить. Зато другие — просто спящие… В полночь они встают и — начинают шастать по развалинам в поисках жертвы… Но если Тарафинелло живет именно там, то кто он? Хон Булла говорил, что он из прагиллов, а эти ублюдки селятся где-то далеко за Кхитаем и…

— Гр-р-р!

Яростное рычание, доносящееся со стороны окна, заставило варвара открыть, наконец, глаза и обнаружить залитое солнцем пространство комнаты. Быстрее, чем птица выпархивает на свободу из клетки, Конан выскочил в коридор и, на ходу натягивая штаны и нацепляя на пояс меч, помчался в трапезный зал, дабы успеть подкрепиться перед дальней дорогой. Фыркнув, Майло бросил мешки с провизией на землю и пошел другим путем — через входную дверь в дом — туда же.

Когда путешественники были уже полностью готовы к отъезду, из глубины сада к ним вышел хон Булла. Ноги его видимо подгибались и с трудом несли небольшое, но круглое и довольно упитанное тело; короткие ручки болтались словно тряпичные, не в такт шагам; голова была опущена так низко, как только позволял третий подбородок — вся фигуре старца являла собой вселенскую скорбь, что безусловно рассмешило бы варвара, если б он почувствовал в этом игру или хоть малую толику лукавства. Но хон Булла был не таков, чтобы изображать то, чего на деле вовсе не испытывал, и Конан ощутил вдруг мгновенную, но болезненную, щемящую тоску под сердцем, от коей в синеве глаз его вспыхнул и тут же потух огонек боли… Впрочем, чувство сие немедленно исчезло, не оставив даже воспоминания о себе — варвар подмигнул Майло, что стоял рядом с перекошенным по обыкновению лицом, держа в обеих руках по набитой дорожной сумке, и сделал шаг навстречу старику.

— Хей, достопочтенный! Нечего тужить! Не пройдет и луны, как мы вернемся к тебе с девчонкой!

Произнося эти бодрые по тону и смыслу слова, Конан нисколько не кривил душой: он и впрямь был совершенно уверен в успехе предприятия, хотя только этой ночью целый сонм сомнений одолевал его без конца. Перед тем как вызвать Майло на разговор, он припоминал свой недавний поход к другому морю — морю Запада, и к другому острову — Желтому, где в развалинах древней башни навсегда остался союзник и друг Иава Гембех.

Сейчас уже киммериец мог себе признаться в том, что только благодаря ему — его советам, его помощи — он сумел добраться до острова живым и одолеть монстра, утащившего священную вечнозеленую ветвь маттевсаи у племени аятархов. В новом путешествии старшим придется быть ему: очевидно, что Майло в свои двадцать пять лет ровным счетом ничего не смыслил в этой жизни и в этом мире, что в сей момент ясно доказывал исполненный страха и тоски взгляд несчастного старца, направленный на приемыша.

Но так киммериец думал ночью, а утром, когда все ночные мысли преображаются и светлеют, быстро забыл о сомнениях и жаждал лишь одного — поскорее отправиться в путь (кстати, все равно куда — но раз уж есть цель, то к ней). Энергия так и бурлила в его молодом, полном сил теле: вмиг опустошив заваленный разнообразной снедью стол и чуть не подавившись при этом рыбной косточкой, он с той же скоростью вывалил из дорожных сумок все содержимое на пол, перебрал, попробовал и посчитал, затем быстро упихал обратно, кинул сумки в руки шипящему от злости Майло и вышел на улицу поискать запропавшего куда-то хона Буллу. Но не успел он обойти двор, как тот пришел сам и вот теперь стоял перед ними, взирая на своего Майло так, словно желал его сожрать, но слишком для этого любил, а потому сдерживался.

Конан сердито сплюнул. Кажется, его обещание вернуться спустя луну не произвело на старика никакого впечатления — видимо, потому, что он просто его не слыхал, занятый своими печальными мыслями. Однако долгое молчание он все же прервал, хотя и далеко не самым лучшим образом: прижав руки к груди, он вдруг громко, отчаянно всхлипнул, отчего Майло дернулся всем телом, расширил глаза и с недоумением обратил взгляд на варвара, словно испрашивая совета — что делать? В ответ Конан еще раз сплюнул.

— Пора идти! — бросил он раздраженно, проклиная про себя старческие слабости и собственное терпение. — Ну?

— Постой! — Хон Булла обрел, наконец, дар речи. — Постой, Конан!

Вздыбив полою длинного платья столб пыли, он метнулся к конюшне и мгновением позже выскочил оттуда в сопровождении конюха, который вел на поводу двух отличных лошадей — каурую и вороную.

— Вот… — тяжело дыша, сказал старик. — Так будет быстрее…

— Конечно, быстрее, — сразу повеселев, согласился варвар. — Я возьму каурую.

Майло зарычал, явно намекая на то, что ему тоже больше по душе каурая, но Конан, наплевав на желание хозяина, уже подошел к лошади, сильно и ласково провел ладонью по шелковой гриве и, не теряя больше и мига, с места запрыгнул в седло.

— А ты чего ждешь? — крикнул он застывшему рядом с отцом Майло. — Ну же? Ну?

Он едва сдерживая себя, чтоб не пустить каурую сейчас же вскачь; неодолимая жажда действия охватила его всего, так, что дрожь волнами пробегала по телу и кровь ударяла в виски.

— Ну! — повелительно рявкнул он, готовый в следующий же миг умчаться к Карпашским горам без спутника, но тут снова подал голос хон Булла.

— Погоди еще чуть, — протягивая руки к киммерийцу, жалобно вымолвил он. — Я не все еще рассказал…

— Тьфу! — Конан остановил гарцующую в нетерпении лошадь. — Что там еще?

— Замок Тарафинелло можно увидеть только на заходе солнца — с виду он похож на яйцо… — торопливо сообщил старик. — Только на заходе — иначе вы заплутаете в лабиринтах развалин!

— Разберемся! — махнул рукой варвар. — Все?

— Нет… Железные идолы… Помните, что все они — демоны! Одни мертвые, а другие просто Спящие. Вы должны как-то отличить Спящих и выкинуть их в море, лишь тогда они бессильны против человека… Конан, прячься за Майло, когда встретишь Тарафинелло, а то станешь камнем, как те несчастные, что лежат сейчас в моем подвале… Я буду ждать вас луну, а потом… Милостивый Митра поможет моим детям!

— Все?

— Нет. Вот кольцо Адвенты — подарок колдуньи. Ты знаешь, Конан, что с ним делать. И еще — когда будете покидать остров, Спящих надо обязательно втащить на берег — а то море взбунтуется и потопит вас…

— Все?

— Нет… Дай мне поцеловать тебя, сынок…

Конан возмущенно фыркнул, в душе при этом испытав немалое потрясение — прежде никто, даже отец, не называл его так ласково и уж тем более не желал его поцеловать, а потому искренний порыв хона Буллы не на шутку перепугал его. Но не успел юный варвар отпрянуть в сторону — что вместе с лошадью было довольно трудно сделать, — как старик припал щекой к его колену, потом цепко схватил руку и клюнул ее сухими губами своими.

— Проклятие! — проворчал Конан, отъезжая. — Что за нежности!

Губы его между тем сами собой расползались в улыбке, и он, злясь на себя за это, сурово сдвигал брови и беспрестанно сплевывал на землю, дабы вновь утвердиться в своем обычном состоянии.

Майло воспринял объятия и поцелуи приемного отца как должное, хотя и без особенных эмоций. Зеленые глаза его во время прощания устремлены были в небо, но и там не искали мысли и чувства, а просто смотрели туда, куда в данный момент было удобнее. Освободившись, наконец, от рук старика, он в два шага подошел к вороной, как киммериец, быстро провел ладонью по ее гриве и так же ловко вскочил в седло.

— Гр-р?.. — на удивление вежливо обратился он к Конану.

— Поехали, — кивнул тот, поворачивая лошадь к воротам.

Вороная Майло всхрапнула, помотала головой и вдруг рванулась с места, направляемая уверенной рукой хозяина, сразу оставив далеко позади промедлившую каурую. Мгновенно позабыв обо всем на свете, варвар гикнул, вонзил пятки в бока лошади и вскоре он летел уже рядом с Майло, то обгоняя его, то вновь отставая на полшага…

— Пусть Митра не оставит вас, дети… — взволнованно шептал старик себе под нос, глазами провожая обоих всадников. — И я буду с вами…

К ночи другого дня спутники пересекли череду Карпашских гор в самом узком ее месте, но, хотя впереди уже виднелись огоньки заморийской деревеньки, привал решили все же сделать прямо здесь, в зарослях орешника. Вернее, так решил Конан, резонно опасаясь предъявлять крестьянам странного своего товарища — они наверняка приняли бы его за демона или колдуна, раз только взглянув на искаженное злостью лицо или услышав собачий рык из прекрасных уст. А в общем, с момента отъезда из хонайи Майло вел себя вполне прилично и даже показал Конану короткую тропу через горы к Заморе, проходившую меж двух длинных голых скал и со стороны совсем неприметную.

Между тем на черном уже небе зажигались серебряные звезды, отбрасывая свет на тускло-желтый диск луны, так что в скором времени и он заблистал во всю мощь, словно подвешенный за край облака светильник с пальмовым маслом. Ветер, до того бывший слабым и безжизненным, к ночи переменил направление и усилился — верхние ветви деревьев и кустов шуршали под его холодным дыханием, наполненным к тому же колючим песком и пылью.

Спешившись, юный варвар велел спутнику набрать сухих веток и разжечь костер, а сам принялся доставать из дорожного мешка своего всю оставшуюся снедь, приготовленную Майло для похода: кувшин пива, две луковицы величиной с кулак, четверть каравая хлеба и большой кусок телятины, завернутый в промасленную тряпицу. На дно его мешка запасливый Майло сунул еще горсть подсолнухов — для киммерийца вещь невиданную и неслыханную; он с удивлением повертел в руке эти странные огромные ромашки, понюхал, и, не ведая их предназначения, убрал обратно. Зато что такое телятина, он знал отлично. Разодрав кусок руками, он вцепился зубами в свою половину, рыча от наслаждения не хуже, чем спутник его от злости, и в мгновение ока уничтожил все до крошки. Тогда с тем же рвением он принялся за хлеб и лук. Когда костер, наконец, заплясал в каменном круге, разбрызгивая во все стороны крохотные горячие искры, на тряпке перед Конаном оставалась только часть Майло, которую он к нему и подвинул.

— Гр-р-р?

— Да, все твое, ешь, — махнул рукой киммериец, устраиваясь полулежа на расстеленной мехом вверх кожаной куртке.

Некоторое время в ночной тишине слышен был только треск костра да чавканье и урчанье Майло, чье лицо в бликах пламени казалось варвару еще страшнее: чуть не каждый миг оно непроизвольно искривлялось все той же злобной гримасой, а меж длинными белесыми ресницами горели красные волчьи огоньки, словно искорки случайно запрыгнули в зелень его глаз, да так и остались там… Закончив трапезу, он схватил кувшин с пивом и живо выхлестал остаток, при этом вылив на себя чуть не с половину, чем раздражил и без того не слишком веселого спутника.

— Спать ложись, — буркнул варвар, вытряхивая из мешка шерстяное покрывало и швыряя его товарищу. — Только подальше от меня.

Майло кивнул, поднял покрывало и удалился с ним вглубь орешника, шагов за двадцать от варвара и костра. Вне дома он передвигался на удивление неуклюже — ноги его заплетались и подворачивались, будто состояли не из костей и мышц, а из тряпок.

— Тьфу! — в сердцах сплюнул Конан, приподнимаясь на локте. — А если я скажу тебе спать на дереве, ты полезешь? — крикнул он вслед и с интересом стал ждать ответа.

— Гр-р-р! Гр-р-р-р! Гр-p! — немедленно раздалось из кустов гневное рычание Майло, но сам он так и не появился.

Тогда киммериец решил вернуть его к костру иным способом.

— Слушай, приятель, — начал он неспешно и негромко, будто говорил сам с собой. — А что, сестра твоя Адвента и впрямь добра и красива?

Волоча за хвост покрывало, Майло вышел из орешника. Конан еще раз подивился его походке: обладая телом гибким и подвижным, а зрением кошачьим, двигался он как слон — не обходя преграды и круша по пути всю мелочь типа кочек, травы и веток. Так и сейчас: он своротил целый высохший куст, на вершине коего висело старое гнездо, и даже того не заметил. Приблизившись к товарищу на пару локтей, он присел на корточки и приложил руку к щеке, показывая свое восхищение добротой и красотой Адвенты.

— Ы-ы-ы… — судорожно кривя губы, промычал он, доверчиво глядя на киммерийца зелеными глазами, в коих уже не было красных угольков, а черной полоскою отражалась только тень ветви.

— Нергал тебя разберет, парень, — пробормотал Конан, отводя взгляд. — Сколько живу на свете — таких не видал…

Но Майло, кажется, вовсе не интересовало мнение варвара на его счет. Он хотел говорить об Адвенте.

— Ы-ы-ы! Ы-ы!

— Проклятие! — разозлился Конан. — Да что я знаю о ней? Только то, что твой отец рассказал…

— Ы-ы-ы… — замотал головой Майло.

— Вот именно! Он ее помнит шестилеткой, а сейчас ей сколько? Как мне — двадцать почти! — Варвар помолчал, с нарастающим раздражением слушая сопение спутника рядом и ругая себя за то, что не оставил его спать в орешнике. — Все прошлое — вздор и бред, забудь об этом, — наконец сказал он, снова укладываясь на куртку. — Надо думать, как вытащить девчонку отттуда… Хон Булла что-то толковал о двойнике. Мол, ублюдок Тарафивелло создал такую же Адвенту…

Майло хлопнул себя по колену.

— Родинка на левой коленке? И что? Откуда ты знаешь, что двойник без родинки? Нет, парень, сейчас об этом без толку говорить. Поглядим на месте…

Он умолк, уставившись в тьму небес, как будто выбирал из тысячи звезд одну — ту, которая укажет ему путь и осветит его… Сон не приходил; мысли были просты и ясны и не тревожили сердца, не задевали даже тех тончайших струн души, что настроены воспринимать будущее; в груди юного варвара царил полный покой, как в ночном городе, все ворота коего закрыты железом, а на углу каждой улицы стоит дозорный.

— Ты не спишь еще? — вдруг громко сказал он, всем телом поворачиваясь к спутнику.

Майло не спал. Он смотрел в том же направлении, что и Конан только что: на звезды, беспорядочно налепленные на черную ткань неба. Но в его взгляде была такая пустота, что в ней даже не отражались белые блестящие точки этих звезд — когда он опустил голову и варвар смог увидеть мертвые зеленые глаза, он едва не прогнал его от себя вовсе, как поступил бы с нелюдью. Но потом чутьем своим, всосанным с молоком матери, впитанным из самой земли, понял, что сие есть всего лишь предощущение скорой смерти, каковая и должна была настигнуть товарища его не далее как через половину луны… Нет, хон Булла напрасно верил в милосердие старой карги…

— Ты что-нибудь знаешь о прагиллах? — угрюмо спросил Конан, не желая смотреть в эти глаза, а потому снова ложась на спину.

— Ы-ы-ы! — утвердительно промычал Майло, холодными пальцами осторожно трогая Конанов локоть — так он просил поглядеть на него.

— Ну? — привстал варвар. — Знаешь, но не можешь сказать? Клянусь Кромом, парень, если не пробовать, так ничего и не получится. Ты…

— В-в-ос… ос-т-ток-х… — выговорил Майло, от усердия едва не вывернув челюсть.

— Живут на востоке, в городе Прагьяндо, — нетерпеливо закончил за него Конан. — Я тоже об этом слышал. А еще что?

— Об-р… о-о…

Увы, как Майло ни старался, больше он ничего не сумел сказать. Варвар разочарованно сплюнул, лег на бок и закрыл глаза.

— Ложись спать, — проворчал он спустя несколько мгновений, не слыша никаких звуков движения товарища. — С той стороны костра…

После беседы у подножия Карпашских гор спутникам более не удавалось поговорить: с рассвета и до самой темноты стремили они своих лошадей на восток, останавливаясь только на ночь и только на постоялых дворах — народу там всегда было вдоволь и никто не рассматривал Майло в упор, так что он вполне мог сойти за приличного человека. Тем не менее, лишь на шестой день пути они переехали границу Заморы и Турана, проходившую по хвосту Кезанкийских гор.

С первых же шагов по туранской земле, еще влажной после недавнего дождя, спутники ощутили величие простора ее, покрытого сплошь зеленым шелковым ковром молодой травы. Посреди бескрайней равнины тянулась широкая ровная дорога, похожая на оборвавшийся и потухший солнечный луч, и по ней-то во весь опор понеслись каурая и вороная, обгоняя скорую ночь и слабый ветер.

Небо только начало темнеть, когда огромная империя явилась им в лице хозяина трактира у дороги. В отличие от худосочных заморийцев сей почтенный муж был румян и толст и всеми подбородками, всеми щеками своими излучал добродушие и гостеприимство. Однако за постой и ужин он — ласково улыбаясь — потребовал не два золотых, как платили путешественники в Заморе, а все пять, чем привел экономного Майло в ярость. Рыча, он кинулся на толстяка, зубами норовя вцепиться в его шею, а цепкими пальцами выдрать черные завитушки с висков. Несчастный пронзительно завизжал, прощаясь с жизнью, ибо странный гость вмиг прокусил первую складку жира и уже ухватил вторую, но тут вмешался варвар. Отшвырнув товарища в сторону, он достал из кошеля хона Буллы (уже почти пустого) три золотых и сунул их оторопевшему и слегка побледневшему хозяину, обещая на обратном пути отдать остальное и заранее не собираясь обещание выполнять.

Пока хозяин, шепотом призывая Эрлика и пророка его Тарима хоть краем глаза взглянуть на подобное безобразие и бесчинство, таскал с кухни в зал всяческие яства и вина, путники уселись за стол и принялись обсуждать план дальнейшего пути. Конечно, говорил один Конан, зато Майло очень внимательно слушал. Его зеленые глаза, чуть потемневшие после недавнего покушения на жизнь хозяина, были устремлены прямо в синеву глаз киммерийца, зрачок в зрачок, что раздражало Конана, но вовсе не трогало его товарища. И потом, поглощая горячую, пышущую паром баранину, Майло не отводил взора, словно продолжая внимать речам друга, который давно молчал, как и он, занятый мясом и вином.

Когда за окном вовсю засверкали звезды, такие же яркие, как и в Коринфии, с трапезой было покончено. Рыгнув, Конан вытер жир с губ и подбородка рукавом куртки, допил вино из кубка и оглядел небольшой зал трактира.

Только сейчас, сытый и спокойный, он заметил, что здесь почти никого не было. Трое слуг в холщовых передниках лениво переругивались между собой, не обращая внимания на посетителей. В неосвещенном углу сидел оборванный старик, седовласый и горбатый — то ли местный нищий, то ли странник, волею судьбы забредший в плодородный и равнодушный сей край. На столе перед ним стояла лишь полупустая бутыль с какой-то вонючей бурдой — варвар издалека учуял омерзительный кислый запах — и более ничего. У стены за спиной Майло пили пиво, закусывая его лепешками и сыром, два крестьянина, чьи темные обветренные лица были сумрачны и безучастны; у ног их поскуливал большой белый с черными подпалинами пес, скорее от голода, чем от скуки полизывая грязный затоптанный пол.

Да, праздник нынче был только у них двоих. Конан мельком посмотрел на свой заставленный блюдами и бутылями стол, пожал плечами и перевел взгляд на Майло, чьи острые зеленые глаза шарили по залу с обычной злобой.

— Хей! — негромко окликнул его варвар, опасаясь, что тот сейчас выберет жертву и вновь бросится в бой.

Но Майло не слышал. Кусая ногти, он продолжал обозревать помещение до тех пор, пока широкая ладонь Конана не закрыла ему весь вид. Тогда он вздрогнул, с силой оттолкнул руку варвара от глаз своих, и, набрав полную грудь воздуха, вдруг резко, пронзительно вскрикнул, вложив в этот крик и негодование, и обиду, и вопрос.

— Проклятие! — прорычал киммериец, не ожидавший бунта. — Клянусь Кромом, приятель, как-нибудь мне придется заткнуть тебе рот вот этим!

Он поднял огромный кулак, благоразумно не поднося его слишком близко к Майло, и с мрачной ухмылкою прибавил:

— Попадись ты мне парой лун раньше…

Затем, не обращая более никакого внимания на спутника, он поднялся, сгреб со стола все кости, подошел к псу и высыпал сие королевское угощение прямо перед его носом. Крестьяне замерли на миг с набитыми ртами, тупыми коровьими глазами глядя на варвара; пес же не выразил ни благодарности, ни удивления, ни радости — он только походя, небрежно, лизнул руку дающего и спокойно принялся грызть кости.

— Все верно, парень, — бормотнул Конан, отходя к лестнице, ведущей на второй этаж — там для него и Майло давно были приготовлены лучшие, по утверждению хозяина, комнаты. — Наплюй на всех и живи как живешь…

Варвар зевнул. Глаза его уже слипались, и расслоившиеся носки старых сандалий то и дело задевали края ступеней: после долгой дороги без отдыха и сытной трапезы он хотел сейчас только одного — спать…

…Напрочь забыв про Майло, Конан свернул в короткий темный коридор, толкнул первую попавшуюся дверь, и, сквозь пелену дремы узрев там широкую тахту, с места бухнулся на нее, в последний момент вдруг вспомнив горячие быстрые руки Сигны, ее стон и всхлип…

В следующее мгновение он уже храпел, разом окунувшись в теплый черный туман сна…

Пробудился Конан в середине ночи от страшного шума, сотрясавшего весь дом. Здесь смешались и визг, и крик, и рев, и вой, и еще что-то — знакомое ему с детства — вроде звериного плача и стона.

Сначала он решил, что сии странные звуки есть продолжение того сна, который только что привиделся ему и был мерзок и страшен, но, едва прислушавшись, разобрал вдруг во всей этой какофонии рычание Майло, забытого им внизу. Тотчас в воображении его возникла скорбная фигура хона Буллы, и черные глаза с невыразимой печалью и укором уставились на юного варвара, не сумевшего уберечь его сына от мучительной смерти…

Взревев, Конан мигом слетел с тахты, при этом немного не рассчитав расстояние и коленом с маху треснувшись об дверь, выскочил в коридор, оттуда на лестницу, а с лестницы, двумя прыжками через все ступени, в общий зал, где глазам его открылось нечто невообразимое.

Хозяин трактира, трое его слуг и прежние посетители, к коим за это время прибавился еще один, сдвинув к стенам все столы и лавки, стояли полукругом и вопили что было сил, потрясая кулаками и подпрыгивая на месте. Охваченные безумным азартом, все они смотрели в центр зала, где в обнимку с огромным черным медведем плясал Майло.

Хмыкнув, киммериец остановился, сунул меч обратно в ножны.

— Давай! Давай!

— Дави его!

— Жми!

Мигом позже Конан понял, что товарищ его вовсе не пляшет, как это могло показаться сначала, а борется со зверем всерьез. Щегольская шелковая рубаха его на спине была разодрана надвое, и из прорехи виднелось окровавленное тело со следами медвежьих когтей; концы длинных белых волос, тоже обагренные кровью, мотались из стороны в сторону всякий раз, когда человек пытался головой отбить морду зверя, разевающего страшную пасть у его шеи — зубы медведя клацали, не доставая плоть, и он дико ревел, тряся башкою и притоптывая на месте.

Несмотря на то, что бойцы оказались почти одного роста, шансы их были, конечно, неравны. Майло рвался и извивался в могучих лапах зверя, тогда как тот стоял без движения и только сдавливал противника все крепче и крепче. Но в тот момент, когда публика уже открыла рот для разочарованного вздоха, человек вдруг крутнулся вокруг своей оси и выскользнул из тисков медведя как медуза из руки. Отскочив на шаг назад, он, не теряя и мига, тут же снова бросился на врага, да так резко, что едва не сшиб его в ряды зрителей. Разъяренный рев перебил шквал воплей; черной тучей медведь накрыл Майло, лапами захватывая его голову с висков. Конан сплюнул — пора было спасать приемыша доброго хона Буллы, пока и в самом деле он не погиб мучительной смертью… Но только он подался на пол-локтя вперед, как товарищ его опять спас себя сам, вцепившись в распяленную пасть зверя и пальцами закрутив верхнюю его губу. Заверещав от боли, косолапый выпустил человека и мешком рухнул на пол, на мягкий и широкий свой зад.

Варвар похолодел: он отлично знал, что таков был обманный прием хитрых медведей, коих в Киммерии он имел счастье навидаться. Но Майло — он не мог об этом знать и сейчас наверняка поддастся на уловку зверя, подойдет ближе, уже расслабившись… И на сей раз Конану пришлось убедиться в том, что он недооценил товарища. Только черная туча с места опять метнулась на него, как он подпрыгнул и ногами обхватил мощный торс противника, руками крепко прижав его огромную башку к своей груди.

Зрители, в экстазе визжа, воя и прыгая, не замечали того, что сразу увидел киммериец: Майло старался не завалить зверя, а разодрать его. Уклоняясь от жутких желтых клыков, сам он то и дело норовил впиться зубами в его шею, щеку, лапу… Когда он на мгновение оказался лицом к Конану, тот с отвращением узрел прилипшие к губам его клочки черной шерсти, вымазанные в крови. С другой стороны, рассудил варвар, у Майло не было никакого оружия, у зверя же — и клыки и когти…

Старый знакомый — белый пес — лежал у самых ног киммерийца и равнодушно смотрел на схватку. Иногда, в наиболее волнующие моменты, он поднимал морду и порыкивал, почему-то попадая в унисон рычанию Майло, но в общем был безучастен, в отличие от своих хозяев: их смурные рожи пылали, выражая попеременно всю гамму низменных чувств (в полном соответствии с душевным воспитанием), а тусклые прежде глаза лихорадочно сверкали, и в них легко читалась мольба кровавого исхода драки — дабы потом было о чем рассказывать в деревне.

То же и остальные зрители. Физиономии их побагровели до цвета томата, а разинутые рты и выпученные глаза показались киммерийцу много отвратительнее злобной гримасы Майло. Белый пес был с ним совершенно согласен: на мгновение лишь Конан встретился с ним глазами и с удовлетворенной ухмылкою увидел в них отражение собственных ощущений. Он хотел наклониться и погладить умную псину, но в этот момент вдруг раздался дикий рев публики, нечто вроде звериного утробного рыка, обычно означающего кровавый конец зрелища, и варвар с тревогой перевел взгляд на бойцов.

Майло одерживал победу. Медведь валялся на спине, судорожно дергая задними лапами и тщетно пытаясь сбросить с себя человека. Дикий же приемыш доброго хона восседал на нем верхом, пальцами вцепившись в его пасть, а зубами в шею. Сладострастное рычание товарища заставило варвара передернуться от некоего гадливого чувства, которое всегда посещало его при виде магов и колдунов — этой нечисти, человеческих отбросов. На долю мига мелькнула в голове его мысль: а не оборотень ли этот самый Майло? Но он тут же забыл о ней, ибо печальные глаза хона Буллы давно уже ответили на сей вопрос…

Смачно сплюнув на пол, Конан вразвалку подошел к бойцам, в глубине души немного жалея о том, что придется прервать столь захватывающий поединок; затем, ногой упершись в мохнатую черную тушу, хрипящую и мелко, отчаянно дрожащую, он ухватил Майло за руку и за волосы, рывком отодрал его от медведя и — швырнул в публику, которая тут же зашлась в негодующем визге.

— Нергалово отродье… — пробурчал Конан, легко вытягивая из общей кучи стол и лавку и усаживаясь. — Хей, хозяин! А ну, волоки сюда вина! Разбудили, собаки…

При первых же звуках его сильного, чуть хрипловатого голоса все смолкли; экстаз растаял в душном воздухе трактира в один лишь миг; слуги кинулись убирать зал, не столько смывая, сколько размазывая по полу звериную и человечью кровь; хозяин поспешил на кухню за вином, а кровожадные посетители быстро ретировались, уверившись в том, что зрелищ более не предвидится.

Конан отыскал глазами Майло. Забившись в самый темный угол, тот зализывал свои раны длинным розовым языком и казался вполне удовлетворенным — во всяком случае до сих пор варвар не замечал на его лице такого спокойствия и сосредоточения…

Поверженный противник его, глухо рыча, пытался перевернуться набок, измазанной в крови шкурой пачкая только что вымытый вкруг него пол. На мгновение лишь Конан встретился с ним взглядом, но сейчас же отвернулся: смертная тоска была в маленьких глазках зверя, и ясно было, что дух его медленно, но верно отлетал уже на медвежьи Серые Равнины…

Сердце варвара почему-то сжалось. Он плеснул в чашу аргосского, залпом выпил и тут же налил еще.

— Киммериец?

— Ну? — ответил Конан, не поднимая головы.

— Я тоже.

На лавку против варвара бухнулся черноволосый крепкий парень, одетый в грязную, пропахшую потом рвань, прорех в которой было больше, чем самой материи. От правого глаза его к левому уху тянулся глубокий уродливый шрам, пересекая крупный нос и обе щеки, так что лицо казалось сшитым из двух половинок.

— Бодал, — представился он и приветливо выдвинул вперед тяжелую челюсть, и без того выпиравшую как ступенька.

— Из мурохов?

— Ну, — Бодал ловко сцапал бутыль с аргосским, сунул узкое горлышко в рот и зачмокал, довольно щуря светлые голубые глаза.

Повадками своими он напоминал скорее заморийца или шемита, но по виду был точно сыном сурового Крома.

— Пей, киммерийская рожа, — усмехнулся Конан. На дорогах своих он редко встречал соплеменников, а потому даже такому — ободранному и грязному — был рад.

— А ты из канахов? — Вылакав половину, парень с любопытством оглядел резкие черты Конана.

— Ну.

— А одет как кхитайский принц… — невпопад заметил Бодал и скептически покосился на свои лохмотья. — Клянусь Кромом, друг, и я знавал лучшие времена… Помню, лет этак десять назад…

— Болтлив не в меру, — строго осадил его Конан и покачал головой — точно так, как это делали старики в Киммерии.

Парень обиженно смолк.

— Попади ты в такую заваруху, — проговорил он мигом позже, — я б на тебя поглядел… — Бодал осторожно коснулся кончиками пальцев шрама на носу. — Ты, канах, молод и…

— Моя молодость — не твоя забота, — отрезал Конан, забирая назад свою бутыль с аргосским. Он хотел было еще добавить пару слов о старинном законе Киммерии, гласящем: «убивай лишь в честном бою», и — для сравнения — о медведе, коего притащил сюда и позволил растерзать забавы ради именно он, этот мурох, но тут вдруг услышал из уст соплеменника слово, заставившее сердце его учащенно забиться, а дыхание на вздох замереть. — Что ты сказал? — Конан поднял на парня синие холодные глаза и, следуя его молчаливой просьбе, переправил бутыль с аргосским опять на его сторону.

— Ублюдок прагилл две луны вытряхивал из меня печень, — повторил Бодал. — Увидел, как я гну железные прутья толщиной в твою руку, канах, и возжелал сделать двойника моего — вроде как для охраны. Но я-то уже догадался к тому времени: он хотел создать целое войско таких. Ха! Три сотни Бодалов, вооруженные до зубов, подходят к вратам…

— Что за прагилл? — снова перебил Конан словоохотливого муроха.

— Почелло Одноглазый из Прагьяндо. Есть такой городишко на востоке, за Кхитаем. Не слыхал?

Ни одна черта рубленого лица варвара не дрогнула.

— Там селятся восточные маги, — терпеливо пояснил Бодал. — Их орден враждует и с Черным Кругом, и с Алым Кольцом, и вообще, кажется, со всеми… Прагиллы — оборотни, Нергал их забери, и людей в таковых обращают… — Он помолчал немного, обдумывая, стоит ли доверять такие тайны незнакомцу, но все же продолжил: — Для обычного человека сие — медленная смерть. Этот белобрысый, что моего медведя задрал, тоже из обращенных. Кромом клянусь, канах, бедняк встречался с прагиллом и чем-то не понравился ему… Хотя, — Бодал хмыкнул, — попробуй такой твари понравиться.

Взгляд Конана непроизвольно переместился на Майло, все еще урчащего в своем углу.

— Точно тебе говорю, — тоже обернулся мурох. — Я видал таких в вонючем Прагьяндо. Мне самому повезло: за две луны в темнице я наслушался всяких баек от тех, кто провел там полжизни, и понял, что прагиллы, во-первых, близоруки (ну, то есть плохо видят вдали), а во-вторых, будучи оборотнями, боятся серебра. Худое зрение-то его мне ни к чему, а вот что касается серебра… У меня в ухе давно был запрятан небольшой рубин — я и сменял его на серебряную монетку у парнишки с улицы… — Бодал покачал головой, припоминая, и улыбнулся, отчего лицо его, обезображенное шрамом, перекосилось, — А когда мой одноглазый снова вытащил меня из подвала и начал колдовать, я резанул его по виску ребром монеты… Он отключился, а я и был таков. Но другие… Дай-ка еще вина…

Конан молча подвинул ему вторую бутыль с аргосским, допил вино из своей чаши и встал. Синие глаза его, заблестевшие отчего-то словно искристые льдинки на снегу, потемнели до фиолетового; прямые черные брови сошлись у переносицы.

То, что еще накануне казалось странным и смутным, сейчас прояснилось, а потому от него требовалось одно: действие. Он отлично помнил, что через шесть сотен локтей здешняя дорога расходится надвое, и правый ее луч ведет как раз к реке Капитанке, по берегу которой можно дойти до самого моря Вилайет…

Свистнув Майло, варвар хлопнул по плечу удивленного Бодала, швырнул на стол золотой, справедливо полагая, что соплеменник распорядится им сам, и, взглянув последний раз на издыхающего медведя, вышел из трактира.

— Он всегда на тебе?

Конан ткнул кончиком хлыста в большой серебряный медальон с изображением светлого бога, висевший на груди Майло под рубахой.

— Ы-ы-ы!

Получив такой твердый ответ, киммериец ненадолго задумался. Казалось бы, сие объясняло тот странный случай, когда прагилл Тарафинелло с легкостью обратил в камень здоровых и сильных мужчин, но так и не смог справиться с двенадцатилетним Майло. Но с другой стороны, серебро носили многие — у него самого на указательном пальце левой руки красовался огромный перстень, похищенный у одного шадизарского купца. Значит ли это, что и он неподвластен чарам колдуна? Вряд ли. Орден, враждующий и с Черным Кругом и с Алым Кольцом, не продержался бы и трех дней, если б его адептов можно было уничтожить столь простым способом…

Решив отложить этот вопрос до встречи с ублюдком Тарафинелло, варвар пустил каурую вскачь и вскоре уже весь отдался лихому пролету по дороге, освещаемой ровным светом луны. Сейчас он не думал ни о чем; голова его была пуста и легка словно гнилой орех, но он по опыту знал, что иной раз отсутствие всякой мысли есть лучшее лекарство от душевных болезней, к каковым он относил и долгие размышления. Что Майло? Что Тарафинелло? «Нет ничего важнее радости жизни, и если уметь наслаждаться ею, то ничто не сможет поколебать душевного равновесия. Есть небо и земля, есть солнце и луна, а более для счастья человеку ничего от богов не надо — остальное он добудет сам».

Подобные умные мысли киммериец не выдумал, а лишь воспроизвел — да и то не головой, а ощущениями. Ловкач Ши из славного города Шадизара поведал ему их, важно при этом задирая острый подбородок. После выяснилось, что и не он был автором сих философических идей, а некий Блахат — бывший султаналурский мудрец, а ныне шадизарский нищий, за кружку доброго пива готовый поделиться с любым малой толикой обширных своих знаний.

Конан был не согласен лишь с первой частью, где говорилось о радости жизни. Он лично знал массу способов испортить кому угодно эту самую радость, о чем и заявил тогда Ловкачу Ши, оскорбив его до глубины души. Но в том, что от богов ему ничего, кроме неба, земли, солнца и луны, не надо, он не сомневался и на миг. Вот и теперь, стремительно мчась вдоль берега блистающей под лунным светом Капитанки, он жаждал действия, одного только действия — земля и луна у него уже были.

Конан оглянулся на Майло, который скакал почти вровень с ним. Та безумная скорость, и встречный сильный ветер, и гонка звезд над головой не тронули его душу волной восторга и пресловутой радости жизни. На лице его не отразилось и доли тех чувств, что испытывал варвар. Пожалуй, он вообще ничего не чувствовал, ибо лишь обычная злобная гримаса искажала тонкие черты его, а без нее лицо Майло можно было назвать просто маской, белой, равнодушной и жуткой.

Что может быть хуже бесчувствия? Отвечая сам себе на сей странный вопрос, Конан сплюнул — плевок его сразу улетел далеко назад — и пришпорил каурую.

К рассвету спутники благополучно достигли моря Вилайет и теперь стояли на берегу его, задумчиво вглядываясь в голубовато-зеленую гладь, на коей уже сверкал первый робкий солнечный луч. Ветер — свежий, пропитанный солью, рыбой и запахами разных стран, утих, лениво шевеля гривы лошадей, чьи копыта вязли в желтом сыроватом песке; ночь быстро светлела; звезды в серой выси гасли одна за другой, и белесые облака медленно плыли над морем, по пути соединяясь в тяжелую мокрую тучу.

Конан стащил с бока каурой дорожный мешок, достал из него хлеб и сыр.

— Ешь!

Майло вмиг проглотил свою долю и снова замер с отрешенным выражением белого красивого лица.

— Зачем ты убил медведя? — спокойно спросил варвар, не глядя на товарища.

— Ы-ы-ы! Ы-ы! — пояснил Майло, рукой ударяя себя в исполосованную когтями зверя грудь.

— Надо было? Кому?

— Ы-ы-ы-ы! Ы-ы!

— Тебе и отцу? Не понимаю.

Майло упал на колени и начал быстро выводить на песке буквы.

— Нет уж, приятель, — сурово промолвил Конан. — Ты словами скажи, а написать любой дурень сумеет.

Тонкие губы спутника его дрогнули, силясь улыбнуться, но получилась опять та же гримаса, и киммериец раздраженно сплюнул в песок.

— Об-о-о… — раскрыл рот Майло. — Обх-о-о-о… Гр-р-р…

— Понял только «гр-р», — махнул рукой Конан. — Ладно, пошли за лодкой.

…Короткое время спустя они уже сидели в большой прочной лодке, взятой за десять золотых у здешнего рыбака. Майло, рыча и шипя, попробовал сторговаться за пять, но невозмутимый бородач сказал, что с Острова Железных Идолов на его памяти еще никто не возвращался, и он должен взять именно десять, чтоб потом на них купить новую лодку. На это даже дикий товарищ варвара не смог возразить.

Спутники проплыли не больше полусотни локтей, когда из-за горизонта, наконец, показался белый край огненного ока Митры. И в тот же момент они увидели остров. Он чернел вдали пока только точкой, но туча висела именно над ней, словно заранее предупреждая людей о будущей буре в этом богами забытом месте.

Размеренно поднимались и опускались весла в сильных руках гребцов; острый нос лодки рассекал темно-голубую воду легко и бесшумно, словно огромная рыба.

Сидя на влажной скамейке рядом с Майло, киммериец заметил вдруг, что светлые волоски на его руках потемнели и стали вроде как гуще. Он снова вспомнил слова соплеменника Бодала: «Этот белобрысый тоже из обращенных. Кромом клянусь, канах, бедняк встречался с прагиллом и чем-то не понравился ему…» Еще бы он ему понравился… Вцепиться зубами в горло прагиллу и вообще остаться живым возможно только в легенде или байке. А впрочем, гад Тарафинелло придумал для парня наказание пострашнее смерти… Медленно, медленно, в течение без малого тринадцати лет Майло превращался в зверя на глазах отца, и тот ничем не мог ему помочь…

Он честно пытался: лет семь назад опять навестил старую каргу и униженно испросил прощения для неразумного сына своего. К ужасу его, колдунья была удивлена тем, что пророчество ее сбылось. Оказалось, что она вовсе не желала того и сказанное в гневе не считала за настоящее. Хон Булла пробыл у нее два дня. За это время она выяснила место пребывания Адвенты и принадлежность Тарафинелло к ордену прагиллов — восточных колдунов; более старуха ничего не сумела сделать…

— Ы-ы-ы! — радостно осклабился Майло, осторожно касаясь локтем спутника.

— Ну, остров, — проворчал варвар. — И что теперь?

Они и в самом деле приближались к Острову Железных Идолов. Он все еще был точкой, но уже не едва заметной, а жирной, с хорошо видимыми очертаниями. Конан тряхнул черной спутанной гривой, завязанной в конский хвост, и налег на весла. Чуткий Майло незамедлительно последовал его примеру.

…К полудню, когда литые тела обоих гребцов были покрыты потом, а кожа на ладонях стерлась до крови, лодка подошла к самому острову. Закатав штаны, Майло первым соскочил в воду и одним резким сильным рывком вытянул судно на мель. Потом вдвоем они втащили его на каменистый берег, обмотали цепь вокруг вросшего в землю валуна и, прихватив мешки с остатками снеди, пошли вглубь, не забывая осматриваться по сторонам.

Если хотя бы треть всех легенд об Острове Железных Идолов была верна, следовало каждый миг быть настороже.

Напряженно вглядываясь вдаль, Майло вдруг замычал и дернул варвара за рукав, указывая пальцем на скалу, по которой шла красно-серебристая рябь, сверкающая под солнцем, отчего камень казался залитым кровью.

— Тьфу! — раздраженно сплюнул Конан. — Это миаргирит, и ничего больше.

— Ы-ы-ы?

— Руда, — коротко объяснил варвар, продолжая ход.

Между тем они почти поднялись по пологому склону на невысокий холм, откуда через десяток шагов им открылась странная, жутковатая и в то же время завораживающе прекрасная картина. На всем пространстве, что лежало в круге холма, чернели развалины древних дворцов, когда-то великолепных, а ныне жалких, зияющих темными пастями бывших залов. Обломки лестниц торчали с боков, как зубы неведомого чудовища; мрамор их был теперь не бел, а грязно-желт, иссечен ливнями и ветрами, изъеден временем словно гигантским жуком. Посередине круга, куда сквозь дыру в туче падал тонкий и яркий солнечный луч, находился большой квадратный зал, уставленный ровными рядами фигур в доспехах. Конан машинально положил руку на эфес меча, но в тот же миг понял, что сие не было войско, а те самые железные идолы-демоны, чьи черные души к ночи выведет из сна Ужас.

Где-то здесь находился и замок прагилла Тарафинелло, невидимый сейчас человеческому глазу. Варвар с сомнением посмотрел на спутника, ибо его он не мог считать пока человеком, но Майло явно видел не более его самого.

— Ы-ы-ы… Ы-ы.

— Сейчас пойдем, — хмуро буркнул Конан, последний раз окидывая взглядом всю картину с высоты.

Даже в светлое время от созерцания этих развалин в душе рождалось неприятное, тягостное чувство. Кажется, кроме них двоих, тут все было мертво — одни камни, снова камни и меж камней тоже камни… Ни птиц, ни животных, а оттого и ни звука, кроме далекого плеска волн моря Вилайет… Конан поглядел на тучу, повисшую прямо над островом, но пока что не делавшую попыток вылить на него дождь, и начал спускаться. Им предстояла нелегкая работа: как-то отличить мертвых демонов от Спящих, и последних выкинуть в море.

— Ы-ы-ы! — сердито покачал головой Майло, словно услышав мысли киммерийца.

— Дотащим как-нибудь, — ухмыльнулся Конан, сам не особенно уверенный в том, что они успеют за оставшиеся полдня, перетаскать Спящих отсюда к морю. К тому же они наверняка были очень тяжелые.

— М-х, — успокоеннно мыкнул Майло.

От подножия холма спутники, не замедляя шага, пошли к центру круга, и через сотню локтей достигли огромного квадрата, где на цветной мозаике пола тускло поблескивали железом идолы. Они стояли в два ряда по всем четырем сторонам зала, действительно похожие на войско, ожидающее приказа повелителя. Пустые глаза были устремлены вверх, рты — одна лишь узкая прорезь без губ — чуть приоткрыты; ржавчина, местами покрывавшая железные тела, напоминала пятна проказы; на руках у каждого Конан насчитал только по четыре пальца, непременно сжатые в кулак.

Вообще с первого взгляда, да и со второго тоже, идолища эти ничуть не казались страшны — в другое время и в другом месте варвар только посмеялся бы над их грозным видом, но — не здесь. Звериное чутье до сих пор никогда не подводило его, а сейчас от напряжения у него свело скулы и колючий холодный ручеек пота потек по позвоночнику. Демоны. Мертвые или Спящие, но это были демоны. Конан кожей чувствовал мрак их черных душ, навечно или пока пребывающих в забвении…

— Ы-ы-ы-ы… — тоскливо замычал вдруг Майло за его спиной. — Ы-о!

От неожиданности вздрогнув, варвар оглянулся.

Грусть в глазах песнопевца Агинона с раннего утра тревожила сердце юного Тито. Вот и сейчас, вполуха слушая дядин рассказ о северной стране Ландхаагген, он видимо страдал, ерзая в кресле и громко, тяжко вздыхая.

Песнопевец, однако, словно не замечал уловок племянника. Описывая нынешние красоты этого некогда холодного снежного края, он даже позволил себе несколько длинных многозначительных пауз, как бы предлагая юноше насладиться его повествованием, и Тито вынужден был с притворным восхищением качать головой, дабы не обидеть невниманием горячо любимого дядю.

«Из тьмы в день, из снега в цвет, из смерти в жизнь — такова была воля богов, и она истина есть…» Этими словами Агинон завершил, наконец, свой рассказ и потянулся за чашей с аквилонским вином, что в отсутствие столика стояла прямо на полу у ног песнопевца.

— Мой Титолла, мой Титолла… — со вздохом промолвил он. — Ну, о чем ты хочешь спросить меня? О той звезде, которая видна только осенью? Ее зовут Инихамбия, а путь ее… Путь ее…

Он замолчал вдруг, захваченный какой-то невеселой мыслью; уставив глаза в пустоту, замер так на долгие мгновения.

— Нет, дядя, погоди. — Юноша умоляюще заломил руки. — О звезде я успею расспросить тебя — потом, а теперь… Прошу тебя, разреши мне задержаться дней на пять или даже шесть! Ты сам говорил, что мы еще не занимались Стигией и Черными Королевствами, и…

— Ты поедешь завтра же, — спокойно, но твердо сказал песнопевец. — Время не терпит суеты, а я не терплю нарушать обещания. Я обещал твоему отцу отправить тебя домой не позднее последнего дня этой луны, так что, будь добр, ступай сейчас паковать вещи.

При последних словах голос его все же немного дрогнул, и Тито, уловив это, воспрял духом.

— Мне так хочется побыть с тобой еще, — жалобно сказал он. — Ну почему я должен уезжать? Работы у отца мало — он сам говорил, что моя помощь ему совсем не нужна…

— Ступай паковать вещи, сынок, — повторил Агинон, не глядя на племянника.

Тито медленно встал, сразу нарушив гармонию маленького мирка этой комнаты, где вдоль стен грудами лежали дядины рукописи, старинные свитки, манускрипты и книги. Высокая гибкая фигура юноши полностью закрыла от песнопевца и без того вялый свет ночника, отчего седина в волосах его стала серой и слилась с цветом туники. Тито вздохнул, жалея оставлять его сейчас одного, но все-таки двинулся к двери.

— Не забудь забрать свое сочинение о высокой поэзии, милый. Я сделал там кое-какие пометки — дома посмотришь.

— Я не успел спросить у тебя о смысле жизни…

— Ты и сам знаешь ответ на этот вопрос.

— Инихамбия очень красивая звезда, дядя…

— Да, сынок. Ступай.

Юноша потоптался на середине комнаты, не зная, как еще остановить время. Все вопросы, что крутились в его голове постоянно, улетучились без следа, и сказать было решительно нечего. Уже делая следующий шаг, он вспомнил о дядиных записях, кои закончил читать нынче ночью.

— Скажи королю Конану… Скажи, что и я хотел бы быть с ним и с Майло тогда… на Острове Железных Идолов и…

— Не мучь меня, милый. Ступай скорей.

— Я долго не увижу тебя? — спросил Тито, с невыразимой любовью и грустью взирая на дядю, который, кажется, за этот день постарел на несколько лет — так тусклы были его красивые темно-зеленые глаза, так глубоки морщины у глаз и рта, так слаб голос.

— Да…

— Но ты напишешь мне?

— Да…

Понурив голову, Тито побрел к выходу, но у самой двери опять остановился.

— И все-таки в чем же смысл жизни, дядя?

— В жизни, милый, — ответил песнопевец Агинон и в первый раз за этот вечер тихо рассмеялся.

Существо, которое всего несколько мгновений назад было человеком и звалось Майло, в отчаянии разевало рот, протягивая к варвару длинные руки свои, покрытые густым темным волосом. Грудь, изрезанная когтями медведя, но бывшая все же обыкновенной человеческой, тоже заросла; чистое свежее лицо стало морщинистым, дряблым и вытянулось вперед; ноги искривились, а тонкий стан раздался в ширину не меньше чем на пять ладоней. В общем, то был уже не человек, но еще не совсем зверь.

Конан содрогнулся, когда он сделал к нему шаг.

— Стой там! — приказал он хриплым от потрясения голосом, борясь с желанием немедля отсечь голову монстру.

Его простая варварская натура не понимала и не принимала таких превращений, но ум — он разобрался во всем сразу: Майло оставалось жить немного, и смерть должна была стать для него избавлением, ибо по изощренной задумке Тарафинелло перед концом своим он оборачивался чудовищем, противным самому себе. Странно, что Конан не подумал о том раньше, — ведь и мурох Бодал предупреждал его…

— Ы-ы-ы! Ы-ы-ы-o! — завопил монстр и вырвал клок шерсти из груди. — Ы-ы-о-о!!! Ай-ло-о-о! Ай-ло-о-о!..

— Майло? — догадался киммериец. — Ты остался прежним Майло?

— Ы-ы-ы! — затряс головой тот, подтверждая.

— Проклятие! — В бессильной ярости Конан пнул ближайшего идола, оказавшегося неожиданно легким, а потому с грохотом и звоном рухнувшего на пол. Растерянность — чувство незнакомое и чуждое по самой сути своей — затмило ум варвара. Кто может знать теперь, что этот урод сделает в следующий миг, в следующий вздох? Не вопьет ли в шею спутнику подросшие уже клыки? Не вонзит ли когти в глаза?

Ужас, льющийся из зеленых глаз Майло, отвечал: нет. Страшный вид его обещал: да.

— Уйди, — глухо сказал варвар после недолгого раздумья.

— Ы-ы-ы!..

— Уйди!

Злоба так и клокотала в могучей груди Конана, хотя он никак не мог уразуметь, что именно его злит. Не Майло же, который скорее был жертвой ублюдка Тарафинелло, чем действительным монстром…

Сплюнув так смачно, словно выплескивал из себя сгусток этой злобы, киммериец врезал кулаком в лоб идолу, что стоял рядом с ним и таращил пустые глаза, и — взвыл от резкой боли. Эта железная кукла оказалась совсем не такой легкой, как та, повергнутая им чуть раньше. От удара она даже не шелохнулась, а когда человек снова — уже осторожнее — пихнул ее ладонью, то ощутил вдруг едва заметный ответный толчок, нечто вроде прыжка сердца за ржавым панцирем…

Конечно, у демона не могло быть сердца, но зато было то, что возрождало организм к временной жизни — то есть дух. Он мог дышать, а значит, он не мертвый, а только спящий… Значит…

Вот как отличить Спящего демона!

Способный к быстрой перемене чувств, Конан радостно осклабился и вновь обратил взор на Майло. Тот стоял не двигаясь, не спуская с товарища умоляющих глаз, так что даже суровая душа юного варвара смягчилась — лишь на миг. Затем он опять нахмурился, отвернулся.

— Ы-ы-ы…

— Заткнись, приятель, — пробурчал Конан. — Кромом клянусь, когда мы найдем Нергалово отродье Тарфанелло, я заставлю его сделать тебя человеком. Но пока — попинай-ка этих ублюдков. Как я — видишь?

Он толкнул еще одного идола, и тот повалился на пол с тем же грохотом и звоном, что и первый. Следующий оказался тяжелым — живым.

Майло быстро сообразил, что от него требуется, и, проворно побежав по ряду, начал косить демонов направо и налево, действуя при этом не одними руками, а и ногами тоже. Вдвоем они за короткое время отделили Спящих (их было всего восемь), которых затем по одному поволокли к морю, пыхтя от напряжения. Оба — и Конан, и Майло — здоровые и очень сильные, они едва могли оторвать идола от земли за башку, не говоря уж о том, чтобы взвалить его себе на спину. Может быть, сам Ужас окутывал собратьев своих, утяжеляя их до веса каменной колонны, дабы не дать людям дотащить их до моря и выкинуть туда?

Как бы то ни было, но к закату огненного ока Митры — его лучи весь день обходили остров стороной, ибо туча висела как висела — спутники утопили восьмерых Спящих в голубых водах Вилайета. Оставалась одна забота — найти замок Тарафинелло и его самого.

После того как последний Спящий упокоился на дне моря, спутники омыли теплой водою потные тела свои и сели на вершине холма, откуда хорошо был виден почти весь остров. Сейчас оставалось только ждать: скоро заходящее солнце высветит замок злокозненного прагилла, где вот уже тринадцать лет томится в заточении несчастная Адвента, и тогда-то наступит самая длинная ночь в жизни Майло — ночь, могущая стать концом его, но и началом тоже…

То потрясение, какое испытал Конан при виде оборотня, улеглось в его душе. Сидя на холодной лысой земле, давно позабывшей и запах и цвет травы, юный варвар мыслил не о нем, не о предстоящей схватке с Тарафинелло, но о дорогах своих, что вели его к богатству и славе часто в обход. Так, наверное, попадал он в истории, похожие на эту: ничего — кроме возможной гибели и потом вечной прогулки по тропам Серых Равнин — не сулящие. Будь у него в запасе время, он вернулся бы в гостеприимную хонайю и взял у хона Буллы золото за спасение его детей, но — времени на такие пустяки у него не имелось вовсе. В конце концов, все золото мира ждет, когда Конан приберет его к рукам, и размениваться на мелочь просто глупо.

Так успокаивал варвар свою расчетливую натуру, не желавшую ни в чем участвовать задаром.

Майло, уже успевший где-то подхватить блох в свою густую шерсть, не думал ни о чем. Выкусывая мерзких насекомых, он тоже поглядывал на древние развалины, меж коих вот-вот должен был проявиться замок прагилла, но не чувствовал при том ни привычной уже злобы, ни страха, ни волнения. Даже встреча с сестрой не могла поколебать абсолютного спокойствия оборотня. К ночи клыки его стали острее — вот это он ощущал отлично — и рот из-за них уже не закрывался плотно; нос превратился в подобие хоботка; суставы рук и ног распухли, но не болели ничуть, а ногти на ногах выросли и загнулись так, что сандалии пришлось скинуть еще в зале идолов. Огромный человек, сидящий рядом, с отвращением косился на него, хотя и ничего не говорил. Майло уже плохо помнил, кто это, как его имя, но зато не чуял в нем врага и оттого сидел спокойно — как и положено товарищу и спутнику.

Но вот солнечные лучи сверкнули, наконец, меж тучей и землей ярко и яростно, напоследок озаряя каждый валун и булыжник, каждый выступ в скале и каждую щель, и перед тем как погаснуть — огромное, верхушкой достигающее тучи, блестящее яйцо белого мрамора, вросшее в камень по самую почти середину.

Хмурясь, Конан смотрел на чудо сие, не понимая только одного: где было это яйцо раньше? Сейчас он ясно видел его стоящим в пяти-семи шагах от зала железных идолов, как раз на пути к морю, по коему и тащили они выявленных Спящих. Как тогда они смогли пройти сквозь такую громаду? Неужели же замок Тарафинелло всего лишь морок, а на деле его не существует вовсе?

Киммериец поднял с земли сухую палку, невесть каким образом оказавшуюся в этом мертвом царстве, и ею подтолкнул сидящего рядом оборотня.

— Хей, парень… Пора.

Майло глухо заурчал, затряс жуткой башкой своей, поднялся. Сейчас он был уже много шире прежнего — и в плечах, и в груди, так что рубаха его лопнула по всем швам, белыми ошметками совсем не прикрывая тела. Волчьи лапы, торчащие из штанин, нетерпеливо скребли землю, ожидая от спутника не шага, но прыжка, а длинные, висящие ниже колен руки мелко дрожали, то ли алкая жертвы, то ли в предчувствии собственной смерти. Монстр передвигался на двух лапах (хотя уже делал попытки встать на все четыре), и чрезвычайно быстро, то подскакивая, то спеша рысью, не забывая облаивать замок своего главного врага Тарафинелло. Скуля, он нарезал круги перед варваром, который шел широко и скоро, но не бежал и бежать не собирался. Оба они уже ощущали в воздухе витающий Ужас, только оборотень не мог и не умел бороться с его волей, что проникала во все поры, впитывалась в мозг, разрушая и затуманивая его, а человек и мог и умел.

Сжав зубы, Конан угрюмо шагал по склону холма, нотой по развалинам, тоже окутанным зыбкой, леденящей кровь пеленой, переступая обломки мрамора и камни, к этой огромной глыбе, в наступившей ночи казавшейся всего лишь тенью тучи. Чем ближе подходил он, тем тяжелее становились ноги; он поднимал и передвигал их все так же размеренно и часто, но пот уже выступил на лбу от страшного напряжения — ему казалось, что всякий шаг он отрывает свою ступню вместе со всем островом и волочет его следом за собою к замку прагилла. Ужас, встретивший яростное сопротивление человеческой души, опутал тело, стеснил дыхание, застил глаза. Оборотень, бодро скакавший впереди варвара, явно не ощущал того же — скаля клыки, между которыми пузырилась слюна, он махал плетьми волосатых рук, призывая спутника поторопиться, но, кажется, забыл уже саму цель похода.

Шагах в тридцати от замка Конан остановился. Всполохи света, пробегавшие иной раз по гладкой поверхности яйца, были обычного происхождения — то есть лунное сияние, как и солнечное до того, проходило к острову сквозь ту же дыру в туче, и сие немного успокаивало растревоженное сердце. Лишь сейчас варвар заметил, что весь путь от вершины холма до логова прагилла он не отпускал эфеса верного своего меча, сжимая его так крепко, что пальцы онемели. Усмехнувшись, он вытянул меч из ножен, махнул рукой Майло, веля ему отойти в сторону, и двинулся к замку.

Пока он не видел не то что входа, но и того, что могло бы обозначать вход. Ладонью скользя по холодному мрамору, Конан надеялся нащупать щель, в которую мог бы всунуть острие клинка и отжать дверь, но — ничего, ни единой зазубринки или шероховатости не царапнуло его кожи. Он обошел вокруг яйца дважды, к концу второго прохода чувствуя ярость и изнеможение, и уже собирался мечом подкапывать основание его, как вдруг услышал взвизг Майло.

Возбужденно подпрыгивая на месте, оборотень таращил на спутника зеленые мутные глаза свои и длинным кривым пальцем тыкал в мрамор, будто хотел показать нечто необыкновенное и важное. Конан подошел к нему. И в самом деле, на блестящей поверхности — примерно на уровне плеч варвара — извивалась нарисованная углем ехидна размером с кошку. Глаз ее, вылезший из орбиты, сужался кверху, и этим острым углом явно направлял руку незваного гостя…

— Кром… — прорычал Конан, чьего огромного роста не хватало на то, чтоб увидеть или нашарить пальцами искомое.

— Ы-ы! — Майло легко коснулся плеча киммерийца желтым кривым когтем. — Ы-ы-о-о…

Объяснив таким образом свой план, оборотень бухнулся на четвереньки между спутником и стеной замка. Конан с сомнением оглядел его широкую спину, перевитую канатами мускулов, с выпирающими буграми лопаток, ступил на нее сначала одной ногой — Майло даже не дрогнул; затем, сбросив с себя куртку и заплечный мешок, поднял и вторую ногу — Майло даже не дрогнул. Спустя вздох пальцы варвара коснулись холодного шарика, вделанного в стену до половины и похожего на бородавку на теле мраморного чудовища, крепко обхватили его, повернули… В один только миг земля разверзлась под Майло, открылась большая черная яма, и оба товарища провалились во мрак, сырой и зябкий, не успев и вскрикнуть…

Сколько времени продолжался этот полет, Конан не сумел бы определить. Может быть, день, а может, два — во всяком случае, он помнил точно, что несколько раз засыпал и даже видел сны, в коих грезилось ему прошлое — далекое и близкое, — а также будущее, но оно весьма смутно, за пеленою, сотканной из золотых и серебряных звезд… (Проснувшись, он не мог поручиться, что вообще видел это самое будущее, да и было ли теперь оно для него? Куда летит он во мраке? Где завершит полет? Или сие есть коридор, ведущий к Серым Равнинам?)

Но и такие мысли не трогали сердца юного варвара. Он замерз, потому что ветер дул постоянно, сильно, навстречу ему. В полудреме он подтянул колени к груди, руками обнял себя, и в этой позе летел еще долго, изредка вспоминая о Майло, но сразу отвлекаясь иною думой, призрачной, нелепой, вялой.

Внезапный яркий свет ослепил его, вырвал из вязкого тумана забытья; а вслед за тем — всего-то долей мгновения позже — он с головой ушел под воду, едва не захлебнувшись от неожиданности.

Вряд ли то были Серые Равнины. Эта мысль, пришедшая первой и бывшая вполне здравой, успокоила и даже рассмешила Конана. Конечно, на Серых Равнинах нет рек, озер, морей и наузов (если верно говорили старики в Киммерии), и посему он — жив и очень — очень! — голоден.

Пробкой вылетев на поверхность, он завертел головой в поисках берега, узрил желтоватую полоску, видимую пока что размыто из-за пелены в глазах, и поплыл к ней, тревожась за верный свой меч. Его надо было немедленно вытереть насухо, а потом смазать, иначе ржавчина покроет его, как панцирь железного идола… Конан уцепился рукой за мраморный окаем науза (он понял уже, что плавает в наузе), подтянул тело, легкое в воде и тяжелое в воздухе, рывком перевалился на пол. Теперь, не теряя времени на отдых и обсушку, следовало осмотреться и заняться мечом.

— Ы-ы-ы…

Услышал киммериец знакомое мычание, согревшее душу быстрее, нежели тело согрела бы теплая меховая куртка. Обернувшись, он увидел Майло, который его путем вылезал сейчас из воды, скользя когтями передних лап по гладкому мрамору. Выглядел он плачевно: если не считать того, что обращение уже почти завершилось и несчастный был теперь все же зверем, а не человеком, он пробыл под водою немногим дольше варвара, а потому едва дышал, со свистом и хрипением выбрасывая из себя мокроту. Шерсть его намокла и прилипла к телу, отчего бугры мышц сразу выделились; в зеленых глазах, мутных, с растекшейся точкой зрачка, читались ясно обреченность и снова понимание происходящего с ним и вообще; острые уши дрожали, прижимались к голове, торча над затылком как два рожка.

Конан наклонился, ухватил товарища под мышки, с удивлением ощутив его неимоверную тяжесть, и вытянул на мраморный пол. Пока Майло отфыркивался, тер лапами морду, жалобно поскуливая, киммериец оглядел помещение. Был ли это зал замка-яйца Тарафинелло, определить сейчас казалось невозможным. Никаких признаков живого тут не наблюдалось. Совершенно пустой громадный прямоугольник с неким возвышением у противоположной наузу стены освещался снопом искр, горящим под потолком в каждом из четырех углов. Как они там крепились, Конан видеть не мог, так как высотою зал был куда больше всех тех, что приходилось ему видеть прежде: едва ли тройка слонов, вставших друг на друга, достигла бы потолка, даже если б верхний слон вытянул хобот. Подняв голову, дабы рассмотреть снопы искр, варвар обнаружил огромную черную дыру прямо над наузом — по всей вероятности, они вывалились сейчас именно оттуда.

Ничего пока не понимая, Конан толкнул оборотня концом ножен, веля встать и идти за ним, и направился к возвышению — ему показалось вдруг какое-то движение за ним.

— Ы-ы-ы-о! — встревоженно сказал Майло, обгоняя товарища. — Ы-ы-о!

— Ну? — Киммериец остановился.

— Ы! Ы! Ы!

— Проклятие! — разозлился Конан. — Почему это ты должен быть впереди?

— Ы! — настаивал монстр. — Ы! Ы! Ы-ы-ы-o-o! Ы-о-о!

С вывороченных губ его на пол капала слюна, желтая и тягучая; когти скребли шерсть на груди; в глазах отражалась фигура киммерийца, многократно уменьшенная, но от этого не менее грозная. Как в зеркало посмотрев на себя в мутную зелень Майловых глаз, Конан махнул рукой, позволяя спутнику идти впереди него. Про себя он решил, что оборотень хочет первым найти ублюдка Тарафинелло и перегрызть ему, наконец, глотку, и таковое желание счел похвальным и вполне понятным — он и сам предпочитал расправляться с врагами собственной рукою, не привлекая посторонних. Интересно, знает ли прагилл о произведении чар своих, что идет сейчас вперевалку на кривых, поросших густой шерстью лапах по мраморному залу? Помнит ли о нем? Приятно ли ему будет сдохнуть от клыков его?

— А вот и ты, красавчик! — Низкий бархатный голос сразу ответил варвару на первые два вопроса.

Майло словно стал выше ростом, узрев врага. Спина его выпрямилась, плечи расправились, и он чуть не полностью закрыл от Конана небольшую фигурку прагилла. Слава Крому, который не забыл беспокойного сына своего: только киммериец хотел сделать шаг в сторону и хорошенько разглядеть ублюдка, как тут же вспомнил слова хона Буллы, велевшего ему прятаться за Майло, чтобы не обратиться в камень подобно бедным наставникам парня. Вот почему он требовал пропустить его вперед… Конан благодарно посмотрел в затылок товарища, покрытый поредевшими и свалявшимися белыми волосами, первый раз хваля себя за то, что не прогнал его тогда, в зале с железными идолами, обнаружив ужасное его превращение… Но все-таки кто он — зверь или человек?

— И кто же ты теперь? Зверь или человек?

Конана передернуло оттого, что ублюдок повторял его мысли вслух.

— Гр-р-р… — ответил Майло, не двигаясь с места.

— Не понимаю, — Тарафинелло с сожалением покачал головой. — Увы! Еще раз — увы! Но я ждал тебя, красавчик. Кольцо принес?

В мгновение варвара прошиб холодный пот, стоило прагиллу напомнить про кольцо. Где оно? Если в его мешке — то он остался у подножия мраморного яйца, а если в мешке Майло — то вот он висит у него на плече… Нет, кажется, все-таки у Майло…

— Думаю, что принес, — не услышав ответа, ублюдок успокоил себя сам. — Ты отдашь мне его, да? Я знаю, ты умный… О-очень умный… Ты не захочешь умирать в муках. Я обещаю тебе смерть приятную и скорую, но только отдай сначала кольцо…

Замерев за спиной Майло, ставшего недвижимо между ним и Тарафинелло, варвар едва не выдал себя язвительным смехом: прагилл явно боялся его товарища, видимо, памятуя о том, как он еще ребенком чуть не перегрыз ему глотку. Недаром не решался просто отобрать кольцо, а пытался выторговать его.

— Что же ты молчишь? Ах да, я и забыл, что ты не умеешь говорить… — Прагилл хихикнул. — А твоя сестрица умеет, и совсем неплохо…

При этих словах Майло, бессмысленным взором сверливший врага, вздрогнул всем телом, как будто вспомнив об Адвенте, и Конан за его спиной неминуемо был бы раскрыт, если б и он не вздрогнул от того же одновременно с товарищем.

— Хочешь посмотреть на нее? — между тем продолжал издеваться Тарафинелло. — Погоди немного, она сейчас подойдет. А пока послушай: твой дед, отвратительный и гнусный колдунишко, барон Дамарлик, украл у меня магическую формулу, на основе коей я намеревался создать свой собственный город, похожий на Прагьяндо. Проклятый вор! Он понятия не имел, для чего она нужна!.. — Низкий ровный голос прагилла зазвенел — он явно нервничал, вспоминая обиду. — С помощью ее он попытался вывести новую породу лошадей!!! О, грязный недоумок… Громкий титул, известное имя, а за всем этим — тупой и невежественный крестьянин, чернь! Конечно, из его затеи ничего не вышло, а формула пропала. Навсегда! И я решил отомстить… Я прибыл в Немедию под видом знаменитого туранского астролога, способного предсказать судьбу целого колена на сто лет вперед. Ах, как я был несчастлив, узнав о безвременной гибели мерзкого барона… Да, красавчик, твой дед упал с лошади и разбился, когда тебе едва исполнилось три года. Великолепный план мести сорвался! Но — у меня оставался ты. Пусть он не знал тебя и знать не желал, но в тебе течет его кровь, дорогой Майло (потому-то мой взгляд и не смог превратить тебя в каменную куклу). Сначала я травил тебя издалека… Ты был капризен и раздражителен, а твой глупый приемный отец приписывал сие недостатку воспитания. Потом… Потом я хотел сделать с тобой еще кое-что, но тут родилась Адвента… Она была нужна мне больше, чем ты. Родинка в форме звезды на левом колене означает для истинного прагилла многое: богатство, славу, власть… А в соединении с кольцом старой карги все возможности увеличиваются вдвое — нет, втрое! Причем совсем не обязательно иметь родинку на своем собственном колене — достаточно постоянное присутствие рядом такого человека…

Я с самого начала повел себя неверно… Для успеха предприятия Адвента должна была полюбить меня. Неважно как — как отца, как супруга, как брата… Ну, поскольку ей было всего-то шесть лет, то значит, как отца… Опять увы! Я слишком напугал ее в тот вечер, когда обратил в камень пятерку твоих учителей и разбил башку тебе самому! К тому же я украл ее! Даже в столь юном возрасте она отлично это поняла… И вот настала пора моего мучения. Она не желала ни говорить со мной, ни смотреть на меня; она не брала от меня гостинцев и подарков, хотя я дарил ей такие вещи, какие глупый хон при всем своем богатстве не смог бы ей купить! Она… Фу! Даже теперь мне трудно говорить о тех тяжелых годах. Да-да, годах! — Тарафинелло не на шутку разволновался.

Конан, у которого уже затекло все тело от неподвижного стояния за спиной оборотня, с любопытством слушал рассказ прагилла, в то же время размышляя, каким образом достать его с этого места. Расстояние между ним и Майло составляло едва ли короткий шаг, но от Майло до ублюдка было никак не меньше тридцати.

— Если б мне надо было просто сломить ее волю! — воскликнул вдруг он после паузы. — Я мог бы показать ей себя истинного, то есть в образе такого же зверя, как ты сейчас (разницу понимаешь? вот-вот, я могу снова стать человеком, а ты — нет!); я мог швырнуть ее в науз, полный омерзительных существ вроде змей и крокодилов; наконец, я мог разорвать на ее глазах тебя, тем более что ты для меня давно мертв! Я мог сломить ее волю! Но — не раб требовался для успеха, а друг…

Тарафинелло опять замолчал, то ли обдумывая что-то, то ли вспоминая былое. Конан не видел его лица, а потому опасался даже вздохнуть во время паузы.

— Кстати, Майло, — словно очнулся прагилл. — Как тебе понравился мой коридор смерти? Я сам придумал его! Ты знаешь, где мы сейчас? Нет, не на Острове Железных Идолов… Ты пролетел всю ночь и весь день, и оказался в моих чертогах, что находятся за морем Запада, прямо против Пустошей Пиктов! Так что я еще сократил твое пребывание в мире сем — тебе осталось дня три, не боле… Надеюсь, ты не боишься смерти? Не надо! Я — не боюсь. Я к ней всегда готов! Была у меня одна история — опять же с твоим гнусным дедом. В юности я украл у него серебряный медальон с изображением Митры (вот уж глуп был!), а он за это проломил мне голову секирою. Конечно, я умер, но — не навсегда. Потом, когда очнулся, оказалось, что барон забрал обратно свой медальон и уехал, оставив меня истекать кровью… Так что смерть я видел и готов к ней — каждый миг и каждый вздох! Не всякий прагилл таков, а я — таков! — Хвастливый ублюдок засопел, ожидая то ли похвалы, то ли восхищения от оборотня, но, конечно, ничего такого не дождался.

— Ну а теперь… Теперь ты увидишь то, чего так жаждет твоя пока живая душа! Хох!

Прагилл, до этого не повышавший голоса, так крикнул свое «Хох!», что даже каменно-неподвижный Майло вскинул морду и зарычал, а Конан не вытерпел и быстро выглянул из-за его плеча. Да, Тарафинелло был точь-в-точь таков, как и описывал его хон Булла: невысокий и тощий, с черными густыми волосами, с маленькими глазами и ртом и огромным красным носом. Только зубы его, вопреки утверждению старика, были не желты и кривы, а белы и ровны. Он торжественно смотрел вверх, на дыру в потолке, из коей выпали Конан и Майло, и варвар непроизвольно оглянулся, следуя его взору. Не увидев там ничего особенного, он снова повернул голову к затылку Майло.

— Хох, — спокойно повторил прагилл.

И вдруг оборотень задрожал всем телом; из глотки его вырвался стон; он подался на шаг вперед, но опять замер, не переставая отчаянно скулить.

Более не в силах удержаться, Конан осторожно высунулся.

К счастью его, близорукий прагилл, не зная о его присутствии, взирал только на Майло, явно польщенный и удовлетворенный выражением ужаса на его морде. А рядом с ним… Рядом с этим безобразным Тарафинелло варвар увидел девушку, чья красота поразила его в самое сердце. Хотя он никогда не видал ее прежде, он догадался сразу, что то была Адвента. Хрупкое нежное создание, она покорно стояла по левую руку прагилла, большие печальные глаза устремлены в никуда; черные волосы ее, такие же прямые, как были у Майло, струились по узким плечикам, ниспадая до полу; высокий чистый лоб прорезала видимая даже издалека морщина — следствие долгого заточения и одиночества души.

— Хох! — еще раз сказал Тарафинелло, довольно ухмыляясь, и тут взгляд его упал на киммерийца.

Ни боги, ни демоны, ни чародейское искусство не наделяют человека смертоносным взором — иначе все живое на земле давно превратилось бы в камень или в прах. В пергаментах, кои бережно хранят стигийские маги Черного Круга, писано: «Умей глазами своими убить, но помни — каждая жизнь, отнятая тобою так, унесет мгновение жизни твоей… и храни искусство в себе, не деля его попусту с другими…»

Уже второй миг своего взгляда, направленного на дерзкого варвара, Тарафинелло наполнил смертью, но за долю до этого мига Конан метнул в него свой меч, сам полностью спрятавшись за Майло, который, будто сразу поняв происходящее, постарался стать как можно шире. Его явно тянуло к Адвенте, но и товарища он бросить не мог: мысль сия, только промелькнув, согрела сердце Конана…

…Меч вошел в грудь прагилла по самую рукоять, как раз в тот момент, когда смертоносный взгляд его коснулся варвара. Захрипев, Тарафинелло повалился на пол, забрызгав кровью белое платье удивленной, но совсем не испуганной Адвенты. Если б все не было так страшно, то стороннему наблюдателю стало бы смешно: балахон ублюдка при падении задрался, обнажив тощие кривые ноги, а изо рта выскочила челюсть, оказавшаяся не настоящею, а поддельной. Но клинок в его груди — самый что ни на есть настоящий клинок — нес смерть, и сие вряд ли располагало к веселью…

Варвару повезло больше: только рука его, бросавшая меч, окаменела — налилась внезапной страшной тяжестью и болью и потащила его к полу. С трудом удержавшись на ногах, он, по привычке не задерживая мысль на собственных ранах, двинулся к возвышению, на коем возлегал поверженный Тарафинелло — свой верный меч он не хотел оставлять в груди ублюдка.

— Ы-ы! Ы-ы-о-о! — с протестующим воплем Майло побежал за ним.

Но едва Конан — а в следующий же миг и оборотень — ступил на мраморную ступень, как она треснула и разломилась надвое (видно, прагилл был не большой мастер на выдумки), открыв под собою черную смрадную яму, куда они и рухнули. На сей раз никакого коридора не было — была каменная коробка, пропускавшая воздух через крошечное, не больше птичьей головки, отверстие в стене. Оно же давало узникам и свет. Еды и воды не было вовсе — да и кто мог позаботиться об этом… Разве что Адвента, если, конечно, она знала обо всех каверзах Тарафинелло.

Зато по свету можно было определить время, поскольку он был либо лунный, либо солнечный, и Конан каменной рукой своей делал пометки на полу, хотя и сам не смог бы объяснить, зачем: вряд ли они теперь смогут выбраться отсюда. Майло, по словам ублюдка, осталось не больше трех дней, а киммериец и вовсе терял силы с каждым вздохом. Казалось, камень, что висел на его плече вместо руки, высасывал из него кровь по капле, потому что он становился все тяжелее, а Конан все слабее.

Минул день, наступила ночь. Варвар, изредка забываясь тяжелым сном, все остальное время посвящал планам спасения из каменного плена. Он перебрал в уме десятки способов, но ни один из них не был реальным. На исходе ночи он сказал Майло:

— Я понял, почему ты убил медведя. Один приятель в Шадизаре говорил мне, что оборотень может снова стать человеком, если выпьет звериной крови…

— Ы-ы-ы-ы… — подтвердил тот.

— Только младенец поверит в такую чушь, Майло…

— Ы-ы-о-о-о… Ы-ы… Ы-ы-ы…

— Клянусь Кромом, парень, я бы сам заколол хоть полдюжины медведей, если б ты тогда стал… Тихо! Слышишь?

Майло помотал башкой.

— Мыши здесь, что ли…

Конан приподнялся на локте, внимательно осмотрел пол и стены коробки: ровная гладкая поверхность камня не могла бы укрыть и муравья. Он снова лег, отмахиваясь от легкого прикосновения когтей товарища.

— Ы-ы-ы-о…

— Нет, я слышал, — упрямо сказал варвар. — Мне никогда ничего не кажется!

— Ы-ы-ы! Ы-ы-ы-о!

— Что ты увидишь в эту дыру кроме клочка неба? Проклятие… Вот уж не думал отправиться на Серые Равнины из клетки…

— Ы-о-о-о?

— Как бы я хотел? Да просто — в бою. И чтоб враг был сильный, а не ублюдок вроде Тарафинелло. Меч на меч, кулак на кулак, глаза в глаза. Старики в Киммерии толкуют, мол, только так нужно уходить из мира… Тогда Кром будет с твоей душой и там, на Серых Равнинах. А в общем, я готов и из клетки… Это я уже сам думал: какая разница, как ты уйдешь, если ты не будешь при этом ни скулить, ни просить пощады, а посмотришь смерти в ее черные глаза прямо и спокойно…

— Ы-ы-ы…

— И ты готов так? Я знаю.

Он хотел добавить еще, что рад иметь в товарищах его, Майло, но снова смолк, показывая оборотню ладонь, прижатую к губам.

На этот раз и Майло услыхал тихий, почти не отличимый от ночной тиши шорох, доносящийся сверху — будто кто-то шаркал там по полу туфлями. Но не успел он высказать свое предположение, как знакомый, хотя и сильно искаженный камнем голос прогрохотал:

— Отдай кольцо!

— Прах и пепел! — пораженно выдохнул варвар. — Тарафинелло!

— Отдай кольцо, говорю!

— А ты отдай мой меч! — рыкнул Конан вверх — ему казалось, что голос слышится оттуда. — Гарпинас! — добавил он издевательски.

Бессмертный прагилл помолчал, видимо, только теперь обнаружив, что смертоносный взгляд его не поразил человека, потом заорал во все горло:

— Твоя железка торчит у меня между ребер, гость! Выйдешь отсюда — возмешь ее сам! Но сначала пусть Майло отдаст кольцо!

— Ы-ы-ы-ы! — протестующе затряс башкой оборотень. — Ы!

— Он отдаст! — перевел киммериец по-своему, намереваясь выйти любым путем, а потом забрать у Тарафинелло и Адвенту, и свой верный меч.

— Обманешь — станешь камнем! — предупредил ублюдок, и сразу после этих слов потолок начал медленно отъезжать в сторону, открывая яркий свет.

Конан дернул Майло за лапу, впервые прикоснувшись к нему со времени зала железных идолов, и сунул ему свою левую руку, быстро шепча:

— Сними с меня этот перстень и заставь его проглотить! И про свой медальон не забудь! Скорее!

Затем он метнулся в самый угол, укрываясь от взгляда прагилла и про себя предлагая благому Митре хоть раз свершить доброе дело и вразумить его товарища сделать все как надо.

Майло зажал его перстень в когтях, порылся в своем мешке и достал золотое кольцо Адвенты.

— Ты где? — поинтересовался Тарафинелло. Голос его уже звучал как прежде и по сравнению с только что издаваемыми воплями казался тихим. — Э! Где ты?

— Гр-р-р… — ответил оборотень, прыгая наверх.

Если медальон и его перстень не удавят прагилла, им с Майло все-таки придется отправиться на Серые Равнины… Эта мысль не пугала варвара, да и не могла испугать. В тайной надежде, что его сейчас видит Кром, он презрительно сплюнул в квадрат света на полу — света, которого нет в царстве мертвых… Но что будет с Адвентой? Что будет с хоном Буллой?

Конан представил себе полные тоски и скорби глаза старика, потерявшего в своей жизни все, а теперь еще и сына, и возблагодарил богов за то, что здесь, в плену прагилла, они с Майло скованы одной цепью — а это значит, что он выйдет отсюда только вместе с ним (или не выйдет вовсе), и хону Булле не в чем будет упрекнуть гостя.

Слушая возню наверху, варвар едва сдерживал себя, чтоб вслед за товарищем не выпрыгнуть в зал и… Нет, если Тарафинелло еще в силах, более Конан ничего не успеет — только выпрыгнуть… Он надеялся на Майло, на его силу и ловкость — то единственное, что может освободить их от туманов Серых Равнин…

Мысли в голове киммерийца начали путаться, как будто прагилл и его опутал колдовскими чарами: тягучая дрема вдруг сдавила виски, веки стали тяжелыми, будто у железного идола. Он встал, забыв о том, что Тарафинелло может увидеть его и обратить в камень, и сделал шаг в квадрат света, дабы посмотреть, что творится в зале над его головой.

Тишина, наступившая внезапно, насторожила. Дрема, отступая, унесла с собою его злость, раздражение, бывшие вялыми и для истинного варвара бессмысленными. Он снова стал собою: огромное тело его, сильное и гибкое, метнулось к стене тенью, слилось с ней, как и тень сливается с тьмой, а чуткий слух стал ловить малейшие колебания воздуха. Спустя всего миг он услышал чье-то дыхание там, наверху — тихое, хриплое, тяжелое… Это мог быть Майло, но мог быть и Тарафинелло.

Злость — уже не вялая, а настоящая, разгорячившая кровь в один вздох — взбурлила в груди. Он ухватился здоровой рукой за край стены и, не задерживаясь и на долю мгновения, резко подбросил тело вверх…

…Кто из них был мертв, а кто жив — с первого взгляда понять было нельзя. И Майло, и ублюдок прагилл, оба залитые кровью, лежали на мраморном полу в паре локтей друг от друга и не двигались. Конан с подозрением посмотрел на тощее тело Тарафинелло, действительно до сих пор пронзенное мечом, и подошел все-таки к Майло.

Морщинистая кожа на морде оборотня тряслась всеми складками; клыки, вымазанные в крови, уменьшались и уходили под губы; шерсть исчезала, обнажая чистую белую кожу тела; с треском выпрямлялись кости; колтун на голове распрямлялся, светлел, превращаясь в прежние длинные прямые волосы.

На глазах Конана оборотень снова становился человеком, но это не могло еще успокоить варвара: он отлично знал, что перед смертью оборотни всегда принимают свой первоначальный вид, и посему снова и снова всматривался в изменяющиеся черты товарища, вслушивался в хрип его дыхания (там, в каменной коробке, он слышал именно его дыхание), ладонью проверял на его шее тепло вены.

Вдруг Майло открыл глаза — зеленые и прозрачные, без обычного злобного огонька — и посмотрел на киммерийца.

— Ы-ы-о… — еле слышно прошептал он. — К-кыо-н-нан…

— Кром! — Сердце варвара замерло на вздох, а потом снова забилось — быстро и горячо. — Повтори, что ты сказал!

— К-ко-она-н-н… — с усилием произнес Майло и попробовал улыбнуться.

Улыбка вышла жалкая, кривая, но Конан и такой не видал прежде на его устах. С надеждою поглядев на почти что человеческое уже лицо товарища, он полою куртки вытер кровь с его шеи и рук — кожа на них висела лохмотьями — и обернулся на Адвенту.

Девушка стояла у возвышения, кое служило здесь троном, и безучастно взирала на мертвого Тарафинелло, сейчас уже более похожего на зверя, чем на человека. Брата, похоже, она не узнала, потому что на него не обращала внимания вовсе.

— Хей, Адвента! — Низкий сильный голос Конана разнесся по залу и эхом улетел в дыру над наузом, — Ты двойник или настоящая?

Как всякий варвар, он говорил то, что в данный момент думал; Адвента же от его вопроса вздрогнула, подняла брови и с удивлением посмотрела на него.

— Двойник? — Серебристый голосок ее соединился с эхом Конанова рыка. — Что это — двойник?

Словно пробуждаясь от долгого и крепкого сна, девушка хлопала густыми длинными ресницами, и бледные щеки ее постепенно розовели. Вот она с ужасом отшатнулась от трупа прагилла, после смерти покрывшегося черной курчавой шерстью, вот перевела взор на брата, что менялся с каждым мигом, становясь все более человеком, самим собой…

— Майло! — звонко вскрикнула она вдруг, протягивая к нему тонкие руки.

Конан хмыкнул и отвернулся. Женщины всегда превращают простую встречу в балаган… Сейчас наверняка начнет рыдать, причитать, целовать новообретенного братца…

Подойдя к Тарафинелло, который перед смертью весьма предусмотрительно закрыл глаза толстыми веками, варвар выдернул меч из его звериной бугристой груди, выпустив наружу целый фонтанчик темно-фиолетовой его крови. При этом он обнаружил, что и с него спали чары прагилла — правая рука снова была из плоти и крови и снова держала рукоять меча уверенно и крепко. Что ж, иного Конан и не ждал. Наклонившись, он тщательно вытер клинок о балахон Тарафинелло.

— Ты знаешь, как выбраться отсюда? — хмуро вопросил он Адвенту, не оборачиваясь.

— Да. Надо опуститься на дно науза — там есть кольцо…

Конан быстро сунул меч в ножны, подошел к Майло и легко поднял его. Глаза юноши были закрыты, но не так, как у мертвого прагилла — сын доброго хона всего лишь спал, измученный не только последними жуткими для него днями, но всей жизнью своей. Судя по умиротворенному выражению его красивого чистого лица, с коего совсем уже исчез налет зверя, душа его впервые, наверное, познала истинный покой, окунулась в простое, поднялась к высоким небесам, где нет места ни ужасу, ни мраку…

Осторожно опустив Майло на окаем науза, Конан отцепил от пояса ножны, положил их рядом с товарищем и прыгнул в воду.

Как и говорила Адвента, в мраморное дно действительно было вделано кольцо. Киммериец поостерегся дергать его сейчас, когда брат с сестрой еще в зале. Вынырнув, он дал знак девушке спуститься в науз, а сам стащил туда же Майло, предварительно зацепив ножны за его руку. Даже прохладная вода не разбудила его товарища: веки его не дрогнули, и лишь на бледно-розовых губах промелькнуло нечто вроде улыбки… Конан передал его в объятия Адвенты и снова нырнул ко дну.

Вода испарилась из науза за несколько мгновений, после чего воздух со всего зала начал стремительно втягиваться в дыру. Со свистом смерч подхватил и людей, втянул их в черную воронку свою, закрутил, понес по коридору смерти — в жизнь.

Этот полет показался варвару много короче первого, хотя на сей раз на руках у него был все еще спящий и совсем не легкий Майло, а за рукав цепко держалась испуганная, но мужественно молчавшая Адвента. Но теперь вязкая дрема, едва проникая в мозг, тут же улетучивалась снова, так что душа жила постоянно, каждый миг, то отдельно от тела, вспархивая куда-то ввысь (и немедля возвращаясь обратно), то в содружестве с ним. Никогда еще Конан не испытывал подобного. Может быть, он сумел бы даже заплакать, если б вспомнил Мангельду из племени антархов или шемита Иаву Гембеха…

Ныне они бродили в тумане Серых Равнин, а он — он опять жил, и если суровый Кром не будет против — он проживет еще долго, ровно столько, сколько надо для того, чтобы… Нет, не добиться богатства, власти и славы, как он желал всегда, а постичь некий смысл… Он даже не мог определить, смысл чего хотелось ему постичь. Пожалуй, то было не на уровне его настоящих мыслей, а таилось где-то внутри его, может, у сердца, а может, в глубине самой души.

Закончится полет, и Конан забудет об томлениях этих, а пока он летел, наслаждаясь высоким восторгом и свободой, чувствуя себя легким, почти невесомым…

…И опять они свалились в воду. За миг до этого киммериец выронил из затекших рук Майло, и тот упал далеко от него, но рядом с сестрою. Кажется, он, наконец, проснулся, потому что глаза его ярко блеснули — хотя, возможно, сие лишь показалось Конану, ибо то солнечный луч мог попасть на мокрые длинные ресницы товарища.

Осмотревшись, киммериец увидел, что то, в чем плавали они сейчас, мало напоминало прозрачную чистую воду науза и, по правде говоря, было обыкновенным болотом: с темной зеленовато-коричневой жижей и отвратительным запахом гнили. И в этом-то дерьме сидели они по самую грудь, с каждым следующим вздохом опускаясь все глубже и глубже.

Конан по достоинству оценил очередную шутку Тарафинелло, пожелав ему сгнить в царстве Нергала и желательно под хвостом самого хозяина. Сразу за тем он попытался выкарабкаться из трясины, вцепившейся в его тело сладострастно, но уж очень крепко и мокро. Но только он рванулся из нее, как тут же увяз еще больше. Одна надежда была на то, что он, как и брат с сестрой, находился с края болота, и мог дотянуться до ветки дерева, росшего рядом.

Адвента, держась за плечо Майло, все оглядывалась на варвара, одними глазами прося о помощи. На их стороне деревьев не было совсем, и оба они медленно, но верно утопали.

В отчаянии Конан снова дернулся к берегу, вытянув руку насколько мог, и на этот раз ему удалось ухватить длинную и тонкую, зато гибкую ветку. Осторожно, стараясь не дышать, он начал выползать из болота. Вздох спустя он понял, что это невозможно — ветка отдиралась от ствола вместе с корой, и на ней он мог только продержаться некоторое время на поверхности.

Спасение, которое казалось совсем близко, тоже было обманом. Поняв это, Конан едва не задохнулся от горячей волны ненависти к таким ублюдкам, как прагилл, — им мало уничтожить человека, они хотят еще сначала убить душу его…

Короткий вскрик в стороне Майло и Адвенты заставил его сердце болезненно сжаться. Он оглянулся и… И не поверил своим глазам.

На берегу, в ужасе заломив руки, стоял хон Булла и переводил взгляд с сына на дочь, потом опять на сына, опять на дочь… Обоих уже засосало до подбородков, так что несчастный отец мог сейчас помочь лишь одному из них — другого за эти долгие мгновения успело бы сожрать проклятое болото…

Конан понимал, что теперь повезло Адвенте (должно же и ей когда-то повезти). Конечно, хон Булла вытащит именно ее, как родную и любимую дочь… Он снова рванулся, не желая оставлять Майло трясине, и снова увяз еще глубже.

А старик в растерянности стоял на коленях перед болотом, теряя время, и все смотрел на сына, на дочь, на сына, на дочь… Оба молчали, оба не просили его ни о чем, а Майло и вовсе отвернулся, устремив взор в небо — голубое, высокое, чистое.

В ярости Конан плюнул в зеленую слизь, облепившую его тело, и, не желая более наблюдать эту картину, повернул голову к своему берегу. Вот и закончилась история оборотня — так, как и должна была, наверное, закончиться… Варвар тряхнул головой, прогоняя видение — чистое светлое лицо парня, первый раз за двадцать с лишком лет сумевшего сказать слово и улыбнуться…

Страшный вопль разорвал сплошную тишину, тревожимую только хрипом утопающих. Вздрогнув, варвар оглянулся.

— Майло!!! — дико крикнул старик и протянул руку сыну.

— Она была двойником, — сказал Майло, отпивая туранского красного. — Я понял это, когда Тарафинелло надел ей на палец кольцо — лицо ее исказилось… как мое всегда раньше… А он захрапел в злости и… И в этот-то момент я и прыгнул на него с твоим перстнем, Конан, и с моим медальоном… Вот и все. А ты, отец, как узнал, где мы?

Хон Булла, за время их отсутствия устроивший под своей грушей уютную беседку с глубокими креслами и круглым низким столом, тяжко вздохнул.

— По твоим несчастным наставникам, мальчик, — с грустью произнес он и подвинул бутыль Конану. — После вашего отъезда я велел вытащить их из подвала и поставить внизу, в общей комнате. Два дня назад все они рассыпались в прах… (о, Митра, какая же страшная гибель!). Я понял, что вредитель Тарафинелло уничтожен, и поспешил вам на помощь. Всю дорогу до моря Вилайет я — по очереди с Бобо, моим слугой — гнал лошадей без остановки, потому и успел.

— Представляю, как вы с Бобо суетились на берегу, торгуя лодку, — засмеялся Майло, наклоняясь и прижимая голову к плечу отца.

Конан, допивая вторую бутыль туранского, вольготно сидел в своем кресле и, разморенный сытной едой и жарким солнцем, жмурил глаза. Беседа отца и сына мало занимала его сейчас — история кончилась, а значит, и его интерес к ней испарился. Он разом припомнил все события, усмехнулся последнему: хон Булла, вытаскивая железного идола из моря, нечаянно уронил его, и тот с грохотом покатился по камням. А когда встревоженный хон подбежал к нему, то увидел, что нос у демона откололся, ибо все его железо проржавело насквозь…

По предложению Майло все Спящие были извлечены из моря и разбиты на мелкие куски. Может быть, теперь мореходы не будут обходить стороной Остров Железных Идолов? Хотя там остался еще Ужас…

— Мне жаль Адвенту, — пробормотал старик, опустив голову.

— То не Адвента, — терпеливо повторил Майло. — Я думаю, что моя сестра давно умерла… Помнишь, Конан, что говорил ублюдок? Она не пожелала полюбить его, а без этого все его планы оказывались пустым вздором. Она стала не нужна ему…

— Бедная девочка. — Глаза старика наполнились слезами. — Ей дали счастливое имя, но обрекли на страшную жизнь… Я, я во всем виноват.

— Ты ни в чем не виноват, — Майло взял руку отца, поднес ее к губам. — Я очень люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, мальчик.

Конан тяжело вздохнул, отворачиваясь. Не лучше ли сейчас взять бутыль туранского и пойти к Ильяне? Красавица с утра крутится тут, словно случайно попадаясь на глаза варвару…

— Конан! — окликнул его старик с улыбкой.

— Ну?

— Ты спас нас. Только благодаря тебе…

— Клянусь Кромом, достопочтенный, — хмуро перебил его варвар, — твой парень и сам не промах. Тартинелло-то он удавил… Да и я без него стал бы куском камня…

Веки его слипались, рот открывался чаще для зевков, чем для слов. В очередной раз поймав зазывный взор девушки, он прихватил со стола бутыль и встал.

— Конан! — задержал его Майло, тоже поднимаясь.

— Ну?

— Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь…

Варвар задумчиво посмотрел вглубь сада, где рядом с белокурой головкой Ильяны появилась и закрутилась рыжая — дикой кошки Сигны — и решительно кивнул товарищу:

— Понадобится. И прямо сейчас.