<?xml version="1.0" encoding="windows-1251"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0"
  xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
  <description>
  <title-info>
   <genre>nonf_publicism</genre>
   <author>    
    <first-name>А</first-name>
    <last-name>Финкель</last-name>
   </author>
   <book-title>66-й сонет в русских переводах</book-title>
   <lang>ru</lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <nickname>rusec</nickname>
    <email>lib_at_rus.ec</email>
   </author>
   <program-used>LibRusEc kit</program-used>
   <date value="2007-06-12">2007-06-12</date>
   <id>Tue Jun 12 12:48:23 2007</id>
   <version>1.0</version>
  </document-info>
 </description>
 <body>
<title><p>Финкель А</p>
<p>66-й сонет в русских переводах</p></title> 
<section>
<p>А.Финкель </p>
<p>66-й сонет в русских переводах </p>
<p>1 </p>
<p>Из всех ста пятидесяти четырех сонетов Шекспира, быть может, наиболее значительным, наиболее живым, наиболее сохранившим свою силу и впечатляемость является сонет 66-й. Недаром Лион Фейхтвангер, рисуя в романе "Изгнание" образ высокоталантливого и тонкого юноши-писателя Гарри Майзеля, выводит его как автора цикла новелл под общим названием "Сонет 66", а сонет этот характеризует в следующих словах: "В величественных, полных отчаяния стихах предъявляется обвинение растленности века. Пустое ничтожество чванится здесь блеском и великолепием, чистая вера безнадежно сбита с толку, доброе имя бесстыдно отдано подлецам, сила растрачивается нечестной властью, заслуги лежат в пыли, личность подавлена, искусству заткнут начальством рот, разум принужден лечиться у безумия, добро и зло во всем поменялись местами". </p>
<p>Прав М. М. Морозов, говоря, что "сонет 66 можно бы поставить эпиграфом к великим трагедиям Шекспира" {М. М. Морозов. Избранные статьи и переводы. М., Гослитиздат, 1954, стр. 283.}. </p>
<p>И в русской поэзии этому сонету уделено много внимания, на русский язык его переводили много раз, причем не только стихами, но и прозой. Но так как каждый новый перевод - это новое прочтение и новое истолкование произведения, то представляет большой интерес проследить за разными переводами этого сонета и сопоставить их друг с другом. </p>
<p>Нами использованы восемь переводов 66-го сонета на русский язык, а именно: </p>
<p>1. П. Каншин - прозаический. См.: В. Шекспир. Полное собрание сочинений, т. 8. СПб., изд. С. Добродеева, 1893 (приложение к журналу "Живописное обозрение" за 1893 год). </p>
<p>2. А. Соколовский - прозаический. См.: Сочинения В. Шекспира в 12 томах, изд. 2-е, т. XII. СПб., изд. А. Ф. Маркс, б. г. </p>
<p>3. Н. Гербель - стихотворный. См.: В. Шекспир. Полное собрание сочинений под ред. В. В. Гербеля, изд. 3-е, т. III. СПб., тип. В. Безбородова, 1880. </p>
<p>4. Ф. Червинcкий - стихотворный. См.: В. Шекспир. Собрание сочинений под ред. С. Венгерова, т. V. СПб., изд. Брокгауз-Ефрон, 1904. </p>
<p>5. М. Чайковский - стихотворный. См.: В. Шекспир. Сонеты, перевод М. Чайковского. М., тип. т-ва И. Н. Кушнерев и Кo, 1914. . </p>
<p>6. Б. Пастернак - стихотворный. См.: "Избранные переводы". М., "Советский писатель", 1940. </p>
<p>7. О. Румер - стихотворный. См.: "Хрестоматия по западноевропейской литературе. Эпоха Возрождения". Сост. Б. И. Пуришев. Учпедгиз, 1947. </p>
<p>8. С. Маршак - стихотворный. См.: В. Шекспир, Сонеты в переводе С. Маршака. "Советский писатель", 1948 (а также ряд повторных изданий). </p>
<p>Прозаических переводов мы не рассматриваем, поскольку для поставленной нами перед собой задачи они большого интереса не представляют (что, впрочем, не исключает привлечения их в отдельных случаях для сопоставления). </p>
<p>2 </p>
<p>В оригинале 66-й сонет звучит так: </p>
<p>1. Tired with all these, for restful death I cry, </p>
<p>2. As, to behold desert a beggar born, </p>
<p>3. And needy nothing trimm'd in jollity, </p>
<p>4. And purest faith unhappily forsworn, </p>
<p>5. And gilded honour shamefully misplaced, </p>
<p>6. And maiden virtue rudely strumpeted, </p>
<p>7. And right perfection wrongfully disgraced, </p>
<p>8. And strength by limping sway disab(e)led, </p>
<p>9. And art made tongue-tied by authority, </p>
<p>10. And folly (doctor-like) controlling skill, </p>
<p>11. And simple truth miscall 'd simplicity, </p>
<p>12. And captive good attending captain ill: </p>
<p>13. Tired with all these, from these would I be gone, </p>
<p>14. Save that, to die, I leave my love alone. </p>
<p>В прозаическом переводе это может быть передано так: </p>
<p>1. Утомленный всем, я призываю всеуспокаивающую смерть (покой смерти), </p>
<p>2. Видя достоинство от рождения осужденным (обреченным) на нищету, </p>
<p>3. И пустое ничтожество процветающим в веселье (блеске), </p>
<p>4. И чистейшее доверие (веру) злосчастно (недостойно) обманутым (одураченным), </p>
<p>5. И позлащенные почести, позорно воздаваемые, </p>
<p>6. И девственную добродетель, жестоко поруганную (попранную), </p>
<p>7. И истинное совершенство, обидно оскорбленное (в несправедливой опале), </p>
<p>8. И силу, затираемую хромой (недостойной) властью, </p>
<p>9. И искусство, осужденное начальством (властями) на молчание, </p>
<p>10. И глупость, наставительно (докторально) проверяющую знание, </p>
<p>11. И простодушную (честную) правдивость, называемую глупостью, </p>
<p>12. И порабощенное добро в услужении у победившего зла. </p>
<p>13. Утомленный всем этим, я бы хотел избавиться (уйти) от всего, </p>
<p>14. Если бы, умирая, мне не пришлось оставить одиноким того, кого люблю (мою любовь) {*}. </p>
<p>{* Мы сознательно не использовали ни перевода Каншина, ни перевода Соколовского, так как в обоих имеются неточности и даже ошибки (так, например, у Соколовского перепутано содержание стихов 9 и 10, а у Каншина слово "sway" - "власть, правление" - по созвучию со словом "way" переведено "путь" - в стихе 8 - и др.).} </p>
<p>Какие требования предъявляет к переводчику этот сонет? </p>
<p>Ни его ритмомелодика, ни его композиция, ни его синтаксическая структура каких-либо особых трудностей не представляют. Точно так же и лексика его не отличается какими-либо коварными особенностями: нет в ней ни диалектизмов, ни профессионализмов, ни трудной идиоматики, ни просторечия и т. п., - перед нами обычная книжная лексика, несколько даже перегруженная абстрактными словами, но все же не специфически книжная и вполне доступная воспроизведению средствами современного русского литературного языка. Не бросается в глаза и образная система сонета - нет в ней ничего, что хотя бы отдаленно могло быть названо пышным, ярким, вычурным, - наоборот, в сонете нет почти никаких образов, а то, что есть, не выходит за рамки несложного олицетворения. Однако это отнюдь не значит, что сонет Шекспира во всех отношениях элементарен и легок. </p>
<p>Семантически весь сонет построен на антитезах, то развернутых, то свернутых, сжатых: Достоинству, пребывающему в нищете (стих 2), противопоставляется Ничтожество, процветающее в блеске (стих 3); Правдивость называется Глупостью (стих 11), а Глупость проверяет Знание (стих 10); Добро порабощено и служит победившему Злу (стих 12); Доверие обмануто (стих 4), а почести воздаются недостойным (стих 5) и т. д. На подчеркивание этой антитетичности направлены все языковые средства сонета. Развернутые антитезы охватывают по два стиха, как, например, 2 и 3, 10 и 11; сжатые вмещаются в одном стихе (стихи 4, 5, 6 и следующие). Более одной антитезы в стих не вкладывается. Все они представляют собой ряд однородных дополнений, подчиненных одному и тому же управляющему слову - видеть (to behold); всего их И, отсюда синтаксический параллелизм 11 стихов (2-12) и десятикратное повторение анафорического союза "and" - и. Все эти дополнения выступают как олицетворения отвлеченных понятий, выражены именами существительными с абстрактными значениями {Мы считаем, что не было бы ни странным, ни искусственным, если бы в русском переводе все эти существительные писались с большой буквы.}. Для оттенения контраста часть из них дана как бы в обнаженном виде, то есть без всяких расчленяющих представления эпитетов (в антитезах развернутых); в антитезах сжатых использованы и эпитеты, подчеркивающие несоответствие между тем, что есть, и что должно быть: Вера чистейшая, но обманута; Добродетель девственная, но поругана; Добро порабощенное, а Зло победившее. Обвинение "растленности века" построено не на громкой внешней образности, а на однообразном и, казалось бы, даже суховатом повторении формул-характеристик, выраженных причастиями или причастными оборотами: Достоинство, обреченное на нищету; Сила, затираемая недостойной властью; Искусство, осужденное на молчанье; Правдивость, называемая Глупостью, и т. д. и т. п. Этот семантико-синтаксический параллелизм обладает колоссальной силой воздействия, и не заметить его невозможно. </p>
<p>Не элементарна, конечно, и семантика отобранных Шекспиром слов. </p>
<p>М. М. Морозов очень убедительно показал, до какой степени сложна семантика слова в шекспировских пьесах. Дело не только в том, что такое "простое" слово, как "free", Шекспир употребляет в значениях свободный, независимый, добровольный, готовый что-либо сделать, откровенный, несдержанный, щедрый, здоровый, счастливый, беззаботный, невинный, безвредный, благородный, изящный {"Язык и стиль Шекспира", в книге: М. Морозов. Избранные статьи и переводы. М., Гослитиздат, 1954, стр. 97.}, или же глагол "to breathe" у Шекспира употребляется в значениях дышать, отдыхать, жить, говорить, обсуждать, заниматься физическими упражнениями, танцевать, веять {Там же, стр. 99.}. Значительно интересней и важнее то, что Шекспир нередко употребляет одно слово в двух или нескольких значениях одновременно (см. стр. 103 и далее), а "двойное значение слова часто оказывается для переводчика камнем преткновения" (стр. 104). И хотя М. М. Морозов исследует язык пьес, тем не менее в какой-то мере это относится и к сонетам. </p>
<p>Нельзя не остановиться на одной весьма знаменательной черте. Как указывает М. М. Морозов, "ясность, - замечает автор "Шекспировской грамматики" (Abbott, "A Shakespearian Grammar") о писателях эпохи Шекспира, - они предпочитали грамматической правильности; краткость - как ясности, так и правильности". Эта формула требует существенных оговорок. Хотя Шекспир, с точки зрения языка, и является для современного читателя самым "неясным" из писателей своего времени, никто в ту эпоху не называл его "темным"... нигде мы не находим хотя бы намека на смутное или запутанное выражение его мысли" {"Язык и стиль Шекспира", стр. 105. Подчеркнуто нами. - А. Ф.}. </p>
<p>Если эта характеристика приложима к пьесам Шекспира, то еще справедливей она в отношении 66-го сонета. Вся его стихия - позволим себе так выразиться - одна сплошная ясность: его строение, его синтаксис, его семантика, его лексика, его образность максимально ясны и в силу этого максимально просты. Известные слова А. М. Горького: "Чем проще слово, тем более оно точно" ("О прозе") - полностью применимы к 66-му сонету. Но простота его - это та простота, которая дороже всякой роскоши и о которой Горький в другой статье - "О темах" - сказал, что "простота и ясность стиля достигаются не путем снижения литературного качества, а в результате подлинного мастерства". </p>
<p>Этим и определяются задачи переводчика - соблюсти эту ясность и выразительность мысли, простоту и многозначительность слова, четкость построения предложения и всего сонета в целом, скупость и лапидарность образности, гармонически сочетая все эти элементы. </p>
<p>Под этим углом зрения мы и рассматриваем русские переводы {Возможный и полезный в подобных работах исторический комментарий нами опущен, поскольку мы ограничены рамками лишь одного сонета.}. </p>
<p>3 </p>
<p>Английский сонет, как известно, в отличие от итальянского, состоит из трех четверостиший и заключительного двустишия, в котором как бы подводится итог всему его содержанию. То же мы видим и в 66-м сонете Шекспира. Три его четверостишия и в смысловом и в синтаксико-композиционном отношениях составляют единое неразрывное целое. Заключительное же двустишие - и по своей связи с предшествующим, и по своему эмоциональному тону - так своеобразно и значительно, что передача его русскими переводчиками требует особого рассмотрения. </p>
<p>Целостность первой, основной части, помимо всего прочего, отчетливо проявляется в ее синтаксической структуре. Как мы уже говорили, часть эта представляет собой одно большое предложение, в котором от одного слова "видеть" зависят одиннадцать однородных, однотипно построенных дополнений. </p>
<p>Эта синтаксическая особенность сонета имеет своим следствием одно существенное обстоятельство. Давно уже для различения сочинительной и подчинительной связи А. М. Пешковский ввел понятия обратимости и необратимости, то есть возможности частям словосочетания или предложения без ущерба для смысла поменяться местами; характерным для сочинительной связи Пешковский считает обратимость ее частей {А. М. Пешковский. Русский синтаксис в научном освещении, изд. 6-е. М., Учпедгиз, 1938, стр. 82 и 412.}. Хотя в дальнейшем эта идея Пешковского подверглась критике (некоторые ученые относятся к ней даже скептически), тем не менее и посейчас пользуются характеристиками вроде следующей: "...предложение сложносочиненное] каждая из его частей носит характер самостоятельного утверждения и сохраняет синтаксическую независимость; возможна перестановка... частей без нарушения смысла и структуры сложного целого" {"Современный русский язык. Синтаксис". Под ред. Е. М. Галкиной-Федорук. Изд. МГУ, 1957, стр. 345.}. </p>
<p>Эта особенность сочинительной конструкции сказалась на наших переводах в том смысле, что в них порядок стихов не обязательно соответствует оригиналу. Это может быть показано в следующей сопоставительной таблице: </p>
<p>Стихи </p>
<p>в оригинале 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 </p>
<p>Гербель 1 2 3 4 5 6 8 9 7 10 11 12 13 14 </p>
<p>Червинский 1 2 3 4 5? ? 9 ? 9 10 ? 12 13 14 </p>
<p>Чайковский 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 </p>
<p>Пастернак 1 2? 3? ? 5? 6 7 8 ? 10 11 12 13 14 </p>
<p>Румер 1 2? 3? 4? 6 5 ? 7? 9 10 12 11 13 14 </p>
<p>Маршак 1 2 4? 3 7 6 5 8 11 10 9 12? 13 14 </p>
<p>Только зачин (стихи 1 и 2) и концовка (стихи 13 и 14) во всех переводах совпадают с оригиналом. Что же касается остальных двенадцати стихов, то порядок их следования более или менее заметно отклоняется от оригинала, причем иногда содержание одного стиха в переводе объединяет содержание нескольких стихов оригинала или вообще сильно видоизменяется по сравнению с оригиналом (что отмечено у нас знаком "?"). Однако в силу отмеченной выше обратимости это никакого существенного значения не имеет и на качестве перевода не сказывается. Тот факт, что в переводе Чайковского порядок стихов в точности соблюден, не делает его точнее и лучше, чем переводы Червинского или Пастернака, допустивших в этом отношении значительные отклонения от оригинала. </p>
<p>4 </p>
<p>Мы уже говорили, что основная черта 66-го сонета - это простота и ясность и что задача переводчика в том и состоит, чтоб эту ясность и выразительность, простоту и многозначительность передать на русском языке, сочетав со всеми иными обязательными для воспроизведения компонентами стихотворения. </p>
<p>Недостатком части переводов является именно изменение основной тональности, причем направленность этого изменения может быть двоякой: в сторону повышения тона и в сторону его снижения. Как то, так и другое проявляется и в лексике, и в семантике, и в образности, и в синтаксисе, отобранные средства которого создают тот или иной интонационный узор, сочетающийся с ритмо-мелодикой стихотворения. </p>
<p>В русских переводах 66-го сонета конца XIX - начала XX века преобладают сдвиги первого рода - повышение тона, стремление сделать перевод более "красивым", более "поэтическим", чем оригинал. </p>
<p>Наиболее показателен в этом отношении перевод Ф. Червинского. Настойчиво и систематически Шекспир подкрашивается, подгоняется под некий эстетический шаблон, под условный поэтический штамп третьесортной русской поэзии последней четверти XIX столетия. Приводим этот перевод: </p>
<p>Тебя, о смерть, тебя зову я, утомленный. </p>
<p>Устал я видеть честь низверженной во прах, </p>
<p>Заслугу - в рубище, невинность - оскверненной, </p>
<p>И верность - преданной, и истину - в цепях. </p>
<p>Глупцов, гордящихся лавровыми венками, </p>
<p>И обесславленных, опальных мудрецов, </p>
<p>И дивный дар небес, осмеянный слепцами, </p>
<p>И злое торжество пустых клеветников. </p>
<p>Искусство - робкое пред деспотизмом власти, </p>
<p>Безумья жалкого надменное чело, </p>
<p>И силу золота, и гибельные страсти, </p>
<p>И Благо - пленником у властелина Зло. </p>
<p>Усталый, льнул бы я к блаженному покою, </p>
<p>Когда бы смертный час не разлучал с тобою. </p>
<p>"Поэтизация" Шекспира начинается здесь уже с первой строки: и приподнятое обращение "о смерть", и повторяющееся "Тебя, о смерть, тебя" (чего у Шекспира нет) сразу транспонируют сонет в иную тональность, и эту тональность переводчик любой ценой стремится сохранить до конца. Отсюда всевозможные замены и выдумки. Шекспировское 2. _Видя достоинство от рождения осужденным на нищету_ превращается в 2. _Устал я видеть честь, низверженной во прах_; 5. _Позлащенные почести, воздаваемые позорно, становятся_ 5. _Глупцов, гордящихся лавровыми венками_, которым противопоставляются 6. _Обесславленные, опальные мудрецы_; в стихе 7-м появляется _Дивный дар небес, осмеянный слепцами_ (чему у Шекспира это соответствует, неизвестно); непонятно и происхождение стиха 8. _И злое торжество пустых клеветников_. Там, где у Шекспира 10. _Глупость, наставительно проверяющая знание_, у Червинского высокая лексика: 10. _Безумья жалкого надменное чело_; в стихе 11 - выдуманные переводчиком _гибельные страсти_; стих 13 звучит так же ходульно и надуманно: 13. _Усталый, льнул бы я к блаженному покою_. </p>
<p>Для создания этого фальшивого тона привлекаются архаизмы (_низверженный, чело_), штампованные эпитеты (венки - _лавровые_, торжество - _злое_, клеветники - _пустые_, безумье - _жалкое_, дар небес - _дивный_, чело - _надменное_, страсти - _гибельные_, покой - _блаженный_), которых у Шекспира нет совершенно, "поэтические" слова (_рубище, властелин, льнуть_). </p>
<p>Изменяется и смысловая структура: вместо одиннадцати объектов, показанных Шекспиром, у Червинского их стало четырнадцать, ибо в стихах 3, 4 и 11 их у него не по одному (как в оригинале), а по два, причем в одних случаях два шекспировских стиха заключены в один (в 3-м стихе объединены 2-й и 6-й), а в других, как в стихе 11, переводчик пишет за Шекспира (_сила золота, гибельные страсти_). Впрочем, собственное творчество имеется и в других строках: в 4-м - _истина в цепях_, в 5-м - _глупцы и лавровые венки_, в 9-м - _дивный дар небес_ и т. д. Это увеличение материала имеет ряд следствий: у переводчика исчезли все развернутые антитезы; часть персонифицированных обобщающих образцов превратилась в обычные нарицательные имена существительные с конкретным значением - _глупцы, слепцы, мудрецы_ и т. д. </p>
<p>Но увеличение материала имеет и другие следствия синтаксико-композиционные: коль скоро в одиннадцать стихов вмещено на 25 процентов больше материала, то темп каждого стиха убыстряется, и шекспировское анданте превращается в аллегро. Разрушена шекспировская анафора; хотя окончательно она не исчезла и союз "и" время от времени повторяется, но повторяется он иногда в начале стиха, иногда в середине, то есть случайно и неорганизованно. </p>
<p>Ни о какой адекватности здесь говорить не приходится - перед нами не столько перевод, сколько плохое переложение, звучащее шаблонно и фальшиво. </p>
<p>В таком же стиле сделан и перевод Гербеля: </p>
<p>В усталости моей я жажду лишь покоя! </p>
<p>Как видеть тяжело достойных в нищете, </p>
<p>Ничтожество в тиши вкушающим благое, </p>
<p>Измену всех надежд, обман в святой мечте, </p>
<p>Почет среди толпы, присвоенный неправо, </p>
<p>Девическую честь, растоптанную в прах, </p>
<p>Клонящуюся мощь пред роком величаво, </p>
<p>Искусство, свой огонь влачащее в цепях, </p>
<p>Низвергнутое в грязь прямое совершенство, </p>
<p>Ученость пред судом надменного осла, </p>
<p>Правдивость, простоте сулимую в блаженство, </p>
<p>И доброту души в служении у зла! </p>
<p>Всем этим утомлен, я бредил бы могилой, </p>
<p>Когда бы не пришлось тогда проститься с милой. </p>
<p>Как и в переводе Червинского, мы здесь встречаем многочисленные привнесенные переводчиком поэтизмы; например, в стихе 1 - _я жажду покоя_ (вместо _зову смерть_), в стихе 3 - _вкушающим благое_, в стихе 4 - _обман в святой мечте_, в стихе 8 - _искусство, свой огонь влачащее в цепях_, и т. д. Как и у Червинского, в переводе Гербеля мы видим многочисленные шаблоны, пустые сочетания избитых слов: _измена надежд_ (стих 4), _девическая честь, растоптанная в прах_ (стих 5), _совершенство, низвергнутое в грязь_ (стих 9), _огонь искусства_ (стих 8) и т. п. </p>
<p>Так же как и у Червинского, изменено количество и качество объектов, сильно приглушены антитезы и в результате отсутствия анафорического и ослаблен тон сонета. </p>
<p>Следует также отметить некоторые особенности перевода, превратившие ясность и стройность оригинала в нечто косноязычное и невразумительное. В самом деле: что должно означать в стихах 2 и 3 _видеть ничтожество в тиши вкушающим благое_? У Шекспира ничтожество _процветает в блеске_; почему же у Гербеля оно _в тиши_? И как можно _вкушать благое_? Что означает стих 7 _(видеть) клонящуюся мощь пред роком величаво_? По законам русского синтаксиса обстоятельство _величаво_ может относиться только к слову _клонящуюся_; но образ _сломленной (клонящейся) мощи_ и эпитет _величаво_ внутренне противоречивы, так что семантика и синтаксис здесь исключают друг друга. Столь же невнятен и стих 11: _Правдивость, простоте сулимую в блаженство_; это должно соответствовать шекспировскому: _Простодушную правдивость, называемую глупостью_. Не говоря уже об искажении содержания, зададимся более простым вопросом - что означает _сулить что-то_ (в данном случае _правдивость_) чему-то или кому-то (в данном случае _простоте_) _в блаженство_? Кто испытывает блаженство - объект посулов или субъект? Вся эта невнятица - следствие произвольного сочетания слов, полного пренебрежения к законам русского языка, и вся она бесконечно далека от чистоты и ясности оригинала. </p>
<p>Мы не думаем, что все это можно объяснить (а тем более оправдать) ссылками на вообще невысокий уровень переводческого мастерства этого времени. После переводов Жуковского, Пушкина, Тютчева, Фета, А. К. Толстого и ряда других мастеров, накануне переводов Бунина, Брюсова, Анненского говорить о низкой переводческой культуре вообще оснований нет. </p>
<p>Перед нами не просто плохие переводы; перед нами определенная эстетическая система, в угоду которой и производится вся эта подмалевка. А в результате утрачивается точность содержания, ясность выражения, свобода поэтического дыхания; в результате Шекспир искажается до неузнаваемости, превращаясь в третьеразрядного поэта мещански-сентиментального толка. </p>
<p>5 </p>
<p>Совершенно иное мы видим в переводе Б. Пастернака. Дело не только в том, что по своему поэтическому таланту и переводческому мастерству Пастернак в неизмеримой степени превосходит и Гербеля и Червинского. Дело не в том даже, что перевод Пастернака сам по себе большое поэтическое произведение, цельное и прочувствованное от начала до конца. Нас интересует иное: в какой мере в переводе Пастернака звучит Шекспир, как он прочитан переводчиком и преподнесен русскому читателю? Приводим этот перевод: </p>
<p>Измучась всем, я умереть хочу. </p>
<p>Тоска смотреть, как мается бедняк, </p>
<p>И как шутя живется богачу, </p>
<p>И доверять, и попадать впросак, </p>
<p>И наблюдать, как наглость лезет в свет, </p>
<p>И честь девичья катится ко дну, </p>
<p>И знать, что ходу совершенствам нет, </p>
<p>И видеть мощь у немощи в плену, </p>
<p>И вспоминать, что мысли заткнут рот, </p>
<p>И разум сносит глупости хулу, </p>
<p>И прямодушье простотой слывет, </p>
<p>И доброта прислуживает злу. </p>
<p>Измучась всем, не стал бы жить и дня, </p>
<p>Да другу трудно будет без меня. </p>
<p>Если Гербель и Червинский пересказали Шекспира на условно-поэтическом приукрашенном языке, то язык перевода Пастернака - это язык разговорно-просторечный, простой и резкий, откровенный и обнаженный. Содержание в узком смысле воспроизведено Пастернаком с достаточно большой близостью к оригиналу. Как уже было показано, перестановки стихов у него не очень значительны; изменение количества объектов также невелико - лишь в стихе 4; шекспировские антитезы соблюдены, иногда даже резко подчеркнуты, как, например, в стихах 4, 8, 11. В такой же степени соблюдены и ритмико-интонационные особенности - в частности, анафорическое "и", объединяющее все стихотворение в одно целое. Но учитывать надо не только это, а и многое другое, и прежде всего ключ, в котором звучит произведение. Оригинал же и перевод написаны в разном ключе, и ключ Пастернака, как только что было сказано, это ключ разговорно-просторечный, и это проявляется и в лексике, и в фразеологии, и в синтаксисе. </p>
<p>В эту тональность вводит уже первая строка: вместо глагола _утомиться_ или _устать_ дан более резкий по своей семантике синоним _измучиться_. Еще заметней это в дальнейшем: _тоска смотреть, мается, попадать впросак, лезет в свет, катится ко дну, ходу нет, заткнут рот_ - все эти слова и обороты никак не относятся к поэтическим. Показательно при этом то, что в оригинале дистанция между лексикой сонета и общелитературной английской (XVI века) значительно меньше, чем у Пастернака между лексикой его перевода и общелитературной русской XX века. </p>
<p>Это устремление к разговорно-просторечному тону проявляется и в некоторой замене шекспировских образов иными: вместо _достоинства, осужденного на нищету_ (стих 2), и _ничтожества, процветающего в блеске_ (стих 3), у Пастернака _мается бедняк_ и _шутя живется богачу_; вместо _позлащенных почестей, воздаваемых позорно_ (стих 5), - _наглость лезет в свет_; вместо _осужденного на молчание искусства_ (стих 9) - у Пастернака _мысли заткнут рот_. </p>
<p>В этом же направлении изменяется и синтаксис. Как мы уже говорили, у Шекспира все одиннадцать однородных распространенных дополнений зависят от одного глагола _видеть_. У Пастернака большинство дополнений превращается в инфинитивные предложения при общем для всех существительном тоска, имеющем здесь значение наречия. Такая конструкция (инфинитив при существительном эмоционального наполнения) имеет характер разговорно-просторечный {Ср., например, аналогичные конструкции: "Грех тебе так горько упрекать отца родного" (Пушкин - "Русалка"); "Страх и горе оставаться одному" (Л. Толстой - "Война и мир"), также имеющие характер разговорный.}, а многократное ее повторение еще более усиливает этот тон. </p>
<p>Такой же оттенок непринужденной разговорной речи придает и противительный союз да в последнем стихе ("_Да другу трудно будет без меня_"). </p>
<p>Так от начала до конца проводит Б. Пастернак свое понимание тональности 66-го сонета - как тональности простой, непринужденной, разговорной, обыденной беседы с читателем, и надо сказать, что тон этот выдержан им блестяще. Но вряд ли этот тон адекватен шекспировскому; шекспировскую простоту Пастернак, пожалуй, гипертрофировал, хотя, повторяем, перевод его исключительно тонок, прочувствован и целен. </p>
<p>6 </p>
<p>Если переводы Гербеля и Червинского ставят Шекспира на поэтические котурны, а перевод Пастернака выдержан в тонах обыденной речи, то переводы М. Чайковского и О. Румера (несмотря на разную степень мастерства) объединяют эти две противоречивые тенденции. Само собой разумеется, что такое объединение положительных результатов дать не может. Начнем с перевода Чайковского: </p>
<p>Томимый этим, к смерти я взываю; </p>
<p>Раз что живут заслуги в нищете, </p>
<p>Ничтожество ж, в весельи утопая, </p>
<p>Раз верность изменяет правоте, </p>
<p>Раз почести бесстыдство награждают, </p>
<p>Раз девственность вгоняется в разврат, </p>
<p>Раз совершенство злобно унижают, </p>
<p>Раз мощь хромые силы тормозят, </p>
<p>Раз произвол глумится над искусством, </p>
<p>Раз глупость знанья принимает вид, </p>
<p>Раз здравый смысл считается безумством, </p>
<p>Раз что добро в плену, а зло царит, </p>
<p>Я утомленный жаждал бы уйти, </p>
<p>Когда б тебя с собой мог унести! </p>
<p>Перевод М. Чайковского во многих отношениях является наиболее близким к оригиналу. Мы уже говорили, что это единственный перевод, в котором порядок следования стихов ни в чем не отклоняется от шекспировского. Точно так же в нем полностью сохранена анафора. Близок он к оригиналу и лексически: сохранены слова _этим_ в 1-м стихе, _нищета_ во 2-м, _веселье_ в 3-м, _хромые силы_ в 8-м, _произвол_ - в 9-м и т. д. Но близость эта - близость мнимая, это тот буквализм, который справедливо осужден и переводческой практикой и переводческой теорией. Этот буквализм приводит подчас к неясности: уже в первых словах - "томимый этим" - неясным остается местоимение, ибо содержание его раскроется ниже; в стихе 8 буквально воспроизведенное прилагательное делает сочетание "хромые силы" (а "силы" должны означать "власть") загадочным и темным. Впрочем, иногда Чайковский пренебрегает этой внешней точностью и становится на путь обычной переводческой неточности; так, в стихе 4 появляется отсутствующая у Шекспира _правота_, которой изменяет _верность_, в то время как в оригинале жертвой обмана становится как раз верность. В стихе 12 пропала мысль, что добро в плену у зла, а зло властвует над ним, и т. д. Преобладает все же стремление к внешней близости. Но при этом Чайковский игнорирует (или не замечает) разностильность отобранных им слов и оборотов, не видит шекспировских антитез, пренебрегает синтаксисом. Поэтому рядом с такими книжными словами и оборотами, как _томимый, взываю к смерти, глумится, зло царит, жаждал бы уйти_, употреблены просторечно-разговорные и сугубо прозаические _вгоняется в разврат, считается безумством, принимает вид_ и даже техническое _тормозят_. При общем высоком тоне перевода в нем десять раз повторяется анафорическое просторечное _раз_, причем два раза оно вдобавок архаизируется, принимая форму _раз что_. Совершенно не соответствует мелодике сонета тяжелая конструкция стихов 2 и 3. _Раз что живут заслуги в нищете, Ничтожество ж, в весельи утопая_, - здесь стих 3 как бы привязан к опущенному сказуемому _живет_, то есть теряет свою синтаксическую и ритмическую самостоятельность. Но если здесь хоть в какой-то мере антитеза еще чувствуется, то в стихах 10 и 11 она исчезла совсем. </p>
<p>Разностильность перевода делает его не только неточным, но и грубоватым, не говоря уже о том, что звуковой стороной переводчик вообще пренебрег, и весь сонет в его переводе сугубо непоэтичен. </p>
<p>Нечто похожее мы видим и в переводе О. Румера: </p>
<p>Я смерть зову, глядеть не в силах боле, </p>
<p>Как гибнет в нищете достойный муж, </p>
<p>А негодяй живет в красе и холе; </p>
<p>Как топчется доверье чистых душ, </p>
<p>Как целомудрию грозят позором, </p>
<p>Как почести мерзавцам воздают, </p>
<p>Как сила никнет перед наглым взором, </p>
<p>Как всюду в жизни торжествует плут, </p>
<p>Как над искусством произвол глумится, </p>
<p>Как правит недомыслие умом, </p>
<p>Как в лапах Зла мучительно томится </p>
<p>Все то, что называем мы Добром. </p>
<p>Когда б не ты, любовь моя, давно бы </p>
<p>Искал я отдыха под сенью гроба. </p>
<p>Наряду с такими книжно-поэтическими оборотами речи, _как глядеть не в силах боле_ (стих 1), _достойный муж_ (стих 2), _никнет сила_ (стих 8), _мучительно томится_ (стих 11), _сень гроба_ (стих 14) и т. д., употреблены такие слова, как _негодяй_ (стих 3), _мерзавцы_ (стих 5), _наглый взор_ (стих 7), _плут_ (стих 8). Дело не в их бранном характере - Шекспир не гнушался и более резких слов, - а в том, что слишком уж велико расстояние между этими двумя стилистическими группами, чего в оригинале, конечно, нет. </p>
<p>То же мы видим и в воспроизведении шекспировских образов. С одной стороны, шекспировские персонификации сохраняются: _доверье, целомудрие, сила, произвол, добро, зло_, а с другой, - они заменены словами с конкретным значением, причем более резким, чем у Пастернака: вместо "достоинство" _достойный муж_ (стих 2), вместо "ничтожество" - _негодяй_ (стих 3), вместо "воздаваемых позорно" - _мерзавцы_ (стих 6), вместо "оскорбленного совершенства" (стих 7) - _торжествует плут_ (стих 8) и т.д., то есть налицо те же два семантико-стилистических плана, что и у М. Чайковского. </p>
<p>Единой поэтической системы такие переводы, конечно, не дают, и русскому читателю они показывают Шекспира только со стороны внешнего содержания. </p>
<p>Однако, при всем сходстве формальных отступлений от подлинника, перевод О. Румера все же неизмеримо выше перевода М. Чайковского по своим поэтическим качествам: если рассматривать его в отрыве от подлинника, он, несомненно, поэтическое произведение, чего о переводе М. Чайковского сказать нельзя. </p>
<p>7 </p>
<p>Иное решение мы видим в переводе С. Я. Маршака. Первое, что здесь следует отметить, это единство тона его перевода, и тон этот - тон шекспировский, простой и ясный, не приукрашивающий оригинала, но и не упрощающий его, не объединяющий механически стихию высокую и низкую. Проявляется это и в лексике, и в синтаксисе, хотя ни там, ни там абсолютно точного соответствия оригиналу нет. </p>
<p>Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж </p>
<p>Достоинство, что просит подаянья, </p>
<p>Над простотой глумящуюся ложь, </p>
<p>Ничтожество в роскошном одеяньи, </p>
<p>И совершенству ложный приговор, </p>
<p>И девственность, поруганную грубо, </p>
<p>И неуместной почести позор, </p>
<p>И мощь в плену у немощи беззубой, </p>
<p>И прямоту, что глупостью слывет, </p>
<p>И глупость в маске мудреца, пророка, </p>
<p>И вдохновения зажатый рот, </p>
<p>И праведность на службе у порока. </p>
<p>Все мерзостно, что вижу я вокруг... </p>
<p>Но как тебя покинуть, милый друг! </p>
<p>Если говорить о лексике, то, пожалуй, только одно слово в ней имеет заметную просторечную окраску - _невтерпеж_. Все остальные отобранные Маршаком слова не выходят за пределы обычной литературной лексики. </p>
<p>Несколько больше отклоняется от оригинала образная система. Так, в стихе 3 дан образ _лжи, глумящейся над простотой_; у Шекспира этого нет, и стих этот выступает вместо шекспировского 4-го: _чистейшую веру, недостойно обманутую_, иного воспроизведения в переводе Маршака не получившего. Это, конечно, не перевод, а замена одного образа другим, замена тем менее приемлемая, что в стихе 5 вновь выступает _ложь_, но уже в качестве эпитета - _ложный приговор_ (что соответствует стиху 7 оригинала). Вдобавок введение этого образа и вмещение его в стих 3 повлекло за собой усечение анафоры. У Шекспира контрастируют рядом стоящие стихи 2 и 3, что и делает антитезу воспринимаемой отчетливо; у Маршака антитеза распределена между стихами 2 и 4, то есть разорвана стихом 3, а потому ослаблена и воспринимается не столь непосредственно. В стихе 8, так же как и у Пастернака, антитеза заострена, и _сила, затираемая властью_, выступает как _мощь в плену у немощи_, да еще _беззубой_. Несколько видоизменены шекспировские образы в стихах 10 и 12, в первом из них _глупость, проверяющая знание_, выступает как _глупость в маске мудреца, пророка, что затемнило антитезу стихов 10 и 11 и несколько повысило эмоциональный тон стиха 10. </p>
<p>Что касается синтаксико-ритмической стороны перевода, то кроме того, что 1-й стих разбит на два предложения, ни о чем больше говорить, пожалуй, не приходится, ибо все остальное не нарушает ни темпа, ни мелодического хода оригинала. Расположение и движение однородных дополнений такое же, как в оригинале, анафорическое "и" соединяет их так же, как в оригинале. Во всем этом и проявляется то, что называется точностью и адекватностью. </p>
<p>Итак, перед нами четыре решения одной и той же задачи. Однако они не равноценны и отнюдь не одинаково приемлемы. Но прежде чем перейти к выводам, следует рассмотреть отдельно перевод заключительного двустишия. </p>
<p>8 </p>
<p>Сонет Шекспира не был бы гениальным поэтическим произведением, если бы он не заканчивался изумительным двустишием, которое не только заключает все сказанное выше, но и вносит новую тему - нежную и величественную. </p>
<p>13. Утомленный всем этим, я хотел бы от всего уйти (избавиться), </p>
<p>14. Если бы, умирая, не оставлял (мне не пришлось оставить) одиноким того, кого люблю. </p>
<p>Семантически и композиционно двустишие это связано со всем предшествующим через повторение того же полустишия, с которого сонет начинается, - утомленный всем этим. Но если в 1-м стихе "все это" величина еще неизвестная, то здесь "все это" уже раскрыто до конца, и желание умереть обосновано. Но вступает в силу высокое соображение, утишающее жажду смерти: уйти от "всего этого" нетрудно, но эгоистично, ибо тот, кто для поэта всего дороже (мужчина или женщина, безразлично), останется одиноким и беспомощным среди всей этой мерзости. Поэтому умереть нельзя; поэтому как ни тяжело, а надо жить, ибо жизнь хотя и тяжелее, но нужнее смерти, и нужнее не ради себя, а ради любимого друга. </p>
<p>Перевод может опустить многое из того, что есть в оригинале, но нельзя опустить самое главное, ибо тогда в значительной мере (а то и полностью) обесценивается целое. Вот почему перевод заключительного двустишия 66-го сонета требовал от переводчиков особого внимания. </p>
<p>Что же мы видим? </p>
<p>Почти во всех переводах стих 13 оказался оторванным от стиха 1, и общее для них полустишие не воспроизведено, что видно из приводимого сопоставления: </p>
<p>Стих 1 Стих 13 </p>
<p>Гербель: В усталости моей... Всем этим утомлен... </p>
<p>Червинский: Тебя, о смерть, тебя... Усталый, льнул бы я... </p>
<p>Чайковский: Томимый этим... Я утомленный... </p>
<p>Румер: Я смерть зову... Когда б не ты... </p>
<p>Маршак: Зову я смерть... Все мерзостно, что вижу... </p>
<p>Иногда содержание повторяется хотя бы приблизительно (Гербель, Чайковский), но иногда нет и этого, и связь между этими стихами потеряна полностью (Червинский, Румер, Маршак). </p>
<p>Только в переводе Пастернака эта анафора сохранена: _Измучась всем_... </p>
<p>Точно так же невоспроизведенным во многих переводах оказалось и содержание двустишия. Как это ни странно, но в большинстве случаев строки эти прочитаны переводчиками в плане эгоистическом: _я бы умер, но не хочу (не могу) остаться без тебя_ - то есть как раз обратное тому, что имел в виду Шекспир. </p>
<p>У Гербеля: Я бредил бы могилой, когда бы не пришлось тогда </p>
<p>_проститься с милой_. У Червинского: Льнул бы я к блаженному покою, когда бы смертный час </p>
<p>_не разлучал с тобою_. У Чайковского совсем уже пошло: Я жаждал бы уйти, когда б </p>
<p>_тебя с собой мог унести_. </p>
<p>Не так откровенно, но все же маловыразительно звучит это у Румера и Маршака. </p>
<p>У Румера: Когда б не ты, любовь моя, давно бы искал я отдыха под сенью </p>
<p>гроба (то есть: _ты меня примиряешь с жизнью_). У Маршака: Но _как тебя покинуть_, милый друг. </p>
<p>Сначала в нескольких изданиях это было передано: "_Но жаль тебя покинуть_...", однако в обеих редакциях это скорее означает: ..._как мне быть без тебя_ (а не _тебе без меня_). </p>
<p>Правильное прочтение этих стихов дал Пастернак: "_Измучась всем, не стал бы жить и дня, Да другу трудно будет без меня_", то есть акцент перенесен именно на заботу о друге, на невозможность оставить его одного без помощи, без поддержки. </p>
<p>9 </p>
<p>Перейдем к выводам. </p>
<p>Что дает сравнительный анализ нескольких переводов одного и того же произведения? </p>
<p>Он, как нам кажется, дает возможность ответить на основной вопрос - чем достигается качество, называемое точностью, или адекватностью, перевода, где тот предел, перейдя через который перевод перестает быть верным подлиннику. Переводчик в своем труде (особенно в переводе стихотворном) решает много вопросов одновременно, причем не каждый изолированно, а в их совокупности и взаимосвязи. Что же является основным? </p>
<p>1. Основным - пусть это трюизм - является верное прочтение текста, понимая под верностью то смысловое его наполнение, которое имел в виду автор. </p>
<p>2. Содержание художественного произведения - это не только то, что в нем сказано, но и то, что не сказано, что только подразумевается, на что намекает не только текст, но и подтекст {О важности подтекста для перевода (кстати, на примере перевода одного из сонетов Шекспира) см. также в статье В. Берестова "Судьба девяностого сонета". "Литературная газета", 12 сентября 1959 года.}. </p>
<p>3. Содержание художественного произведения не исчерпывается также одной его "материальной частью", то есть понятиями и суждениями, выраженными в словах и предложениях. Содержание определяется и тоном высказывания торжественным, приподнятым, спокойным, задумчивым, ироническим, разговорным и т. д. и т. д. Изменение тона приводит к изменению содержания, к иному звучанию текста, то есть к неточности, к неадекватности. </p>
<p>4. Поскольку вне языкового выражения содержание существовать не может, то не только характер языковых средств определяется содержанием, но и наоборот - точность содержания определяется характером языковых средств. Таким образом, переводчик всегда решает и ряд задач лингвистических. То, что это решение может быть неодинаковым и как это влияет на содержание произведения, было показано выше. </p>
<p>5. Так как воспроизвести абсолютно все особенности оригинала невозможно, то речь может идти только об оправданности тех или иных пропусков, добавлений, замен в каждом конкретном случае, то есть о соответствии их содержанию как в материальном смысле, так и в смысле его эмоционально-эстетического тона. </p>
<p>6. Однозначное решение всех этих задач - и каждой в отдельности и тем более всех в их совокупности - невозможно. Вот почему разные переводы возникают не только при разном прочтении произведения, но и при одинаковом его прочтении (что мы видели на примере Червинского - Гербеля, Чайковского Румера и т. д.). Поэтому несколько переводов одного и того же произведения не только возможны и допустимы, но и весьма желательны, - это позволяет лучше и глубже познать произведение и дает вместе с тем чрезвычайно ценный материал для решения многих проблем как теоретического, так и исторического характера. </p>
</section>
</body>
</FictionBook>
