poetryДмитрийСергееевичМережковский702a7421-aa61-102a-94d5-07de47c81719Полное собрание стихотворений

«… Мережковский-поэт неотделим от Мережковского-критика и мыслителя. Его романы, драмы, стихи говорят о том же, о чем его исследования, статьи и фельетоны. „Символы“ развивают мысли „Вечных Спутников“, „Юлиан“ и „Леонардо“ воплощают в образах идеи книги о „Толстом и Достоевском“, „Павел“ и „Александр I и декабристы“ дают предпосылки к тем выводам, которые изложены Мережковским на столбцах „Речи“ и „Русского Слова“. Поэзия Мережковского – не ряд разрозненных стихотворений, подсказанных случайностями жизни, каковы, напр., стихи его сверстника, настоящего, прирожденного поэта, К. Фофанова. Поэзия Мережковского не импровизация, а развитие в стихах определенных идей, и ряд сборников его стихов кажутся стройными вехами пройденного им пути. …» (В. Брюсов)

 ru Chernov2 chernov@orel.ru FB Editor v2.0 26 December 2008 http://www.litres.ru Текст предоставлен правообладателем. 97d6c38b-2225-102c-96f3-af3a14b75ca4 1.0

v 1.0 – создание fb2 Chernov Sergey декабрь 2008 г.

 Д.С.Мережковский Стихотворения и поэмы Москва 2000 5-7331-0189-X <p>Дмитрий Сергеевич Мережковский</p> <p>Полное собрание стихотворений</p>
<p>Стихотворения 1883 – 1887</p>
<p>Часть I</p>

И отдашь голодному душу твою и напитаешь

душу страдальца; тогда свет твой взойдет во тьме,

и мрак твой будет, как полдень.

Исаия I VIII
<p>Поэту</p> Не презирай людей! Безжалостной и гневнойНасмешкой не клейми их горестей и нужд,Сознав могущество заботы повседневной,Их страха и надежд не оставайся чужд.Как друг, не как судья неумолимо строгий,Войди в толпу людей и оглянись вокруг,Пойми ты говор их и смутный гул тревоги,И стон подавленный невыразимых мук.Сочувствуй горячо их радостям и бедам,Узнай и полюби простой и темный люд,Внимай без гордости их будничным беседам,И, как святыню, чти их незаметный труд.Сквозь мутную волну житейского потокаЖемчужины на дне ты различишь тогда:В постыдной оргии продажного порока —Следы раскаянья и жгучего стыда,Улыбку матери над тихой колыбелью,Молитву грешника, и поцелуй любви,И вдохновенного возвышенною цельюБорца за истину во мраке и крови.Поймешь ты красоту и смысл существованьяНе в упоительной и радостной мечте,Не в блестках и цветах, но в терниях страданья,В работе, в бедности, в суровой простоте.И, жаждущую грудь роскошно утоляя,Неисчерпаема, как нектар золотой,Твой подвиг тягостный сторицей награждая,Из жизни сумрачной поэзия святаяПольется светлою могучею струей.

Декабрь 1883

<p>Осеннее утро</p> Неприветное утро в тумане седом,Для кого ты, зачем поднялось?Без румяных лучей в полумраке сыромТы слезами дождя залилось.О зачем ты с осенних угрюмых небесЗаглянуло с усмешкой немой,Проникая меж бархатных складок завесВ благовонный роскошный покой —На помятое платье с увядшим цветком,На бокал недопитый вина,Эту спальню красавицы бледным лучомПробуждая от неги и сна?О, рассвет, на тебя ей взглянуть тяжело:Новый день – только новый позор...И горит от стыда молодое чело,И поник отуманенный взор.Для чего ты, как вор, незаметно проникК бедняку в его скорбный приют,Где, усталые очи смежая на миг,Он забыл недоконченный труд?..У него ты похитил минутный покой:День борьбы и забот – впереди,День постылой работы он видит с тоскойВ наболевшей, разбитой груди.И зачем ты к больному на ложе проник?Перед мертвенным блеском твоимОтвратил он свой бледный, измученный лик:Новый день, день страданий пред ним.И зачем в эту келью, печальный рассвет,В этот мир упоительных грез,Где так страстно мечтал одинокий поэт,Ты заботу и горе принес?Его лампа померкла в холодных лучах,И перо он роняет с тоской,И трепещет слеза в его скорбных очах, —Он бессилен и нем пред тобой.О зачем тебе было над миром вставатьПеред этим мучительным днем,О зачем ты нам не дал навек задрематьИ забыться во мраке ночном?

Ноябрь 1883

<p>«Герой, певец, отрадны ваши слезы…»</p> Герой, певец, отрадны ваши слезы,И ваша скорбь завидна, мудрецы:Нетленный лавр, невянущие розыВам обовьют терновые венцы.Светло горит звезда высокой цели;Вам есть за что бороться и страдать,И обо всем, что втайне вы терпели,Должны века векам пересказать:То выразят пленительные звукиПевучих струн, иль славные дела.Все назовут святыми ваши муки,И загремит им вечная хвала.Но там, в толпе, страдальцы есть иные,Там скорби есть, терзающие грудь,Безмолвные, как плиты гробовые,Что не дают подняться и вздохнуть.И много их, героев неизвестных,Непризнанных, но твердых до конца,Что не щадят в борьбе усилий честныхИ падают, не требуя венца.Их не смутит ни злоба, ни проклятья,Они идут, как мученики шлиНа смерть и казнь... Припомним же их, братья,И руку к ним для крепкого пожатья,Хотя на миг, протянем издали!

1883

<p>На распутье</p> Жить ли мне, забыв мои страданья,Горечь слез, сомнений и забот,Как цветок, без проблеска сознанья,Ни о чем не думая, живет,Ничего не видит и не слышит,Только жадно впитывает свет,Только негой молодости дышит,Теплотой ласкающей согрет.Но кипят недремлющие думы,Но в груди – сомненье и тоска;Стыдно сердцу жребий свой угрюмыйПроменять на счастие цветка...И устал я вечно сомневаться!Я разгадки требую с тоской,Чтоб чему бы ни было отдаться,Но отдаться страстно, всей душой.Эти думы – не мечты досуга,Не созданье юношеских грез,Это – боль тяжелого недуга,Роковой, мучительный вопрос.Мне не надо лживых примирений,Я от грозной правды не бегу;Пусть погибну жертвою сомнений, —Пред собой ни в чем я не солгу!Испытав весь ужас отрицанья,До конца свободы не отдам,И последний крик негодованьяЯ как вызов брошу небесам.

Декабрь 1883

<p>«В борьбе на жизнь и смерть не сдамся я врагу…»</p> В борьбе на жизнь и смерть не сдамся я врагу!Тебе, наш рок-палач, ни одного стенаньяИ ни одной слезы простить я не могуЗа все величье мирозданья.Нет! капля первая всей крови пролитойНавек лицо земли позором осквернила —И каждый василек на ниве золотойИ в небе каждый луч светила!К чему мне пурпур роз и трели соловья,И тишина ночей с их девственною лаской?..Ужель ты прячешься, природа, от меняПод обольстительною маской?Ужель бесчувственна, мертва и холодна,Ты лентой радуги и бархатной листвою,Ты бриллиантами созвездий убранаИ нарумянена зарею,Чтоб обмануть меня, нарядом ослепитьИ скрыть чудовищность неправды вопиющей,Чтоб убаюкать мысль и сердце покоритьКрасой улыбки всемогущей,Чтоб стал я вновь рабом, смирясь и позабывВсе язвы нищеты, все ужасы развратаИ негодующий и мстительный порывЗа брата, гибнущего брата!..

Декабрь 1883

<p>К смерти Отрывок</p> ...Приди, желанная, приди,И осени меня крылами,И с нежной лаской припади,Как лед, холодными устамиК моей пылающей груди!..

1883

<p>«Весь этот жалкий мир отчаянья и муки…»</p> Весь этот жалкий мир отчаянья и муки,Земля и свод небес, моря и выси гор,Все впечатления, все образы и звуки,Весь этот пасмурный и тесный кругозорМне кажутся порой лишь грезою ничтожной,Лишь дымкой легкою над бездной пустоты,Толпою призраков, мелькающих тревожно,И бредом тягостным болезненной мечты.И сердце робкое сжимается тоскливо,И жалко мне себя, и жалко мне людей,Во власть покинутых судьбе несправедливой,Во тьме блуждающих толпою сиротливой,Природой-мачехой обиженных детей...Негодование бессильно замирает,И чувства нового рождается порыв,И трепетную грудь высоко подымаетКакой-то нежности ласкающий прилив,Какой-то жалости внезапное волненье,Участие ко всем, кто терпит, как и я,Тревогу тех же дум, такие же сомненья,Кто так же изнемог под ношей бытия.За горький их удел я полон к ним любовью,Я все готов простить – порок, вражду и зло,Готов пойти на казнь, чтоб сердце жаркой кровью,Терзаемо за них, по капле истекло!..

1883

<p>Кораллы</p> Широко раскинулся ветвямиЧуждый неба, звуков и лучей,Целый лес кораллов под волнами,В глубине тропических морей.Миллионам тружеников вечных —Колыбель, могила и приют,Дивный плод усилий бесконечных,Этот мир полипы создают.Каждый род, – ступень для жизни новой, —Будет смертью в камень превращен,Чтобы лечь незыблемой основойПоколеньям будущих времен;И встает из бездны океана,И растет коралловый узор;Презирая натиск урагана,Он стремится к небу на простор,Он вознесся кружевом пурпурным,Исполинской чащею ветвейВ полусвете мягком и лазурномПреломленных, трепетных лучей.Час придет, – и гордо над волнами,Раздробив их влажный изумруд,Новый остров, созданный веками,С торжеством кораллы вознесут...О, пускай в глухой и темной доле,Как полип, ничтожен я и слаб, —Я могуч святою жаждой воли,Утомленный труженик и раб!Там, за далью, вижу я над намиНовый рай, лучами весь облит,Новый остров, созданный веками,Высоко над бездною царит.

1884

<p>«Все грезы юности и все мои желанья…»</p> Все грезы юности и все мои желаньяПред Богом и людьми я смело признаю;И мне ни от кого не нужно оправданья,И я ни перед кем в груди их не таю.Я прав, когда живу и требую от жизниНе только подвигов в борьбе за идеал,Не только мук и жертв страдалице-отчизне,Но и всего, о чем так страстно я мечтал:Хочу я творчеством и знанием упиться,Хочу весенних дней, лазури и цветов,Хочу у милых ног я плакать и молиться,Хочу безумного веселия пиров;Хочу из нежных уст дыханья ароматаИ смеха, и вина, и песен молодых,И бледных ландышей, и пурпура заката, —Всей дивной музыки аккордов мировых;Хочу, – и не стыжусь той жажды упоений:Она природою заброшена мне в грудь,И красотой иных божественных стремленийЯ алчущей души не в силах обмануть.«Живи для радости!» – какой-то тайный голосПовсюду день и ночь мне ласково твердит;Волна, и темный лес, и золотистый колос, —«Живи для радости!» – мне тихо говорит.Все грезы юности и все мои желаньяПред Богом и людьми я смело признаю;И мне ни от кого не нужно оправданья,И я ни перед кем в груди их не таю.

1884

<p>«Порой, как образ Прометея…»</p> Порой, как образ Прометея,Под вечным бременем оковВесь род людей во мгле вековЯ созерцал, благоговея.И я обнять его хотелМоими слабыми руками,И сердцем любящим скорбел,И плакал чистыми слезами.Я за него бы в этот мигПошел на смерть без содроганья,Я жаждал пытки и страданья,Я был герой, я был велик.Но жизнь принять их не хотела,Всех этих мук, и жертв, и слез:Ей нужно – вместо пылких грез —Простого, будничного дела;Ей нужен – не полет орла,Не смело поднятые крылья,Но терпеливые усильяПорабощенного вола.А там, – за рядом дней убитыхБез вдохновенья, без страстей —Смерть от уколов ядовитых,Смерть – хуже тысячи смертей.Могу я страстно ждать свободы,Могу любить я все народы,Но людям нужно от меня,Чтобы в толпе их беспредельнойПод небом пасмурного дняЛюбил я каждого отдельно, —И кто бы ни был предо мной —Ничтожный шут или калека,Чтоб я нашел в нем человека...Не мне бессильною душой,Не мне принять с венцом терновымТакое бремя тяжких уз:Пред этим подвигом суровымЯ не герой – я жалкий трус...

1884

<p>«Блажен, кто цель избрал, кто вышел на дорогу…»</p>

Voluntas est superior intellectu[1]

Дунс СкоттБлажен, кто цель избрал, кто вышел на дорогуИ мужеством бойца и верой наделен,Кто бросился стремглав в житейскую тревогу,Кто весь насущною заботой поглощен.Волнуем злобой дня, в работе торопливойОн поневоле чужд сомнений роковых,И некогда ему отыскивать пытливоЗаветного ключа вопросов мировых.Со знаменем в руках вступая в бой кровавый,Он может ранами гордиться пред толпой,Он может совершить свой подвиг величавыйИ на виду у всех погибнуть, как герой,Погибнуть, как орел, что гордо умирает,Пернатою стрелой пронзенный в облаках,И гаснущий зрачок на солнце устремляет,Встречая свой конец в родимых небесах.Но горек твой удел, мечтатель бесполезный:Не нужен никому, от жизни ты далек.И, трепетно склонясь над сумрачною безднойНеразрешимых тайн, ты вечно одинок...Струной, надорванной мучительным разладом,Твой каждый чуткий нерв болезненно дрожит,И каждый твой порыв неотразимым ядомСомнений роковых в зародыше убит.В бездействии прожив, погибнешь ты бесцельно…Не тронет никого твой заунывный плач,Не в силах ничему отдаться нераздельно, —Ты сам своей душе – безжалостный палач.Порой ты рвешься вдаль, надеждой увлеченный,Но воля скована тяжелым, мертвым сном:Ты недвижим, – как труп, в бессилье роковом,Ты жив, – как заживо в могилу погребенный.Хотя бы вечностью влачился каждый миг,Из гроба вырваться на волю не пытайся;Не вылетит из уст ни жалоба, ни крик, —Молчи и умирай, терпи и задыхайся.

1884

<p>«От книги, лампой озаренной…»</p> От книги, лампой озаренной,К открытому окну я обратил мой взор,Блестящей белизной бумаги утомленный,На влажно голубой полуночный простор.И слезы в тот же миг наполнили мне очи,И в них преломлены, все ярче и длиннейСплетаются лучи таинственных огней,Что сыплет надо мной полет осенней ночи.Склонился я в окно, и в пыльную травуБесплодно падают неведомые слезы;И плачу я над тем, что завтра эти грезыЯ сам игрою нерв, быть может, назову,Над тем, что этот миг всю жизнь не будет длиться,Над тем, что эта ночь окончиться должна,Я плачу потому, что некому молиться,Когда молитвою душа моя полна...А ночь по небесам медлительно проходит,И веет свежестью, и мнится, что поройПо жаркому лицу холодною рукойМне кто-то ласково проводит.

1884

<p>Поэту наших дней</p> Молчи, поэт, молчи: толпе не до тебя.До скорбных дум твоих кому какое дело?Твердить былой напев ты можешь про себя, —Его нам слушать надоело...Не каждый ли твой стих сокровища душиЗа славу мнимую безумно расточает, —Так за глоток вина последние грошиПорою пьяница бросает.Ты опоздал, поэт: нет в мире уголка,В груди такого нет блаженства и печали,Чтоб тысячи певцов об них во все века,Во всех краях не повторяли.Ты опоздал, поэт: твой мир опустошен, —Ни колоса – в полях, на дереве – ни ветки;От сказочных пиров счастливейших временТебе остались лишь объедки...Попробуй слить всю мощь страданий и любвиВ один безумный вопль; в негодованье гордомНа лире и в душе все струны оборвиОдним рыдающим аккордом, —Ничто не шевельнет потухшие сердца,В священном ужасе толпа не содрогнется,И на последний крик последнего певцаНикто, никто не отзовется!

1884

<p>«С тобой, моя печаль, мы старые друзья…»</p> С тобой, моя печаль, мы старые друзья:Бывало, дверь на ключ ревниво запирая,Приходишь ты ко мне, задумчиво немая,Во взорах темное предчувствие тая;Холодную, как лед, но ласковую рукуНа сердце тихо мне кладешьИ что-то милое, забытое поешь,Что навевает грусть, что утоляет муку.И голубым огнем горят твои глаза,И в них дрожит, и с них упасть не может,И сердце мне таинственно тревожитБольшая, кроткая слеза...

1884

<p>Развалины</p>

В тот день укрепленные города будут,

как развалины в лесах... и будет пусто.

Кн. Исайи XVIIТо был зловещий сон: по дебрям и лесам,Казалось, я блуждал, не находя дороги;Ползли над головой, нахмуренны и строги,Гряды свинцовых туч по бледным небесам;И ветер завывал, гуляя на просторе,И ворон, каркая, кружился надо мной;И нелюдимый бор, как сумрачное море,Таинственно гудел в пустыне вековой...И вот, когда я шел кустарником дремучим,Во мраке увидал я груды кирпичей;Покрыты были мхом расщелины камней,И плиты поросли репейником колючим.По шатким ступеням спустился я к реке,Где арки от мостов и темные громадыНизверженных бойниц чернели вдалеке.Клубящийся туман окутал анфиладыРазрушенных дворцов и волны, и леса;И палевой зари желтела полосаМеж дремлющих столбов гранитной колоннады;И расстилал залив безжизненную даль,Едва мерцавшую, как матовая сталь.То правда или нет, но мнилось, что когда-тоБродил я много раз по этим берегам:И сердце дрогнуло, предчувствием объято...О нет, не может быть, не верю я очам!В столице молодой все пышно и богато,Там – жизнь и суета, а здесь лишь дикий бор,Венчая мертвый прах покинутых развалин,Уходит без конца в неведомый простор;И шум его ветвей, торжественно печален,Доносится ко мне, как грозный приговор:«Тебя я победил, отверженное племя!Довольно вам грозить железом и огнем,Бессильные рабы! Мое настало время,И снова мой намет раскинул я кругом.Мои кудрявые зеленые дружиныЯ приступом повел с полунощных пустыньНа величавый ряд незыблемых твердынь,И вот в пыли лежат их жалкие руины!..»Но шепоту дерев я криком отвечал:«О нет, неистребим наш светлый идеал!Надеяться и ждать, любить и ненавидеть,И кровью истекать в мучительной борьбе,Чтоб здание веков в развалинах увидеть,О нет, могучий лес, не верю я тебе!И смело проложу я путь к желанной цели!..»А сосны мрачные по-прежнему шумелиИ мне насмешливо кивали головой,И я бежать хотел с безумною тоской,Но лес меня хватал колючими ветвями,Как будто длинными костлявыми руками;И рвался я вперед и, ужасом объят,Проснулся наконец... С каким порывом жаднымЯ бросился к окну, как был я детски рад,Как стало для меня все милым и отрадным:И утра бледного сырая полутьма,И вечный гул толпы на улице широкой,Свистков протяжный вой на фабрике далекой,И тяжкий гром колес, и мокрые дома.Пусть небо надо мной безжизненно и мутно...Я тех, кого вчера презрением клеймил,Из глубины души теперь благословил!О, как поближе к ним казалось мне уютно,Как просто и тепло я вновь их полюбил!

Август 1884

<p>На птичьем рынке</p> Из Анри КазалисаТоскуя в клетке, опустилОрел беспомощные крылья,Зрачки лениво он смежилВ тупом отчаянье бессилья...А рядом – мирный уголок,Где, о свободе не горюя,С голубкой счастлив голубок,Целуясь, нежась и воркуя...И полон дикой красоты,Порой кидает взор надменныйОрел на ласки той четы,Ничтожной, пошлой и блаженной.

1884

<p>«Пройдет немного лет, и от моих усилий…»</p> Пройдет немного лет, и от моих усилий,От жизни, от всего, чем я когда-то был,Останется лишь горсть немой, холодной пыли,Останется лишь холм среди чужих могил.Мне кто-то жить велел, но по какому праву?..И кто-то, не спросясь, зажег в груди моейОгонь бесцельных мук и влил в нее отравуБолезненной тоски, порока и страстей.Откройся, где же ты, палач неумолимый,……………………………………………Нет, сердце, замолчи... ни звука, ни движенья…Никто нам из небес не может отвечать,И отнято у нас святое право мщенья:Нам даже некого за муки – проклинать!

1885

<p>«...Он сидел на гранитной скале…»</p> ...Он сидел на гранитной скале;За плечами поникли два темных крыла.А внизу между тем на далекой землеРасстилалась вечерняя мгла,И как робкие звезды в прозрачной тени,В городах в этот час зажигались огни.И сидел он и думал: «Как счастливы те,Кто для сна в этот миг могут очи сомкнуть!Только мне одному никогда не уснуть:Повелитель миров на немой высотеС безграничною властью моей, —Я завидую участи жалких людей,Я завидую тем, кто ничтожен и слаб,Кто жестокому небу послушен, как раб,Кто над грудами золота жадно поник,Кто безумно ликует над жертвой в крови,Кто в объятьях блудницы забылся на миг,Кто вином опьянен, кто отдался любви, —Только б чем-нибудь скорбные думы унять,Только б мертвую скуку в груди заглушив,Охватил бы всю душу могучий порыв,Только б боль от сознанья могла перестать:Эта боль хуже всех человеческих мук!Исчезают миры, пролетают века,Но сознанье мое – заколдованный круг,Но темница моя – роковая тоска!Я могу потушить миллионы планет, —Но лишь сердца в груди я убить не могу:От него в целом мире спасения нет,От него я напрасно бегу.Вечно все до последнего атома знать —Формы, звуки, движенья, цвета —Знать, какой вопиющий обман красотаИ что кроме обмана нам нечего ждать,Что за ним – пустота!..И нельзя умереть, позабыться, уйти,Ни забвенья, ни мира нигде не найти!Смерти, смерти!»...И в грозный, далекий предел,Где лишь хаос царит, где кончается мир,Сквозь мерцающий синий эфирОн, как черная туча, стремглав полетел.Но напрасно руками он очи закрылИ роптал, и метался, – забвения нет:Ураган метеоров и звезд, и планет,И над грудами груды светилВыступают во мгле, издеваясь над ним;И страдающий Дух, жаждой смерти томим,Будет вечно стремиться вперед,Но покоя нигде, никогда не найдет.

1885

<p>Больной</p> День ото дня все чаще и грустнееЯ к зеркалу со страхом подхожу,И как лицо мое становится бледнее,Как меркнет жизнь в очах, внимательно слежу.Взгляну ли я в окно, – на даль полей и небаЛожится тусклое, огромное пятно;И прежний сладкий вкус вина, плодов и хлебаЯ позабыл уже давно...При звуках детского пленительного смехаМне больно; и порой в глубокой тишинеЛюдские голоса каким-то дальним эхомИз ближней комнаты доносятся ко мне.В словах друзей моих ловлю я сожаленье,Я вижу, как со мной им трудно говорить,Как в их неискреннем холодном утешеньеПроглядывает мысль: «Тебе недолго жить!»А между тем я умереть не в силах:Пока есть капля крови в жилах,Я слишком жить хочу, я не могу не жить!Пускай же мне грозят борьба, томленье, мукиИ после приступов болезни роковой —Дни, месяцы, года тяжелой мертвой скуки, —Я все готов терпеть с покорностью немой,Но только б у меня навек не отнималиЯнтарных облаков и бесконечной дали;Но только б не совсем из мира я исчез,И только б иногда мне посмотреть давалиНа маленький клочок лазуревых небес!

1885

<p>Весна</p> Лучи, что из окна ко мне на стол упали,Весенний гам и крик задорных воробьев,На темной лестнице далекий звук роялиИли лазурь небес, что ярко засиялиТам, меж кирпичных стен теснящихся домов, —Вот все, что нужно мне для смутного волненья,Когда бываешь рад, не ведая чему,И хочется рыдать, и жаждешь вдохновенья,Когда забыть готов суровую зиму.Я счастлив только тем, что позабыл мученья,Что все-таки мне мил и дорог Божий свет,Что скоро будет май и зашумят дубравы,Я счастлив, как дитя, тем, что мне двадцать лет,Я счастлив без любви, без гордых дел и славы.Ко мне, мечты, ко мне! В блистательный туманОкутайте мне взор и дерзкий ум свяжите,О повторите вновь божественный обман,И чтоб я счастлив был, про счастье мне солгите!

1885

<p>«Когда вступал я в жизнь, мне рисовалось счастье…»</p> Когда вступал я в жизнь, мне рисовалось счастьеКак светлый чудный сад, где ветерок качалГирлянды белых роз, не знающих ненастья,И легкие струи фонтанов колебал,Где кружевом взвились причудливые зданья,И башен, и зубцов так нежен был узор,Что в розовом огне вечернего сияньяПросвечивал насквозь их матовый фарфор;Толпу нарядных жен баюкали гондолы,Роняя за собой над зеркалом прудовТо складки бархата и звуки баркаролы,То вздохи мандолин и лепестки цветов.На гладких лестницах из черного агатаПавлины нежились, и в чудные цветаОкрашивался блеск их пышного хвоста;И всюду – музыка и волны аромата,И надо всем любовь, любовь и красота...Но жизнь была не рай, а труд во мгле глубокой,Унылый, вечный труд сегодня, как вчера,Бессонницы ночей, немые вечераВ рабочей комнате при лампе одинокой.Зато бывают дни, когда я сознаю,Что в муках и борьбе есть что-то мне родное,Такое близкое и сердцу дорогое,Что я почти готов любить печаль мою,Любить на дне души болезненные раныИ серый полумрак, и холод, и туманы.За прежний мир надежд, лазури, нег и роз,Быть может, я не дам моих страданий милыхИ бедной комнаты, и сумерек унылых,И тайных жгучих слез...

1885

<p>«О жизнь, смотри – во мгле унылой…»</p> О жизнь, смотри – во мгле унылойНе отступил я под грозой:Еще померимся мы силой,Еще поборемся с тобой!Нет, с робким плачем и смиреньемНе мне у ног твоих лежать:Я буду смехом и презреньемТвои удары отражать.Чем глубже мрак, печаль и беды,И раны сердца моего, —Тем будет громче гимн победы,Тем будет выше торжество!

1885

<p>«Скажи мне, почему, когда в румяном утре…»</p> Скажи мне, почему, когда в румяном утреДельфины прыгают в серебряных волнахИ снег Кавказских гор, как жемчуг в перламутре,Таинственно мерцает в облаках, —Скажи мне, почему душа моя томитсяИ, возмущенная неполнотойВсего, что может дать земля, куда стремитсяОна, как раненая птица,С бессильной, жгучею тоской?..Скажи мне, почему, когда в блестящей залеСреди молитвенной, блаженной тишины,Как духи светлые, над нами пролеталиАккорды полные печали,Аккорды плачущей струны,И тихо, тихо умирали, —О, почему в тот миг слились мы в ожиданьеТого, что никогда нигде не настает,И страстно замерли, и думали: вот-вот —Насытится безумное желаньеИ что-то дивное великое придет,Что сразу выкупит все прошлые страданья.Но смолкла музыка, и в тишине глубокойНам сердце сжала вновь знакомая тоска,Как чья-то жесткая, холодная рука,И каждый про себя томился одиноко.Скажи мне, почему и там, у милых ног,Я не нашел того, чего искал так страстно,И втайне чувствовал, что это все – напрасно,Хотел отдаться и не мог;И как-то холодно я радовался счастью;Я понял, что нельзя с душою душу слить,Что никаким огнем, что никакою страстью —Моей тоски не утолить...Скажи мне, почему душа моя томитсяИ, возмущенная неполнотойЗемной любви, куда, куда она стремитсяС бессильной, жгучею тоской?

1886

<p>«Печальный мертвый сумрак…»</p> Печальный мертвый сумракНаполнил комнату: теперь она похожаНа мрачную, холодную могилу...Я заглянул в окно: по-прежнему в туманеВозносятся дома, как призраки немые;Внизу по улице прохожие бегут,И клячи мокрые плетутся в желтом снеге.Вот лампа под зеленым абажуромНа пятом этаже у моего соседа,Как и всегда, в обычный час зажглась;Я ждал ее, как, может быть, и онПорою ждет моей лампады одинокой.Протяжный благовест откуда-то унылоИздалека доносится ко мне...Перо лениво падает из рук...В душе – молчанье, сумрак...

1886

<p>«С потухшим факелом мой гений отлетает…»</p> С потухшим факелом мой гений отлетает,Погас на маяке дрожащий огонек,И сердце без борьбы, без жалоб умирает,Как холодом ночным обвеянный цветок.Меня безумная надежда утомила:Я ждал, так долго ждал, что если бы теперьИсполнилась мечта, взошло мое светило,Как филина – заря, меня бы ослепилаВ сияющий эдем отворенная дверь.Весь пыл души моей истратил я на грезы,Когда настанет жизнь, мне нечем будет жить.Я пролил над мечтой восторженные слезы,Когда придет любовь, не хватит сил любить!

1886

<p>«Когда безмолвные светила над землей…»</p> Когда безмолвные светила над землейМедлительно плывут в таинственной лазури,То умолкает скорбь в душе моей больной,Как утихающий раскат далекой бури...Плывут безмолвные светила над землей,И небо – саркофаг с потухшими мирами,Сиянье тихих звезд и голубая даль —Печалью дышит все... Могучими волнамиИ у меня в груди встает твоя печаль,Огромный саркофаг с потухшими мирами!Одним мучительным вопросом: для чего?Вселенная полна, как роковым сознаньемГлубокой пустоты, бесцельности всего,И кажется, мы с ней больны одним страданьем.Вселенная полна вопросом: для чего?И тонут каплею в безбрежном океанеЗемные горести с их мелкой суетойТам где-то далеко, в лазуревом туманеИ в необъятности печали мировой, —Ничтожной каплею – в безбрежном океане.

1886

<p>Солнце</p> <p><emphasis>мексиканское предание</emphasis></p> В дни былые солнце греть устало:Без лучей, без жизни и теплаВ небесах, как труп, оно лежало;И покрыла мир ночная мгла.В темноте рыбак не видел сети,Зверолов капканы потерял,Люди в страхе плакали, как дети,И повсюду голод наступал.Но герой Тонати златокудрыйМир спасти от гибели хотелИ на край земли – спокойный, мудрый —Он пошел в неведомый предел.Наклонясь к обрывистому краю,Он воскликнул, бездну увидав:«Я за вас, о люди, умираю!..»И вперед он кинулся стремглав.Но порыв любви непобедимойСпас его, и, хаосом объят,Как алмаз, прошел он невредимоЧрез огонь и смерть, и самый ад.И для мира, новое светило,Он блеснул, как молния в ночи,Он дышал божественною силой,Рассыпал победные лучи.Солнце, солнце!.. весь преображенный,То герой на небо восходил:Темный мир, страданьем утомленный,Он любовью кротко озарил.

1886

<p>«Часовой на посту должен твердо стоять…»</p> Часовой на посту должен твердо стоять:У тебя молодые здоровые руки,Ты не вправе на мир и на Бога роптать, —Ты рожден для труда, не для призрачной муки.Надоели нам вечные стоны твои;Постыдись! Неужель ты умеешь, как дева,Лишь вздыхать при луне о погибшей любви,Неужель в тебе нет ни отваги, ни гнева!О, поверь, – если в битву с могучим врагом,Презирая мученья, ты кинешься смело,Полон жгучей любовью, враждой и стыдом,Если жизнь ты отдашь за великое дело, —Будут детской игрою казаться тебеТвои прежние песни, мечты и страданья,Ты смертельные раны забудешь в борьбе,Вместо жалоб и слез и проклятий судьбе —Ты в крови будешь петь светлый гимн упованья!

1886

<p>«И хочу, но не в силах любить я людей...»</p> И хочу, но не в силах любить я людей:Я чужой среди них; сердцу ближе друзей —Звезды, небо, холодная, синяя дальИ лесов, и пустыни немая печаль...Не наскучит мне шуму деревьев внимать,В сумрак ночи могу я смотреть до утраИ о чем-то так сладко, безумно рыдать,Словно ветер мне брат, и волна мне сестра,И сырая земля мне родимая мать...А меж тем не с волной и не с ветром мне жить,И мне страшно всю жизнь не любить никого.Неужели навек мое сердце мертво?..Дай мне силы, Господь, моих братьев любить!

1887

<p>«Напрасно я хотел всю жизнь отдать народу…»</p> Напрасно я хотел всю жизнь отдать народу:Я слишком слаб; в душе – ни веры, ни огня…Святая ненависть погибнуть за свободуНе увлечет меня:Пускай шумит ручей и блещет на просторе, —Струи бессильные смирятся и впадутНе в бесконечное, сверкающее море,А в тихий, сонный пруд.

1887

<p>«Любить народ?.. Как часто, полный…»</p> <p><emphasis>Отрывок</emphasis></p> Любить народ?.. Как часто, полныйНеутолимою тоской,В его неведомые волныСтремился жадно я душой,И в нем мечтал я, как в нирване,От жгучей мысли отдохнуть,И в этом мощном океанеБессильной каплей потонуть.Но тщетно! Бездною глубокойВека позорные леглиИ оторвали нас жестокоОт лона матери-земли...И что я дам теперь народу?Он полон верою святой;А я... ни в Бога, ни в свободуНе верю скорбною душой.С неумолимым отрицаньемЯ не дерзну к нему идти —Его учить моим страданьямИ к той же гибели вести.Зачем покой его разрушу,И чем я веру заменю?Ужель младенческую душуСомненьем жгучим отравлю,Чтоб он в отчаянье бесплодномПостиг ничтожность бытия,И в мертвой тьме умом холоднымБлуждая, мучился, как я,Чтоб без надежды в глубь эфираС усмешкой горькой он взиралИ перед вечной тайной мираСвое бессилье проклинал!..………………………………

1887

<p>«Тишь и мрак – в душе моей…»</p> Тишь и мрак – в душе моей:Ни желаний, ни страстей.Бледных дней немая цепьБез конца уходит вдаль,И мертва моя печаль,Словно выжженная степь.Жертвы, жертвы... с каждым днем,Как на поле боевом,Гибнут тысячи бойцов.Мне наскучил этот мирПыток, тюрем и оков,Мне противен буйный пирТоржествующих рабов.Боже, скоро ли конец!..В сердце – холод, грудь – пуста.Муза сбросила венец,И не манит красота:Ни желаний, ни страстей, —Тишь и мрак – в душе моей...

1887

<p>«„Христос воскрес“, – поют во храме…»</p> «Христос воскрес», – поют во храме;Но грустно мне... душа молчит:Мир полон кровью и слезами,И этот гимн пред алтарямиТак оскорбительно звучит.Когда б Он был меж нас и видел,Чего достиг наш славный век,Как брата брат возненавидел,Как опозорен человек,И если б здесь, в блестящем храме«Христос воскрес» Он услыхал,Какими б горькими слезамиПеред толпой Он зарыдал!Пусть на земле не будет, братья,Ни властелинов, ни рабов,Умолкнут стоны и проклятья,И стук мечей, и звон оков, —О лишь тогда, как гимн свободы,Пусть загремит: «Христос воскрес!»И нам ответят все народы:«Христос воистину воскрес!»

1887

<p>«Как летней засухой сожженная земля…»</p> Как летней засухой сожженная земляТоскует и горит, и жаждою томится,Как ждут ночной росы усталые поля, —Мой дух к неведомой поэзии стремится.Плывет, колышется туманов белый свиток,И чем-то мертвенным он застилает даль...Головки васильков и бледных маргаритокСклонила до земли безмолвная печаль.Приди ко мне, о ночь, и мысли потуши!Мне надо сумрака, мне надо тихой ласки:Противен яркий свет очам больной души.Люблю я темные, таинственные сказки...Приди, приди, о ночь, и солнце потуши!

1887

<p>«Июльским вечером следил ли ты порою…»</p> Июльским вечером следил ли ты порою,Как мошек золотых веселые стадаБлестят и кружатся над дремлющей рекоюВ тот тихий час, когда янтарною зареюОблито все – тростник и небо, и вода?..Так перед тем, чтоб навсегдаНам слиться с вечностью немою,Не оставляя за собоюНи памяти, ни звука, ни следа, —Мы все полны на миг любовью и весною;Потом, – не ведая, зачем, куда —Уносимся мгновенною толпою,Как мошек золотых веселые стадаВ июльских сумерках над дремлющей рекою…

1887

<p>«Покоя, забвенья!.. Уснуть, позабыть…»</p> Покоя, забвенья!.. Уснуть, позабытьТоску и желанья,Уснуть – и не видеть, не думать, не жить,Уйти от сознанья!Но тихо ползут бесконечной чредойПустые мгновенья,И маятник мерно стучит надо мной...Ни сна, ни забвенья!..

1887

<p>«Порой, когда мне в грудь отчаянье теснится…»</p> Порой, когда мне в грудь отчаянье теснитсяИ я смотрю на мир с проклятием в устах, —В душе безумное веселье загорится,Как отблеск молнии в свинцовых облаках:Так звонкий ключ, из недр подземного гранитаВнезапно вырвавшись, от счастия дрожит, —И сразу в этот миг неволя позабыта,И в буйной радости он блещет и гремит.

1887

<p>Совесть</p> Поэт, у ног твоих волнуется, как море,Голодная толпа и ропщет, и грозит;Стучится робко в дверь беспомощное горе,И призрак нищеты в лицо тебе глядит, —А ты... изнеженный, больной и пресыщенный,Ты заперся на ключ от воплей и скорбей;Не начиная жить, ты, жизнью устрашенный,Бежал, закрыв глаза от мира и людей.Над книгой ты скорбел, ты плакал над собою,И, презирая труд, о подвигах мечтал,И, в праздности гордясь печалью мировою,Стенаньям гибнущих бесчувственно внимал.Играл ты, как дитя, в искусство и науку.В уютной комнате ты для голодных пелСвою развратную бессмысленную скукуИ хлеб чужой, как вор, всю жизнь беспечно ел.Об истине кричал, но в истину не верил,И, чувства мнимого любуясь красотой,Как в зеркале актер любуется собой, —В слезах раскаянья ты лгал и лицемерил!Что мог бы ты сказать измученному миру?Кому свою печаль ничтожную поешь?..Твой бесполезный стих – кощунственная ложь, —Разбей ненужную, бессмысленную лиру!..С людьми ты не хотел бороться и страдать,Ни разу на мольбу ты не дал им ответа,И смеешь ты себя, безумец, называтьСвященным именем поэта!..

1887

<p>Пророк Иеремия</p> О, дайте мне родник, родник воды живой!Я плакал бы весь день, всю ночь в тоске немойСлезами жгучими о гибнущем народе.О, дайте мне приют, приют в степи глухой!Покинул бы навек я край земли родной,Ушел бы от людей скитаться на свободе.Зачем меня, Господь, на подвиг Ты увлек?Открою лишь уста, в устах моих – упрек...Но ненавистен Бог – служителям кумира!Устал я проклинать насилье и порок;И что им истина, и что для них пророк!От сна не пробудить царей и сильных мира...И я хотел забыть, забыть в чужих краяхНарод мой, гибнущий в позоре и цепях.Но я не мог уйти – вернулся я в неволю.Огонь – в моей груди, огонь – в моих костях...И как мне удержать проклятье на устах?Оно сожжет меня, но вырвется на волю!..

1887

<p>«Сердце печальное, робкое сердце людское…»</p> Сердце печальное, робкое сердце людское,Надо так мало тебе, чтоб довериться счастью,Жаждешь забыть ты измены и горе былое, —Только б скорей полюбить и отдаться участью.Ты, как цветок отогретый, раскрыться готово,Инеем полный, он с первым лучом возродится,Иней прольется слезами, и будешь ты снова,Солнце приветствуя, сладкой надеждою биться.Ты, как звезда, что дрожит в золотом небосводе,Гаснешь, в сиянье бессмертной зари исчезая,С вечною жизнью сливаясь в бесстрастной природе,Ты на мгновенье трепещешь, любя и страдая.Холодно в мире тебе – в этой мертвой пустыне,Но побеждаешь ты, кроткое, смерть и мученья,И не изведал никто еще, сердце, доныне,Сколько в тебе бесконечной любви и прощенья!

1887

<p>Часть II</p>

К чему стремишься,

Природа, того и я хочу.

Марк Аврелий
<p>Природа</p> Ни злом, ни враждою кровавойДоныне затмить не моглиМы неба чертог величавыйИ прелесть цветущей земли.Нас прежнею лаской встречаютДолины, цветы и ручьи,И звезды все так же сияют,О том же поют соловьи.Не ведает нашей кручиныМогучий, таинственный лес,И нет ни единой морщиныНа ясной лазури небес.

1883

<p>«О дайте мне забыть туманы и метели…»</p> О дайте мне забыть туманы и метелиВ затишье и тепле на взморье голубомИ в глубине долин, как в мирной колыбели,С улыбкой задремать невозмутимым сном,Чтоб там, на севере, под грохот снежной вьюгиЯ мог припоминать во мгле моих ночейМой тихий уголок, мой сад на дальнем югеВ сиянье золотом полуденных лучей,И дремлющий аул, где – тихо и безлюдно,Крутых, лесистых гор утесистый обрыв,И в зелени холмов, как в рамке изумрудной,Роскошной бирюзой сверкающий залив.

1883

<p>Молитва природы</p> На бледном золоте померкшего заката,Как древней надписи причудливый узор,Рисуется черта темно-лиловых гор.Таинственная даль глубоким сном объята;И все, что в небесах, и все, что на земле,Ни криком радости, ни ропотом страданьяНарушить не дерзнет, скрываяся во мгле,Благоговейного и робкого молчанья.Преобразился мир в какой-то дивный храм,Где каждая звезда затеплилась лампадой,Туманом голубым струится фимиам,И горы вознеслись огромной колоннадой;И, распростерта ниц, колена преклонив,Как будто таинство должно здесь совершиться,Природа вечная, как трепетная жрица,Возносит к небесам молитвенный призыв:«Когда ж, о Господи, окончится раздорЗа каждый клок земли, за миг существованья,Слепых и грубых сил ожесточенный спор?Пошли мне ангела любви и состраданья!..Не Ты ли создал мир, Владыка всемогущий,Взгляни, – он пред Тобой в отчаянье поник, —Увы, не прежний мир, не юноша цветущий,А дряхлый и больной измученный старик!..»Тысячелетия промчались над вселенной...О мире и любви с надеждой неизменнойПрирода к небесам взывает каждый день,Когда спускается лазуревая тень,Когда стихает пыл и гром житейской битвы,Слезами падает обильная роса,Когда сливаются ночные голосаВ одну гармонию торжественной молитвыИ тихой жалобой стремятся в небеса.

1883

<p>«Если розы тихо осыпаются...»</p> Если розы тихо осыпаются,Если звезды меркнут в небесах,Об утесы волны разбиваются,Гаснет луч зари на облаках, —Это смерть,– но без борьбы мучительной;Это смерть, пленяя красотой,Обещает отдых упоительный —Лучший дар природы всеблагой.У нее, наставницы божественной,Научитесь, люди, умирать,Чтоб с улыбкой кроткой и торжественнойСвой конец безропотно встречать.

1883

<p>Вечер</p>

Посвящ<ается> С. Я. Надсону

Говорят и блещут с вышиныЗарей рассыпанные розыНа бледной зелени березы,На темном бархате сосны.По красной глине с тощим мохомБреду я скользкою тропой;Струится вечер надо мнойБлагоуханным, теплым вздохом.Поникнув, дремлют тростники;Сверкает пенистой пучиной,Разбито вдребезги плотинойСтекло прозрачное реки.Колосья зреющего хлебаГлядят с обрыва на меня;Там колья ветхого плетняЧернеют на лазури неба...Уж пламень меркнувшего дняБледней, торжественней и тише;Он поднимается все выше,Он охватил своим огнемВ деревне бедной над холмомДве-три соломенные крышиИ стадо желтое утят,И лужу в колеях дороги,И темно-бронзовые ногиТолпы играющих ребят…И перед смертью кроткий взгляд,О день, кидаешь ты с любовьюНа беспредельные поля,И, мнится, чей-то знойной кровьюОблиты небо и земля…Погибший день, ты был ничтоженИ пуст, и мелочно тревожен;За что ж на тихий твой конецСамой природою возложенТакой блистательный венец?

1884, Сиверская

<p>Южная ночь</p> О ночь полуденного края,Полна ты мощной красотой,По небу тихо пролетаяНад очарованной землей.Горя, как жемчугом, звездами,Ты ароматом облита,Прозрачно синими тенямиТы, словно дымкой, обвита;И, как над зеркалом, склоняясьНад гладью моря голубой,Залюбовалась ты собой,Нарядом пышным облекаясь...Скажи, богиня, для когоТы в ризы брачные одета?Ты ждешь ли друга своего,Порфироносного рассвета,Чтоб, полон дерзостных надежд,Он, как дрожащими устами,Твоих лазуревых одеждКоснулся алыми лучами;Чтоб лучезарный юный богС тебя покров сорвал, ликуя,И тело смуглое зажегМогучим зноем поцелуя;Чтоб, вся бледнея, вся дрожа,Ты отдалась ему мятежно,Как вешний цвет фиалки нежной,Благоуханна и свежа;Чтоб ты, с улыбкой тихо таяПод лаской утра и тепла,О ночь, вакханка молодая,В объятьях солнца умерла!

1884

<p>«И вот опять проносятся, играя…»</p> И вот опять проносятся, играя,Как вереница чудных снов,По небесам ликующего МаяГряды жемчужных облаков;Нам вечно мил привет его коварный;А между тем уж сколько раз,Обворожив улыбкой светозарной,Весна обманывала нас!Но что мне в том: пускай за призрак счастьяПогибло тысячи людей,Купив ценой угрюмого ненастьяТепло и ласку вешних дней, —На этот раз так глубоко и ровноЛазурью блещет свод небес,И очи звезд мерцают так любовно,Так нежно зелен юный лес,Что, все простив, я должен им поверить,К природе кинувшись на грудь:Ей наконец наскучит лицемерить,Ей будет стыдно обмануть...Я так устал в цепях моей неволиИ в долгой медленной борьбе, —Нет, не прошу, но, как законной доли,Я счастья требую себе:О светлый Май, пока еще не поздно,Ты мне не вправе отказать —Меня хоть раз, как жертву смерти грозной,Цветами жизни увенчать!

Май 1884

<p>В полях</p> Зданья, трубы, кресты колоколен —Все за мной исчезает вдали;Свежий воздух – прозрачен и волен,Напоен ароматом земли.И скользят, как жемчужная пена,Облака из-за дальних холмовНад стогами пахучего сена,Над каймой темно-синих дубров.И стада отдыхают ленивоНа душистом ковре муравы;Над болотами стаей крикливойИз высокой и влажной травы,Где блестят бирюзой незабудкиПод огромным листом лопуха, —Подымаются дикие утки...Чуть доносится крик петуха,И дымок деревушки далекойУлетает в безбрежный простор,Что подернут слегка поволокой,Как мечтательный, вдумчивый взор.Все вокруг для меня так знакомо,Словно путник из чуждых краев,Я вернулся под родственный кровВечно милого, старого дома.И лучи светозарного дня,Чистоты целомудренной полны,В мою грудь проникают, как волны,Как поток голубого огня,Чтоб ее с вышины безграничнойЦелым морем сиянья облить,Чтобы душу от пыли столичнойМне струями лазури омыть.

1884

<p>Усни</p> Уснуть бы мне навек, в траве, как в колыбели,Как я ребенком спал в те солнечные дни,Когда в лучах полуденных звенелиВеселых жаворонков трелиИ пели мне они:«Усни, усни!»И крылья пестрых мух с причудливой окраскойНа венчиках цветов дрожали, как огни.И шум дерев казался чудной сказкой.Мой сон лелея, с тихой ласкойБаюкали они:«Усни, усни!»И убегая вдаль, как волны золотые,Давали мне приют в задумчивой тени,Под кущей верб, поля мои родные,Склонив колосья наливные,Шептали мне они:«Усни, усни!»

1884

<p>На высоте</p> Как бриллиантовые скалы,Возносит глетчер груды льдин —Голубоватые кристаллыКаких-то царственных руин.И блещут – нестерпимо ярки —Из цельной глыбы хрусталяЗубцы, готические аркиИ безграничные поля,Где под июльскими лучамиИз гротов тающего льдаГрохочет мутными струямиБледно-лазурная вода.А там вдали, как великаны,Утесы Шрекгорна встаютИ одеваются в туманы,И небо приступом берут.И с чудной грацией повисли,Янтарной дымкой обвиты,Полувоздушные хребты,Как недосказанные мысли,Как золотистые цветы.

1885, Юнгфрау

<p>В Альпах</p> Я никогда пред вечной красотоюНе жил, не чувствовал с такою полнотою.Но все мне кажется, что я не на земле,Что я перенесен на чуждую планету:Я верить не могу такой прозрачной мгле,Такому розовому свету;И верить я боюсь, чтоб снеговой обвалТак тяжело ревел и грохотал,Что эти пропасти так темны,Что эти груды диких скалТак подавляюще огромны;Не верю, чтобы мог я видеть пред собойТакой простор необозримый,Чтоб небо вспыхнуло за черною горойСеребряной зарей —Зарей луны еще незримой,Что в темно-синей вышине —Такая музыка безмолвия ночного,И не доносится ко мнеВ глубокой тишинеНи шороха, ни голоса земного:Как будто нет людей, и я совсем один,Один – лицом к лицу с безвестными мирами,В кругу таинственно мерцающих вершин,Заброшен в небеса среди пустых равнин,Покрытых вечными снегамиИ льдами дремлющих лавин...О, пусть такой красе не верю я, как чуду;Но что бы ни было со мной —Нигде и никогда, ни перед чьей красой —Я этой ночи не забуду.

1885, Юнгфрау

<p>Даль</p> Я к берегу сошел: противны мне леса,Где буйный пир весны томит меня тревогой,Где душно от цветов, где жизни слишком много...А здесь передо мной бездушная краса —Здесь только волны, тучи, небеса;Их вечный полусон таинственно безмолвныйБаюкает мой мозг, недугом знойным полный,И притупляет боль сознанья моего,И если долго я гляжу на эти волны,Где все – движенье, блеск и шум, но все – мертво,Тогда в груди моей уж больше нет страданий,Надежд, любви, воспоминаний;Я ничему не рад, мне ничего не жаль,И весь я ухожу туда, в немую даль,Что веет на меня знакомою печалью.О как бы слиться нам, обняться крепче с ней,Но так, чтоб эта даль могла остаться дальюВблизи, вокруг меня, в глазах, в груди моей!

1885

<p>После грозы</p> Минутная гроза умчалась далеко.Меж туч, разорванных порывом краткой бури,Мелькнула бирюза сверкающей лазури.Все окна в комнате открыл я широко, —И теплый аромат земли, дождем омытой,С благоуханьем трав принес мне ветерок,И к солнцу протянул свой бархатный цветокГелиотроп в саду, лучами весь облитый;Залетный жук гудит и бьется о стекло.Вспорхнула бабочка, – прозрачно и светло,В отливе янтаря рубиновым узоромДва крылышка сквозят над влажной резедой...А там, вдали – поля с их голубым простором,И тянутся леса зубчатою стенойНа рубеже небес...И радуюсь безлюдью,Пахучей свежестью дышу я полной грудью.Но вот толпа детей сбежалась под окном,Чтоб в лужу опустить кораблик из бумаги;Звенят их голоса, полны живой отваги,Звенят, как бы в ответ на дальний слабый гром, —И смехом молодым, как музыкой веселой,Победно заглушен раскат его тяжелый.

1885

<p>«В путь, скорее в далекий, неведомый путь…»</p> В путь, скорее в далекий, неведомый путь!Жаждет сердце мое беспредельной лазури.И глаза, и лицо, и горячую грудьЯ открою навстречу несущейся бури.Дальше, дальше!.. Пускай ураганом летятСтепи, волны, леса, города и селенья.Все, что было мне мило, умчится назад,Я забыться хочу в этом вихре движенья!Дальше, дальше!.. В лучах заходящего дняШироко предо мною мой путь золотится...Ни вражда, ни любовь не удержат меня, —Я лечу, я лечу, как свободная птица!

1886

<p>«Пощады я молю! Не мучь меня, Весна…»</p> Пощады я молю! Не мучь меня, Весна,Не подходи ко мне с болезненною ласкойИ сердца не буди от мертвенного снаСвоей младенческой, но трогательной сказкой.Ты видишь, как я слаб, – о сжалься надо мной!Меня томит и жжет твой ветер благовонный.Я дорого купил забвенье и покой, —Оставь же их душе, страданьем утомленной...

1886

<p>«Сегодня в заговор вступили ночь и розы…»</p> Сегодня в заговор вступили ночь и розы,И звезды бледные, смеясь, мне говорят:«Ты, гордый человек, не верующий в грезы,Зачем пришел ты к нам в душистый темный сад?За лампою, меж книг, беседуя с друзьями,Не ты ли сам шутил, оратор молодой,Над пеньем соловья и глупыми стихами,Над вздохами любви и девственной луной...Теперь ты – здесь, меж нас; но где твое бесстрастье?Безумец, в эту ночь попробуй не любитьИ жажду красоты рассудком победить,Попробуй не мечтать, не тосковать о счастье!Дитя, ты помнишь ли советы умных книг?Так смейся же теперь, не веря нашей власти.Но что с тобой? О чем ты плачешь? Бледный ликЗачем на грудь твою в отчаянье поник?Ужель твой гордый ум под жгучим вихрем страстиДрожит и зыблется, как сломанный тростник!..»

1887

<p>«Черные сосны на белый песок…»</p> Черные сосны на белый песокКинули странные тени;Знойные крылья сложил ветерок,Полон задумчивой лени.Море чуть дышит... В объятьях волныНебо таинственно дремлет;И дуновенью святой тишиныСердце усталое внемлет.

1887

<p>«По ночам ветерок не коснется чела…»</p> По ночам ветерок не коснется чела,На балконе свеча не мерцает,И меж белых гардин темно-синяя мглаТихо первой звезды ожидает.По утрам открываю окно и гляжу,Распустились ли гроздья сирени;И без дела в полях целый день я брожу,Полон кроткой, чарующей лени.Словно с кем-то живым говорю я в лесах,Непонятной тоской опьяненный,И в моих одиноких безумных мечтахБез любви – я живу как влюбленный...

1887

<p>«Ласковый вечер с землею прощался…»</p> Ласковый вечер с землею прощался,Лист шелохнуться не смел в ожиданье.Грохот телеги вдали раздавался...Звезды, дрожа, выступали в молчанье.Синее небо – глубоко и странно;Но не смотри ты в него так пытливо,Но не ищи в нем разгадки желанной, —Синее небо, – как гроб, молчаливо.

1887

<p>«Задумчивый Сентябрь роскошно убирает…»</p> Задумчивый Сентябрь роскошно убираетЛеса, увядшие багряною листвой;Так мертвое дитя для гроба украшаетРыдающая мать цветами и парчой.Гляжу на бледные, лазуревые сводыБезжизненных небес и чувствую в тишиСогласье тайное измученной душиИ умирающей природы.

1887

<p>«Кроткий вечер тихо угасает…»</p> Кроткий вечер тихо угасаетИ пред смертью ласкою немойНа одно мгновенье примиряетНебеса с измученной землей.В просветленной, трогательной дали,Что неясна, как мечты мои, —Не печаль, а только след печали,Не любовь, а только тень любви.И порой в безжизненном молчанье,Как из гроба, веет с высотыМне в лицо холодное дыханьеБезграничной, мертвой пустоты...

26 августа 1887, на Каме

<p>«В сиянье бледных звезд, как в мертвенных очах…»</p> В сиянье бледных звезд, как в мертвенных очах —Неумолимое, холодное бесстрастье;Последний луч зари чуть брезжит в облаках,Как память о минувшем счастье.Безмолвным сумраком полна душа моя:Ни страсти, ни любви с их сладостною мукой, —Все замерло в груди... лишь чувство бытияТомит безжизненною скукой.

Сентябрь 1887

<p>«В этот вечер, горячий, немой и томительный…»</p> В этот вечер, горячий, немой и томительный,Не кричит коростель на туманных полях;Знойный воздух в бреду засыпает мучительно,И болезненной сыростью веет в лесах;Там растенья поникли с неясной тревогою,Словно бледные призраки в дымке ночной...Промелькнет только жаба над мокрой дорогою,Прогудит только жук на опушке лесной.В душном мертвенном небе гроза собирается,И боится природа, и жаждет грозы.Непонятным предчувствием сердце сжимаетсяИ тоскует, и ждет благодатной слезы...

1887

<p>«Природа говорит мне с царственным презреньем…»</p> Природа говорит мне с царственным презреньем:«Уйди, не нарушай гармонии моей!Твой плач мне надоел, не оскорбляй мученьемСпокойствия моих лазуревых ночей.Я все тебе дала – жизнь, молодость, свободу, —Ты все, ты все отверг с бессмысленной враждой,И дерзким ропотом ты оскорбил природу,Ты мать свою забыл – уйди, ты мне чужой!Иль мало для тебя на небе звезд блестящих,Немого сумрака в задумчивых лесах,И чудной музыки в волнах моих шумящих,И дикой красоты в заоблачных горах?Я все тебе дала, – и в этом чудном миреТы не сумел хоть раз счастливым быть, как все:Как счастлив зверь в лесу и ласточка в эфире,И дремлющий цветок в серебряной росе.Ты радость бытия сомненьем разрушаешь:Уйди! Ты гадок мне, бессильный и больной...Пытливым разумом и гордою душойТы счастья без меня ищи себе, как знаешь!»

1887

<p>«Здесь, в теплом воздухе, пропитанном смолою…»</p> Здесь, в теплом воздухе, пропитанном смолою,Грибов и сырости, и блеклого листаСильнее запах пред грозою,И нитки паутин над влажною травоюОкрашены пестрей в блестящие цвета,Томительней пчелы полдневное жужжанье,Тяжеле аромат от липовых цветов,И ландышей лесных нежней благоуханье,И ярче белизна березовых стволов.Здесь все еще полно неясною тревогой...Но тени грозные над нивою скользят,И пыль уже взвилась над знойною дорогой,И скоро под дождем колосья зашумят.

1887

<p>Родина</p> Над немым пространством чернозема,Словно уголь, вырезаны в твердиТемных изб подгнившая солома,Старых крыш разобранные жерди.Солнце грустно в тучу опустилось,Не дрожит печальная осина,В мутной луже небо отразилось,И на всем – знакомая кручина...Каждый раз, когда смотрю я в поле,Я люблю мою родную землю;Хорошо и грустно мне до боли, —Словно тихой жалобе я внемлю.В сердце – мир, печаль и безмятежность,Умолкает жизненная битва...А в груди – задумчивая нежностьИ простая детская молитва.

1887

<p>На Волге</p> Река блестит, как шелк лазурно-серебристый;В извилинах луки белеют паруса.Сквозь утренний туман каймою золотистойЖелтеет отмели песчаная коса.Невозмутимый сон – над Волгою могучей;Порой лишь слышен плеск рыбачьего весла.Леса на Жигулях синеют грозной тучей,Раскинулись плоты деревнею плавучей,И тянется дымок далекого села...Как много воздуха, и шири, и свободы!..А людям до сих пор здесь душно, как в тюрьме.И вот в какой стране, среди какой природыОтчизна рабским сном глубоко спит во тьме...…………………………………………………..

12 апреля 1887, Самара

<p>Часть III</p>

Душа, сожженная любовью,

для вечности, как феникс, возродится.

Микеланджело
<p>Из Альфреда Мюссэ</p> Ты, бледная звезда, вечернее светило,В дворце лазуревом своем,Как вестница встаешь на своде голубом.Зачем же к нам с небес ты смотришь так уныло?Гроза умчалася, и ветра шум затих,Кудрявый лес блестит росою, как слезами,Над благовонными лугамиПорхает мотылек на крыльях золотых.Чего же ищет здесь, звезда, твой луч дрожащий?..Но ты склоняешься, ты гаснешь – вижу я —С улыбкою бежишь, потупив взор блестящий,Подруга кроткая моя!Слезинка ясная на синей ризе ночи,К холму зеленому сходящая звезда,Пастух, к тебе подняв заботливые очи,Ведет послушные стада.Куда ж стремишься ты в просторе необъятном?На берег ли реки, чтоб в камышах уснуть,Иль к морю дальнему направишь ты свой путьВ затишье ночи благодатном,Чтоб пышным жемчугом к волне упасть на грудь?О, если умереть должна ты, потухая,И кудри светлые сокрыть в морских струях, —Звезда любви, молю тебя я:Перед разлукою, последний луч роняя,На миг остановись, помедли в небесах!

Март 1882

<p>«Я никогда так не был одинок…»</p> Я никогда так не был одинок,Как на груди твоей благоуханной,Где я постиг невольно и нежданно,Как наш удел насмешливо-жесток:Уста к устам, в блаженстве поцелуя,Ко груди грудь мы негою полны,А между тем, по-прежнему тоскуя,Как у врагов, сердца разлучены.Мы далеки, мы чужды друг для друга:Душе с душой не слиться никогда,И наш восторг, как смутный жар недуга,Как жгучий бред, исчезнет без следа.Мне за тебя невыразимо грустно,Ты тихо взор склонила предо мной,И, нашу боль скрывая неискусно,Мой бедный друг, как жалки мы с тобой…

1883

<p>Эрот</p> Молнию в тучах Эрот захватил, пролетая;Так же легко, как порой дети ломают тростник,В розовых пальцах сломал он, играя, стрелу Громовержца:«Мною Зевес побежден!» – дерзкий шалун закричал,Взоры к Олимпу подняв, с вызовом в гордой улыбке.

1883

<p>В сумерки</p> Был зимний день; давно уже стемнело,Но в комнату огня не приносили;Глядело в окна пасмурное небо,Сырую мглу роняя с вышины,И в стекла ударяли хлопья снега,Подобно стае белых мотыльков;В вечерней мгле багровый свет каминаПереливался теплою волнойНа золотой парче японских ширм,Где выступал богатый арабескИз райских птиц, чудовищных драконов,Летучих рыб и лилий водяных.И надо всем дыханье гиацинтовВ таинственной гармонии слилосьС бледно-лазуревым отцветом шелкаНа мебели причудливо роскошной;И молча ты лежала предо мной,И, уронив любимый том КольриджаНа черный мех пушистого ковра,Вся бледная, но свежая, как ландыш,Вся в кружево закутанная, греласьТы в розовом мерцании камина;И я шептал, поникнув головой:«О для чего нам не шестнадцать лет,Чтоб мы могли обманывать друг другаНадеждами на вечную любовь!О для чего я в лучшие мгновеньяТак глубоко, так больно сознаю,Что этот луч открывшегося неба,Как молния, потухнет в море слез!Ты так умна: к чему же лицемерить?Нам не помогут пламенные клятвы.Мы сблизились на время, как и все,Мы, как и все, случайно разойдемся:Таков судьбы закон неумолимый.День, месяц, год, – каков бы ни был срок, —Любовь пришла, любовь уйдет навеки...Увы, я знаю все, я все предвижу,Но отвратить удара не могу, —И эта мысль мне счастье отравляет.Нет, не хочу я пережить мгновенье,Что навсегда должно нас разлучить.Ты все простишь, ты все поймешь – я знаю, —Услышь мою безумную мольбу!..»Тогда с порывом ласки материнскойК себе на грудь меня ты привлеклаИ волосы так нежно целовала,И гладила дрожащею рукой.И влага слез, твоих горячих слез,Как теплый дождь, лицо мне орошала,И говорил я в страстном забытье:«Услышь мою безумную мольбу:В урочный миг, как опытный художник,Ты заверши трагедию любви,Чтоб кончилась она не пошлым фарсом,Но громовым, торжественным аккордом:Лишь только тень тоски и пресыщеньяВ моих чертах заметишь ты впервый, —Убей меня, но так, чтоб без боязни,С вином в бокале, весело шутя,Из милых рук я принял яд смертельный.И на твоей груди умру я тихо,Усну навек, беспечно, как дитя,И перелью в последнее лобзаньеПоследний пламень жизни и любви!..»………………………………………….

1884

<p>Осень</p> <p><emphasis>(Из Бодлэра)</emphasis></p> Я люблю ваши нежно-зеленые глазки;Но сегодня я горьким предчувствием полн:Ни камин в будуаре, ни роскошь, ни ласкиНе заменят мне солнца, лазури и волн.Но каков бы я ни был, как мать, пожалейтеИ простите меня, будьте милой сестройИ угрюмого, злого любовью согрейте,Как осеннее небо вечерней зарей.Труд недолгий... Я знаю: могила немаяЖдет... О, дайте же, дайте под желтым лучомСентября золотого, про май вспоминая,Мне на ваши колени поникнуть челом.

1884

<p>Из Бодлэра</p> Голубка моя,Умчимся в края,Где всё, как и ты, совершенство,И будем мы тамДелить пополамИ жизнь, и любовь, и блаженство.Из влажных завесТуманных небесТам солнце задумчиво блещет,Как эти глаза,Где жемчуг-слеза,Слеза упоенья трепещет.Это мир таинственной мечты,Неги, ласк, любви и красоты.Вся мебель кругомВ покое твоемОт времени ярко лоснится.Дыханье цветовЗаморских садовИ веянье амбры струится.Богат и высокЛепной потолок,И там зеркала так глубоки;И сказочный видДуше говоритО дальнем, о чудном Востоке.Это мир таинственной мечты,Неги, ласк, любви и красоты.Взгляни на канал,Где флот задремал:Туда, как залетная стая,Свой груз кораблиОт края землиНесут для тебя, дорогая.Дома и заливВечерний отливОдел гиацинтами пышно,И теплой волной,Как дождь золотой,Лучи он роняет неслышно.Это мир таинственной мечты,Неги, ласк, любви и красоты.

1885

<p>«Меня ты, мой друг, пожалела…»</p> Меня ты, мой друг, пожалела;Но верить ли ласке твоей?От этой случайной улыбкиНа сердце – еще холодней:Бездомный, голодный бродягаИзбитый мотив пред тобойИграет на ветхой шарманкеДрожащей, неверной рукой;И жалко его, и досадно,И песня знакома давно;Чтоб прочь уходил он, монетуЕму ты бросаешь в окно.

1885

<p>«...Потух мой гнев, безумный, детский гнев…»</p> ...Потух мой гнев, безумный, детский гнев:Все время я себя обманывал напрасно:Я вновь у ног твоих, – и радостный напевИз груди просится так пламенно и страстно.Наперекор всему, в проклятии моемТебе, всесильная, одна любовь звучала,И даже в злобный миг при имени твоемМятежная душа от счастья трепетала.И вот – я снова твой... Зачем таить любовь?Как будто не о том я день и ночь мечтаю,Когда и где, и как тебя я повстречаю,Как будто не тебе отдам я жизнь и кровь;Как будто в серой мгле под бременем страданьяВлачу я темный век не для тебя одной;Когда гляжу я вдаль с улыбкой упованья,Как будто не тебя я вижу пред собой...Ты – вдохновение, ты – творческая сила,Ты – все: полна тобой полуночная тишь,В благоуханье роз со мной ты говоришь,И сумрак дней моих ты светом напоила...

1885

<p>Франческа Римини</p> Порой чета голубок над полямиМеж черных туч мелькнет перед грозою,Во мгле сияя белыми крылами;Так в царстве вечной тьмы передо мноюСверкнули две обнявшиеся тени,Озарены печальной красотою.И в их чертах был прежний след мучений,И в их очах был прежний страх разлуки,И в грации медлительных движений,В том, как они друг другу жали руки,Лицом к лицу поникнув с грустью нежной,Былой любви высказывались муки.И волновалась грудь моя мятежно,И я спросил их, тронутый участьем,О чем они тоскуют безнадежно,И был ответ: «С жестоким самовластьемЛюбовь, одна любовь нас погубила,Не дав упиться мимолетным счастьем;Но смерть – ничто, ничто для нас – могила,И нам не жаль потерянного рая,И муки в рай любовь преобразила.Завидуют нам ангелы, взираяС лазури в темный ад на наши слезы,И плачут втайне, без любви скучая.О, пусть Творец нам шлет свои угрозы,Все эти муки – слаще поцелуя,Все угли ада искрятся, как розы!»«Ho где и как, – страдальцам говорю я, —Впервый меж вами пламень страстной жаждыПреграды сверг, на цепи негодуя?»И был ответ: «Читали мы однаждыНаедине о страсти Ланчелотта[2],Но о своей лишь страсти думал каждый.Я помню книгу, бархат переплета,Я даже помню, как в заре румянойЗаглавных букв мерцала позолота.Открыты были окна, и туманный,Нагретый воздух в комнату струился;Ронял цветы жасмин благоуханный.И мы прочли, как Ланчелотт склонилсяИ, поцелуем скрыв улыбку милой,Уста к устам, в руках ее забылся.Увы! нас это место погубило,И в этот день мы больше не читали,Но сколько счастья солнце озарило!..»И тень умолкла, полная печали.

1885

<p>Признание</p> На что мне чудеса волшебной красоты,На что мне глетчеров безмолвная громадаИ в радужной пыли над пеной водопадаИз тонких проволок сплетенные мосты,Туннели грозные, где в сумраке вагонаЛазурной молнией врывается просторСверкающих озер, —Обломков бирюзы, упавшей с небосклонаВ кольцо жемчужно-белых гор?На что мне цветники в задумчивых аллеях,На что мне полутьма таинственных дубров,И краски панорам блестящих городов,И тысячи картин в старинных галереях,На что мне океан и башня маяка,Как уголь черная, на пурпуре заката,И свежий запах волн, и песня рыбака,И вьющийся дымок далекого фрегата?На что мне вся земля и свет, и жизнь? На чтоВесь мир великий, мир ничтожный?Мне сердце говорит: «Не то, не то!»И дальше я бегу с мечтой моей тревожной:Не нужно мне дворцов, благоуханных розИ чуждых берегов, и моря, и простора!Я жажду долгого, мерцающего взора,Простых и тихих слов, простых и теплых слез, —Немного ласки и участья,Одной улыбки милых глаз,Немного сумрака в глубоко мирный часИ капли, только капли счастья!..

1886

<p>«Мы идем по цветущей дороге…»</p> Мы идем по цветущей дороге,И над нами сияет весна...Мы блаженны, мы сильны, как боги,Наша жизнь – глубока и полна.Прочь, боязнь!.. Упивайся мечтою,И не думай о завтрашнем дне,И живи, и люби всей душою,И отдайся могучей весне!Нам не страшны ни муки, ни беды,Наша молодость чудо свершитИ рыдания – в песни победы,И печаль в красоту превратит!Да! Над миром мы властны, как боги,Вся природа для нас создана...Так вперед же, вперед – без тревогиПо широкой, цветущей дороге!Здравствуй, жизнь и любовь, и весна!

1886

<p>«Ты читала ль преданья, как жгли христиан…»</p> Ты читала ль преданья, как жгли христиан,Как за Бога они умиралиИ с восторгом молили, не чувствуя ран,Чтоб сильней палачи их терзали?Так за имя твое прикажи умереть, —И на смерть я пойду, дорогая:Буду громко «осанна!», как мученик, петь,Буду славить любовь, умирая.

1886

<p>«О дитя, живое сердце…»</p> О дитя, живое сердцеТы за мячик приняла:Этим мячиком играешь,Беззаботно весела.Ты, резвясь, кидаешь сердцеТо к лазури, то во прахС тем же хохотом беспечнымНа пленительных устах.

1886

<p>«По дебрям усталый брожу я в тоске…»</p> По дебрям усталый брожу я в тоске,Рыдает печальная осень;Но вот огонек засиял вдалекеМеж диких, нахмуренных сосен.За ним я с надеждой кидаюсь во мрак,И сил мне последних не жалко:Мне грезится комнатка, светлый очагИ милая Гретхен за прялкой;Мне грезится бабушка с книгой в рукахИ внуков румяные лица;Там утварь сияет в дубовых шкапахИ суп ароматный дымится.Все дальше во мрак я бегу за мечтой;Откуда-то сыростью веет...Зачем колыхнулась земля под ногой,И в жилах вся кровь леденеет?Болото!.. Так вот, что готовил мне рок:Блуждая во мраке ненастья,Я принял болотный лесной огонекЗа пламень надежды и счастья!И тина влечет мое тело ко дну,Она задушить меня хочет.Я в смрадном болоте все глубже тону,И громко русалка хохочет...

1886

<p>«Не думала ли ты, что, бледный и безмолвный…»</p> Не думала ли ты, что, бледный и безмолвный,Я вновь к тебе приду, как нищий, умолять,Тобой отвергнутый, тобою вечно полный,Чтоб ты позволила у ног твоих рыдать?Напрасная мечта! Слыхала ль ты порою,Что в милой праздности не все, как ты, живут,Что где-то есть борьба и мысль, и честный трудИ что пред ними ты – ничто с твоей красою?Смотри, – меня зовет огромный светлый мир:Есть у меня бессмертная природаИ молодость, и гордая свобода,И Рафаэль, и Данте, и Шекспир!И думать ты могла, что я томиться будуИли у ног твоих беспомощно рыдать?Нет, стыдно пред тобой мне слезы расточать, —Забудь меня скорей, как я тебя забуду!О, неразумное, прелестное дитя,Ты гнева моего, поверь, не заслужила, —Но если б ты могла понять, какая силаБыла у ног твоих, когда со мной, шутя,Играла ты в любовь и все потом разбила, —Тогда лицо твое зарделось бы стыдом,И над поруганной любовью, над мечтами,Что ты разрушила своими же руками,Не я, а ты в отчаянье немомРыдала бы теперь горючими слезами!

1886

<p>«Давно ль желанный мир я звал к себе, тоскуя…»</p> Давно ль желанный мир я звал к себе, тоскуя,Любил и проклинал любви святую власть,Давно ли из цепей я рвался, негодуя, —И цепи порвались, и миновала страсть.Любовь – побеждена, – но сердце недовольно.О чем оно грустит, чего ему так жаль?Ужели с муками душе расстаться больно,Ужель так дороги ей слезы и печаль?Свобода без любви – угрюмая темница:Отдам я все, – и жизнь, и радость, и покой,Но только б вновь любить с безумною тоской,Страдать, как я страдал, и плакать, и томиться!

1886

<p>«Ищи во мне не радости мгновенной…»</p> Ищи во мне не радости мгновенной.Люби меня не для себя одной;Как Беатриче образ вдохновенный,Ты к небесам мне светлый путь открой.Склонясь ко мне с пленительной заботой,Ты повторяй: «Будь добрым для меня,Иди в борьбу, и мысли, и работай,Вперед, за мной, – я поведу тебя!»И каждой ласке, каждому упрекуЗаставь меня ты радостно внимать;Как женщина, ревнуй меня к порокуИ береги, как любящая мать.

1886

<p>Ариванза</p> Милый друг, я тебе рассказать не могу,Что за пламень сжигает мне грудь:Запеклись мои губы, дышать тяжело,Посмотрю ль я на солнце – мне больно:Мое солнце, мой свет, моя жизньДля меня никогда не блеснут.Я дрожу, я слабею, увы, —Как мы жалки – бессильные девы!Я себе говорила: мой путь лучезарен,Он усеян гирляндами лотосов белых, —Но под лотосом белым – о горе! – таилосьЯдовитое жало змеи,И была та змея – роковая любовь!Не лучи ли далекой луны,Что бесстрастно-холодным сияньемТак чаруют, так нежат,Не они ль эту страстьВ моем сердце зажгли?Мне сегодня вечерней прохладыВетерок не принес:Отягчен ароматом цветов,Как огонь, он обжег мне лицо...Ты, один только ты, мой владыка,Покорил мою волю, наполнил мне душу,Победил, обессилил меня!Что мне делать?.. Едва на ногах я стою...Вся дрожу, помутилось в очах...И мне страшно, мне тяжко, как будто пред смертью!..

1886

<p>Поэмы и легенды</p>
<p>Протопоп Аввакум</p>
<p>I</p>

Свят Христос был тих и кроток <…>

………………………………………………………….Горе вам, Никониане! Вы глумитесь над Христом, —Утверждаете вы церковь пыткой, плахой да кнутом!………………………………………………………….Горе вам: полна слезами и стенаньями полнаОпозоренная вами наша бедная страна.Но Господь за угнетенных в гневе праведном восстал,И прольется над землею Божьей ярости фиал.Нашу светлую Россию отдал дьяволу Господь:Пусть же выкупят отчизну наши кости, кровь и плоть.Знайте нас, Никониане! Мир погибший мы спасем;Мы столетние вериги на плечах своих несем.За Христа – в огонь и пытку!.. Братья, надо пострадатьЗа отчизну дорогую, за поруганную мать!
<p>II</p> Укрепи меня, о, Боже, на великую борьбу,И пошли мне мощь Самсона, недостойному рабу...Как в пустыне вопиющий, я на торжищах взывалИ в палатах, и в лачугах сильных мира обличал.Помню, помню дни гоненья: вот в цепях меня ведутК нечестивому синклиту, как разбойника, на суд.Сорок мудрых иереев издевались надо мной.И разжегся дух мой гневом – поднял крест я над главойИ в лицо злодеям плюнул, и, как зайцы по кустам,Всё антихристово войско разбежалось по углам.«Будьте прокляты! – я крикнул, – вам позор из рода в род:Задушили правду Божью, погубили вы народ!»Но стрельцов они позвали, ополчились на меня.Речи полны дикой брани, очи – лютого огня.И как волки обступили, кулаками мне грозят:«Еретик нас обесчестил, на костер его!» – кричат.То не бесы мчатся с криком чрез болото и пустырь, —Чернецы везут расстригу Аввакума в монастырь.Привезли меня в Андроньев, – тут и бросили в тюрьму,Как скотину, без соломы – прямо в холод, смрад и тьму.Там, глубоко под землею, в этой сумрачной норе,Думал с завистью я, грешный, о собачьей конуре.
<p>III</p> Я три дня лежал без пищи, – наступал четвертый день...Был то сон, или виденье, – я не ведаю... Сквозь тень —Вижу, двери отворились, и волною хлынул свет,Кто-то чудный мне явился, в ризы белые одет.Он принес коврижку хлеба, он мне дал немного щец:«На, Петрович, ешь, родимый!» – и любовно, как отец,Смотрит в очи, тихо пальцы он кладет мне на чело,И руки прикосновенье братски-нежно и тепло.И счастливый, и дрожащий, я припал к его ногам,И края святой одежды прижимал к моим устам.И шептал я, как безумный: «Дай мне муки претерпеть,Свет-Христос, родной, желанный, – за Тебя бы умереть!..»
<p>IV</p> Это было на Устюге: раз – я помню – ввечеруСтарца божьего Кирилла привели мне в конуру.С ним в тюрьме я прожил месяц; был он праведник душой,Но безумным притворялся, полон ревности святой.Всё-то пляшет и смеется, всё вполголоса поет,И, качаясь, вместо бубнов, кандалами мерно бьет;День юродствует, а ночью на молитве он стоит,И горячими слезами цепи мученик кропит.Я любил его; он тяжким был недугом одержим.Бедный друг! Как за ребенком, я ухаживал за ним.Он страдать умел так кротко: весь в жару изнемогал,Но с пылающего тела власяницы не снимал.Я печальный голос брата до сих пор забыть не мог:«Дай мне пить!» – бывало скажет; взор – так нежен и глубок.На руках моих он умер; безмятежно и светло,Как у спящего младенца, было мертвое чело.И покойника, прощаясь, я в уста поцеловал:Спи, Кириллушка, сердечный, спи, – ты много пострадал.Над твоей могилой тихой херувимы сторожат;Спи же, друг, легко и сладко, отдохни, усталый брат!
<p>V</p> В конуре моей подземной я покинут был опятьЦелым миром. Даже время перестал я различать.Поглупел совсем от горя: день и ночь в углу сидишь,Да замерзшими ногами в землю до крови стучишь.Если ж солнце в щель заглянет и блеснет на кирпиче,И закружатся пылинки в золотом его луче, —Я смотрел, как паутина сеткой радужной горит,И паук летунью-мошку терпеливо сторожит.На заре я слушал часто, ухо к щели приложив,Как в лазури крик касаток беззаботен и счастлив.Сердцу воля вспоминалась, шум деревьев, небеса,И далекая деревня, и родимые леса.Всё прошедшее всплывало в темной памяти моей,Как обломки над пучиной от разбитых кораблей.Помню церковь, летний вечер; из далекого селаМолодая прихожанка исповедаться пришла.Помню тонкие ресницы, помню бледное лицоИ кудрей на грудь упавших темно-русое кольцо…Пахло сеном и гречихой из открытого окна,И душа была безумной, страстной негою полна…Над Евангельем три свечки я с молитвой засветилИ, в огне сжигая руку, пламень в сердце потушил.Но зачем же я припомнил здесь, в тюрьме, чрез столько летЭтот летний тихий вечер, этот робкий полусвет?Был и я когда-то молод; да, и мне хотелось жить,Как и всем, хотелось счастья, сердце жаждало любить.А теперь… я – труп в могиле! Но безумно рвется грудьПеред смертью на свободе только раз еще вздохнуть.
<p>VI</p> Из Москвы велят указом, чтоб на самый край землиАввакума протопопа в ссылку вечную везли.Десять тысяч верст в Сибири, в тундрах, дебрях и лесахВолочился я на дровнях, на телегах и плотах.Помню – Пашков на Байкале раз призвал меня к себе;Окруженный казаками, он сидел в своей избе.Как у белого медведя, взор пылал; суровый лик,Обрамлен седою гривой, налит кровью был и дик.Грозно крикнул воевода: «Покорись мне, протопоп!Брось ты дьявольскую веру, а не то – вгоню во гроб!»«Человек, побойся Бога, Вседержителя-Творца!Я страдал уже не мало – пострадаю до конца!»«Эй, ребята, начинайте!» – закричал он гайдукам…Повалили и связали по рукам и по ногам.Свистнул кнут... – Окровавленный, полумертвый я твержу:«Помоги, Господь!» – а Пашков: «Отрекайся – пощажу».Нет, Исусе, Сыне Божий, лучше – думаю – не жить,Чем злодея перед смертью о пощаде мне просить.Всё исчезло... и казалось, что я умер... чей-то вздохМне послышался, и кто-то молвил: «Кончено, – издох!»
<p>VII</p> Я в дощанике очнулся... Тишь и мрак... Лежу на дне,Хлещет мокрый снег да ливень по израненной спине.Тянет жилы, кости ноют... Тяжко! страх меня объял;Обезумев от страданий, я на Бога возроптал:«Горько мне, Отец небесный, я молиться не могу:Ты забыл меня, покинул, предал лютому врагу!Где найти мне суд и правду? Чем Христа я прогневил,И за что, за что я гибну?..» – так я, грешный, говорил.Вдруг на небе как-то чудно просветлело, и поройСловно ангельское пенье проносилось над землей...Веют крылья серафимов, и кадильницы звенят,Сквозь холодный дождь и вьюгу дышит теплый аромат.И светло в душе, и тихо: темной ночью, под дождем,Как дитя в спокойной люльке, – я в дощанике моем.Ты, Исусе мой сладчайший, муки в счастье превратил,Пристыдил меня любовью, окаянного простил!Хорошо мне, и не знаю – в небесах, или во мне —Словно ангельское пенье раздается в тишине.
<p>VIII</p> Это край счастливый. Горы там уходят в небеса,Их подножья осенили кедров темные леса.Там, посеянные Богом, разрослись в тиши долинСладкий лук, чеснок и мята, и душистый розмарин.По скалам – орел да кречет, в мраке девственных лесов —Чернобурая лисица, стаи диких кабанов.Там и стерлядь, и осетры ходят густо под водой,Таймень жирная сверкает серебристой чешуей.Всё там есть, но все чужое, – люди, вера... И тоскойНоет сердце, вспоминая об отчизне дорогой.Повстречали мы однажды у Байкальских береговСоболиную станицу наших русских земляков.Плачут миленькие, смотрят, не насмотрятся на нас,Обнимают и жалеют, подхватили мой карбас,И хлопочут, и смеются: каждый жизнь отдать готов;Привезли мне на телеге сорок свежих осетров.Вместе кашу заварили, пели песни за костром;На чужбине Русь святую поминали мы добром.В эту ночь, с улыбкой тихой, очи скорбные смежив,Засыпали мы под шорох золотых, родимых нив.
<p>IX</p> Ты один, Владыка, знаешь, сколько мук я перенес:Хлеб не сладок был от горя, и вода – горька от слез.На Шаманских водопадах, на Тунгуске я тонул,Замерзал в сугробах, лямку с бурлаками я тянул.Без приюта, без одежды насыщался я поройТо поганою кониной, то сосновою корой.Пять недель мы шли по Нерчи, пять недель – все голый лед.Деток с рухлядью в обозе лошаденка чуть везет.Мы с женою вслед за ними, убиваючись, идем;Скользко, ноги еле держат. Полумертвые бредем.Протопопица, бывало, поскользнется, упадет.На нее мужик усталый из обоза набредет,Тоже валится, и оба на снегу они лежат,И барахтаются в шубах, встать не могут и кричат:«Задавил меня ты, батько!» – «Государыня, прости!»Что тут делать, – смех и горе! Я спешу к ним подойти,И бранит меня с улыбкой, и бредет она опять:«Протопоп ты горемычный, долго ль нам еще страдать?»«Видно, Марковна, до смерти!» Тихо, с ласковым лицом:«Что ж, Петрович, – отвечает, – с Богом дальше побредем!»На санях у нас в обозе, помню, курочка была;Два яйца для наших деток каждый день она несла.Чудо-птица! и за деньги нам такой бы не найти.Жалко, бедную в обозе раздавили на пути.До сих пор об ней я помню: я привык ее ласкать;Мы крупу в котле семейном позволяли ей клевать:Божья тварь! Создатель любит всех животных, как детей;Он не брезгает, Пречистый, и последним из зверей,Он из рук Своих питает все, что дышит и живет,Он и птицу пожалеет, и былинку сбережет.
<p>X</p> Собрались мы плыть на лодках; кормчий парус подымал;Из тайги в ту пору беглый к нам бродяга забежал.Он, дрожа и задыхаясь, пал на землю предо мнойИ глядел мне прямо в очи с боязливою мольбой:«Я скитался диким зверем тридцать дней в глуши лесов,Сжалься, батюшка, не выдай, скрой от лютых казаков!..»Вижу – лоб с клеймом позорным, обруч сломанных цепей,Но прощенья страшно молит взор испуганных очей.Плачет, ноги мне целует – окровавленный, в пыли:До чего созданье Божье, человека, довели!..Я забыл, что он преступник, я хотел его поднятьИ как брату, кто б он ни был, слово доброе сказать.Но жена меня торопит: «Спрячем бедного скорей!..»И голубка отвернулась, – льются слезы из очей.Скрыл я миленького в лодке да подушек навалил;Протопопицу и деток на постелю положил.Казаки к нам скачут вихрем и с пищалями в руках,Как затравленного зверя, ищут беглого в кустах.И кричат нам: «Где бродяга? – уж не спрятан ли у вас?»«Никого мы не видали, – обыщите наш карбас!»Ищут, роют, но с постели бедной Марковны моейНе согнали: «Спи, родная, не тревожься!» – молвят ей, —«Вдоволь мук ты натерпелась!» Так его и не нашли.Обманул я их, сердечных. Делать нечего – ушли.Пусть же Бог меня накажет: как мне было не солгать?Согрешил я против воли: я не мог его предать.Этот грех мне был так сладок, дорога мне эта ложь;Ты простишь мне, Милосердный, ты, Христос, меня поймешь:Не велел ли ты за брата душу в жертву принести.Все смолкает пред любовью: чтобы гибнущих спасти,Согрешил бы я, как прежде, без стыда солгал бы вновь:Лучше правда пусть исчезнет, но останется любовь!
<p>ХI</p> Вижу – меркнет Божья вера, тьма полночная растет,Вижу – льется кровь невинных, брат на брата восстает.Что же делать мне? Бороться и неправду обличать,Иль, скрываясь от гонений, покориться и молчать?Жаль мне Марковны и деток, жаль мне светиков моих:Как их бросить без защиты; горько, страшно мне за них!И сидел в немом раздумье я, поникнув головой.Но жена ко мне подходит, тихо молвит: «Что с тобой?Отчего ты так кручинен?» – «Дорогая, жаль мне вас!Чует сердце: я погибну, близок мой последний час.На кого тебя оставлю?..» С нежной ласкою в очах —«Что ты, Бог с тобой, Петрович, – молвит, – там, на небесахЕсть у нас Ходатай вечный, ты же – бренный человек.Он – Заступник вдов и сирот, не покинет нас вовек.Будь же весел и спокоен, нас в молитвах поминай,Еретическую блудню пред народом обличай.Встань, родимый, что тут думать, встань, поди скорей во храм,Проповедуй слово Божье!» Я упал к ее ногам,Говорить не мог, но молча поклонился до земли,И в тот миг у нас обоих слезы чудные текли.Встал я мощный и готовый на последний грозный бой.Где ж они, враги Господни, жажду битвы я святой.За Христа – в огонь и пытку! Братья, надо пострадатьЗа отчизну дорогую, за поруганную мать!
<p>XII</p> Смерть пришла... Сегодня утром пред народом поведутНа костер меня, расстригу, и с проклятьями сожгут.Но звучит мне чей-то голос, и зовет он в тишине:«Аввакумушка мой бедный, ты устал, приди ко Мне!»Дай мне, Боже, хоть последний уголок в святом раю,Только б видеть милых деток, видеть Марковну мою.Потрудился я для правды, не берег последних сил:Тридцать лет, Никониане, я жестоко вас бранил.Если чем-нибудь обидел, – вы простите дураку:Ведь и мне пришлось не мало натерпеться, старику...Вы простите, не сердитесь, – все мы братья о Христе,И за всех нас, злых и добрых, умирал Он на Кресте.Так возлюбим же друг друга, – вот последний мой завет:Все в любви – закон и вера... Выше заповеди нет.

1887

<p>Уголино<a type="note" l:href="#n_3">[3]</a></p> <p><emphasis>(легенда из Данте)</emphasis></p> В последнем круге ада перед намиВо мгле поверхность озера блисталаПод ледяными твердыми слоями.На эти льды безвредно бы упала,Как пyx, громада каменной вершины,Не раздробив их вечного кристалла.И как лягушки, вынырнув из тины,Среди болот виднеются порою, —Так в озере той сумрачной долиныБесчисленные грешники толпою,Согнувшиеся, голые сиделиПод ледяной, прозрачною корою.От холода их губы посинели,И слезы на ланитах замерзали,И не было кровинки в бледном теле.Их мутный взор поник в такой печали,Что мысль моя от страха цепенеет,Когда я вспомню, как они дрожали, —И солнца луч с тех пор меня не греет.И вот земная ось уж недалеко:Скользит нога, в лицо мне стужей веет...Тогда увидел я во мгле глубокоДвух грешников: безумьем пораженный,Один схватил другого и жестокоВпился зубами в череп раздробленный,И грыз его, и вытекал струямиИз черной раны мозг окровавленный.И я спросил дрожащими устами,Кого он пожирает; подымаяСвой обагренный лик и волосамиНесчастной жертвы губы вытирая,Он отвечал: «Я призрак Уголино,А эта тень – Руджьер; земля роднаяЗлодея прокляла... Он был причинойВсех мук моих: он заточил в оковыМеня с детьми, гонимого судьбиной.Тюремный свод давил, как гроб свинцовый;Сквозь щель его не раз на тверди яснойЯ видел, как рождался месяц новый —Когда тот сон приснился мне ужасный:Собаки волка старого травили;Руджьер их плетью гнал, и зверь несчастныйС толпой волчат своих по серой пылиВлачил кровавый след, и он свалился,И гончие клыки в него вонзили.Услышав плач детей, я пробудился:Во сне, полны предчувственной тоскою,Они молили хлеба, и теснилсяМне в грудь невольный ужас пред бедою.Ужель в тебе нет искры сожаленья?О, если ты не плачешь надо мною,Над чем же плачешь ты!.. Среди томленьяТот час, когда нам пищу приносили,Давно прошел; ни звука, ни движенья...В немых стенах – все тихо, как в могиле.Вдруг тяжкий молот грянул за дверями...Я понял все: то вход тюрьмы забили.И пристально безумными очамиВзглянул я на детей, передо мноюОни рыдали тихими слезами.Но я молчал, поникнув головою;Мой Анзельмуччио мне с лаской милойШептал: «О, как ты смотришь, что с тобою?..»Но я молчал, и мне так тяжко было,Что я не мог ни плакать, ни молиться,Так первый день прошел, и наступилоВторое утро: кроткая денницаБлеснула вновь, и в трепетном мерцаньеУзнав их бледные, худые лица,Я руки грыз, чтоб заглушить страданье.Но дети кинулись ко мне, рыдая,И я затих. Мы провели в молчаньеЕще два дня... Земля, земля немая,О, для чего ты нас не поглотила!..К ногам моим упал, ослабевая,Мой бедный Гаддо, простонав уныло:«Отец, о, где ты, сжалься надо мною!..»И смерть его мученья прекратила.Как сын за сыном падал чередою,Я видел сам своими же очами,И вот один, один под вечной мглоюНад мертвыми, холодными телами —Я звал детей; потом в изнеможеньеЯ ощупью, бессильными руками,Когда н глазах уже померкло зренье,Искал их трупов, ужасом томимый,Но голод, голод победил мученье!..»И он умолк, и вновь, неутомимый,Схватил зубами череп в дикой злостиИ грыз его, палач неумолимый:Так алчный пес грызет и гложет кости.

1885

<p>Орваси</p>

Царь Пурурава ищет свою возлюбленную в заколдованном лесу, где она превращена в лиану чарами одного отшельника.

Невидимый хор

Над душистыми цветамиПчелы весело жужжат;Южный ветер с облакамиГонит теплыми волнамиПервый вешний аромат;Ветер полон жгучей ласки,И растенья в шумной пляскеВсеми листьями дрожат.

Царь

Этой тучи полог черный —Мой роскошный балдахин.Как наряден мой придворный,Этот радужный павлин!Мне, как дань, примчали грозыСотни пенистых ручьев,И колеблются мимозыВместо пышных вееров.Лишь бананы в грусти томнойКлонят нежные цветы;Край пурпурный, венчик томный —Все в них чудо красоты:Я гляжу на них уныло,В них я вижу, полный грез,С темным взором очи милой,Покрасневшие от слез...

Невидимый хор

Белый слон по кокосовым рощам веснойДнем и ночью без отдыха бродит:Всюду ищет подруги своей молодойИ покоя нигде не находит.

Царь

Вот павлин: на камне диком,Весь обрызганный дождем,Резво прыгает он с крикомС гордо поднятым хвостом.Ветер веет, и трепещутПерья в ливне золотом,И волнуются, и блещут...Не видал ли ты, павлин,Где-нибудь богини кроткой,Не встречал ли средь долинПери с царственной походкой?..Нет! Он радостно молчит,Он смеется надо мною;Только хвост его горит,Словно тучки пред зарею.Да, павлин, – открой смелей,Распусти ты хвост победно!Здесь ведь нет Орваси бедной,Нет соперницы твоей:Если милая, бывало,Гиацинты заплеталаВ темный шелк своих кудрейИ потом их распускала, —То пред ней, полна стыдом,Эта царственная птицаНе могла уже гордитьсяЯрко блещущим хвостом!

Невидимый хор

По зеленой бамбуковой чаще веснойБелый слон тихой поступью бродит;Он клыки опустил, он поник головойИ покоя нигде не находит.

Царь

Чу! Я слышу, прозвенелиСловно кольца ожерелий.Крик блаженства затая,Жадно внемлю... НеужелиЭто – милая моя?Нет! То лебедь над волнамиИз густых болотных травЗвонко крикнул, увидав,Как с весенними дождямиТучи тянутся грядами.Гордый лебедь, отряхнувЖелтых лотосов тычинки,С них медовые росинкиТы лови в свой темный клюв,Через горы и пустыниСобирайся в дальний путь,Но скажи – моей богиниНе видал ли где-нибудь?..Взор он грустно подымает,Словно молвит: «Не видал».Нет, он видел, но скрываетЭту тайну; где б он взялСтолько грации свободной!..У царевны благороднойВсе движенья он украл,И как вор бежит от казни,Так, царя узнав во мне,Мчится в трепетной боязниОн к лазурной вышине.

Невидимый хор

По глубоким цветущим долинам веснойБелый слон тихой поступью бродит:Всюду ищет подруги своей молодойИ покоя нигде не находит.

Царь

Вот пчела: благоуханьемИ теплом опьянена,В розу прячется она;И таинственным жужжаньемРоза нежная полна:Так в безумные мгновенья,Если пери я лобзал,Страстный шепот наслажденьяВ алых губках замирал.Где ж Орваси дорогая,Не видала ль ты, пчела?..Нет, ты видеть не могла:Если б встретилась, играя,Ты с дыханьем милых уст, —Ты б от них не отлетела,Ты бы видеть не хотелаЭтой розы пышный куст!

Невидимый хор

Там, под кущей миндальных деревьев, веснойБелый слон тихой поступью бродит;Он клыки опустил, он поник головойИ покоя нигде не находит.

Царь

Что за чудо! Дивный каменьМежду темных скал горит;Он кидает на гранит,Словно кровь, пурпурный пламень.

(Наклоняется и берет его в руку)

Только мне уж не видатьТой головки, где б лучамиНад душистыми кудрямиЭтот камень мог сиять!Прочь, рубин, – тебя слезамиЯ не буду омрачать.

Невидимый хор

Талисман драгоценный ты свято храни:Он дарует влюбленным счастливые дни.

Царь (подымая брошенный камень)

Если так, – пусть он горит,Как луна в короне Сивы,И венец мой горделивыйНовым блеском озарит!

(Делая несколько шагов)

Вот лиана молодаяВ светлом ливне вся дрожит,Теплый дождь с ветвей роняя;Это – пери дорогая:Те же слезы, тот же вид.Нет на ней цветов душистых,И не манит сладкий медСтаю пчелок золотистых.Что же к ней меня влечет,Что так радует невольно?Сам не знаю почему —Мне так сладостно, так больноВерить чувству моему.Чтоб забыться на мгновенье,Это нежное растеньеЯ с любовью обниму...

(Закрыв глаза, он обнимает лиану, которая под действием талисмана превращается в Орваси)

Тише, сердце, подожди...Что-то теплое, живое,Словно тело молодое,Я прижал к моей груди.Я от радости слабею:Это пери легкий стан!Я дрожу и пламенею,Но очей открыть не смеюИ боюсь узнать обман...

(Медленно открывая глаза)

Это ты, моя желанная!

(Теряет сознание)

Орваси(наклоняя над ним ветви роз)Пусть роса благоуханнаяОживит его чело!

Царь (приходя в сознание)

Волны музыки божественной,Пойте громко и торжественно,Как в душе моей светло!..

(Возлагая талисман на голову своей невесты)

Он над мраморным челомСветит розовым огнем, —Словно лотоса дрожащегоБледно-матовый цветокПурпур солнца восходящегоАлым пламенем зажег!

Орваси

Нам давно пора домойВозвратиться в край родной.

Царь

Брама тучу темнокрылуюВ колесницу превратит,Теплый ветер с бурной силою,Словно конь, ее помчит;Ленты радуг ярким пламенемКолесницу обовьют,И над ней победным знаменемГрозно молнии блеснут;Прямо к тверди ослепительнойМы направим смелый путь,Чтоб в лазури упоительнойСловно в море потонуть!

Невидимый хор

Белый лебедь, от счастья на шее твоейСеребристые перья вздымаются,И как ложе любви, в полной славе лучей —Небеса пред тобой открываются!

1886

<p>Страшный суд</p>

И я видел седьмь Ангелов,

которые стояли перед Богом,

и даны им седьмь труб.

Апокал<ипсис> VIIIЯ видел в вышине на светлых облакахСемь грозных ангелов, стоявших перед БогомВ одеждах пламенных и с трубами в руках.Потом еще один предстал в величье строгом,Держа кадильницу на золотых цепях;Горстями полными с улыбкой вдохновеннойНа жертвенный алтарь бросал он фимиам,И благовонный дым молитвою смиренной,Молитвой праведных вознесся к небесам.Тогда кадильницу с горящими углямиДесницей гневною на землю он поверг, —И в тучах молнии блеснули, день померк,И преисподняя откликнулась громами.Семь ангелов, полны угрозой величавой,Взмахнули крыльями, и Первый затрубил, —И пал на землю град, огонь и дождь кровавыйИ третью часть лесов дотла испепелил.Под звук второй трубы расплавленная глыбаБыла низринута в морскую глубину:Вскипела треть пучин, и в них задохлась рыба,И кровь, густая кровь окрасила волну.И Третий затрубил, и с грохотом скатиласьНа царственный Ефрат огромная звезда,И в горькую полынь внезапно превратиласьВ колодцах и ключах студеная вода.Четвертый затрубил, – и в воздухе погаслаТреть солнечных лучей и треть небесных тел;Как над потухшими светильнями без масла,Над ними едкий дым клубился и чернел.Откинув голову, с огнем в орлином взоре,Блестящий херувим над миром пролетелИ страшным голосом воскликнул: «Горе, горе!..»И Пятый затрубил, и слышал я над бездной,Как шум от колесниц, несущихся на бой;То в небе саранча, гремя броней железнойИ крыльями треща, надвинулась грозой.Вождем ее полков был мрачный Абадонна;Дома, сады, поля и даже гладь морей, —Она покрыла все, и жалом скорпионаВысасывала кровь и мозг живых людей.И затрубил Шестой, и без числа, без мерыКогорты всадников слетаются толпойВ одеждах из огня, из пурпура и серыНа скачущих конях со львиной головой;Как в кузнице меха, их бедра раздувались,Клубился белый дым из пышущих ноздрей,Где смерч их пролетал, – там молча расстилалисьКладбища с грудами обугленных костей.Седьмой вознес трубу: он ждал, на меч склоненный,Он в солнце был одет и в радуге стоял;И две его ноги – две огненных колонны,Одной – моря, другой он земли попирал.И книгу развернув, предстал он в грозной силе.Как шум от многих вод, как рев степного льва,Звучали ангела могучие слова,И тысячи громов в ответ проговорили.Тогда мне голос был: «Я – Альфа и Омега,Начало и конец, я в мир гряду! аминь».Гряди, о Господи! Как воск, как хлопья снега,Растает пред Тобой гранит немых твердынь.Как женщина в родах, Природа среди пытокВ последний час полна смертельною тоской,И небо свернуто в один огромный свиток,И звезды падают, как осенью избытокПлодов, роняемых оливою густой.

1886

<p>Песнь баядер</p> Он лежит под навесом пурпурного ложаВ бледно-розовом свете вечерних огней;Молодого чела золотистая кожаОттеняется мраком глубоких очей.Смотрит Будда, как девы проносятся в пляскеИ вино из кувшинов серебряных льют;Вызывающий взор – полон огненной ласки;Ударяя в тимпан, баядеры поют.И зовут они к радостям неги беспечнойТех, кто молод, прекрасен, могуч и богат.Но, как звон погребальный, как стон бесконечный,Переливы тимпанов для Будды звучат:«Все стремится к разрушенью —Все миры и все века,Словно близится к паденьюНеобъятная река.Все живое смерть погубит,Все, что мило, – смерть возьмет.Кто любил тебя – разлюбит,Радость призраком мелькнет.Нет спасенья? Слава, счастье,И любовь, и красота —Исчезают, как в ненастьеЯркой радуги цвета.Дух безумно к небу рвется,Плоть прикована к земле:Как пчела – в сосуде, бьетсяЧеловек в глубокой мгле!»Перед ложем царя баядеры плясали;Но для Будды звучал тот же грустный напевВ этих гимнах, что жизнь и любовь прославляли,В тихой музыке струн, в нежном голосе дев:«В цвете жизни, в блеске счастьяВкруг тебя – толпы друзей.Сколько мнимого участья,Сколько ласковых речей!Но дохнет лишь старость злая,Розы юности губя,И друзья, как волчья стая,К новой жертве убегая,Отшатнутся от тебя.Ты, отверженный богами,Будешь нищ и одинок,Как покинутый стадамиСолнцем выжженный поток.Словно дерево в пустыне,Опаленное грозой,В поздней, старческой кручинеТы поникнешь головой.И погрязнешь ты в заботе,В тине мелочных обид,Словно дряхлый слон в болоте,Всеми брошен и забыт.Что нам делать? Страсти, гореГубят тысячи людей,Как пожар – траву степей,И печаль растет, как море!Что нам делать? Меркнет ум,И толпимся мы без цели —Так испуганных газелейГонит огненный самум!»Баядеры поют про надежды и счастье,Но напрасны тимпаны и лютни гремят;Как рыдающий ветер в ночное ненастье,Песни, полные жизни, для Будды звучат:«Близок страшный день возмездья:Задрожит земля и твердь,И потушит все созвездьяТоржествующая смерть.Мир исчезнет, как зарницаВ полуночных небесах;Все, что есть, нам только снится,Вся природа – дым и прах!Наши радости – мгновенны,Как обманчивые сны,Как в пучине брызги пены,Как над морем блеск луны.Все желания, как сети,Как свеча для мотыльков:Мы кидаемся, как дети,За виденьем лживых снов.Страсти, нега, наслажденья —Никому и никогдаНе приносят утоленья,Как соленая вода...Что нам делать? Где спаситель?Как защитника найти?Бодизатва-Утешитель!Пробил час, – пора идти!В этот пламень необъятныйМук, желаний и страстейТы, как ливень благодатный,Слезы жалости пролей!..»..……………………….

1886

<p>Дон Кихот</p> Шлем – надтреснутое блюдо,Щит – картонный, панцирь жалкий...В стременах висят, качаясь,Ноги тощие, как палки.Но зато как много детскойДоброты в улыбке нежной,И в лице худом и бледном —Сколько веры безмятежной.Для него хромая кляча —Конь могучий Росинанта,Эти мельничные крылья —Руки мощного гиганта.Видит он в таверне грязнойРоскошь царского чертога,Слышит в дудке свинопасаЗвук серебряного рога.Санхо Панца едет рядом;Гордый вид его серьезен:Как прилично копьеносцу,Он величествен и грозен.В красной юбке, в пятнах дегтя,Там, над кучами навоза, —Эта царственная дама —Дульцинея де Тобозо...Страстно, с юношеским жаром,Он толпе крестьян голодных,Вместо хлеба, рассыпаетПерлы мыслей благородных:«Люди добрые, ликуйте, —Наступает праздник вечный:Мир не солнцем озарится,А любовью бесконечной...Будут все равны; друг другаПерестанут ненавидеть;Ни алькады, ни бароныНе посмеют вас обидеть.Пойте, братья, гимн победный!Этот меч несет свободу,Справедливость и возмездьеУгнетенному народу!»Из приходской школы детиВыбегают, бросив книжки,И хохочут, и кидаютГрязью в рыцаря мальчишки.Аплодируя, как зритель,Жирный лавочник смеется;На крыльце своем трактирщикВесь от хохота трясется.И почтенный патер смотрит,Изумлением объятый,И громит безумье векаОн латинскою цитатой.Из окна глядит цирюльник,Он прервал свою работу,И с восторгом машет бритвой,И кричит он Дон Кихоту:«Благороднейший из смертных,Я желаю вам успеха!..»И не в силах кончить слова,Задыхается от смеха.Все довольны, все смеютсяС гордым видом превосходства.И никто в нем не заметитКрасоты и благородства.Он не чувствует, не видитНи насмешек, ни презренья:Кроткий лик его – так светел,Очи – полны вдохновенья.Смейтесь, люди, но быть может,Вы когда-нибудь поймете,Что возвышенно и святоВ этом жалком Дон Кихоте:Святы в нем – любовь и вера,Этой верою согретыВсе великие безумцы,Все пророки и поэты!

1887

<p>Жертва</p> У ясных волн священной БрамапутрыПроводит дни в молитве и постеБожественный подвижник Усинара.Однажды царь небес, могучий ИндраОтшельника задумал испытать.Тогда в голубку Агни превратился,И соколом за ней помчался Индра.Но на груди подвижника святого,Увидев в нем защиту от врага,Дрожащая голубка приютилась;Он бережно покрыл ее рукойИ ласково промолвил ей: «Не бойся!»Но в тот же миг на каменный уступ —Угрюм и мрачен – сокол опустилсяИ злобно крикнул: «По какому праву,Могучий Усинара, ты дерзнулОтнять мою законную добычу?» —«Во имя милосердья и любвиТому, кто слаб, я должен дать защиту» —«Что значит милосердье и любовь?В моем гнезде голодные птенцыИ день и ночь кричат: отец, дай пищи!Лишив меня последнего куска,Старик, ты предал их голодной смерти!» —«Я дам тебе волшебные дворцыИ грудами каменьев драгоценных,И золотом осыплю я тебя, —Но, – видит Бог, – я выдать не могуГонимую, беспомощную жертву...»Он говорил и старческой рукойЛюбовно гладил белую голубку.«Нет, Усинара, – грозно молвил сокол, —К чему мне золото, к чему дворцы:Я не отдам за них моей добычи.Смерть – побежденным, сильным – торжество, —Таков закон природы беспощадный.Я голоден, не мучь меня, старик...Мне надо теплого живого мяса!Я требую, чтоб ты мне возвратилКусок, моей добыче равный весом.И если ты не хочешь, чтоб погиблаИная жертва – мяса для меняИз собственной груди ты должен вырвать».Но ласково морщинистой рукойОтшельник гладил белую голубку,Потом взглянул на сокола, и жалостьКо всем живым, ко всем, кого томитНужда и голод, жалость кротким светомЗажглась в его божественных очах,Задумчивых и бесконечно добрых.Он тихо молвил соколу: «Ты прав».И острый нож он в грудь себе вонзил,И вырезал кусок живого мяса,И бросил соколу взамен добычи.Но тот сказал: «Мы смерим на весах,Чтоб был кусок голубке равен весом».И повелел отшельник, и пред нимЯвился рой духов его служебных.Тяжелые огромные весыОни к скале гранитной прицепили,И на одну из чашек голубь сел,И на другую бросил УсинараКусок кровавый собственного тела.Но чаша с голубем не поднялась.Еще кусок он вырезал и бросил,Потом еще, еще... и кровь струилась,И не было на нем живого места:Срывал он тело с бедер, с плеч, с грудиИ все кидал, кидал на эту чашу,Что неподвижно в воздухе висела.Вся плоть его – зияющая рана,Под ней в крови кой-где белеет кость,А между тем в очах глубоко ясных —Все та же необъятная любовь.Он подошел к весам и покачнулся,И навзничь грохнулся, но среди мукОн упрекал себя за эту слабость,Он говорил: «Позор, позор тебе,О жалкое, бессмысленное тело!..Иль мало я учил тебя страдать,Томил постом, сушил полдневным зноем...Вперед, скорей, – конец твой недалек:Еще одно последнее усилье!..»Из лужи крови бодро он поднялся,Приблизился к весам и в них вошел,И чаша опустилась до земли,И радостно к лазуревому небуСпасенная голубка вознеслась.Вздохнул он и промолвил: «Как я счастлив!..»И бледное прекрасное челоБезоблачным блаженством просияло.

1886

<p>Аллах и Демон</p> <p><emphasis>(мусульманское предание)</emphasis></p> ...В начале не было ни солнца, ни планет,И над вселенною от края и до края,Как вечная заря, могучий ровный светБез тени, без лучей горел, не угасая.Как пыль разбитых волн, как смерч, как ураганНад миллионами теснились миллионыБесплотных ангелов, и в светлый океанИх огнекрылые сливались легионы.Как в бурю грозный гул взволнованных лесов,Гремело: «Свят, свят, свят!» – со всех концов вселенной,И бездны вторили той песне вдохновенной.Но вдруг над сонмами сияющих духовПромчалась весть о том, что в недрах ночи темнойЗадумал Бог создать какой-то мир огромный,Каких-то маленьких, страдающих людей, —Страдающих... увы, как мрачно, как сурово,Каким предчувствием неведомых скорбейНа небе в первый раз звучало это слово!..С поникшей головой, с покорностью в очах,Полны томительным отчаяньем и страхом,Безмолвно ангелы стояли пред Аллахом.Когда же издали в испуганных рядахБлагоговейное промчалось: «Аллилуйя!»Так стыдно в этот миг, так больно стало мне,Что на Всевышнего восстал я, негодуя,И ропот мой пред ним раздался в тишине;Я видел в будущем обиды и страданьяВсех этих трепетных, беспомощных людей,Я понял их печаль, я слышал их рыданья, —И пламя жалости зажглось в груди моей.Любовь великая мне сердце наполняла,Любовь меня звала, – и я покорно шел,На Всемогущего я рать мою повелЗа мир, за бедный мир, и битва запылала...И дрогнул в небесах сияющий престол —Я говорил себе: отдам я жизнь мою,Но жалкий мир людей создать я не позволюИ человечество пред Богом отстою!О пусть я ныне пал, низверженный громами,Пускай тройная цепь гнетет меня к землеИ грудь изрезана глубокими рубцами,И выжжено клеймо проклятья на челе, —Еще мой гордый дух в борьбе не утомился,Еще горит во мне великая любовь,И будущность – за мной, и я воскресну вновь, —Я пал, но не сражен, я пал, но не смирился!Не я ли пробудил могучий гнев в сердцах,Не я ли в них зажег мятежный дух свободы?Под знаменем моим сбираются народы:Я цепи их разбил, – и мир в моих руках!Придите же ко мне, страдающие братья, —И я утешу вас, и на груди моейНайдете вы приют от Божьего проклятья:Придите все ко мне, – я заключу в объятьяМоих измученных, обиженных детей!Восстаньте, племена, как волны пред грозою,Как тучи темные, наполним мы весь мир,Необозримою, бесчисленной толпоюПокроем небеса и омрачим эфир.Так много будет нас, что крики, вопли, стоныВсе гимны ангелов на небе заглушат, —И язвы грешников им воздух отравят,И в черной копоти померкнут их короны.Дождемся, наконец, мы радостного дня:И задрожит Аллах, и разобьет скрижали,Поймет, что за любовь, за правду мы восстали,И он простит людей, и он простит меня.Как будут там, в раю, блаженны наши слезы,Там братья-ангелы придут нас обниматьИ кровь из наших ран с любовью вытиратьКраями светлых риз, и пурпурные розыС блестящих облаков на грешников кидать.Как утренняя тень, исчезнет наше горе,И небо, и земля тогда сольются вновьВ одну великую безгрешную любовь,Как в необъятное сияющее море...

1886

<p>Сакья-Муни</p> По горам, среди ущелий темных,Где ревел осенний ураган,Шла в лесу толпа бродяг бездомныхК водам Ганга из далеких стран.Под лохмотьями худое телоОт дождя и ветра посинело.Уж они не видели два дняНи приютной кровли, ни огня.Меж дерев во мраке непогодыЧто-то там мелькнуло на пути;Это храм – они вошли под своды,Чтобы в нем убежище найти.Перед ними на высоком троне —Сакья-Муни, каменный гигант.У него в порфировой короне —Исполинский чудный бриллиант.Говорит один из нищих: «Братья,Ночь темна, никто не видит нас,Много хлеба, серебра и платьяНам дадут за дорогой алмаз.Он не нужен Будде: светят крашеУ него, царя небесных сил,Груды бриллиантовых светилВ ясном небе, как в лазурной чаше...»Подан знак, и вот уж по землеВоры тихо крадутся во мгле.Но когда дотронуться к святынеТрепетной рукой они хотят, —Вихрь, огонь и громовой раскат,Повторенный откликом в пустыне,Далеко откинул их назад.И от страха все окаменело, —Лишь один – спокойно величав —Из толпы вперед выходит смело,Говорит он богу: «Ты не прав!Или нам жрецы твои солгали,Что ты кроток, милостив и благ,Что ты любишь утолять печалиИ, как солнце, побеждаешь мрак?Нет, ты мстишь нам за ничтожный камень,Нам, в пыли простертым пред тобой, —Но, как ты, с бессмертною душой!Что за подвиг сыпать гром и пламеньНад бессильной, жалкою толпой,О, стыдись, стыдись, владыка неба,Ты воспрянул – грозен и могуч, —Чтоб отнять у нищих корку хлеба!Царь царей, сверкай из темных туч,Грянь в безумца огненной стрелою, —Я стою, как равный, пред тобоюИ, высоко голову подняв,Говорю пред небом и землею,Самодержец мира, ты не прав!»Он умолк, и чудо совершилось:Чтобы снять алмаз они могли,Изваянье Будды преклонилосьГоловой венчанной до земли,На коленях, кроткий и смиренный,Пред толпою нищих царь вселенной,Бог, великий бог лежал в пыли!

1885

<p>Эскизы</p>
<p>Легенда из Т. Тассо</p> Стальными латами одет,Близ древних стен Иерусалима,Как мощный лев, неустрашимоСражался доблестный Танкред.Пред ним трепещут сарацины;И поражая мусульман,Мечом он гонит их дружины,Как волны гонит ураган.Уже рубцами вся покрытаС крестом тяжелая броня,И окровавлены копытаЕго могучего коня...Как вдруг воитель незнакомый,Наперевес копье подняв,Отважным замыслом влекомый,Вперед кидается стремглав.С мольбой о помощи трикратыТанкред Спасителя призвалИ сарацина шлем косматыйЖелезной палицей сорвал;И что ж? рассыпалась кудрями,Как златоструйными волнами,Густая девичья коса,Пред ослепленными очамиОткрылась дивная краса,Румянец отрочески нежныйИ мрамор шеи белоснежной.Клоринда, враг его жестокий,Клоринду в ней он узнает,Чье имя громко на Востоке, —Неверных гордость и оплот.Тяжелый меч, разить готовый,Невольно рыцарь опустил.И пред красавицей суровойБлагоговейно отступил.Помочь Танкреду в бой кровавыйИз строя рыцарских дружинЛетит, исполнен жаждой славы,Гьюскар, отважный палладин;И над прелестной головоюС челом нежней эдемских розОн святотатственной рукоюСекиру тяжкую занес.Но от смертельного удараТанкред Клоринду защитил, —Оружье пылкого ГьюскараОн, негодуя, раздробил.Коснулось шеи лебединойОно слегка, – и кровь на ней,Как драгоценные рубины,Зарделась в золоте кудрей.Он поднял мрачное забрало —И благородно, и светлоЛюбовью чистою дышалоЕго открытое чело.…………………………….Скажи, Клоринда, что с тобою,Зачем ты медлишь оттолкнутьГяура с гордою враждою?Ужель под медною бронеюТрепещет любящая грудь?Но вот, потупив взор лазурный,Молчанье строгое храня,Ты понеслась, как вихорь бурный,Пришпорив быстрого коня.В лучах полуденных сверкает,Как из огня, доспех на ней,И ветер ласково играетС волнами вьющихся кудрей.Не меч, не пролитая кровь, —Ту битву грозную решилаЛишь красоты благая сила,Миротворящая любовь.

Ноябрь 1882

<p>Детям</p> Не под кровом золоченымВеличавого дворца,Не для счастья и довольства,Не для царского венца —Ты в приюте позабытомВифлиемских пастуховРодился – и наг, и беден, —Царь бесчисленных миров.Осторожно, как святыню,В руки Мать его взяла,Любовалась красотоюБезмятежного чела.Ручки слабые МладенецВ грозно сумрачный просторС беспредельною любовьюС лона Матери простер.Все, что борется, страдает,Все, что дышит и живет,Он зовет в свои объятья,К счастью вечному зовет.И природа встрепенулась,Услыхав Его призыв,И помчался ураганомБурной радости порыв.Синева ночного небаСтала глубже и темней,И бесчисленные звездыЗасверкали ярче в ней;Все цветы и все былинкиПо долинам и лесамПробудились, воскурилиБлаговонный фимиам.Слаще музыка дубравы,Что затронул ветерок,И звучнее водопадомНизвергается поток,И роскошней покрываломЛег серебряный туман,Вечный гимн запел стройнееБезграничный океан.Ликовала вся природа,Величава и светла,И к ногам Христа-МладенцаВсе дары свои несла.Близ пещеры три высоких,Гордых дерева росли,И, ветвями обнимаясь,Вход заветный стерегли.Ель зеленая, олива,Пальма с пышною листвой —Там стояли неразлучнойИ могучею семьей.И они, как вся природа,Все земные существа,Принести свой дар хотелиВ знак святого торжества.Пальма молвила, склоняяДолу с гордой высоты,Словно царскую корону,Изумрудные листы:«Коль злобой гонимыйЖестоких врагов,В безбрежной равнинеЗыбучих песков,Ты, Господи, будешьПриюта искать,Бездомным скитальцемВ пустынях блуждать,Тебе я откроюЗеленый шатер,Тебе я раскинуЦветочный ковер.Приди Ты на отдыхПод мирную сень:Там сумрак отрадный,Там свежая тень».Отягченная плодами,Гордой радости полна,Преклонилася олива,И промолвила она:«Коль, Господи, будешьТы злыми людьмиПокинут без пищи —Мой дар Ты прими.Я ветви радушноТебе протянуИ плод золотистыйНа землю стряхну.Я буду лелеятьИ влагой питать,И соком янтарнымЕго наливать».Между тем в унынье тихом,Боязлива и скромна,Ель зеленая стояла;Опечалилась она.Тщетно думала, искала —Ничего, чтоб принестиВ дар Младенцу-ИисусуНе могла она найти;Иглы острые, сухие,Что отталкивают взор,Ей судьбой несправедливойПредназначены в убор.Стало грустно бедной ели;Как у ивы над водой,Ветви горестно поникли,И прозрачною смолойСлезы капают обильноОт стыда и тайных мук,Между тем как всё ликует,Улыбается вокруг.Эти слезы увидалаС неба звездочка одна,Тихим шепотом подругамЧто-то молвила она,Вдруг посыпались – о чудо! —Звезды огненным дождем,Елку темную покрыли,Всю усеяли кругом,И она затрепетала,Ветви гордо подняла,Миру в первый раз явилась,Ослепительно светла.С той поры, доныне, дети,Есть обычай у людейУбирать роскошно елкуВ звезды яркие свечей.Каждый год она сияетВ день великий торжестваИ огнями возвещаетСветлый праздник Рождества.

Декабрь 1882

<p>Из Горация</p> <p><emphasis>(II книга, XVIII ода)</emphasis></p> Не блестит мой скромный домЗолотыми потолками,Нет слоновой кости в нем,И над стройными столбами,Что готовит богачамЖитель Африки далекой, —Плиты мраморные тамНе покоятся высоко.Мне в наследство не дадутТвой чертог, о царь Азийский;Мне рабыни не прядутНежный пурпур лаконийский.Песен дар – вот мой удел,А сокровище мне – лира;С ней бедняк пленить сумелСамодержцев полумира.Здесь, в тиши сабинских нив,Всем, что нужно, я владею,И спокоен, и счастлив,Больших благ просить не смею.День за днем, за часом часИ за годом год уходит,А безумец, суетясь,Беспокойно жизнь проводит.Неминуемый конецПозабыв, прилежно строяПышный мраморный дворец, —Он не ведает покоя.Предприимчивости полн,Побеждает он пучину,Воздвигает против волнВеличавую плотину.Он, корыстью ослеплен,Не щадит межи соседней,И жестоко хитит онБедняка кусок последний:И, постигнутый бедой,Унижением гонимый,Тот бежит с детьми, с женой,Покидает кров родимый.А меж тем для всех людейНет вернейшего жилища,Чем подземный мир теней,Чем немая сень кладбища.Где же цель людских трудов,И на что мы тратим силы?Властелинов и рабовНе равно ли ждут могилы?Даже мудрый ПрометейОбмануть не мог Харона;Даже Тантала детейУкрощает власть Плутона.Смерть навек освободитУгнетенного страдальца,Успокоит, приютитУтомленного скитальца.

1883

<p>«В царстве солнца и роз я мечтал отдохнуть…»</p> В царстве солнца и роз я мечтал отдохнуть,Здесь дышала легко беззаботная грудь...Вдруг неслышно мелькнул бледный призрак за мной, —Он мне в очи глядел, он кивал головой.Наклонившись ко мне, стал он тихо шептать:«Я с тобою, мой друг, я с тобою опять!..Мне, угрюмой тоске, обречен навсегда,Ты не в силах бежать от меня никуда:День и ночь по следам я гналась за тобой —В небесах – облачком, в море – грозной волной;Я – подруга твоя, – и в объятьях моихОхраню я тебя от лобзаний чужих:Я, как черная мгла, как дыхание бурь,Омрачу небеса и морскую лазурь!»

1883

<p>Пир</p> <p><emphasis>Отрывок</emphasis></p> ...Кончался пир, и утро приближалось.В хрустальной вазе тихо умиралБукет цветов от знойного угара,И зеркала тускнели в дымке пара.Над бархатом корсета выступалУпругий очерк груди обнаженной,И локоны с головки наклоненнойПокрыли чашу, падая на дно,Как золото, в пурпурное вино.В одеждах дам виднелся шелк измятый;На канделябрах пламень почернел;И яркий сок разрезанной гранаты,Как кровь, на белой скатерти алел.Ворвалось утро меж портьер тяжелыхИ брызнуло холодною струейНад рядом лиц насильственно веселых,Над жалкой смертью оргии ночной...И веера под нежным пухом скрылиСтыдливый мрамор голого плеча,И мы рукой невольно заслонилиУсталый взор от бледного луча...

1884

<p>Сон</p> Мне снилось – от резни чудовищного боя,От крови, слез и мук бежал я в темный лесИскать защиты и покояПод вечным куполом небес.Здесь чудный полумрак таинственного храма,Стволы уходят вдаль, как легкий ряд колонн,Как сладким дымом фимиама,Смолою воздух напоен.И в говоре ветвей мне чудится пороюБлагоговейный гул молящейся толпы,И сыплют искры надо мноюЛучей широкие снопы...Но вдруг в немой тени нарушил мир отрадныйИ грозно прошумел могучий взмах крыла:То ястреб – хищник кровожадныйУпал на жертву, как стрела.Добычу он схватил железными когтямиИ страшно медленно душил, и в тот же мигИз дикой чащи под ветвямиКо мне донесся чей-то крик.И этот крик растет, от края и до краяОн наполняет мир тоскующей мольбойИ мчится к небу, замираяВ дали блестящей и пустой.И ужасом тот крик мне душу потрясает.А солнце между тем преступный темный лесНевозмутимо озаряетЛучами с праздничных небес.Как храм, поруганный кровавым злодеяньем,Безгрешной чистоты наружный вид храня,О лес, торжественным молчаньемТеперь ты страшен для меня!Здесь, даже здесь, увы! нет мира и покоя:Все та же предо мной и здесь, в глуши лесов —Резня чудовищного бояИ злоба бешеных врагов!

1884

<p>Предчувствие</p> Я знаю: грозный час великого крушеньяСметет развалину веков —Уродливую жизнь больного поколеньяС ее расшатанных основ, —И новая земля, и новые народыТогда увидят пред собойНе тронутый никем, – один лишь мир природыС его немеркнущей красой.Таков же, как теперь, он был, он есть и будет,Он вечно юн, как Божество;И ни одной черты никто в нем не осудитИ не изменит ничего.Величественный зал для радостного пира,Для пира будущих людей,Он медлит празднеством любви, добра и мираЛишь в ожидании гостей:Разостланы ковры лугов необозримых;На вековом граните горПокоится в лучах лампад неугасимыхНебес сапфировый шатер;И тень из опахал из перьев тучек нежныхДрожит на зеркале волны,И блещет алебастр магнолий белоснежных,И розы нектаром полны,И это все – для них: все это лишь убранствоДля торжества грядущих дней,Где трапезою – мир, чертогами – пространствоЗемли и неба, и морей.И вот зачем полна природа для поэта,На лоне кроткой тишины,Едва понятного, но сладкого обетаНеумирающей весны.И вот зачем цветы кадят свое куреньеВо мгле росистых вечеров,И вот о чем гремит серебряное пеньеНеумолкающих валов.

1884

<p>Искушение</p> <p><emphasis>Отрывок</emphasis></p> Серебряной каймой очерчен лик МадонныВ готическом окне, и радугой леглоМерцание луны на малахит колонныСквозь разноцветное граненое стекло.Алтарь и дремлющий орган, и купол дальний —Погружены в таинственную мглу;Лишь край мозаики в тени исповедальниЛампаду отразил на мраморном полу.Седой монах, перебирая четки,Стоял задумчивый, внимательный и кроткий;И юноша пред ним колена преклонил;Потупив взор, он робко говорил:«Отец мой, грех – везде со мною:Он – в ласке горлиц под окном,Он – в играх мошек над водою,Он – в кипарисе молодом,Обвитом свежею лозою,Он – в каждом шорохе ночном,В словах молитв, в огне зарницы,Он – между строк священных книг,Он – в нежном пурпуре денницыИ в жгучей боли от вериг...Порою череп брал я в руки,Чтоб запах тленья и могил,Чтоб холод смерти утолилМои недремлющие муки.Но все напрасно: головаВ чаду кружилась, кровь кипела,И греза на ухо мне пелаБезумно нежные слова...Однажды – помню – я увидел,Уснув в горах на склоне дня, —Ту, что так страстно ненавидел,Что так измучила меня.Сверкало тело молодое,Как пена в сумрачных волнах,Все ослепительно нагоеВ темно-каштановых кудрях.Струились волны аромата...Лежал недвижим я, как труп.Улыбкой дерзких, влажных губОна звала меня куда-то,Она звала меня с собойПод полог ночи голубой:«Отдашь ли мне ночное бденье,Труды, молитвы, дни постаИ кровь распятого Христа,Отдашь ли вечность и спасенье —За поцелуй?..» И в тишинеЗвучало вновь: «Отдашь ли мне?..»Она смеялась надо мною,Но брошен вдруг к ее ногамКакой-то силой роковою,Я простонал: «Отдам, отдам!..»………………………………….

1884

<p>На Тарпейской скале</p> Ряды сенаторов, надменных стариковС каймою пурпура на тоге,И мрачный понтифекс в собрании жрецовСтоят задумчивы и строги.Кой-где центурион гарцует на коне,И целым лесом копий медныхКогорты зыблются в чешуйчатой бронеПод грозный шум знамен победных;И сонмом ликторов Марк Манлий окружен...Но, мановеньем горделивымВниманья требуя, к толпе промолвил онПеред зияющим обрывом:«Прощай, родимая земля! в последний разЯ шлю привет моей отчизне...Не бойтесь, палачи: все кончено, – и васМолить не буду я о жизни.Жить, разве стоит жить, когда – всесилен мрак,И вечно грудь полна боязни,И душно, как в тюрьме, и всюду, что ни шаг, —Насилья, трупы, кровь да казни...Пришел и мой черед; но пусто и мертвоВ потухшем сердце: вашей властиВ нем нечего казнить, – народ, возьми его,Возьми и разорви на части!..»Так Манлий говорил, и грустный долгий взорСквозь дымку полдня золотогоОн обратил туда, в сияющий простор,На ленту Тибра голубого,На солнце и луга, на волны и цветы...Толпою резвою со свистомМелькнули ласточки с лазурной высоты,Чтоб утонуть в эфире чистом;Очами скорбными их Манлий проводил...У ног его немой и дикийУтес в расщелине любовно приютилЦветок малиновой гвоздики;И, все забыв, глядел страдалец на него —Почти без мысли и сознанья —В минуту грозную, не помня ничего,Ловил струю благоуханья...Но палачи к нему приблизились в тот миг;Он их отталкивает гордоИ к пропасти идет, спокоен и велик,Идет бестрепетно и твердо, —И ропот ужаса пронесся над толпой…………………………………………….

1884

<p>Юбилей А. Н. Плещеева</p> Растет полночный мрак, и душит нас темница;В цепях влачатся дни без веры, без надежд,И над развенчанной поэзией глумитсяТолпа бессмысленных невежд...Но в этой мертвой мгле высоко перед намиПод серебристыми кудрямиТвой благородный лик так ярко озарен,Так кротко светится последними лучамиИных прекраснейших времен.Ты дорог нам за то, что не одним лишь словом,Но всей душой своей, всей жизнью ты поэт,И в эти шестьдесят тяжелых долгих лет —В глухом изгнании, в бою, в труде суровом —Ты чистым пламенем повсюду был согрет.Но знаешь ли, поэт, кому ты всех дороже,Кто горячее всех привет тебе пошлет?Ты лучший друг для нас, для русской молодежи,Для тех, кого ты звал: «Вперед, вперед!»Своей пленительной глубокой добротою,Как патриарх, в семью ты нас объединял, —И вот за что тебя мы любим всей душою,И вот за что теперь мы подняли бокал!

1885

<p>Альбатрос</p> <p><emphasis>(Из Бодлэра)</emphasis></p> Во время плаванья, когда толпе матросовСлучается поймать над бездною морейОгромных белых птиц, могучих альбатросов,Беспечных спутников отважных кораблей, —На доски их кладут: и вот, изнемогая,Труслив и неуклюж, как два больших весла,Влачит недавний царь заоблачного краяПо грязной палубе два трепетных крыла.Лазури гордый сын, что бури обгоняет,Он стал уродливым и жалким, и смешным,Зажженной трубкою матрос его пугаетИ дразнит с хохотом, прикинувшись хромым.Поэт, как альбатрос, отважно, без усилья,Пока он – в небесах, витает в бурной мгле;Но исполинские, невидимые крыльяВ толпе ему ходить мешают по земле.

1885

<p>«Там, в глубине задумчивой долины…»</p> Там, в глубине задумчивой долины,Когда вечерний мрак струился надо мнойИ кленов темные вершины,Полны таинственной кручины,Шумели трепетной листвой,На камне гробовом прочел я эти строки:«Невозмутим мой сон глубокийПод этой тенью вековой».И я задумался в немом уединенье:Усопший брат, ты мне напомнил о себе,Твой сон, твой вечный сон я понял на мгновеньеИ смерть благословил, завидуя тебе...И долго я стоял, и клены уронилиУвядшие листы, как слезы, надо мной,И старые дубы качали головойИ тихо, тихо говорили:«Как сладко дремлется в могилеПод нашей тенью вековой...»

1885

<p>Изображение на щите Ахиллеса</p> <p>(<emphasis>Отрывок)</emphasis></p> На взморье голубом, как спящие дельфины,Качают корабли изогнутые спины.Под звуки нежных флейт в блестящий храм ведутТелицу белую, венчанную цветами;И старцы кроткие, любимые богами,В свободном агора свершают мирный суд.В толпе кудрявых дев, волнистый лен мотая,У светлых очагов шумят веретена,И юноши поют, в точиле выжимаяИз гроздий наливных багряный сок вина.И дискос, брошенный искусною рукою,В палестре мраморной на плитах прозвенел;И в мягком воздухе божественной красоюСверкают мускулы нагих, могучих тел.……………………………………………

1885

<p>Смерть Клитемнестры</p>

По закону родовой мести Орест и Электра, дети Клитемнестры, должны убить свою мать, чтобы отомстить за своего отца Агамемнона, умерщвленного Клитемнестрой.

(Мотив из Эврипида)

Хор

Вот оно, роковое возмездие:Налетит ураган, пошатнется чертог!Ты погиб, Агамемнон, мой царь —В тихий сладостный час омовенияТам, под мраморным сводом дворца...Не своей ли рукой, Клитемнестра-изменница,Занесла ты секиру преступнуюНад безвинным супругом твоим,Возвращенным под стены Микенские.Ты свершила над жертвоюЗлодеянье кровавое!

Клитемнестра (из глубины дома)

О сжальтесь, дети, сжальтесь вы над матерью!..

Хор

Зловещий крик!

Клитемнестра

О горе, горе мне!

Хор

Погибнешь ты от рук детей своих:Ужасны боги в гневе праведном,И ты заплатишь мукой смертноюЗа смертный час тобой убитого.Идут, идут они из дома скорбного,Обрызганы горячей кровью матери.Нет в мире горя – больше горя вашего,Многострадальные потомки Тантала!

Электра

Плачь, брат мой, плачь! во всем моя вина:С какою злобой надругалась яНад беззащитной матерью!Убитая, несчастная,Так вот чего дождалась тыОт нас, от рук детей своих,Так вот, чего он требовал,Закон возмездья праведный!

Орест

Жестокий Бог, свершилось то,Чего вовеки не было,О чем подумать страшно мне:Одним дыханиемТы стер с лица землиВесь род наш царственный.О кто же, кто мне даст убежище,Кто взглянет мне в лицо, убийце матери,Без ужаса, без трепета?..

Электра

Увы, мой брат, куда бежать,Куда склонить нам голову?Войдем ли мы на светлый пир, —Толпа гостей бежит от нас,Войдем ли мы под мирный кров, —Внесем с собой проклятие!

Орест

Еще за миг с безумной яростьюСама меня толкала тыНа это дело мрачное, —И вот теперь рыдаешь в ужасе!Смотри, несчастная,Смотри, как мать твоя,Пред нами падая,С груди одежды рвет...О тяжко, тяжко мне! Сестра, ты помнишь ли,Как эти члены жалкие, бессильные,Дрожа, влачились по земле у ног моих?Меня душили слезы жгучие;Она ланит моихКоснулась пальцами холодными,И тихим голосомРодная молвила:«О сын, мой милый сын!»И обвила мне шею ласково,И выпал меч из рук моих.Закрыв глаза, набросив плащ на голову,Я вновь схватил оружие,Потом мне только помнится,Как под рукой неверноюКлинок вонзался медленноВо что-то трепетное, нежное...Сестра, сестра, то было тело матери!

Электра

Тебе шептала я,Чтоб ты скорей кончал,И твой дрожащий мечСама направила,Сама рукой своей!

Орест

Молчи, молчи... Нет больше силВнимать напрасным жалобам.Возьмем же труп страдалицы,Вскормившей нас, убийц своих,Чтобы кровь из ран зияющихОмыть слезами жгучими...Так вот, чего он требовал,Закон возмездья праведный!

1885

<p>Смерть Надсона</p> <p><emphasis>(читано на литературном вечере в память С. Я. Надсона)</emphasis></p> Поэты на Руси не любят долго жить:Они проносятся мгновенным метеором,Они торопятся свой факел потушить,Подавленные тьмой, и рабством, и позором.Их участь – умирать в отчаянье немом,Им гибнуть суждено, едва они блеснули,От злобной клеветы, изменнической пулиИли в изгнании глухом.И вот еще один, – его до боли жалко:Он страстно жить хотел и умер в двадцать лет.Как ранняя звезда, как нежная фиалка,Угас наш мученик-поэт!Свободы он молил, живой в гробу метался,И все мы видели – как будто тень леглаНа мрамор бледного, прекрасного чела;В нем медленный недуг горел и разгорался,И смерть он призывал – и смерть к нему пришла.Кто виноват? К чему обманывать друг друга!Мы, виноваты – мы. Зачем не сбереглиПевца для родины, когда еще моглиСпасти его от страшного недуга.Мы все, на торжество пришедшие сюда,Чтобы почтить талант обычною слезою, —В те дни, когда он гас, измученный борьбою,И жаждал знания, свободы и труда,И нас на помощь звал с безумною тоскою,Друзья, поклонники, где были мы тогда?..Бесцельный шум газет и славы голос вещий, —Теперь, когда он мертв, – и поздний лавр певца,И жалкие цветы могильного венца —Как это все полно иронии зловещей!..Поймите же, друзья, он не услышит нас:В гробу, в немом гробу он спит теперь глубоко,И между тем как здесь все нежит слух и глаз,И льется музыка, и блещет яркий газ, —На тихом кладбище он дремлет одинокоВ глухой, полночный час...Уста его навек сомкнулись без ответа...Страдальческая тень погибшего поэта,Прости, прости!..

1887

<p>На даче</p> Шумит июльский дождь из тучи грозовойИ сеткой радужной на ярком солнце блещет,И дачницы бегут испуганной толпой,И летних зонтиков пурпурный шелк трепещетНад нивой золотой...А там, меж бледных ив с дрожащими листами,Виднеется кумач узорного платка, —То бабы весело с разутыми ногамиТеснятся на плоту; и звучного валькаУдары по белью над ясными волнамиРазносит далеко пустынная река...

1887

<p>Символы (Песни и поэмы)</p>

Alles Vergángliche

Ist nur ein Gleichnis…

(Goethe. «Faust», II Teile).[4]

…И став Павел среди Ареопага, сказал: «Мужи

Афиняне, по всему вижу, что вы благочестивы.

Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я

нашел жертвенник, на котором написано:

Неведомому Богу. Сего-то, которого вы, не зная,

чтите, я проповедую вам».

(Деяния Апостолов. XVII, 22, 23).
<p>Бог</p> О, Боже мой, благодарюЗа то, что дал моим очамТы видеть мир, Твой вечный храм,И ночь, и волны, и зарю...Пускай мученья мне грозят, —Благодарю за этот миг,За все, что сердцем я постиг,О чем мне звезды говорят...Везде я чувствую, вездеТебя, Господь, – в ночной тиши,И в отдаленнейшей звезде,И в глубине моей души.Я Бога жаждал – и не знал;Еще не верил, но, любя,Пока рассудком отрицал, —Я сердцем чувствовал Тебя.И ты открылся мне: Ты – мир.Ты – всё. Ты – небо и вода,Ты – голос бури, Ты – эфир,Ты – мысль поэта, Ты – звезда...Пока живу – Тебе молюсь,Тебя люблю, дышу Тобой,Когда умру – с Тобой сольюсь,Как звезды с утренней зарей;Хочу, чтоб жизнь моя былаТебе немолчная хвала,Тебя за полночь и зарю,За жизнь и смерть – благодарю!..
<p>Смерть</p> <p><emphasis>(Петербургская поэма)</emphasis></p>
<p>Первая песнь</p>
<p>I</p> Анакреон подняв свой кубок,Склонив на грудь румяный лик,Бывало пел любовь голубок,Венчанный розами старик.И ты в приюте муз и гpaций,Беспечно дни провел, Гораций:Певцы, не ведая забот,Свой мед, как пчелы, собирали.И был отраден их восход,Закат блаженный – без печали.Так жил, вдали от всех тревог,Художник древности, как бог.
<p>II</p> Бывало, в мирном кабинете,И наши лирики моглиХвалить, забыв про все на свете,Красоты неба и земли...Теперь совсем иное время:Поэтов ветреное племяЖелезный век поработилЦарит над нами муза гнева,И стих унылый сердцу мил.Веселья прежнего напева,Друзья, не требуйте от нас...Но с Богом в путь: начну рассказ...
<p>III</p> Наш город скучный и холодныйВ стихах задумчивых пою,Наш Север мрачный и бесплодныйОтчизну бедную мою.В огромном Невском и Литейной,В их красоте прямолинейной,В Неве, закованной в гранит, —Есть дух суровый. Город бедный,Не даром над тобой царитНа глыбе камня Всадник Медный:Ты полон страха и тоски —Под грозным манием руки
<p>IV</p> Петровой! В городе туманном,В громадах улиц – мысль одна,Как луч в кристалле многогранном,Кругом везде отражена,В холодном бледном небосводе,И в этой северной природеТаится кроткая печаль:Когда гляжу на мрачный Heвский,На отуманенную даль, —Твоих героев, Достоевский,Припоминаю. Русский духИ здесь, быть может, не потух.
<p>V</p> И здесь не дремлет в людях совесть,И здесь на лицах молодыхЯ иногда читаю повестьСтраданий гордых и немых.Люблю смотреть, как негодуетНева, лишь с запада подуетМогучий ветер. Синий ледЛучами теплыми расколот;К морям волна его несет...Зато зимой в столице – холод,И неподвижна, и мертваПод снежным саваном Нева...
<p>VI</p> Был час, когда сквозь дым душистыйСигар, меж фруктов, на столе,Под лампой блещет золотистыйЛикер в граненом хрустале,Когда, минут не тратя даром,Сидит за третьим самоваромЧиновник бедный на Песках,Зовет соперников для винтаХозяин с картами в руках,Когда в проходах лабиринтаУ мрачных театральных кассШумит толпа и блещет газ.
<p>VII</p> А за Невою, сном объятый,Огромный ряд домов почил;На крышах снег голубоватыйХолодный месяц озарил.И он печальным, робким взоромСквозь окна с ледяным узоромВ большую комнату проник,И бледный луч упал на стклянки,На груды атласов и книг,На микроскоп, реторты, банки...И романтичная лунаГлядит на все, удивлена:
<p>VIII</p> Не лепестки цветущих лилий,Не розы, – тихий, лунный светПосеребрил под слоем пылиАнатомический скелет.Сидит хозяин в креслах. РядомС лицом румяным, с умным взглядомХолодных глаз – веселый гость.Он зажигает папиросуИ говорит: «Послушай, злостьБесцельна. Глупому вопросуТы придаешь трагизм. Поверь,Гони природу нашу в дверь —
<p>IX</p> Она в окно войдет. Мой милый,Ты жил в ученой келье, страхПред миром чувствуя, унылыйИ нелюдимый, как монах.Но первый пыл девичьей ласки,Лукавый смех, живые глазки, —И как Борис мой ни умен,Он – слеп, он потерял рассудок,Готовь, Бог весть в кого – влюблен,Писать в гирлянде незабудок,В альбоме, полном чепухи,Сентиментальные стихи!
<p>Х</p> Отдайся чувствам мимолетным,Пока не поздно, и живиЭпикурейцем беззаботным,Как я, не ведая любви,Меняя женщин для забавы:Они – капризны и лукавы.Слегка внимательно ко всем,Пусть сердце, прихоти послушно,Для них не жертвуя ничем,Им изменяет равнодушно:Тогда, без тягостных оков,Ты будешь весел и здоров!..»
<p>ХI</p> Но наш герой с улыбкой грустнойСказал товарищу в ответ:«В делах любви – ты врач искусный,Я принимаю твой совет.Со мною делай что угодно!..О, только б вновь дышать свободно.И быть здоровым!.. Сознаю,Что страсть комична и нелепа,Стыжусь, и все-таки люблю,Я против логики и слепо,Не знаю, сам за что!..» Он всталИ гневом взор его блистал.
<p>ХII</p> «Нет, власть любви должна наукаВ сердцах людей искоренить!..Когда б ты знал, какая мукаБыть вечно в рабств: погубитьНас может первая девчонка...В руках неопытных ребенка —Судьба моя!.. О, сколько раз,Когда мне знанье открывалоСвой мир в полночный, тихий час,И пламя спирта согревалоСтекло звенящее реторт, —Я был так радостен и горд!
<p>ХIII</p> Меж книг и банок запыленных,В лаборатории – один,Cтихий, умом порабощенных,Я был в то время властелин.Теперь – я раб! Какая силаМой ум и волю победила?Любовь!.. От предков дикарейЯ получил ее в наследство, —Для размножения людейПрироды выгодное средство...Слепая, глупая любовь!..»Но гость его утешил вновь:
<p>XIV</p> «Исполни мой совет разумный.С тобою вместе проведемМы эту ночь»... В Орфеум шумныйОни поехали вдвоем,Пока вдоль сумрачной ФонтанкиВлачатся медленные санки,И в блеске звезд глубок и тих,Над ними неба синий полог, —Позвольте вам представить их:Борис Каменский – физиолог,Веселый друг его – Петров —Один из модных докторов,
<p>ХV</p> Печально люстры в душном залеКутил полночных сквозь туманИ лица женщин озарялиПод слоем пудры и румян...Табачный дым и запах пива...Мелькают слуги торопливо;Скучая, медленно вокругГуляют пары. Здесь не редкиСкандалы... Монотонный звукКакой-то глупой шансонетки,Разгул и смех... Порой бокалВ азарте пьяный разбивал.
<p>XVI</p> Стыдливый мальчик, тих и робок,Сюда идет в шестнадцать лет,В чаду вина, под звуки пробокОн узнает любовь и свет.Сюда идет старик почтенный,Под ношей долгих лет согбенный...Петров наш весел и умен,Как на пиру горацианском.Его приятель возмущен:Не много прелести в шампанскомОн находил. Покинув зал,На вольный воздух он бежал.
<p>ХVII</p> Нет! Идеал эпикурейскийЕго тоски не победить:Забыв о пошлости житейской,Он в небо вечное глядит.Там, в синеве морозной ночи,Мерцают звезд живые очи...Хотя насмешливо он звалСвою любовь сентиментальной,Все ж имя Ольги повторялС улыбкой нежной и печальной;Как робкой девушки мечта,Была любовь его чиста.
<p>XVIII</p> Познанья жаждою томимый,Читал он с детства груды книг,Позитивист неумолимый,Огюста Конта ученик,Старался быть вполне свободнымОт чувств, научным и холодным.Как равнодушно он внималЛюдскому ропоту и стонам!Порывы сердца подчинялМатематическим законам.Пред ним весь мир был мертв и нем,Как ряд бездушных теорем
<p>XIX</p> В неуловимых переходахМы подражаем без трудаЕвропе в галстуках и модах,И даже в мыслях иногда:Боготворим чужое мненье,И, в благородном увлеченье,Не отделив от правды ложь,Мы верим выводам заранее,Так в наше время молодежьПленяет Спенсер. АнгличанеНад нею властвуют: законТвоя наука, Альбион!
<p>ХХ</p> Наш юный друг – в стремленьях вечных,В живых созданиях веков,В порывах духа бесконечных —Самонадеян и суров —Старался видеть только бредниПустых мечтателей: последнийОн вывод знанья принимал.От всех покровов и загадокПрироду смело обнажал,Смотрел на мировой порядокВ одну из самых мрачных призм —Сквозь безнадежный фатализм.
<p>XXI</p> Меж тем в очах его не даромПорою вспыхивала страсть:Напрасно, полн сердечным жаром,Он отрицал над нами властьТого, что ум понять не может,Что сердце мучить и тревожить,Он знал поэтов, говорил,Что их читает от безделья,А втайне искренне любил;И много милого веселья,И много нежной добротыТаили гордые черты.
<p>ХХII</p> Есть домик бедный и старинныйНа Петербургской стороне —Дворец Петра. Теперь, пустынный,Он дремлет в грустной тишине.Там образ Спаса чудотворный:Лик Bизaнтийcкий, – древний, черный...Тарелку с деньгами дьячокВ часовне держит. Поп усталыйПоет молебны – старичокСедой, под ризой обветшалой.Огни таинственных лампадИ свечи яркие горят...
<p>ХХIII</p> Полно страданья неземного,Чело Христа еще темней —Среди оклада золотого,Среди блистающих камней, —Остался Он таким же строгим,Простым и бедным, и убогим.Мужик, и дама в соболях,И баба с Охты отдаленнойЗдесь рядом молятся. В очахУ многих слезы. БлаговонныйСтруится ладан. Лик ХристаЛобзают грешные уста.
<p>XXIV</p> Под длинной, черною вуальюВ толпе, прекрасна и бледна,Стояла девушка, печальюИ умилением полна.Покорно сложенные руки,Еще слеза недавней мукиВ очах смиренных... взор глубок,И просты темные одежды,Кидают тень на мрамор щекЕе опущенные вежды.И пред иконой золотойОна склоняется с мольбой.
<p>XXV</p> Пока Борись, в тоске мятежной,Пытался тщетно позабытьСвою любовь и первый, нежныйЕе росток в душе убить,Чтоб как-нибудь насмешкой злобнойОт этой страсти неудобнойОсвободиться поскорей,Ей не пожертвовав ученойКарьерой будущей своей, —В то время Ольга пред иконойВ толпе молилась за него;И, зная друга своего,
<p>XXVI</p> Предвидела борьбу, мученьяИ много жертв, и много слезь...Полна глубокого смиренья,Она пришла к тебе, Христос,Чтоб укрепить свой дух молитвойПред этим подвигом и битвой:Ее на труд благослови!Она у грозного преддверьяСвоей безрадостной любви,Страданья ждет, полна доверья,И только молит силы датьЕго любить и с ним страдать...
<p>XXVII</p> Но я уж слышу, критик строгий,Твой недоверчивый вопрос:Зачем, свернув с прямой дороги,В свою поэму автор внесНежданно стиль религиозный?О, наших муз диктатор грозный,Ты хмуришь брови. Милый друг,И я, как ты, в сомненьях грешен,Я разделяю твой недуг,И я безверьем не утешен,Богов неведомых ищуИ верить в старых не хочу.
<p>XXVIII</p> Как ты, я шел в огонь сраженийЗа мыслью гордою вослед.Познал всю горечь пораженийИ все величие побудь!Как ты, я маски ненавижу...Но тех презреньем не унижу,Кто верить с доской простотой...Свою скептическую шуткуОставь, читатель дорогой,И будь добрее к предрассудку,Чуждая слабости пойми:Не смейся, брать мой, над людьми!
<p>XXIX</p> О, я завидую глубокоТому, кто верить всей душой:Не так в нем сердце одиноко,Не так измучено тоскойПред неизбежной тайной смерти:Друзья, кто может верить, верьте!..Нет, не стыдитесь ваших слез,Святых молитв и откровений:Кто бремя жизни с верой нес,Тот счастлив был среди мучений.А мы... во всех дарах землиКак мало счастья мы нашли!
<p>ХХХ</p> Жила у тетки старой Оля.Их дом – над царственной Невой.Там – скука, роскошь и неволя,И вечный холод ледяной.Там тетка – в платьях черных, длинных,В покоях важных и пустынных.Пред нею – в страхе целый дом.Но с умиленными очамиИ бледным, набожным лицомНеслышно тихими шагамиПо мрачным комнатам весь деньСтаруха бродит, словно тень.
<p>XXXI</p> Едва услышит имя Бога,Подымет взор свой, полный слезь...Она курила очень многоДушистых, тонких пахитос:Редсток любил ее, конечно.Всегда жалея бесконечноОвец заблудших и слепых,В своих палатах в воскресеньеОна устроила для нихДушеспасительное чтенье;И чай носил в кругу гостейВо фраке сумрачный лакей.
<p>XXXII</p> И томно тетушка вздыхала.Каких-то светских дураковИ старых дев она сбиралаДля этих модных вечеров;Но до меня дошли известья:У тетки два больших поместья.Она в имении родном,Полна глубокого искусства,Была практическим дельцом, —Забыв евангельские чувства;И обирала мужикаПорой не хуже кулака.
<p>XXXIII</p> Отвергнув ложные мечтанья,Ценила в подданных своихКонсервативные преданьяВремен блаженных, крепостных.Но становилась либеральней,Вернувшись из деревни дальней.Порой умела тонко льститьИ обладала редким даромОсобам важным угодитьФилантропическим базаром.Но ты, читатель, видел самВ столице много этих дам.
<p>XXXIV</p> Казалась Оленька послушной,Немного скрытной иногда;В красе холодной, равнодушнойВ лице спокойном – ни следаМучений тайных и стыдливых.Беседам лиц благочестивыхОна, головку наклонив,Внимать с улыбкой безответнойПривыкла, злобу затаив.Ей носит книги – плод запретный —Угрюмый гимназист-кузенВ ее печальный, душный плен.
<p>ХХХV</p> Она их с жадностью читалаВ своей постели по ночам,Она молилась и мечталаИдти в деревню к беднякам.И, что с ней будет там – неясно,Темно и все-таки прекрасно.Великодушные мечты,Вы так младенчески наивныИ все же полны красоты!Она тоскует: ей противныВесь этот мир холодной лжи, —Великосветские ханжи...
<p>XXXVI</p> Но завтра Ольга встанет рано, —И снова английский урок,Унылый lunch[5], и фортепьяно,И Летний сад. Враждебный рокСтесняет в узкие границы,О, дивы северной столицы,Всю вашу жизнь!.. Холодный светУвидит Ольгу безмятежной,Опять затянутой в корсет,Чай разливающей небрежноВ прозрачный, матовый фарфорГостям, под легкий разговор.
<p>ХХХVII</p> «Красива, но горда без меры», —О ней девицы говорят,Находят мертвым кавалерыЕе очей глубокий взглядОна, бесчувственней и строжеКумира мраморного, в ложеВнимает Фигнеру порой.Ах, если б знали, сколько болиПод этой гордой красотойТаится в бедном сердце Оли,Как ненавидит, гордый свет,Она твой мертвый этикет!..
<p>XXXVIII</p> Мгновенья отдыха так сладки:У Ольги есть знакомый дом.Одной столичной меценаткиС изящным вкусом и умом —Салон немного эксцентричный,Своеобразный, но приличный;В нем – хаотический музейПрофессоров неинтересных,И государственных мужей,И литераторов известных,И светских женщин, и актрис:Там с Ольгой встретился Борис.
<p>ХХХIХ</p> Любимец солнца, житель юга,Тебе привычная веснаМила, как старая подругаИли законная жена.А мы... минуты неги краткой,Как у любовницы, украдкойСпешим похитить у весны!..Нам полдень заменяют свечи,И мы шесть месяцев должныТопить усердно наши печи.И вдруг – лучи, тепло, лазурь,И дождь, и гром весенних бурь!..
<p>XL</p> О, только мы благоговеемПред каждой почкою лесной,О, только мы ценить умеемЛучи Авроры золотой!На шумной улице столичной,Прислонена к стене кирпичной,Листвой пахучею шумитБерезка северная! Боже,Ведь этот листик, что дрожитПод ветром пыльным, нам дороже,Чем все лавровые лесаИ стран далеких чудеса!
<p>XLI</p> Уж в рощи прилетели птицы,Зазеленели острова;Из ледяной своей темницыОсвобожденная НеваНа солнце блещет!.. Франт веселый,Найдя, что душен мех тяжелый,В ломбарде шубу заложилИ, моды ветреный любовник,Костюм весенний обновил;Но ходит опытный чиновник,Не веря небесам родным,В калошах, с зонтиком большим.
<p>ХLII</p> И даже ты улыбкой неба,Лучом божественным согрет,О, пасынок угрюмый Феба,Пессимистический поэт!Уже по Неве на пароходе,Хотя б в елагинской природеВзглянуть на первый вешний листПоехал и кассир из банка,И офицер, и гимназист,И в старой шляпке гувернантка:Стремятся все поближе к ней,К богине песен и лучей —
<p>XLIII</p> К Весне!.. Тогда на «Стрелку» тайноС подругой едет Ольга. ЖдетЕе Борис. Как бы случайно,Они встречаются, и вот,Назло благочестивой тетке,Одни поехали на лодке...Одни!.. Как сердце в ней дрожитОт чувства нового свободы,Как дорог Ольге бедный видРодимой северной природы:На взморье – Лахта, корабли,Кронштадт, дымящийся вдали,
<p>XLIV</p> На горизонте – пароходы,Тростник, желтеющая мельСквозь бледно-голубые воды,А на Крестовском мох да ельИ сосен пни в болоте плоском...Чрез воды слабым отголоскомЛетят удары молоткаИ чей-то крик с далекой топи,И взмахи весел рыбака:От этих звуков в небосклоне,В лесах и водах – тишинаЕще яснее... Чуть волна
<p>ХLV</p> Плеснет... Полетом быстрой птицыВстревожен воздух, и суров,Как шум прибоя, гул столицы,Вечерний звон колоколов...А там, вдали – Елагин узкий,Где – смехе и разговор французскийИ в бледном небе – силуэтОграды с тонкими столбами,Ряды колясок и каретНа солнце блещут фонарями.Их лодка, веслами шурша,Скользить по стеблям камыша...
<p>XLVI, XLVII</p> Он говорил: «Мой друг, отличноЯ понял женщин: в них всегдаК тому, что ясно и логично,Непримиримая вражда!Не факт, не опытное знанье —Для них незыблемо преданьеИ увлекательный обман:Им нужно тайн!.. Дороже света —Метафизический туман!Но спорю тщетно; без ответа,Вы, веру прежнюю храня,Молчите, слушан меня!»
<p>XLVIII</p> Она промолвила стыдливо:«Простите, споров я боюсь!И чем страдаю молчаливо,Чему я сердцем отдаюсь, —О том я говорить не смею,Стыжусь и как-то не умею...Вы побеждаете мой ум,Не победив сердечной мукиИ жажды вперить»... Он угрюмИ злобен: «предпочесть науке —Нелепость, сказки дикарей,Заветы тетушки своей!..»
<p>XLIX</p> Она в ответе: «Как вы неправы!Да разве жизнь моя – не ад?..О, эти речи, эти нравы,Благочестивый маскарад!У них в душе – ни капли веры,Они – лгуны и лицемеры!..Для них peлигия – ступеньК чинам, к богатству!.. Я их вижуИ знаю, мучусь каждый день...Я больше вас их ненавижу!..» —Чему ж вы верите?..» – «Чему?..Я верю сердцу моему!
<p>L</p> Когда я в небо голубоеСмотрю с доверием как сейчас, —Я знаю – что-то есть родноеИ что-то любящее нас.Я верю с простотой, как дети, —Мы не совсем одни на свете:Молитвы наши долетятК тому, кто сострадает горю!..Вот – все. А догматы, обряд...Мне все равно, о них не спорю:О, друг мой, жалки все слова, —Не мысль, любовь моя права!
<p>LI</p> Того, что мне во мраке светит,Не отнимай, не прекословь:Я знаю, – кто-то мы ответитЛюбовью на мою любовь...Я знаю, – кто-то в миpе слышит,Как сердце бьется, травка дышит...Он – там, в далеких небесах,Он – здесь и на земле, меж нами,В моей любви, в моих очах,Моими грешными устамиС тобой Он говорит теперь:«Будь проще, полюби, поверь!»«
<p>LII</p> И очи, полные слезами,Горят, и все, чего онаНе может выразить словами,Договорила тишина.Скользить их медленная лодка...И вопросительно, и кротко —Молчанье неба и земли.Заря, тростник над влагой спящей,Волна, плеснувшая вдали,И первый луч звезды дрожащей —Все шепчет нежные слова:«Бyдь проще, верь, – она права!»
<p>LIII</p> И Ольга, взяв тихонько рукуБориса, ждать... Но тщетно: скрывВ своей душе любовь и муку,Он не ответит на призыв...И вместо счастья – в сердце злоба.О, как они страдали оба!Великой, детской веры пыльОн только мыслью гордой мерил,Он сердца сердцу не открыл,Не полюбил и не поверил.Тот миг умчался без следа:Он не вернется никогда.
<p>Песнь вторая</p>
<p>I</p> О Смерть, тебя пою! ЛикуетМучитель слабых; бич – в руках.А жертва плачет и тоскует:И люди мнят: на небесах —Возмездья нет. Но ты предстанешь,Освободительница, взглянешьТы в час возмездья роковойЗлодею в очи строгим взором, —И как он жалок пред тобой,Как полон страхом и позором!…………………………………
<p>II</p> ……………………………………Пусть тлеет, что достойно тленья!От твоего прикосновеньяНароды, как цветы долинПод вихрем снежным, увядают;Но вечно молод дух один:Когда все листья опадают,Зеленый лавр еще свежей —В холодном блеске зимних дней!
<p>III</p> Блажен, кто смерть улыбкой встретит,Как воин – доблестную брань,Кто на призыв ее ответит,Подав ей дружескую длань.Так, выпив яд, учитель строгий,Сократ, без горя и тревоги,Благословив учеников,Одежду на главу накинулС последним звуком мудрых слов,И мир наш радостно покинул,И для него была светлыйИ легче смерть, чем сон детей...
<p>IV</p> Но мы – без веры в человека,Без веры в Бога мудрецы,Вполне практического векаБлагоразумные дельцы, —С каким лицом, с какой душоюПред неподкупным СудиеюПредстанем мы? Иль, как роса,Исчезнет весь наш род мгновенный, —Лишь ты взойдешь на небеса,О солнце правды, Бог вселенной...И проклянет наш поздний внукСей век насилья, полный мук.
<p>V</p> А ты, слепой законодательЛитературных, пошлых мод,Всегда насмешливый читатель,Ты чужд сомнений и забот:О смерти думать – вот охота!..Ты полон мелкого расчета,Ты полон глупой суеты.Но мы должны о тьме могильной,Чтоб, наконец, проснулся ты,Напоминать тебе насильно,Пока для правды не утихВ устах певца свободный стих!
<p>VI</p> Нам смерть, как в тучах – проблеск неба,Издалека приносить весть,Что, кроме денег, кроме хлеба,Иное в мире что-то есть.Когда б не грозная могила,Как самовластно бы царилаНесправедливость без конца,Насилье, рабство и гордыня,Как зачерствели бы сердца!..Тебе, о грозная богиня,Тебе несу к подножью ногСплетенный музою венок!
<p>VII</p> Вернемся к повести. Все летоВ деревне Ольга провела.В глуши лесов, вдали от светаЛюбовь печальная рослаИ крепла. Ей Борис сначалаПисал; потом не получалаОна ни строчки и от мук,От слез едва не заболела;Вернулась в Петербург... и вдруг —Письмо!.. Взяла его несмело,Решиться долго не моглаПорвать конверт... Потом прочла:
<p>VIII</p> «Простите мне мое молчанье.Не мало дней прошло с тех пор,Как в длинных письмах о свиданьеЯ вел беспечный разговор.Все изменилось: я был болен...Никто в судьбе своей не волен.Я жалких слов не выношуИ ненавижу стиль любовный, —Все ж именем любви прошу,Прошу вас – будьте хладнокровны!Расстаться мы должны навек:Вам пишет мертвый человек.
<p>IX</p> Люблю вас, но мой ум, как прежде,Правдив, логичен и суров:Не верю никакой надеждеИ знаю лучше докторов,Что смерть – недалеко. СпокойноЯ жду, и, право, недостойно —Себя обманывать: к чему?Смиренье облегчает муки,Я верю знанью моемуИ, предан до конца науке,Умру я в мирной тишине:Не приходите же ко мне.
<p>Х</p> Не нужно. Меньше я страдаюВ уединенье. С жизнью связьПорвав, я тихо умираю,От всех надежд освободясь.Что делать? Оба мы – несчастны!Но утешения напрасны.Спокойных, одиноких мукНе увеличивайте бремя.Как я, смиритесь: ваш недугИзлечит молодость и время,Любовь исчезнет без следа.Прощайте, Ольга, навсегда».
<p>XI</p> Рецепты, стклянки из аптеки,Под лампой ряд забытых книг...Больной с усильем поднял веки;Его усталый, бледный ликХранил печальную суровость.Газетную, пустую новостьЕму рассказывал Петров,Беспечный друг. Врачу неловко:Он сам так весел и здоров.С обычной докторской уловкой,Приняв интимный, важный вид,О пустяках он говорить.
<p>ХII</p> Но этот смех, но взор холодный,Невозмутимое лицо,И даже брюки, галстук модный,На пальце розовом кольцоБорис глубоко ненавидел,Как будто в первый раз увиделИ понял друга своего.Он, отвращенья не скрывая,Смотрел угрюмо на него.Петров пощупал пульс, вставая:«Ну, до свиданья, милый мой».Тогда не выдержал больной:
<p>ХIII</p> «Я умереть хочу спокойно!Мне надоела болтовня...Игрой в участье недостойнойЗачем вы мучите меня?..»Больного взор жесток и светел.Но умный доктор не ответил:Скорей в прихожую спешит,Прервав неловкую беседу.«Давно пора мне на визит...Я завтра вечерком заеду».И, подавив притворный вздох,Шепнул прислуге: «Очень плох».
<p>XIV</p> Безмолвье комнату объемлет,И близкие предметы вдальУходят. За стеной – он внемлет —Порой чуть слышится рояль.Как странны, чужды эти звуки!..Он взял с усильем книгу в руки,Прочел две строчки... Все равно, —Читать теперь уже не стоить:Он книги разлюбил давно.Его ничто не беспокоит...Сквозь дымку смотрит он на все,Впадая тихо в забытье...
<p>ХV</p> Но вдруг – звонок. Он встрепенулся.Блеснула мысль: ужель она?И сразу к жизни он вернулся,Душа смятением полна...Вошла, обвив его руками,Еще холодными устамиПрипала к трепетным устам...Борис шептал: «Что это значит?..Ты – здесь... Не верю я глазам!..Ты, Ольга!..» Он смеется, плачет.И смерти нет, недуг исчез,И он здоров, и он воскрес!
<p>XVI</p> Сидел в гостиной тетки важно,В кругу внимательных гостей,И говорил на «о» протяжноСедой старик apxиepeй.Когда племянница вернулась,Старуха, молча, оглянуласьВ свой черепаховый лорнетИ, бледность Ольги замечая,Промолвила: «В мой кабинетПрошу, зайдите после чая».С флаконом спирта и платком,С многозначительным лицом
<p>XVII</p> Она ждала ее: «Вы смелиУйти: признайтесь же – куда?»– «К Каменскому. Не вижу целиСкрывать...» – «Как, вы решились?..» – «Да».– «Одна, без горничной!.. Прекрасно!..»– «Меня удерживать напрасно:Он болен, при смерти...» Но здесьПокину сцену мелодрамыИ в двух словах открою весьРасчет глубокий умной дамы:Ей нужен Ольгин капитал,Ее давно он привлекал.
<p>XVIII</p> Старуха говорила много,Упомянула этикетИ честь родной семьи, и Бога,И «votre pauvre mére»[6], и свет;Была вполне красноречива,Но, холодна и молчалива,Ей внемлет Ольга: прежний страхИсчез в душе ее бесследно.Решимость строгая в очах,Хотя лицо немного бледно,Тиха, спокойна и светла,Она в ответ произнесла:
<p>XIX</p> «Мa tante[7], я ложный стыд забуду,Себя, быть может, погублю,Пускай! К нему ходить я буду,Так нужно: я его люблю!»Старуха поднялась со стулаИ с удивлением взглянула:«Вы оскорбляете мой дом!..Sortez!..»[8] – указывает двериОна с трагическим лицом,Решась прибегнуть к строгой мере.«Страшитесь Божьего суда!Вы мне чужая навсегда.
<p>ХХ</p> Я с вами больше незнакома;Молиться буду я за вас,Чтоб вам Господь простил... Из домаПрошу вас выехать тотчас».Она уходить, шлейфом длиннымШурша по комнатам пустынным.И Ольга собралась скорей:Пошла к себе наверх украдкой,Простилась с комнаткой своей,С девичьей, старою кроваткой,Связала в бедный узелокБелье, две книги, образок
<p>XXI</p> И вышла. К прежней гувернанткеОна извозчика взяла,К старушке доброй, англичанке,Что на Васильевском жила.Во мраке улицы холодной,Одна, в бобровой шубке модной,Под белым шелковым платкомОна казалась очень страннойС своим несчастным узелком.Печален ряд домов туманныйИ фонарей дрожащий свет...Но в сердце Ольги страха нет.
<p>ХХII</p> И шла к тому, кого любила,Она, все прошлое забыв.Откуда в ней – такая сила?Откуда в ней – такой порыв?Она ли не росла в теплице!В благовоспитанной девицеСказалась вдруг иная кровь,Демократична и сурова.О, русской девушки любовь,Всегда на подвиг ты готова!..Так силы девственной душиУже давно росли в тиши...
<p>ХХIII</p> С больным сестрою милосердья,Служанкой барышня была,Сама, смеясь, полна усердья,Варила суп и пол мела,Все делала легко и смелоИ с нежной строгостью умелаУлыбкой побеждать каприз;Ее, не говоря ни слова,Покорно слушался Борис...В обитель мрачную больного,Как утро вешнее, светла,Она поэзию внесла.
<p>XXIV</p> Теперь порядок в книгах, в целойФаланге стклянок, в чистотеПодушки с наволочкой белой...Следя за супом на плите,Она с кухаркой подружилась,И та в нее почти влюбилась.Меняет Ольга простыниБольного нежными руками,А руки те в былые дниЛишь в пяльцах тонкими шелкамиУмели шить, и нет при нейНепоэтичных мелочей.
<p>XXV</p> Борис не лгал, не лицемерил,Он смерть предвидел; но, любя,Как будто чуда ждал, не верил,Еще обманывал себя:В нем страх в борьбе с надеждой тайной...Оставшись раз один случайно,Держась рукой за шкаф, за столИ стены, к зеркалу, пугливоОн, озираясь, подошел,И долго с жадностью пытливойСмотрел, и сам себе чужимКазался. Все, что было с ним, —
<p>XXVI</p> Он понял вдруг, и, от испугаПохолодев, с тоской в очах,Печать смертельного недугаОн узнавал в своих чертах...Вдруг Ольга... «Что с тобой?..» В смущеньиОстановилась на мгновенье.Он отвернулся, покраснел.Она прочла в лице больногоВесь ужас смерти. ПосмотрелОн с недоверием сурово,К постели подошел и лег.Но все ж в очах – немой упрек...
<p>XXVII</p> Смутясь, они молчали оба.Она не подымала глаз...Дыханье смерти, – холод гробаМеж них повеял в первый раз.Он с непонятным раздраженьемЗа каждым взором и движеньемСмущенной Ольги наблюдал,Но близость смерти неизбежнойЛовил намеки, избегалПорывов искренности нежной.Был рад, когда нашел предлогИ начал ссору, и не мог
<p>XXVIII</p> Он победить в душе волненье:«Я от людей давно ушел,Чтоб умереть в уединенье...Вы сами видите: я зол,Жесток и мелочен... Вы правы, —Вы трудитесь для Божьей славы!Я понимаю вашу цель:Вам хочется меня заставитьПоверить в Бога. Но ужельИ полумертвого оставитьНельзя в покое? Даром силНе тратьте: я умру, как жил —
<p>XXIX</p> Лишь с верой в разум!.. Вы молчите,Но вам притворство не к лицу:Я знаю, к Богу вы хотитеВернуть заблудшую овцу.Подумайте, какая мука,Когда порой вы даже звукаНе произносите, – в глазахУ вас я мысль о Боге вижу.О, этот детский глупый страхОт всей души я ненавижу!..Прошу вас, уходите прочь, —Вы мне не можете помочь!..»
<p>ХХХ</p> Ее в порыве злобы бурнойОн с наслажденьем мучил, мстил,Бог весть, за что: «Уйди, мне дурно...» —Он слабым голосом молил.Она в отчаянье уходит,По городу без цели бродит;Светло; но в тусклых фонаряхВечерний газ давно желтеетВ прозрачном небе. На ветвяхДеревьев гроздьями белеетПушистый иней: он везде —И у прохожих в бороде,
<p>XXXI</p> И на косматой лошаденке,На белокурых волосахБегущей в лавочку девчонки,На меховых воротниках...Скрипят полозья, мчатся санки.Кипящий сбитень и баранкиРазносит мужичок с лицомЗамерзшим, в теплых рукавицах.Веселье бодрое кругом —И в звонком воздухе, и в лицах,И в блеск розовых снеговНа кровлях сумрачных домов.
<p>ХХХII</p> Уж в освещенных магазинахИ в окнах лавок овощныхМороз играет на витринахЦветами радуг ледяных.Там – масла сливочного глыбаИ замороженная рыба,Там зайцы жирные висят.Хозяек опытные взорыПленяют дичи, поросятИ овощей зеленых горы.Лазурь вечерняя темней...И снежных искр, живых огней
<p>ХХХIII</p> Как будто полон воздух синий...А в сердце Ольги – тишина.Как посреди немой пустыни —Она в толпе совсем одна,Мертва, бесчувственна... ЧитаетСпокойно вывески, не знает,Куда идет. Казалось ейТакою призрачной, далекойИ непонятной жизнь людей.Душа, затихнув, спит глубоко...Но скоро бедная домойВернулась с прежнею тоской
<p>XXXIV</p> И робко подошла к постели:Он бредил, на его щекахСлезинки жалкие блестели...Он с тихою мольбой в устахИ с выраженьем детской мукиК груди прижал худые руки:«Да где ж она?.. Ведь я люблю...О, как я мог!.. За что обиделГолубку бедную мою...Теперь она ушла... я видел, —Ей было горько... не придет!..»– «Я здесь! – она его зовет, —
<p>ХХХV</p> Я здесь, мой милый!..» Он не слышит,Напрасно Ольга обнялаБольного; он с усильем дышит...«Она ушла, совсем ушла»...И плачет тихими слезамиИ долго мутными глазами,Ее не видя, смотрит вдаль.В лице – покорная, немаяИ безнадежная печаль...Полоска бледно-голубаяСветлеет в окнах: первый гулСтолицы слышен... Он уснул.
<p>XXXVI</p> И видел сон: идет куда-тоПо длинным комнатам, пустымИ мрачным... Сердце в нем объятоТревогой смутной. А над нимПо темным лестницам и сводам,По бесконечным переходам,Как будто шум от сквозняка,Был слышен свист однообразный,Пронзительный. В груди – тоска,Мечты унылы и несвязны...Уж он устал, но все вперед,Вперед по комнатам идет.
<p>ХХХVII</p> И громче ветра шум пустынный;И сквозь таинственную мглуОн видит – кто-то темный, длинныйСтоить, не двигаясь, в углу.И с головы до ног упало,Его закутав, покрывало.Порой лишь складки черных ризДыханье ветра подымает, —Они колеблются, и внизОдежда медленно сползает...Он чувствует – последний часПришел... И не отводит глаз,
<p>ХХХVIII</p> И смотрит в ужасе смертельном.Напрасно хочет он бежать...В его томленье беспредельномЕсть жажда наконец узнать,Проникнуть в страшный смысл загадки.Он видит: трепетные складкиСейчас лицо откроют... Вот —Все ниже, ниже покрывало.Еще мгновенье – и падет...Вдруг ветер зашумел, – упало,Он понял: это – смерть!.. И вдругПроснулся. В комнате вокруг
<p>XXXIX</p> Все было ярко в зимнем блеске.Сидела Ольга у окна...И луч играл на занавеске.Борис почти не помнил сна,Но поглядел кругом бесстрастно...И он почувствовал так ясноИ понял смерть, как никогда.От всех порывов, колебанийИ от надежды – ни следа.И нет любви, и нет желаний!В его душе, в его очах —Теперь один безмолвный страх.
<p>XL</p> Больной о смерти думал преждеПо книгам, по чужим словам.Он умирал в слепой надежде,Что смерть еще далеко, там,В грядущем где-то. Он сумеетС ней помириться, он успеетВопрос обдумать и решитьИ приготовиться заране...И – вот он понял: жизни нитьСейчас порвется. Не в тумане,Не в дымке – подойдя к концу,Он видел смерть лицом к лицу.
<p>ХLI</p> И стоицизм его притворный,И все теории, как дым,Исчезли вдруг пред бездной черной,Пред этим ужасом немым.И жизнь он мерит новой мерой.Свой ум напрасно прежней веройВ науку хочет усыпить.Он в ней опоры не находить.Нет! Страха смерти победитьУмом нельзя... А жизнь уходит...От всех познаний, дум и книгКакая польза в страшный миг?
<p>XLII</p> Как физиолог, поневолеОн наблюдает за собойИ ждет, прислушиваясь к болиОднообразный и тупой,Растущей медленно, зловещей.Что это – смерти признак вещий,Он понял; Ольге не сказалНи слова. Робок и послушен,Он только жалобно стонал,К словам участья равнодушен:Он разлюбил ее давно,Терпел и думал: «Вот оно!»
<p>ХLIII</p> Плыло, сходило, приближалось,Над ним уж веяло оноИ снова тихо расплывалось,Как мутно-cеpoe пятно.«Что это, что?»... в недоуменьеОн напрягает ум и зренье,Он хочет знать: ответа нет,Молчит в бессилье ум тревожный...Быть может, это – глупый бред,Быть может, это – призрак ложный?..Но сердце, ужасом полно,Не даром чует: «Вот оно!»
<p>XLIV</p> Покинуть мир в былое время,Не зная смерти, он решил,Чтоб сбросить сразу жизни бремя,Когда терпеть не хватит сил.И что ж? он смерть узнал, увидел,Но эту мысль возненавидел.Теперь несчастного томитОдна боязнь, что искушеньяОн наконец не победит,И будут так сильны мученья,Что преждевременный исходОн добровольно изберет.
<p>XLV</p> А пузырек заветный с ядомТак близко. Ночь. Недолгим сномЗабылась Ольга. Ящик рядомС постелью в столике ночном.Борис открыл и стклянку вынул,На Ольгу взор пугливый кинул,И, еле двигаясь, тайкомК окну замерзшему подкрался,Привстал и форточку с трудомОткрыл: холодный вихрь ворвался...В окно он бросил пузырекИ отошел, и снова лег.
<p>XLVI</p> Прошло два дня – сильней страданья.Уж он не помнил ничего.И Ольга, слушая стенанья,Порою голоса егоНе узнавала: были звукиЧужие в нем. Все хуже муки,Непобедимей и страшней.Несчастный целыми ночамиМолил: «Убей меня, убей!..»В слезах подушку рвал зубами,И был ужасен вечный крик,Не умолкавший ни на миг.
<p>ХLVII</p> Исчезли дни, исчезли ночи.За темной шторой на столе,Когда уж солнце блещет в очи,Краснеет лампе в полумглеИ длится время бесконечно...Казалось Ольге, был уж вечноИ вечно будет этот крик,Очей открытых взор блестящийИ в душном мраке бледный лик,И робко жалости молящийЕго руки безумный жест.Она не спит, почти не ест;
<p>XLVIII</p> Очнется бедная пороюСлучайно в кухне где-нибудь,И на мгновенье за стеноюУтихнет крик, но отдохнутьСтыдится Ольга и не смеет;Кухарка барышню жалеет,Тарелку супа принесет...И съест она две ложки, стоя,И хлеба корочку возьмет, —Но уж пора: ей нет покоя...Она спешит на казнь, и вновьСо смертью борется любовь!
<p>ХLIX</p> Подымет очи со слезамиИ на коленях в уголкеСтоит, закрыв лицо руками.Порой, в безвыходной тоскеМолиться бедная пыталась...Но вся душа в ней возмущалась:«Ты благ и милостив, Господь, —Зачем, зачем же эти муки?..»Негодованье поборотьНе может и ломает руки.Потух в душе последний свет,И шепчет Ольга: «Бога нет».
<p>L</p> Теперь Борис лежал безмолвный.Затих усталый, слабый крик...Но он не мог, тревоги полный,Остановиться ни на миг, —Уже с закрытыми глазами,Все время шевелил рукамиИ то к лицу их подымал,То снова, молча без сознаньяК груди с тоскою прижимал.«Ах, лучше б прежние стенаньяИ крик, чем эта тишина!» —Невольно думает она.
<p>LI</p> Но четырех ночей усталостьЕе сломила. В глубинеДуши беспомощная жалостьЕще томительней во сне:Чрез полчаса в слезах проснулась,Открыла очи, встрепенуласьИ посмотрела на него...И что ж? Ни боли, ни испуга —Не оставалось ничегоОт побежденного недуга:И тих, и светел бледный лик;Покой в нем – ясен и велик.
<p>LII</p> Она почувствовала радость...Он пробужденья Ольги ждал;В нем дух неведомую сладостьОтдохновения вкушал.В смиренье Ольга преклонилась:Любовь со смертью примирилась:И бесконечно далекоОт прежних ужасов и муки,Он дышит ровно и легко,Глядит, сложив покорно руки,На Ольгу пристально, в упор;И новой мыслью полон взор.
<p>LIII</p> Он тихо шевелил губами:Для слов уж не хватало сил,Но детски ясными глазамиО чем-то Ольгу он просил.Она приникла к изголовьюИ сразу поняла любовью,Чего пред смертью он хотел:Взяла Евангелье, открыла, —И взор больного заблестел.Тогда весь мир она забылаИ, вдохновенна и светла,Слова великие прочла:
<p>LIV</p> «Я жизни хлеб, сходящий с неба.И возалкавший человек,Вкушая истинного хлеба,Лишь Мной насытится навек.Я жизнь даю: возжаждет сноваКто пил из родника земного, —Но утоляет навсегдаЛишь Мой источник тех, кто страждет.Я жизни вечная вода, —Иди ко Мне и пей, кто жаждет!»Она умолкла, и полна —Великой тайны тишина.
<p>LV</p> И то, чему не верил разум,Что не могла она в словахЕму сказать, – он понял разом:Она прочла в его глазах,Что он уж знает все. А телоВ ее руках похолодело.И долго ни одна слезаЗемного горя не упала,И друга мертвые глазаСпокойно Ольга закрывала.В ее душе – любовь и свет,И нет разлуки, смерти нет.
<p>LVI</p> Когда же в окна посмотрелаНа тусклый день, на мокрый снег,Внезапно Ольга побледнелаИ одиночество навекТогда лишь поняла, проснулась...Но вместе с жизнью смерть вернулась...Как будто вспомнила она,Что нет его... И вдруг сознаньем —Ее душа озарена.Без слез, убитая страданьем,Упала, обнимая труп,Касаясь мертвых бледных губ...…………………………………..…………………………………..…………………………………..
<p>LVII, LVIII, LIX, LX, LXI</p> О век могучий, век суровыйЖелеза, денег и машин,Твой дух промышленно-торговыйЦарит, как полный властелин.Ты начертал рукой кровавойНа всех знаменах: «В силе – право!»И скорбь пророков и певцов,Святую жажду новой верыТы осмеял, как бред глупцов,О, век наш будничный и серый!Расчет и польза – твой кумир,Тобою властвует банкир,
<p>LXII</p> Газет, реклам бумажный ворох,Недуг безверья и тоски,И к людям ненависть, и порох,И броненосцы, и штыки.Но вождь не пушки, не твердыни,Не крик газет тебя донынеСпасает, русская земля!Спасают те, кто в наше времяВ родные, бедные поляКидает вечной правды семя,Чье сердце жалостью полно, —Без них бы мир погиб давно!..
<p>LXIII</p> Кладите рельсы, шахты ройте,Смирите ярость волн морских,Пустыни вечные покройтеСетями проволок стальных,И дерзко вешайте над безднойДугою легкий мост железный,Зажгите в ваших городахМолниеносные лампады, —Но если нет любви в сердцах —Ни в чем не будет вам отрады!Но если в людях Бога нет, —Настанет ночь, померкнет свет...
<p>LXIV</p> ………………………………………………………………Как в древних стенах КолизеяТеперь шумит лишь ветер, вея,Растет репейник и полынь, —Так наши гордые столицыИ мрамор сумрачных твердынь —Исчезнет все, как луч зарницы,Чуть озарившей небосклон,Пройдет – как звук, как тень, как сон!
<p>LXV</p> О, трудно жить во тьме могильной,Среди безвыходной тоски!За пессимизм, за плачь бессильныйНас укоряют старики:Но в прошлом есть у вас родное,Навеки сердцу дорогое,Мы – дети горестных времен,Мы – дети мрака и безверья!Хоть на мгновенье озаренВаш лик был солнцем у преддверьяСчастливых дней... Но свет погас —Нет даже прошлого у нас!
<p>LXVI</p> Вы жили, вы стремились к цели,А мы томимся, не живем,Не видя солнца с колыбели!..Paзyвеpeние во всемВы нам оставили в наследство,И было горько наше детство!Мы гибнем, и стремимся к ней,К земле родимой, на свободу, —Цветы, лишенные корней,Цветы, опущенные в воду,Объяты сумраком ночным,Мы умираем и молчим!..
<p>LXVII</p> Мы бесконечно одиноки,Богов покинутых жрецы.Грядите, новые пророки!Грядите, вещие певцы,Еще неведомые миру!И отдадим мы нашу лируТебе, божественный поэт...На глас твой первые ответим,Улыбкой первой твой рассвет,О, Солнце будущего, встретимИ в блеске утреннем твоем,Тебя приветствуя, умрем!
<p>LXVIII</p> «Salutant, Caesar Imperator,Те morituri!»[9] Весь наш род,Как на арене гладиатор,Пред новым веком смерти ждет.Мы гибнем жертвой искупленья.Придут иные поколенья,Но в оный день, пред их судомДа не падут на нас проклятья:Вы только вспомните о том,Как много мы страдали, братья!Грядущей веры новая свет,Тебе – от гибнущих привет!

Лето 1890 – зима 1891

<p>Франциск Ассизский</p> <p><emphasis>Легенда</emphasis></p>
<p>Часть первая</p>
<p>I</p> Это было в Сpeдние века.На высотах Умбрии лесистой,Где смолою пахнет воздух чистый,И в затишье сонном городкаТолько ласточки поют в карнизеВековых бойниц, поросших мхом, —Бернадоне Пьетро жил в Ассизи,Торговал он шелком и сукном.У него был сын. Веселый, нежный,В темной лавке старого купцаМальчик рос, мечтательный, небрежныйК деньгам, счетам строгого отца.Он не мог понять его заботыО товарах, ценах, и в тоскеВсе следил, как Пьетро сводит счетыС важным видом мелом на доске.Скучно! Он глядит из-за прилавка,Улыбаясь, в глубину небес...Поскорей бы за город и в лес,На поля, где зеленеет травка!..Иногда про сына своегоДумал Пьетро хитрый, скопидомный:«Мой Франческо – мальчик добрый, скромный,Но купца не выйдет из него:Слишком нежен, слишком ручки белы.Все б ему наряды и духи,Все б ему романы да новеллыИ стихи, проклятые стихи!Ох, уж эти мне поэты – манятГрезы славы. Признавался сам,Что однажды, глупой рифмой занят,Он едва не продал господамИз Кремоны мне в убыток полкуЛучших свитков голубого шелку.Надо меры строгие принять!»И на сына Пьетро негодует.А меж тем его, как прежде, матьПотихоньку от отца, балует.Мальчик вырос; деньгам не узналОн цены: чтоб только видеть вечноРадостные лица, он бросалЗолото пригоршнями беспечно.Он любил веселье, жизнь, людейИ родную зелень сосен, воду,Пиршеств шумную свободу.За столом, когда в кругу гостейОн смеялся и шутил бывало —В шутках что-то детское звучалоИ такое милое, что всехПобеждал невольно этот смех
<p>II</p> По лугам росистым, полным мира,Шли друзья однажды утром с пира.Вдруг они Франциска у крестаВ брошенной часовне увидали,Бледного, поникшего в печали.Он у ног распятого ХристаГорько плакал. В праздничной одеждеВ дни веселья, роскоши и негНикогда таким он не был прежде:Пред ними – новый человек.«Что с тобой, о чем ты плачешь?» – «Братья,Плачу я о Господе моем!..Бедный!.. Посмотрите на Распятье,Он страдает!.. Слезь моих о НемНе стыжусь пред целым миром, всюдуО Христе я громко плакать буду!..»И, обняв подножие Креста,Он припал к нему еще любовней:В это утро, в брошенной часовнеПонял он страдания Христа.
<p>III</p> Собиралось в лавке у ФранцискаМного знатных рыцарей и дам.Шляпу сняв, он кланялся им низко:«Есть обновки, заходите к нам!»И встречал их ласково у двери.Подражая ловкому купцу,Он развертывал куски материй,Говорил: «Вот это вам к лицу!»Своему усердью сам не верил,Думал об итогах барыша,Торговался, ткань аршином мерил,И волною мягкою шурша,Падал желтый шелк под блеском солнца.Дамы деньги вынули. В лучеЗаиграло золото червонца.У одной был сокол на плече.Пахло тонкими духами. МеткиИх остроты, легок разговор;И ласкаются у ног сеньорС острой мордой белые левретки.Но Франциск на улицу взглянул:Там, под знойным солнцем, у порогаРобко нищий руку протянулИ сказал: «Подайте ради Бога!» —«Бог подаст», – рукой он сделал знак.Но как только отошел бедняк,Сердце сжалось от стыда и боли.«Что я сделал!» – бледный, он умолк,И не в силах притворяться доле,Он за полцены им отдал шелк.И потом он днем и ночью видел,Бедняка молящий, кроткий взор,И скорбел, и золото с тех порОн еще сильней возненавидел.
<p>IV</p> Для отца он сделать все готов:Взял из лавки сукон разноцветныхИ товар навьючил на ослов.Мимо бедных сел, долин приветных,Сосен, виноградников и скалОн ослов на ярмарку погнал.Смотрит важно, говорит он с весом,На базар торопится купецИ тюки, как опытный делец,Разложил на рынке под навесом.Он в делах выказывает жар,Сердится и спорит. Весь товарПродан выгодно. Но от заботыОн всю ночь в гостинице не спал.В голове – итоги, цифры, счеты...Утром возвращается домой;Он ушел бы в лес дышать прохладойИ смотреть, как блещет мох росой.Но в лесу ограбить могут: надоТоропиться, – в страхе и тоскеЩупает он деньги в кошельке...Он бы лег в траву под эти клены,Чтоб над ним был листьев свод зеленый, —Только страшно деньги потерять,И едва лишь вспомнил их – опятьВсе померкло...Нищие толпоюЗа вожатаем идут. У нихЛица неподвижны, словно тьмоюВзор подернут. Он узнал слепыхИ смутился, и скорбел душою, —Совести почувствовал упрек:«Нет ли медных денег?» В кошелекРуку опустил, червонец вынул,Думал спрятать вновь – и нищим кинул.Вот второй и третий, и дождемСыплются монеты золотые.Он кидает с радостным лицом.Спор и драку подняли слепые.Отдал все Франциск, и у негоВместе с деньгами с души усталойСловно бремя тяжкое спадало,И в улыбке доброй – торжество.Едет дальше: каждая былинка,Небо, птицы, резвый мотылек,И смолы янтарная слезинкаНа сосне, и трепетный цветок —Полны радости великой, сноваВстретили Франциска, как родного.Он с доверьем смотрит в небеса,Господу поет хвалу простую.И долины, горы и лесаПовторяют песнь его святую.
<p>V</p> «Где червонцы? Где мои товары?..Нищим роздал, нищим сто монет!..Так не сын же ты мне больше, нет!Будь ты проклят!..» Бернадоне старыйПалку в ярости схватил: «Ты вор,Изверг, роду нашему позор!»Истощив угрозы и упреки,Подал в суд отец его жестокий.Но Франциск, когда его зовутК городским старейшинам на суд,Отвечает, кроткий и спокойный:«Я пред Богом – грешник недостойный...Вы простите мне, но признаюОдного я в мире Судию.Над людьми поставлен Он от века,И во всем я дам Ему ответ:Человек не судит человека,Между мной и Богом судей нет!»
<p>VI</p> И его к епископу призвали.Долго с жаром говорил отецИ не мог утешиться в печалиО своих червонцах. НаконецОн умолк; тогда Франциск смиренный,Перстень сняв, пред стариком кладет:«Это матери подарок. Вот —Долг мой отдан: камень драгоценныйСтоит больше денег, взятых мной!»Так Франциск, исполненный надежды,Обручился с бедностью святой:Снял с себя он обувь и одежды,Положил на землю пред отцомИ воскликнул с радостным лицом:«Все земное, все, что я имею, —Даже ризу прежнюю моюЯ отцу земному отдаю.Больше здесь ничем я не владею!Одного хочу любить Христа,Одному хочу служить я Богу:Я избрал тернистую дорогу, —И теперь душа моя чиста,И мечты мои свободней ветра!Я могу воскликнуть наконец:Не отец мой – Бернадоне Пьетро,А Господь – Небесный мой Отец!Будьте же свидетелями, братья,Я хочу быть бедным, и такимКак родился – слабым и нагимКинуться Спасителю в объятья!»
<p>VII</p> У него ни палки, ни мешка,Опоясанный веревкой, нищий,Он в одежде грубой мужикаПросит именем Христовым пищиПо глухим селеньям, городам,По большим дорогам и полямХодит, проповедуя народу:«Вы найдете в бедности свободу:Прежде ваших просьб Создатель самЗнает, братья, все, что нужно вам.Для чего ж печетесь вы без мерыОб едином хлебе, маловеры?Вы не лучше ль лилией полевых?А меж тем не ткут они, не сеют,Но цари одеться не умеют,Как одета каждая из них.В Божьем мире – людям места много.Что ж вы спорите – «мое», «твое»?Не тому учил Спаситель: все,Что прекрасно, нам дано от Бога.Не одна ли общая земля,Как один небесный свод над нами?Для чего ж вы делите межамиГоспода цветущие поля?Кто же в тени путнику откажет,На чужую ниву не прикажетПадать росам, кто про золотойСолнца луч дерзнет сказать: «он мой»?У тебя Создатель твой на лозахНаливные гроздья позлатил,У тебя Он в благодатных грозахТвой поникший колос напоил,Он скорбит о бедном и богатом,Воздает за зло тебе добром,Отчего ж и ты не хочешь с братомПоделиться хлебом и вином?О, помиримся, окончим битву,Пусть навеки общим будет все,И сольем сердца в одну молитву:Да приидет царствие Твое!»
<p>VIII</p> Жил Сильвестр в горах, на дикой круче,Словно зверь, в расщелине скалы.Вкруг него ходили только тучи,Да летали с клекотом орлы.На полу пергаментные книги,Бич железный, цепи и вериги.Вдоль стены уступ гранитных скалПо ночам подушку заменял.Не согнувшись встать нельзя, так низкоВ тесной келье... В бездне, глубокоЛишь поток гремит, – и далекоВсе земное, только небо близко.
<p>IХ</p> И Франциск мечтает: «Не уйти лиОт людей, от шумных городов,От тревоги, суеты и пылиВ свежесть и безмолвие лесов?Там, в горах, где не было донынеИ следа людского, – в тишинеЖить и умереть наединеС Господом лицом к лицу в пустыне».Говорил Сильвестр Франциску: «Плоть,Плоть проклятую смири цепямиИ бичом железным, и постами,Чтоб простил грехи твои Господь.У тебя, мой сын, в уме лишь радость,Песенки веселенькие, смех!..Словно пчелки на цветы – на грехМы летим и пьем мирскую сладость!..Смехом люди бесов лишь зовут.И, внимая радостному кличу,Дьяволы на грешника бегут,Как борзые в поле на добычу...А потом, когда умрет он – в адКрючьями да вилами влачатГосподом отринутую душу,И коптят, и жарят над огнем,Как на святках мы свиную тушуНа железном вертеле печем:Вельзевул углей обложит грудой,Уксусом и желчью обольет,И на стол он лакомое блюдоСамодержцу ада подает.Люцифер на троне лучезаренЗа роскошной трапезой сидит,И, отведав грешника, кричитПовару сердито: «Недожарен!»Бесы вновь в огонь его влекутИ, крутя на вертеле, пекут.Прежде радость ты любил земную,Прежде песни пел ты на пирах,Подожди ж – у дьявола в когтяхЗапоешь ты песенку другую!»И умолк отшельник. ЗамиралНа устах eго зловещий хохот,В тишине пустыни отвечалЛишь потока дальний вечный грохот...
<p>Х</p> От него Франциск в раздумье шел:Он жалел монаха всей душою.Темный свежий бор и ясный долМанят к счастью, миру и покою.Понимал он все, о чем в листвеРадостные птицы щебетали,Понимал, о чем в сырой травеМошки в солнечном луче жужжали,Все, что ключ шептал на ложе мха;Сердце чисто, дух его свободен,Нет! не верит он во власть греха,В смерть, и в ад, и вечный гнев Господень.Ликованья больше в НебесахОб едином грешнике спасенном,Чем о многих праведных мужах.Только в сердце, злобой омраченном —Скорбь и ужас, только лица злыхПолны грустных дум в молчанье строгом,А в душе у добрых и простых —Радость бесконечная пред Богом!
<p>ХI</p> Папа Иннокентий утвердилОрден нищих братьев. Мало верилОн во все, чему Франциск учил.Но умом расчетливым измерилВыгоду возможную для пап:«Пусть, – он думал, – мысль невыполнима,Жить нельзя без денег, но для РимаВо Франциске будет верный раб!..»Проповедовать по всей вселеннойМиноритам папа разрешил.Десять лет с тех пор Франциск смиренный,Hищий, по Италии ходил.И когда родные АпенниныСкрылись за далекий горизонт,Обошел Испанию, Пьемонт,Францию, Савойские долины.Тот, кто видел раз его, не могПозабыть: идут к нему крестьяне,Женщины, сеньоры, горожанеИ разбойники с больших дорог.Все они в одно сливались братствоИ в одну великую семью,Покидали родину свою,Дом, детей и славу, и богатство.
<p>XII</p> Было раз великое собраньеНищих братьев. Сотнями пришлиВоины Христа на совещанье,Босоногие, со всей земли.В Умбрии, в благословенном крае,Собрались толпы учениковНа равнине у Сполетто, в мае,Меж зеленых сосен и цветов.Там, в полях, не гнезда птиц небесных,Это – кельи иноков святых,Это – кущи из ветвей древесныхИ зеленых листьев молодых.Все кругом объято тишиною, —Только гул божественных псалмовИздали сливается пороюС пеньем птиц и шелестом дубрав.Там, под кровлей из ветвей душистых,Пахнет влажной зеленью в тени,Там в молитвах и беседах чистыхПротекают сладостные дни.Ни о чем не споря, не жалея,На земле свободны лишь они —Меж царей и меж рабов – одни,Ничего земного не имея.И в волненье весь окрестный край,К ним народ собрался отовсюду,Хвалят Бога и дивятся чуду,Говорят: «Сошел на землю рай».Там в полях, за трапезой в смиреньеГордые бароны и князьяСлужат нищим. Люди на мгновеньеВо Христе – единая семья.В небе солнце греет и сияет, —На земле блаженный, прост и тих,Ходит, смотрит на детей своих,Любит всех и всех благословляет.
<p>Часть вторая</p>
<p>I</p> Он скорбел и думал: «Льется кровьВот уж третий век за гроб Господень.Брат на брата восстает, любовьУгасает, и раздор бесплоден.Неужель не кончится вовекБрань народов, стоны жертв и крики,Не поймет безумный человек,Что война – пред Богом грех великий?..»Он садится на корабль, спешитВ лагерь крестоносцев, к Диаметте,И мечтает, сердцем прост, как дети,Что людей словами убедитКончить брань. А в лагере солдатыИ вожди веселием объяты:Оттого у добрых христиан —Праздник, что вчера, во славу БогаИ Святой Пречистой Девы, – многоПеребили пленных мусульман.Со словами мира и молитвойОн идет к неверным в грозный стан.Меж двумя войсками перед битвойПо дороге встретился отрядСарацин, и в плен святой был взят.За шпиона приняли, схватили,Безоружного, связав, избили,К полководцу привели в шатер.Пред вождем доверчивый, спокойный,Он, подняв свой детски ясный взор,Говорил, что надо кончить войны,Что у всех народов Бог один.Этой речью доброй и простою,Тронут был суровый Меледин.Он поник в раздумье головоюИ сказал: «Кто б ни был ты, монах, —Я тебя обидеть не позволю:Мудрость Господа – в твоих речах.С миром отпущу тебя на волю!Все, что хочешь, у меня возьми...Ты гяур иль нет, но меж людьмиБольше всех ты истинного БогаСердцем чтишь!» Франциск не уходил.Он владыку робко вопросил,И мольба во взоре и тревога:«Кончит ли султан войну?» В ответГрозный вождь с улыбкой молвил: «Нет».Но в подарок, пожалев о госте,Предложил он из казны своейМного золота, слоновой костиИ парчи, и дорогих камней.На сокровища не бросив взгляда,Нищий отвернулся и молчал,Головой лишь грустно покачалИ шепнул: «Мне ничего не надо».Но готовы слезы из очейХлынуть, губы у него дрожали,Как порой у маленьких детейОт обиды жгучей и печали...Он в последний раз с мольбой взглянулИ тихонько вышел от султана...Трубный звук и топот, гром и гул,Уж готовы к битве оба стана.«Бог и Магомет, Его пророк!» —Мусульмане с верой восклицали,И с такой же верой: «С нами Бог!» —Паладины грозно отвечали.В жизни первый раз он одинокМеж людьми. И, скорбный и безмолвный,Он уходит на морской песок,Где шумят в пустыне только волны.Пал на землю, волю дав слезам,Поднял взор к далеким небесам:«Господи, они не понимают!» —Шепчет, жгучей жалостью объят;Но ему лишь волны отвечают,Только волны синие шумят...
<p>II</p> Возвратясь из Африки далекойК берегам Италии родной,Шел Франциск в печали одинокойМеж скалами горною тропой.Там, в лазури утренней сияя,Ярче снега, – посреди камнейОбнаженных, ворковала стаяБелокрылых, нежных голубей.И сказал он, подойдя к подножьюЭтих гор, раздумием объят:«Если люди слушать не хотят,Пусть же внемлют птицы слову Божью!»И меж них он радостный стоял:Всех животных в простоте сердечной,Как детей одной природы вечной,Братьями и сестрами он звал.«Сестры-птицы, мир да будет с вами!» —Так он начал проповедь, и вдругВсе затихло. На земле рядами,Слушая, сидят они вокруг.«Сестры-птицы, громкими хваламиВы должны с любовью без концаКаждый день благодарить Творца, —Потому что радостно живете,Не сбирая в житницы плодов,Вы в полях не сеете, не жнете,А Господь под зеленью дубровВас укрыл, заботится о пище,Он вам дал прекраснейший удел —Светлый, чистый воздух как жилище,Перьями, как ризою, одел!Вот за что весь день, лишь луч денницыЗаблестит сквозь утреннюю мглу —И до звезд вечерних, – пойте, птицы,Пойте Богу вечную хвалу!»Он умолк, – и голуби ликуют,И, к нему головки протянув,Крыльями трепещут и воркуют,Смотрят в очи, открывая клюв.И один в лазури необъятнойС этой стаей белых голубейОн меж ними ходит, благодатный,Как отец – среди своих детей.Ризою касается смиреннойИх головок ласковых. Потом,Отпуская Божьих птиц, БлаженныйОсенил с любовью их крестом.И взвилась ликующая стая,И следил он с радостным лицомДолго, долго, как она, блистая,Словно белый снег, под солнцем тая,Исчезала в небе голубом.
<p>III</p> Так Франциск ни от кого на светеС гордостью не отвращал лица:Божьи твари – все равны, как детиОдного Небесного Отца.И они к нему приходят сами,К людям позабыв вражду свою.Сердцем чист, он в дружбе со зверямиЖил, как первый человек в раю.
<p>IV</p> Раз в пещере, в зимний холод, поздноНочью с молодым учеником,В Риво-Торто, над стремниной грознойОн сидел за тлеющим огнем.Все мертво. Над пеленою снежнойТолько звезды бледные дрожат.Отрока спросил учитель нежный:«Отчего ты грустен, милый брат?»– «О прости мне, отче! Я горююО семье. Я вспомнил мать родную,Братьев, маленьких сестер моих.Скучно мне, душа болит о них...»И Франциск с улыбкой состраданья,Не сказав ни слова, но спеша,Вышел поскорей из шалаша,Стал лепить из снега изваянья.Кончив, с торжествующим лицом,Он, смеясь, их обошел кругомИ воскликнул: «Где же ты, Руфино?Братец, люди снежные!.. Взгляни,Как блестят над белою равниной,Как тебя приветствуют они!»И Руфино вышел, грусти полный;Искрятся при свете звезд ночныхИзваянья, бледны и безмолвны;И Франциск указывал на них:«Вот – отец твой, мать, вот – сестры, братья...Что ж ты медлишь? Подойди скорей!Видишь, как им холодно, согрей,Поцелуй их, заключи в объятья!Но когда к груди прижмешь – в теплеИзваянья снежные растают,И умрут они, как умираютВсе, кого мы любим на земле.Не помогут ласки и лобзанья!И уйдут, уйдут они от нас,Исчезая каждый день и час,Словно снег от теплого дыханья!»
<p>V</p> Сорок дней был пост в монастыре.По обету братья не вкушалиНи плодов, ни рыбы. На зареВстал Франциск. Еще монахи спали.Рядом с ним был в келье брат больной:Долгими постами изнуренный,Жаждою томясь, во сне поройОн шептал, видением смущенный:«Если б мог я жажду утолить,Под зеленой, свежей тенью сада,От янтарных гроздей винограда,Соком переполненных, вкусить!..»Бред его подслушав, к изголовьюПодошел Франциск: «Проснись, мой брат».И заботливей, чем мать, с любовьюОн ведет его тихонько в сад,Прямо к спелым гроздьям винограда.Но больной поднять не смеет взгляда;Ягоды под розовым лучом,Налитые соком золотистым,Под листом широким и росистымСветятся прозрачным янтарем.И Блаженный первый к ним склонился,Немощь плоти с братом разделил,Вместе с ним он от плода вкусил,Чтоб монах нарушить не стыдилсяСвой обет: «Не бойся прогневитьГоспода, – сказал Франциск, – чтоб душуБрата от страданий облегчить,Тысячи обетов я нарушу!На себя беру твой грех. ГотовДать ответ во всем: я знаю, Боже,Милосердье – для Тебя дорожеВсех молитв, обрядов и постов!»
<p>VI</p> От служенья в мрачном, душном храмеВ сад порой Блаженный уходил.Там, под голубыми небесами,Целый день с улыбкой он следил,Как из сердца розы темно-алой,Из тюльпанов огненных пчелаСладкий, ароматный сок пила,И как солнце в ульях озарялоВосковые грани нежных сот,Где струился теплый, светлый мед.В их строенье мудрости так много,Что Франциск у пчелок золотых,Умных маленьких сестер своих,Познавать учился благость Бога.И когда в стыдливой красотеЛилии порой пред ним блистали,Дольние цветы напоминалиО Цветке Небесном, о Христе —Этой бледной, сладостной Лилее,Выросшей в долинах ГалилеиИ цветущей ныне в небесах.Тот цветок наполнил, умирая,Мир таким благоуханьем рая,Что проснулись мертвые в гробах.Так вселенная душе святогоКажется в гармонии своейСимволом Единого, Благого,Вечного, таящегося в ней.И зовет, зовет он всю природу,Бездны, горы, тучи, небеса,Землю, воздух и огонь, и воду —Слить в одну молитву голоса.Чувствуя душой прикосновеньеБесконечного, он весь горелИ любил, и, полный вдохновенья,Свой великий гимн пред Богом пел:
<p>VII</p> «Тебе – хвала, Тебе – благодаренье,Тебя Единого мы будем прославлять,И недостойно ни одно твореньеТебя по имени назвать!Хвалите Вечного за все Его созданья:За брата моего, за Солнце, чье сиянье,Рождающее день —Одна лишь тень,О, Солнце солнц, о, мой Владыко, —Одна лишь тень —От Твоего невидимого лика!Да хвалит Господа сестра моя Луна, —И звезды, полные таинственной отрады,Твои небесные лампады,И благодатная ночная тишина!Да хвалит Господа и брат мой Ветр летучий,Не знающий оков, и грозовые тучи,И каждое дыханье черных бурь,И утренняя, нежная лазурь!Да хвалит Господа сестра моя Вода:Она – тиха, она – смиренна,И целомудренно чиста, и драгоценна!Да хвалит Господа мой брат Огонь – всегдаВеселый, бодрый, ясный,Товарищ мирного досуга и труда,Непобедимый и прекрасный!Да хвалит Господа и наша мать Земля:В ее родную грудь, во влажные поляБразды глубокие железный плуг врезает,А между тем она с любовью осыпаетСвоих детей кошницами плодов,Колосьев золотых и радужных цветов!Да хвалит Господа и Смерть, моя родная,Моя великая, могучая сестра!Для тех, кто шел стезей добра,Кто умер, радостно врагов своих прощая,Для тех уж смерти больше нет,И смерть – им жизнь, и тьма могилы – свет!Да хвалит Господа вселенная в смиренье:Тебе, о Солнце солнц, хвала и песнопенье!»
<p>VIII</p> Над горами тихо пролетая,В красоте торжественной своейВся дрожит и блещет ночь немаяМириадами живых огней.В полусне недвижимый над безднойНа горах Альверно он стоял,Окруженный небом ночи звездной,Одинокий на вершине скал,И молился горячо. СветлелоПеред ним в полночной темноте,Словно в блеске солнца на Кресте,Бледное, страдальческое тело.Каплями из ран сочилась кровь,Алая, во мраке черной ночи.Долу лик склонен, закрыты очи,А в улыбке – все еще любовь.Он покорно, тихо умирает.И Блаженный к Богу своемуПоднял взор. От жалости к Нему,От любви душа изнемогает:«О как мало я Тебя любил,Как обидел! Это я, гвоздямиЧлены жалкие пронзив, убилМоего Спасителя грехами.Господи, я не могу смотретьНа Твои мученья! Дай мне тоже,Дай страдать с Тобою вместе, Боже,И с Тобою вместе умереть.Лучше пусть Христос меня осудит,Пусть отвергнет, – сердцу легче будет,Только бы не умер Он, храняКpoткий вид, исполненный смиренья...Боже, я не вынесу прощенья,Нет, не надо, не прощай меня!..»Но Спаситель открывает очи,На Франциска Он взглянул: в тот мигВзор такой любви из мрака ночиВ глубину души его проник,Что как будто в первый раз БлаженныйПонял, как Господь его любил,Понял, что за все грехи вселеннойУмирая, Он людей простил.И Христос к нему все ближе, ближе,Он – казалось – обнимал его,И Франциск шептал с мольбой: «Возьми же,Господи, возьми меня всего!»И почувствовал он те же муки,Как Распятый, боль он ощутил,Словно кто-нибудь гвоздями рукиИ ступени ног ему пронзил.Во Христа душой преобразившись,Вместе с Ним был распят на Кресте,Вместе с Ним страдал и, с Богом слившись,За людей он умер во Христе.К Небу громким голосом взывая,Он упал: «Тебе я жизнь мою,Отче, ныне в руки предаю!»А над ним, по-прежнему блистаяВ непонятной красоте своей,Вся дрожит и блещет ночь немаяМириадами живых огней...…………………………………Рано утром из окрестных келийБратья-иноки пришли за ним.Он лежал на скалах недвижим,И как будто от гвоздей алелиЯзвы на ногах, ладонях рук,На худом, прозрачно-бледном теле.В ужасе стояли все вокруг...………………………………….Но потом открыл он очи вновь.Взор его был полон тайн небесных,Несказанных, и сочилась кровьКаплями из ран глубоких, крестных...
<p>IX</p> С этих пор страданья началисьТяжкого, смертельного недуга.Раз от всенощной, полны испуга,Бледные монахи собралисьИ смотрели на его мученья.И не в силах боли превозмочь,Полумертвый, истощив терпенье,Он метался и стонал всю ночь;Юный брат в порыве состраданья,Слыша бесконечные стенанья,Видя, что ничем нельзя помочь —«Господи, – воскликнул, – неужелиТак несправедливо и без целиТы казнишь избранников Твоих?»Услыхал больной и вдруг затих,На монаха поглядел он строго,И ответ раздался в тишине:«Брат, как смеешь ты судить во мнеМилосердье праведного Бога?»Встал Франциск от ложа и, с трудомОпустившись, ниц упал челом,Крепко всеми членами своимиТрепетными, слабыми, нагимиОн к земле припал и целовалЗемлю, руки к персям прижимал,Полный бесконечного смиренья:«О Создатель мой, благодарюЯ за всё, за все мои мученья!Об одном еще Тебя молю:Боль сильнее сделай, если надо, —Я перенесу ее, любя, —Потому что всё, что от Тебя,Даже муки – для меня отрада!Разве не у Господа в руках —Жизнь и смерть, и вся земная доля?О Твоя, Твоя да будет воля,Отче, на земле и в небесах!»
<p>Х</p> Так великий дух в страданьях рос.И огнем любви неутолимойСердце чистое зажег Христос.Между тем, как дух неугасимоПред лицом Твоим горел, Господь, —Как свеча пред образом, – сгоралаОт болезни немощная плоть,Таяла, как воск, и умирала.
<p>XI</p> Перед смертью он ослеп. МученьеКаждый день росло. Когда поройСтановилось легче, в сад больнойВыходил: одно лишь утешенье —На крыльце у двери посидеть,И на миг – измученное тело,Что, теряя силы, холодело,В теплых солнечных лучах согреть.Раз, когда в вечернем кротком светеОн дремал, монахи принеслиПару диких горлиц. Их нашлиВ поле. Бедные попались в сети.Чтоб вскормить могли они птенцов,Гнездышко под кровлей, над дверямиОн слепил из глины и сучковСлабыми, дрожащими руками.И веселью не было конца,Только что из первого яйцаВылупился птенчик, и неловкойОбнаженной маленькой головкойСкорлупу пробил... Раздался пискЖалобный... Благословил ФранцискГоспода за то, что, умирая,Видел, как рождалась молодаяЖизнь, и, свет еще сильней любя,Окруженный мраком в вечной ночи,К солнцу поднял он слепые очи,«Господи, благодарю Тебя!..»
<p>ХII</p> Только плоти слабою преградойДух его, как тонкою стеной,Отделен от Бога. Он поройГоворил: «Мне ничего не надо,Хорошо и умереть, и жить!»Так Блаженный, землю покидая,Счастье высшее познал – любить,На любовь в ответ любовь встречая.Чтобы к Богу в мире отойти,В темную часовню под землеюОн велел себя перенести.Утешаясь бедностью святою,Ризы снял и лег на голый пол,И как в юности, когда, одеждыСняв с себя, от миpa он ушел, —Так теперь, исполненный надежды,Он с печатью смерти на челе,Все земное отдает землеИ свободе радуется: «Братья,Я хочу быть бедным и таким,Как родился – слабым и нагим,Кинуться Спасителю в объятья!..»Со свечами иноки стоят,И один открыл на аналоеИ читал Евангелье святое;В тишине слова любви звучат:«Дети, Я не долго с вами буду.Ныне вам Я новую МоюЗаповедь великую даю,И за то Я вечно в вас пребуду.Мир вам, дети! Как Я вас люблю,Так и вы друг друга возлюбите,Чтоб узнали все по той любви,Что вы заповедь Мою хранитеИ что вы ученики Мои.Я приду к вам вновь и успокою.Вы – во Мне, как Я – в Отце Моем,И вы будете одно со Мною,Как и Я – одно с Моим Отцом».Он вздохнул – и кончилось мученье:И, как будто задремав, поникГоловой на грудь в изнеможенье,И закрылись очи. Бледный лик —Все светлей, спокойней и прелестней...Как дитя – у матери в руках,Убаюканное тихой песней, —Он почил с улыбкой на устах.Незакатный свет пред ним сияет,В лоне Бога дух его исчез, —Так в лазури утренних небесБелокрылый лебедь утопает.

1891

<p>Вера</p> <p><emphasis>Повесть в стихах</emphasis></p>
<p>Глава первая</p>
<p>I</p> Недавно рецензент довольно жёлчныйМне говорил: «Какая тьма певцовВ наш грубый век практических дельцов!Баллад, поэм, сонетов гул немолчныйСтоит кругом, как летом комаровУнылое жужжанье!..» В самом деле,Нам, наконец, поэты надоели.
<p>II</p> Кто не рифмует?.. Целая гораСтихов нелепых. Нынче все – поэты:Военные, студенты, доктора,Телеграфисты, барышни, кадеты,Отцы семейств, юристы... Нам вчераВ редакцию товарищ прокурораПрислал тетрадь рифмованного вздора.
<p>III</p> И все они лишь об одном поют:Как тяжело им жить на белом свете, —И все страдают, плачут, мир клянут,Бессильные, капризные, как дети,(Их пессимистами у нас зовут), —Повсюду жалобы: «искусство пало».Поэтов тьма – поэзии не стало.
<p>IV</p> Нам скорбь приятна: все мы влюбленыВ свою печаль и собственным напевам,Слезам, тоске, всему, чем мы полны,Уж слишком много придаем цены —А жизнь для нас противна. Старым девамЛет под сорок прилична эта грусть...Но, Боже мой, мы знаем наизусть
<p>V</p> Сердец разбитых стоны и признанья.Нам, наконец, чувствительная ложьИ Надсону плохие подражаньяНаскучили!.. Как Надсон ни хорош,А с ним одним недалеко уйдешь.Порой стихи у нас по форме дивны,Но все-таки мы слишком субъективны.
<p>VI</p> О, кто найдет для музы новый путь,Кто сделает искусство не забавой,А подвигом, кто даст нам отдохнутьНа красоте спокойной, величавой,Кто в дряхлый мир сумеет жизнь вдохнуть,Кто воскресит твои живые струны,Наш царь, наш бог, учитель вечно юный,
<p>VII</p> Счастливый Пушкин? Да, в ужасный векСумел ты быть свободным и счастливым.И ты страданья знал, каких вовекНе знали мы, но умер горделивымИ не роптал, – и, жалкий род калек,Тебе, гигант, дивимся мы с любовью, —Твоей спокойной мощи и здоровью.
<p>VIII</p> Восторженным в стихах нетрудно быть,Но, забывая собственное горе,В гармонию печаль преобразить,В своей душе, как свод небесный – в море,Весь мир и всю природу отразить, —Вот цель поэтов, Богом вдохновенных,Что потрудней элегий современных
<p>IX</p> И нашей модной «скорби мировой».В тебе, о Пушкин, счастье и покой;Ты примиряешь с жизнью, утоляяНам жажду сердца вечной красотой.Не как вино, а как вода живая,Не как духи, как аромат лесов —Святая прелесть пушкинских стихов.
<p>Х</p> Но, впрочем, как бы ни были мы плохи,А надо жить: искусство – не игра.Мне кажется, что бросить нам пораЭлегий томных жалобные вздохи,Все эти пробы детского пера,Альбомные стишки для институток...Приняться бы за эпос – кроме шуток.
<p>XI</p> О, светлого искусства торжество,Привить тебе, эпическая муза!Твои жрецы – титаны... НичегоНе может быть желанней твоегоСпокойного и верного союза.Пускай шумит лирический поток —Ты, эпос, тих и вечен, и глубок!
<p>ХII</p> Но устарел в наш век вполне реальныйВолшебный миp классических поэм, —Восток, Эллада, розы и гарем,И красота природы идеальной, —Роскошных пальм тропический эдем,Халифы, демоны, монахи, феи —Во вкусе лорда Байрона затеи.
<p>XIII</p> Нет, право, в современных городах,В театрах, фабриках, в толпе столичной,В шестиэтажных пасмурных домахИ даже в серых, дымных небесахЕсть многое, что так же поэтично,Как волны, степь и груды диких скал —Романтиков обычный арсенал.
<p>XIV</p> В болезненном и сумрачном пейзажеБольшого города найдет поэт,Быть может, то, чего в природе нет:Есть красота в искусственном; и дажеСвет электричества, волшебный свет,Порою над столицею печальнойПрекраснее луны сентиментальной.
<p>XV</p> У нас культуру многие бранят(Что, в сущности, остаток романтизма),Но иногда мне душу веселятЛокомотив иль царственный фрегатИзяществом стального механизма.А все ж родней мечтателям покаВосток и Рим, и средние века...
<p>XVI</p> Но я решил, привычку побеждая,Героя взять для повести моейИз современных, будничных людей...Дитя больное северного края,Он родился в одной из тех семей,Где, несмотря на кумфорт и достаток,Какой-то буржуазный отпечаток
<p>ХVII</p> Лежит на всем. Лет тридцать прослужив,Его отец страдал обычным сплиномИ засореньем печени. СхвативНа скверной даче в Парголове тиф,Скончался он с довольно важным чином,И скромный, тысяч в сорок, капиталОн, умирая, сыну завещал.
<p>XVIII</p> Давно уж мать больна была чахоткой.Покорная, с надеждой на Творца,Сережу покидая, до концаОна осталась любящей и кроткой.Но он не помнил милого лица,И лишь как сон, как то, что слышал в сказке,Он вспоминал ее святые ласки.
<p>XIX</p> Лет с десяти страдал уже хандройИ склонностью к чахотке наш герой —Родителей печальное наследство.Как бред тяжелый промелькнуло детство.С болезненной, угрюмою душой,Сережа был ребенком некрасивым,Мечтательным и странно молчаливым.
<p>ХХ</p> Наследственность, мы все – твои рабы!Твоим слепым законам жизнь покорна,Со дня рожденья будущей судьбыВ нас тихо спят невидимые зерна:Мы ей должны отдаться без борьбы.Из рода в род болезнь и преступленьяПередают друг другу поколенья...
<p>XXI</p> И зверь таится в каждом из людей,И тысячами уз порабощенный,Он не смирился: в денди наших днейПод оболочкой моды утонченнойПорой сквозят инстинкты дикарей —С их жаждой крови, ужасом и мраком, —Под этим белым галстуком и фраком.
<p>ХХII, XXIII</p> ……………………………
<p>XXIV</p> В гимназии невыносимый гнетСхоластики пришлось узнать Сереже...Словарь да синтаксис; из года в годОн восемь лет твердил одно и то же.Как из него не вышел идиот,Как бедный мозг такую пытку вынесНепостижимо. «Panis, piscis, crinis»[10], —
<p>XXV</p> Вот вся наука... Иногда веснойОн ласточкам завидовал. Не учатОни Aorist первый и второй,Грамматикой латинской их не мучат.Пока бедняга с жгучею тоскойСмотрел, как в синем небе реют птицы,Он получал нули да единицы.
<p>XXVI</p> Когда зимой пленяло солнце взорСквозь дым багровый ласковым приветом,И душный класс, и мрачный коридорБыл озарен янтарным полусветом, —О, как Сережа рвался на простор,И как хотел он, весь отдавшись бегу,Лететь в санях по блещущему снегу!
<p>ХXVII</p> Над Ксенофонтом голову склонив,Он забывал о грозном педагоге,Смотрел куда-то вдаль и был счастлив...Но вдруг звучал над ухом голос строгий:«Скажите мне от amo [11] конъюктив!» —И со скамьи мечтатель пробужденныйВставал, дрожащий, робкий и смущенный.
<p>XXVIII</p> Домой он не на радость приходил:И отдохнуть не смел ребенок бедный.Над Цицероном выбившись из сил,Еще князей удельных он зубрилДо полночи, измученный и бледный,Чтоб утром под дождем бежать скорейВ гимназию при свете фонарей.
<p>XXIX, ХХХ, XXXI</p> ………………………………
<p>ХХХII</p> Немудрено, что, кончив курс, СергейСчитал весь мир печальною ошибкой.Озлобленный, далекий от людей,Он осуждал с презрительной улыбкойИх с высоты учености своей,Искал спасенья в отрицанье чистом —И вообще был крайним пессимистом.
<p>XXXIII</p> Но он – студент. Какой счастливый день!С каким восторгом он вошел под сеньТаинственных больших аудиторий.Он с трепетом заглядывает в теньНемых библиотек, лабораторий;На лекциях он – весь вниманье, слух...Но скоро в нем научный жар потух.
<p>XXXIV</p> С тупым лицом, рябой и косоглазый,Какой-то метафизик примирялУченье церкви с Кантом. Он дремал,Цедя сквозь сон медлительные фразы,И, не боясь свистков, провозглашалТот принцип, что почтенье к людям надоОпределять количеством оклада.
<p>XXXV</p> Сереже было стыдно; а потомНа кафедру взошел старик с лицомПергаментным, в очках; губа отвисла,И мутный взор потух. Беззубым ртомЗашамкал он уныло числа, числа...История – без образов, без лиц,Ряды хронологических таблиц!..
<p>XXXVI</p> Но вот – юрист; он обожал остроты,Был фат, носил фальшивый бриллиант,Не знал предмета, но имел талантПридумывать словечки, анекдотыИ пошлости. Сереже этот франтКазался неприличным и вульгарным;Он, впрочем, был довольно популярным.
<p>ХХХVII</p> В своих товарищах не мог СергейУзнать студента добрых старых дней.Где искренность, где шумные беседы,Где буйный пыл заносчивых речей,Где сходки, красные рубашки, пледы,Где сумрачный Базаров-нигилист?..Теперешний студент так скромен, чист
<p>XXXVIII</p> И аккуратен: он смирней овечкиОн маменькин сынок, наследства ждет,Играет в винт и в ресторане пьетШампанское, о тепленьком местечкеХлопочет, пред начальством шею гнет,Готовь стоять просителем у двериИ думает о деньгах, да карьере...
<p>XXXIX</p> ………………………………
<p>XL</p> Был старичок-профессор: пылкий, страстный,Гуманностью он увлекал без слов —Одной улыбкой мягкой, детски ясной;Идеалист сороковых годов,Он умереть за правду был готов.……………………………………………………………………………………
<p>XLI</p> В морщинках добрых, с лысой головой,Он был похож на маленького гнома.На пятом этаже большого домаВ его квартирке плохонькой, порой,По вечерам бывал и наш герой.Жара, веселье, чай и папиросы,И шум, и смех, и важные вопросы.
<p>XLII</p> Один кричал: «Не признаю народа!..»Другой в ответ: «Толстой сказал...» – «Он врет!»– «Нет, черт возьми, дороже нам свобода...»– «Пусть сапоги Толстой в деревне шьет...»– «Прогресс!.. Интеллигенция!.. Народ!..»Все, наконец, сливалось в общем шуме.Сергей внимал в глубокой, тихой думе.
<p>ХLIII</p> Пора домой. Он вышел. Ночь ясна.Костры извозчиков пылают с треском,А на Неве голубоватым блескомМерцают глыбы льда, и холоднаВ кольце туманной радуги луна,И полны Сфинксы грусти величавой,И задремал Исакий златоглавый.
<p>ХLIV</p> Его столбов и портиков гранит,Весь опушенный инеем, блестит,И по углам склонились, недвижимы,Чернея в звездном небе, херувимы...А Невский электричеством залит,Кареты, вывески, кафе, – и звонокВ морозной ночи гул последних конок.
<p>XLV</p> И думал так наш скептик молодой:«О чем они так спорили, кричали?Народ, культура, знанье, – Боже мой,Но здесь, пред этой ночью голубой,Как жалки все тревоги и печали!Мне в двадцать лет не страшно умереть.И, право, в жизни нечего жалеть.
<p>XLVI</p> Жалеть!.. Я даже рад тому, что болен.Я волю жить сознаньем превозмог,Как Шопенгауэр говорит...» ДоволенБыл юный наш философ тем, что могЦитатой подтвердить свой монолог.Он чувствовал себя оригинальным,Обиженным, и гордым, и печальным.
<p>XLVII</p> В своих глазах он был почти велик.Не понимал Сережа в этот миг,Что пессимизм дешевый и банальный,Всю эту грусть он взял из модных книг,Из фельетонов да статьи журнальной,Что свой красивый, мрачный идеалОн у поэта Минского украл.
<p>XLVIII</p> И между тем, как цепью бриллиантовНад Невским ряд полночных солнц горел,На улицу с презреньем он глядел,На бедняков, публичных женщин, франтов...«Как я далек от их ничтожных дел!..Живут, страдают, любят, суетятся,А смерть придет, – как сон они умчатся!..»
<p>XLIX</p> И в шубу он закутался плотней,И сделалось тепло ему от меха,От сладостного внутреннего смехаНад глупой жизнью маленьких людей;Он опьянен был горестью своей,Она ему казалась необъятной:Ведь над собой поплакать так приятно.
<p>L</p> Пришел домой, разделся он и лег.Но мучил кашель, голова горела...Потухли грезы. Слаб и одинок,Он ласки жаждал и уснуть не мог.А ночь в глаза так пристально глядела,И, как могильный камень, тяжела,Теперь уж скорбь не шуткою была.
<p>LI</p> Ни сладких дум, ни слезь, ни вдохновенья,Ему казалось глупым и смешным,Что он считал великим за мгновенье.Не скептиком, могучим, гордым, злым,Он просто был несчастным и больным,Покинутым ребенком. ОдинокиТеперь мы все: таков наш век жестокий!
<p>LII</p> Мы думаем, безумцы, лишь о том,Чтоб оградиться от людей наукой,Правами, силой, деньгами, умом...Но в нашем я, ничтожном и пустом,Томимся одиночеством и скукой.Борьба на смерть, – Vae victis! [12]– кровь за кровь,У нас в руках – весь мир! Но где любовь?
<p>LIII</p> Железные дороги, телефоны,И Эйфелева башня до небес, —Великий век открытий и чудес!..А между тем нам как-то скучно... Стоны,Разврат и голод... Жар любви исчез...Вселенную мы знаньем победили,А в сердце... в сердце мрачно, как в могиле.
<p>LIV</p> И встал Сергей и к шкафу подошел.Из книг он выбрал «Исповедь» Толстого.Едва страницы первые прочел,Он увидал софизмы, произвол...Но сколько в вас для чувства молодогоЗнакомой боли и родной тоски,Гектографа заветные листки!
<p>LV</p> Сережа думал: «Да, блаженны те,Кто жизнь проводят в тишине, в заботеОб урожае, в сельской простоте,В слиянии с народом и в работе.Но если верить жизни, не мечте,Но если дел искать, не грез, – увидишь сразуВ непротивленье злу пустую фразу.
<p>LVI</p> …………………………………….
<p>LVII</p> Толстой! Надолго ли в тебе угасСомненья дух мятежный и суровый?Увы, ты мира дряхлого не спас...Как знать, теперь, быть может, веры новойТы жаждешь сам, невидимо для нас.А веры нет и быть ее не может,И скорбь по ней нам сердце вечно гложет.
<p>LVIII</p> Наш век, как ни один из всех веков,Неведомого ищет и томится,От мук изнемогает, пасть готовИ вдруг опять из порванных оковВстает непобедимый и стремится...Куда?.. навеки скрыто Божество.Погибнем мы, но не найдем его!»
<p>LIX</p> Сидел он долго, долго на постели.Свеча померкла, алый свет игралВ замерзших окнах; фабрики гудели;Спешил рабочий; дым из труб вставал;С балов кареты мчались... ЗамиралДалекий колокол, и сквозь дремотуСтолица принималась за работу.
<p>LХ</p> Забелин... (но героя моегоЯ позабыл представить вам, читатель:Забелиным я буду звать его).Поближе из студентов никогоНе знал он, кроме Климова. Приятель,Блондин в очках, высокий и худой,Понравился Сереже добротой.
<p>LXI</p> Как истинный народник, откровеньемОн «Власть земли» Успенского считал,Не мучился, как наш герой, сомненьемИ жизнь не в поэтический кристалл,Но, как работник, трезво созерцал,Был полон нежности, любви и чувства,А между тем не понимал искусства.
<p>LXII</p> Зато во всем Забелин до сих пор —Лишь дилетант, а Климов просто, смелоИ бодро примется за жизнь и дело.Хотя едва не каждый разговорПереходил у них в жестокий спор,Они вполне сошлись, как два контраста,Что в дружбе и любви бывает часто.
<p>LХIII</p> Камин пылает, лампа на столе.Сережа любовался в полумгле,Как угольки просвечивали нежноСквозь тонкий пепел, и внимал небрежно,С насмешливою думой на челе,А Климов мерил комнату шагами,Курил, кричал, размахивал руками:
<p>LXIV</p> «Ты – баба, эгоист!.. Твоя тоскаИ пессимизм, и жажда идеала —Вздор, сущий вздор пред скорбью мужикаО том, что нынче подать велика,А хлеб не уродился, лошадь пала!..Ты – барин... ты чужим трудом живешь,Вся жизнь твоя – бессмыслица и ложь!..
<p>LXV</p> Нам, видите ли, скучно, мы не в духе...Но, Боже мой, в деревне хлеба нет!Там люди мрут от голода, как мухи,Там нужен свет, пойми, – любовь и свет!..А мы... Какая подлость!..» Но в ответСергей: «За мной весь Запад, вся наука.Там тоже – скорбь, отчаянье и мука!..
<p>LXVI</p> За мной – Шекспир и Байрон...» – «Старый хлам!Есть многое важней литературы:Возьми народ, – какая свежесть там,Какая сила! Будущность культурыПринадлежит рабочим, мужикам...Эстетика – черт с нею!.. Надоела...Нам надо пользы и добра, и дела!»
<p>LХVII</p> – «Ну, вот, начнется Писарев, готовТы сапоги признать важней Шекспира!..Послушай, Климов, кроме мужиков,Есть воздух, солнце, аромат цветов,Вся красота и все величье Мира!Ну, неужель и у тебя в кровиНет жажды счастья, славы и любви?..
<p>LXVIII</p> Ты, впрочем, взгляд изменишь, – я уверен…А кстати вот что: в будущем годуМы кончим курс, что делать ты намерен?»– «В чиновники, конечно, не пойду!Мне кажется, способен я к труду.Учить ребят я буду в сельской школе,И, право, мне не надо лучшей доли!»
<p>LXIX</p> – «Как счастлив ты! – проговорил СергейС улыбкою печальной. – Верить страстно —Вот Бoжий дар таких, как ты, людей.Какой ты цельный!.. Все в тебе так ясно...Завидую я простоте твоей...А мы... несчастные!..» – и головоюПоник на грудь он с искренней тоскою.
<p>LXX</p> «Но, Климов, тех, кому недостаетПростой любви, вы не судите строго...О, жизнь в тебе ключом так мощно бьет!Ну, дай мне этой силы, ради Бога!Заставь меня поверить хоть в народ...Без веры жить нельзя!..» – Он со слезамиВзглянул и вдруг закрыл лицо руками.
<p>LXXI</p> В нем было столько боли и тоски,Что, полон весь участия немого,Глядел в смущеньи Климов сквозь очки,Не выпускал из рук его рукиИ жал ее до боли, и суровоТвердил: «Дурак я!..» – И еще теснейС тех пор сошелся с Климовым Сергей.
<p>LXXII</p> Но кончен курс. Теперь бы жить, трудиться,А он, Обломов в двадцать лет, скучал,Не знал, что делать, жил на капитал,В отчаянье, чтоб как-нибудь забыться,Он сотни две томов перечитал,Собой, людьми и жизнью недоволен...А в сущности, Сергей был просто болен.
<p>LХХIII</p> Гнилая петербургская весна,Темнеет снег и тает понемножку.Потоп! Столица вся запружена.И барышня, показывая ножку,Над лужею порой краснеть должна.Но дворники работают повсюду:И колят, рубят снег и валят в груду.
<p>LXXIV</p> Лишь изредка, чтоб обмануть, блеснетВ туманах луч болезненного солнца, —И вывеска над лавкою сверкнет,Стекло, фонарь иль в глыбах синий ледНа санках с мокрой клячею чухонца...И дождь да снег – опять на целый день,И все больны, из дома выйти лень.
<p>LXXV</p> Чиновники о даче грезят снова,И жаворонков в булочных пекут;Мечтают дети, скоро ль побегутИграть в серсо вкруг дедушки Крылова;Кругом от тифа да чахотки мрут,А Фофанов в невозмутимых грезахПоет себе о соловьях да розах.
<p>LXXVI</p> Забелин простудился, кашлять стал.Ему лекарство доктор прописал.Не помогло, – он осмотрел серьезно,Послушал грудь и, наконец, сказал:«Советую на юг, пока не поздно.Вам вреден Петербург». Сергей тотчасСобрался и поехал на Кавказ.
<p>LXXVII</p> Порою как-то душно мне в вагоне...Я отрицать не думаю прогресс, —Но то ли дело бешеные кони,И песня ямщика, и даль небес,И вольный воздух, и сосновый лесС росистым мхом, с весеннею фиалкой!..Увы! мне нашей старой тройки жалко.
<p>LXXVIII</p> Локомотив – хорош... Но сундучкиКапризных дам, кондуктора, билеты, —Какая пытка!.. Копоть да свистки,На станциях – холодные котлеты,Рыдают дети и визжат болонки,И на голову валятся картонки...
<p>LXXIX</p> Зато герой наш сердцем отдохнул,Когда из душного вагона вышел,Еще на даль морскую не взглянулИ лишь, смутясь, издалека услышал,Какой-то грозный, непонятный гул,И вдруг подумал: «Море!» – и, сверкая,Пред ним открылась бездна голубая...
<p>LХХХ</p> Вот – пароход. Забелин – на корме,Где пахнут дегтем влажные канаты.Теснились думы чудные в уме,Следил он, смутной радостью объятый,Как выступали звезды в синей тьмеИ как с чертой великой горизонтаСливалась даль темнеющего Понта.
<p>LXXXI</p> Он видит раз: над морем в небесахПовисло ожерелье из алмаза.Оно мерцало в утренних лучах,И сердце сжал какой-то чудный страх:То были вечные снега Кавказа.Они внимали шуму волн морских, —И холодом повеяло от них...
<p>LXXXII</p> Привет мой вам, кавказские вершины!Как облака, – чуть тронуты зарей, —Вы блещете воздушной белизной...У ваших ног зеленые пучиныПоют вам гимн... И думал наш герой:«Там, в Петербурге, – снег, туман, ненастье,А здесь... О, Боже мой, какое счастье!
<p>LXXXIII</p> И как я смел роптать!...» Душой смирясь,Перед лицом природы необъятной,Он чувствовал свою живую связьС какой-то силой вечной, непонятной,И в глубь небес глядел, без слов молясь,Как будто чем-то пристыжен, безгласен;Он думал: «Господи, как мир прекрасен!..»
<p>LХХХIV</p> Но здесь на время я оставлю нитьМоей унылой, будничной поэмы.Нас, верно, будут критики бранитьЗа смелость рифм, за тон, за выбор темы,Пожалуй, и Буренин уязвитьЗахочет эпиграммой; но, конечно,На рецензентов я смотрю беспечно.
<p>LХХХV</p> Редакторы журналов – вот беда:Какой почтенный вид, – и ни следа,Ни проблеска свободной мысли, чувства!..Число подписчиков – важней искусства.Да сохранит нас Феб от их суда:Твой карандаш, о цензор, мне милее,Чем важного редактора затеи!
<p>LXXXVI</p> ………………………………..
<p>LХХХVII</p> О, только бы читательницам милым(Для нас важней всего их приговор)Не показался мой рассказ унылым.Любезных дам неблагосклонный взорПроизведенье губит. До сих порВ романе нет того, чем милы книги, —Какой-нибудь таинственной интриги,
<p>LXXXVIII</p> В чем каюсь от души... Зато в главуВторую поместить решил я сценыЛюбви, свиданий, ревности, измены, —И вдруг всю эту пеструю канвуНежданною развязкой оборвуНа самом интересном месте: сладкиДля наших дам любовные загадки.
<p>LXXXIX</p> А, впрочем, может быть и то: умнейЯ сделаюсь с годами. Скуки радиМарать стихи в заброшенной тетради —Зaнятие, достойное детей...Забуду я о повести моейДля дел серьезных, – и потонет в ЛетеЗабелин мой, как, впрочем, всё на свете.
<p>Глава вторая</p>
<p>I</p> Как подымает с отмели волнаДремавший челн, так легкий ямб уноситМои мечты, и, вновь пробуждена,Гармонии душа моя полна,И сердце рифм и нежной грусти просит.Ну, что же, с Богом! Вольную ладьюПредав волнам, я счастлив и пою.
<p>II</p> Пою опять... О, слезы вдохновенья,Кто вами плакал, кто хоть раз вкусилОт муки творческой, тому нет силМолчать, и нет возврата и спасенья:Он сердце музе строгой посвятил.Что слава, радости, любовь земная?Он был подобен Богу, созидая!
<p>III</p> Но я вернусь к Забелину. ИсчезБатумский берег; запах нефти, лес,Под солнцем в лужах буйволы, дремотойОбъятые, туманный свод небес,Стоячая вода, тростник, болото,Имеретины в серых башлыкахИ зелень кукурузы на полях.
<p>IV</p> Сурам. Долины, сосны, водопады;В лицо пахнула свежая струя,Меж гор цветущих – снежные громады,И сладостен, как трели соловья,В тени жасминов звонкий шум ручья.А там, на скалах, в думы вековыеПогружены развалины седые.
<p>V</p> Сергей на тройке мчится; вот Боржом;Как с братом брат, обнялся с Югом нежнымЗдесь наш родимый Север, и в одномОни слились лобзанье безмятежном.Улыбка Юга – в небе голубом,А милый Север – в воздухе смолистом,В бору сосновом, темном и душистом.
<p>VI</p> Кура гудит, бушует, и волнамПротяжно вторит эхо по лесам,И жадно грудь впивает воздух горный,И стелется роскошно по холмамСосна да ель, как будто бархат черный,Как будто мех пушистый, и на немЛишь стройный тополь блещет серебром.
<p>VII</p> О, если вы из городов бежали,Чтоб отдохнуть от жизни и людей, —Туда, под тень дубрав, туда скорей!..Там шум лесной баюкает печали,Там можно спать под пологом ветвей,На свежем мху, на шелковой постели,Как только спят в родимой колыбели.
<p>VIII</p> Сергей в Боржоме комнатку нашел,И зажил он, спокойный и счастливый,Совсем один; приносит чай и полЕму метет старик-грузин плешивый;Он любит с ним беседовать; на стол,Меж тем как он, открыв окно, читает,Акация порой цветы роняет.
<p>IX</p> Он утром пил две чашки молокаИ с грубой палкой местного изделья,Здоровый, бодрый, уходил в ущелье.Листок, былинка, горная река,Молчанье скал и шорох ветеркаО смысле жизни говорили проще,Чем все его философы; и в роще
<p>Х</p> Бродя весь день, он не был одинок:Как будто друг забытый и старинный,Что ближе всех друзей, в глуши пустыннойС ним вел беседу, полевой цветокОн целовал; хотел – и всё не мог,Когда глядел на небо голубое,Припомнить то-то милое, родное.
<p>XI</p> Как рад Забелин, что охоты нетЧитать весь хлам журналов и газет!Он заходил в курзал патриархальный,Чтоб освежиться ванной минеральной,А в три часа садился за обед,И весело струею кахетинскойОн запивал шашлык да сыр грузинский.
<p>XII</p> По праздникам устраивался балВ курзале. Гул Боржомки заглушая,Оркестр военной музыки играл;За парой пара, вихрем пролетая,Кружится в легком вальсе; блещет зал;И после света кажется темнееГлубокий мрак каштановой аллеи.
<p>ХIII</p> А на веранде воздух так душист;Там на скамейке барышне читаетСвои стихи влюбленный гимназист,И местный Дон-Жуан – телеграфист —С княжной восточной под руку гуляет;И важно оправляет свой мундирДля польки батальонный командир.
<p>XIV</p> Однажды на таком балу, случайно,Сергей увидел девушку. ОнаБыла блондинка, высока, стройна...Предчувствием, почти боязнью тайнойВ нем сердце сжалось; грации полна,Прошла она легко, не бросив взгляда;На освещенных листьях винограда
<p>XV</p> В саду склоненный профиль чуть белел.Герой наш отвернулся и хотелУйти, – была попытка бесполезна;Старался не глядеть – и все глядел;И как порой страшит и манить бездна,Не взор, не прелесть юного чела, —К ней сила непонятная влекла.
<p>XVI</p> В чем женщины таится обаянье,Того вовек не выразят слова,Как музыки, как роз благоуханья.Здесь гордый ум теряет все права:И жалок тот, и в том душа мертва,Кто не сознал пред женщиной любимой,Как многое в любви непостижимо.
<p>ХVII</p> О, вот один из вечных алтарей,Чей фимиам для нас, как прежде, сладок!Что груды книг, – вся мудрость наших дней, —Любовь, любовь, пред тайною твоей,Пред этой величайшей из загадок!Пусть рушатся миры, – он не исчез,Последний бог, последний луч небес!
<p>ХVIII</p> Поэзия любви первоначальной,Улыбка первая и первый взгляд,Вы отлетаете, как вздох печальныйДалеких струн, как легкий аромат,И уж ничем вас не вернут назад:Так вечером бывает час безмолвный,Когда земля и небо, тайны полны,
<p>XIX</p> Чего-то ждут, и вдруг звезда вдали,Там где-то, в синей бездне, так глубоко,Что взоры к ней едва достичь могли,Затеплится... И, чуждая земли,Она дрожит слезинкой одинокой;Тебя все звезды ночи никогдаНам не заменят, первая звезда!
<p>ХХ</p> Но наш герой наивно верит властиРассудка; он ни разу не любил;С душою девственной и полной сил,Считал себя он неспособным к страсти.Не зная женщин, он о них судилС холодностью и с видом утомленным;Ему смешно: как можно быть влюбленным?
<p>XXI</p> Конечно, от чего не пошутить,Не поиграть любовью для забавы;Как знать, начнет интригу, может быть,Он только для того, чтоб изучитьПровинциальных барышень и нравы.Но я скажу, не тратя лишних слов,Он по уши влюбиться был готов,
<p>ХХII</p> И вовсе не на шутку... Слава Богу,Давно пора ленивый мой рассказМне вывести на торную дорогу.Я с героиней познакомлю вас.Забелин ей представлен; как не разО том мечтал, он принял вид небрежный;Но взгляд, улыбка, платья шорох нежный —
<p>XXIII</p> И вздрогнул он, смущением объят,И оба кинули мгновенный взгляд,Глубокий, любопытный и бесстрастный,Как два бойца пред битвою опасной;И ждут они, и пристально следят...Так полководцы на полях сраженьяОбдумывают планы нападенья.
<p>XXIV</p> Поклонников толпой окружена,Она казалась резвою кокеткой;Но видел он сквозь смех ее нередко,Что грустью тайною она полна.Так в горном озере блестит волнаИ отражает солнца луч беспечный,А там, на дне, – там мрак и холод вечный.
<p>XXV</p> Как часто в поединок на словахОни вступали, полные отваги,И скрещивались в воздухе, как шпаги,Вопрос с ответом; и порой в очахСверкали гнев, победа или страх.Возбуждены приятно были нервы,И каждый думал: кто-то сдастся первый?
<p>XXVI</p> Ее везде преследует СергейСарказмами, иронией своей,Язвит и сердит с вдохновеньем злобным.Так и в любви томит сердца людейЖеланье власти над себе подобным.Меж тем как быть счастливым он бы мог,Из гордости остался одинок.
<p>ХХVII</p> Забелин увлечен игрой бесплодной.Он очень мало с чувствами знаком,А между тем исследует умомСвою любовь с жестокостью холодной,Как скальпелем пытливый анатом.Но, к счастью, все сомненья и анализ,Не разлагая чувства, притуплялись.
<p>XXVIII</p> Сергей был некрасив, и худ, и мал.Замечу в скобках: есть обыкновенье,Чтобы герой поэмы представлялИль красоты, иль силы идеал;Прошу у всех читательниц прощеньяЗа бедного героя моего,Но истина дороже мне всего.
<p>XXIX</p> В его лице был отпечаток серыйРодных небес, – на нем румянца нет;Но Веру – героиню звали Верой —Пленял порою мысли чудный светВ его очах, среди живых бесед.Дышала в нем та внутренняя сила,Что больше красоты она ценила.
<p>ХХХ</p> Ей нравился его свободный ум,Непримиримый, дерзкий и печальный.У них так много было общих дум;Поклонники, интриги, сплетен шум —Ей чуждо все в глуши провинциальной.Так лилия порой грустить однаСреди болот, чиста и холодна.
<p>XXXI</p> На тихие боржомские долиныНисходит южной ночи благодать.Собрался маленький пикник в тесниныОкрестных гор прохладой подышать.Сергей увидел Верочкину мать:Она была вся в трауре, вдовою,С лицом приятным, доброй и простою.
<p>ХХХII</p> Дремучий лес таинственно молчит,Идут с водами пыльные обозы,Ночной росы у неба просят лозы,Как сердце слез любви, и не блеститЛуна большая, круглая, как щит.Забелин с Верочкой ушли далекоК волнами Куры и сели одиноко.
<p>XXXIII</p> Луна встает – и лик ее бледней,Бледней и ярче; мир простерт пред нейБез сил, без воли, страстью побежденный.Как пред своей царицей – раб влюбленный.Под властью обаятельных лучейВсе замерло, затихло, покорилосьИ томным, мягким светом озарилось.
<p>XXXIV</p> О, если мир покорен ей, то нам,Сердцам людей, неведомым цветам,Как не дрожат от этой чудной власти,Как не отдаться сладостным лучам,Как не открыться и не жаждать страсти?Когда цветы, когда сердца полны, —Свой аромат пролить они должны.
<p>XXXV</p> В тот миг Сергей забыл про осторожность,Он лгать не мог, опасности был рад,Любил глубоко, чувствуя ничтожностьКоварных планов, хитростей, засад;И, сердце обнажив, как друг и брат,Доспехи сбросив, кинув меч ненужный, —Перед врагом стоял он безоружный.
<p>XXXVI</p> Взяв руку Веры трепетной рукой,Он говорил ей: «Оба мы тоскуем,О, если бы вы знали, как поройЯ ласки жажду, тихой и простой!Зачем же лицемерим мы, враждуем?Простите, я признаний не терплю,Скажу вам попросту: я вас люблю...»
<p>ХХХVII</p> И, увлечен потоком красноречья,Он ничего не видит, как поэт,Не слушает, не ждет противоречья,Не замечает, что ему в ответОна не говорит ни «да», ни «нет».Он был так полн самим собою в счастье,Что не подумал об ее участье.
<p>XXXVIII</p> А ей на жертву весело глядеть,Как рыбаку на золотую рыбку,Что блещет, вьется, попадая в сеть.О, если б только мог он рассмотретьРумяных губ мгновенную улыбку,Лукавую, как мягкий свет луныНа влажном лоне трепетной волны!
<p>XXXIX</p> «Еще одно признание, о Боже!.. —Так думала, не поднимая глаз,Кокетка наша. – Все одно и то же...Как я привыкла к звуку нежных фраз, —Мне говорили их уж столько раз, —Те – из любви, другие – по расчету...Он, кажется, пятнадцатый по счету».
<p>XL</p> Сергей любил – надолго ль – все равно;Он говорил так сильно и умно,Такою музыкой и вдохновеньемВсе было в речи пламенной полно,Что даже Веру сладостным волненьемОн заразил; она гордилась им,А кем гордятся, тот почти любим.
<p>XLI</p> Но на другое утро он в постелиПрипомнил все... И вдруг вскочил Сергей:«Да я в любви признался... в самом деле...Вот глупость-то!» В дали грядущих днейОн прозревал твой факел, Гименей,Уж перед ним мелькал халат супруга...И разлюбил он Веру от испуга.
<p>XLII</p> Так вечером (предупреждаю вас,Для глупостей весьма удобный час)Отважен ум, душа кипит страстями,Но глянет утро бледное на насХолодными и строгими очами, —Мы потухаем, мы полны стыдомПеред его насмешливым судом.
<p>XLIII</p> В тот вечер на балу она была.Забелин Веру не узнал сначала:Как эта ясность милого челаНежданной, дерзкой прелестью дышала!Она ему чужда и весела,И с видом легкомысленно-беспечнымКокетничать готова с первым встречным.
<p>XLIV</p> Она задела кружевом его...Сергей был в бешенстве: «Нет, каково!Прошла – и хоть бы взором подарила!Как будто бы меж нами ничегоИ не было!» В нем гордость говорилаСильней любви. Угрюмый на балу,Нахмурив брови, он сидел в углу.
<p>XLV</p> «Постой же, – думал, – глупенькой девчонкеЯ отомщу!» Не прав был наш герой:В ней резвая веселость, как в ребенке,Была избытком жизни молодой;Но он не мог бы, мелочный и злой, —Так ум его тщеславье ослепило, —Понять, как это плотское в ней мило.
<p>XLVI</p> Чтоб слабой воле разумом помочь,Он рассуждает: «Прочь отсюда, прочь!Какая пошлость!» Но зачем без мукиНе в силах он припомнить, как в ту ночьЛюбил ее? Зачем же о разлукеТак больно думать? Или с гневом вновьВоскресла в нем угасшая любовь?
<p>XLVII</p> Они сидели в парке утром рано.Он наставленья, важный вид храня,Читал ей: «Вы не любите меня;Но я не понимаю цель обмана...К чему? Ужель кокетство? Здесь ни дняЯ не пробуду; жалкую победуОставив вам, я завтра же уеду».
<p>XLVIII</p> Она в ответ: «Недобрый вы!» В тоскеПоникла головой и замолчала,Лишь зонтиком чертила на песке.Слезинка на конце ресниц блистала,Как дождевая капля на цветке.«И уезжайте, пусть я, пусть такая,Кокетка, нехорошая и злая,
<p>XLIX</p> Одна останусь... что ж, и все равно,И пусть одна, – мне никого не надо;Я – лгунья, гадкая – и очень рада!»И слезы, накипевшие давно,Дрожали в голосе; потрясеноВсе существо обидой нестерпимой...А он... он встал, глухой, неумолимый.
<p>L</p> «Прощайте». И мертва и холодна,Непобедимой гордости полна,С презрительной улыбкой – как ни больно —Хотела руку протянуть она...«И вам меня не жaлко?» – вдруг невольноУ Веры вырвалось… и он упалПред ней и молча, горько зарыдал.
<p>LI</p> Когда уйти хотел он, полюбилаОна его, быть может, в первый раз.Так недоступное для женщин мило,Так сердцу дорого в последний часРазлуки то, что покидает нас.Счастливым быть одно страданье учит;Мы любим тех, кто нас сильнее мучит.
<p>LII</p> Он говорил, послушен, робок, тих:«Я помню, как сердился; вдруг увиделЯ ваши ручки, – гнев в душе затих,И я почувствовал, что вас обидел,Что я жесток, когда взглянул на них.Как не любить мне этих ручек бедных,Почти что детских, тоненьких и бледных!..
<p>LIII</p> Но Вера не глядела на него,Стыдливая от счастья своего,С улыбкой утомленной и спокойной.Он ей твердил: «Прости мне!» – «Ничего,Уж я простила…» Тополь нежный, стройныйЛиствой в лазури утренней звенел,Как будто песнь любви над ними пел.
<p>LIV</p> «Вчера, – промолвил он, – как это странно,Вчера мне горько было не любить,А между тем не мог я победитьВ душе какой-то радости нежданной,Что нет любви, что стало легче жить,Что вновь свободен я, как птица в поле...Я рад был одиночеству и воле.
<p>LV</p> Себя мы слишком любим; не хотимИной любви, боимся, как недуга...Но если мы тщеславья не смирим,Но если только оттолкнем друг друга,Потом всю жизнь себе мы не простим.Кто много любит, тот страдает много;Верь, это крест, нам посланный от Бога».
<p>LVI</p> Она молчала. Сердце сжалось в нейПредчувствием неведомых скорбей.Во взорах – отблеск грусти непонятной;Меж тем, под лаской утренних лучейВсе так дышало жизнью благодатной,В лазури тополь листьями звенел,Как будто песнь любви над ними пел.
<p>LVII</p> Ночь; спит Боржом; шумит один поток...Уж утро близко. Открывает взорыРосой умытая звезда Авроры;На выси гор потухший месяц лег.Лишь в комнатке у Веры огонек.Открыв окно, она прохладой дышитИ в дневнике заветном что-то пишет.
<p>LVIII</p> «Сергей влюблен; успеху своемуДивлюсь я, право; неужель такая,Как я, могла понравиться ему,Капризная, ленивая, пустая?..Я даже некрасива; почемуЯ нравлюсь людям? Рада этой честиЯ от души, но будь на их я месте...
<p>LIX</p> Ужель к любви я окажусь способной?Едва ли, – слишком я люблю себя, —О, как люблю! Все лучшее губяВ душе, люблю себя насильно, злобно,И как стыжусь, как мучаюсь, любя...Но чем ему я нравлюсь? Вот загадка.А все-таки любимой быть так сладко...
<p>LX</p> Чтоб сразу был развенчан мой герой(Я часто наблюдала), мне поройДовольно слова, черточки ничтожной,Во вкусах, в мненьях мелочи пустой,Иль даже в разговоре нотки ложной;Стыдишься вдруг того, кем был так горд;Фальшивый тон – разрушен весь аккорд.
<p>LXI</p> Когда он мне понравился, – я знала,Что это очень важно, не умом,А сердцем, – долго с жадностью искалаЯ этой черточки фальшивой в нем:В манерах, в мыслях, в голосе – во всем,Искала так внимательно, злорадно —И не нашла... и было мне досадно...
<p>LХII</p> Люблю ли я его? И нет, и да...Как человека – только иногда,По вечерам, когда любовь сильнееИ как-то ярче... Утром же всегдаМечты спокойней, сердце холоднее;Тогда не человека, не всего, —Люблю в нем только сердце, ум его.
<p>LХIII</p> Он не простой; он чувствует так сложно,Что я порой совсем теряю нить;Он ищет, роется в душе тревожно,Он не умеет попросту любить;Рассудок может чувство в нем убить.И это страшно мне, и я тоскую,Его любовь к его уму ревную».
<p>LXIV</p> Она закрыла тихо свой дневник.Уж холод утра в комнату проник,Звезда Авроры дивными огнямиПереливалась ярче над горами;Ответила природа в этот мигНа первый луч денницы безмятежной,Как сонное дитя, улыбкой нежной.
<p>LXV</p> Почти два месяца прошло с тех пор.У них любовь – все тот же вечный спорЗа первенство; поутру – охлажденьеИ слезы горькие мгновенных ссор,А вечером – восторги примиренья...Счастливцы, не заметили они,Как эти светлые промчались дни.
<p>LXVI</p> Сбирался теплый дождь; в лесу молчанье;Вечерний отблеск солнца в тучах гас;Поцеловал он Веру в первый раз...«И только-то?..» – шепнуло им сознанье...Так много обещал им этот час,Что каждый, грустью странною волнуем,Разочарован первым поцелуем.
<p>LXVII</p> Вдруг хлынул дождь из набежавших туч,Но не померк вечерний солнца луч, —Он полон к миру тихого участья,И брызнул ливень, светел и певуч,Как будто все заплакало от счастья.Смешалось солнце с влагой нежных струй,Как с теплыми слезами поцелуй.
<p>LXVIII</p> Потом, когда они припоминалиТот поцелуй чрез много-много дней,Исполненный таинственной печали,Он был для них чем дальше, тем милей, —Им чудился и аромат полей,И крыши дач Боржома дорогого,И шум веселый ливня золотого.
<p>LXIX</p> Однажды полдень пламенем дышал;Лесной пожар волнующимся дымомВдали холмы и села облекал;Там, над Курой, в обломках желтых скалВсе онемело в зное нестерпимом;Лишь ящерица быстрая порой,Как изумруд, блеснет в траве сухой.
<p>LXX</p> Зато свежо – под влажной тенью парка,Где пенится зеленая волнаБоржомки горной, вечно холодна.Сергей, когда бывало слишком жарко,Спускался к ней; здесь мрак и тишина,И в чудный свод, таинственно шумящий,Сплелись чинары, дуб и клен дрожащий.
<p>LXXI</p> К потоку с нежною мольбой ониПротягивают ветви, словно руки,И говорят: «Помедли, отдохни, —У нас так хорошо; к чему же муки,К чему борьба? Пора уснуть в тени.Куда ты рвешься, плача и тоскуя?..»А он в ответ гремит им, негодуя:
<p>LXXII</p> «Из недр Кавказа, страшен и суров,Я вырвался; внимая реву бури,Я созерцал рождение громов,И мне ль плениться запахом цветов,И мирным сном, и прелестью лазури!О, нет! Скорей на волю! Жизнь моюЛишь с океаном вечным я солью!»
<p>LXXIII</p> Сергей глядел, счастливый и безмолвный,На Божий мир, и в первый раз он жил,Не думая, – как лес живет и волны;Он никогда так просто не любил,Без гордости; непримиримых силЗатихла в нем мучительная битва;Теперь любовь спокойна, как молитва.
<p>LXXIV</p> С дороги не видать Сергея; светЧуть проникал сквозь чащу; конский топот —Два всадника... то Вера, с ней кадет,Красавец; но... не может быть, – о, нет, —Ему почудилось – влюбленный шепот...Он руки жмет, целует, и она...Она смеется, радости полна.
<p>LXXV</p> Она смеется... Смех знакомый, милый!Он столько раз внимал ему в тиши...Так это было все игра, – душиВ ней нет!.. И вот на что он тратил силы!Как счастливы они, как хороши!Помчались вихрем; он высок и строен,В сознании победы так спокоен.
<p>LXXVI</p> «Да полно, любит ли она? – шепталКакой-то голос: любит, да, он молод,Красив, а я смешон, и худ, и мал...»Он вздрогнул, – пробежал по сердцу холод...«Все кончено!» На землю он упалС потухшими и мертвыми очами,Без слез, немой, закрыв лицо руками.
<p>LXXVII</p> Когда б он знал, что, под улыбкой скрывК нему глубокой нежности порыв,Как никогда, его любила Вера;Лишь им полна, лишь им одним, забывПро все, не слыша глупой речи кавалера,Она смеялась; счастлив был тот смех;Он говорил: «Сергей мой лучше всех!»
<p>LXXVIII</p> Когда б он знал, как ночью, в ожиданьеЗари желанной, Вера не моглаСомкнуть очей, как утром на свиданьеОна с тревогой радостною шла,И как его любила, как ждалаШагов, знакомой серой шляпы, встречи,Улыбки, ласк и тихой милой речи!
<p>LXXIX</p> Шел ночью дождь, разросся мутный валБоржомки бешеной, и с громом мчалОн трупы сосен, вырванных с корнями,И теплый ветер сыростью дышал;Струился пар над влажными лесами,На солнце каждый лист блестел, дрожа;Лазурь была туманна и свежа.
<p>LXXX</p> Вот подошел Сергей; спокойно, гордоИ вежливо ей руку протянул;«На этот раз мое решенье твердо —Я уезжаю вечером». Взглянул —И вдруг лицо в смущеньи отвернул:С такой наивной, робкою мольбоюОна глядела: «Милый, что с тобою?»
<p>LXXXI</p> – «К чему притворство, Bеpa?.. Я вчераУзнал, что вы не любите, забавойБыла любовь... Наскучила игра...Ну, что ж, нам разойтись давно пора.Расстанемся без объяснений; право,Так будет лучше». Молча, побледнев,Она встает... И в нем проснулся гнев.
<p>LХХХII</p> И, опьяненный сладким чувством мести,Он ничего не помнил, говорилНаперекор достоинству и чести,Остановиться не имея сил, —Разрушил все, что прежде так любил,Несправедливо, грубо и без цели;И очи злобным торжеством горели,
<p>LXXXIII</p> Она спокойна; сомкнуты устаПечально, строго. Ни одна чертаНе дрогнула в лице ее бесстрастном:То мертвая, немая красота.Когда ж Сергей пред этим взглядом яснымИ пред величьем бледного челаУмолк, – она в ответ произнесла:LXXXIV«Нам вместе жить нельзя, я это вижу.Во мне вы ошибаетесь; но яЛюбви до оправданий не унижу;Скажу вам просто, сердца не тая,Но и без клятв: чиста любовь моя.Хотите верить – верьте; не хотите —Удерживать не буду, – уходите.
<p>LXXXV</p> Чего вам надо? – Власти надо мной?В душе вы – деспот; но любви такойЯ не хочу, – неволя хуже смерти;О, нет, из сердца вырву страсть, поверьте,Но никогда не сделаюсь рабой.Простимся». И не прежней робкой девой,Она ушла надменной королевой.
<p>LXXXVI</p> Сергей на вечер тройку заказал.«Тем лучше, я свободен...» – он шептал,Укладывая вещи, и рукамиДрожащими из шкафа вынималБелье, и пледы связывал ремнями.А в комнате так пусто и темно,Сверчок поет, и дождь стучит в окно.
<p>LХХХVII</p> Слуга пришел с вечерним самоваром;Сергей дал два рубля ему на чай;И тот в восторге, с трогательным жаром,Благодарил и кланялся: «Прощай,Хороший, добрый барин! ПриезжайОпять в Боржом». Свеча во мгле мерцалаИ одиночество напоминала.
<p>LXXXVIII</p> Вдруг сделалось себя ему так жаль;И безнадежною была печаль,Как дождь ночной, унылый, однозвучный;Казалась жизни сумрачная дальПустынею холодной, мертвой, скучной.Он снова брошен всеми, одинок...На старенький дорожный сундучок
<p>LXXXIX</p> Он сел... Хотелось умереть Сергею...Сверчок умолк, и самовар потух...Чуть слышалось жужжанье сонных мух…И он подумал вдруг: «А что-то с нею?»От этой мысли захватило дух,И сердце сжалось: вновь оно любило,С тоской отчаянья, с безумной силой!
<p>ХС</p> Вдруг в двери легкий стук... Он отворил...«Как, Вера... вы?» – пред ней он отступил.Она под черной, длинною вуалью,Вся бледная, дрожала; взор молилО чем-то с тихой, робкою печалью.«Прости, Сережа, мне, – я не могла...Уж не сердись, мой милый, что пришла...»
<p>XCI</p> Убитый, жалкий, ноги обнимая,Края одежды, мокрой от дождя,Он целовал и повторял, рыдая:«Ты ль это, Bеpa?.. Недостоин яТебя, родная, деточка моя...»И с беспредельным, жгучим состраданьемОн грел ей руки влажные дыханьем.
<p>ХСII</p> Покорно, ослабев, все существоВ ней отдавалось нежности егоС доверием, как материнской ласке.Она в тот миг, не помня ничего,В изнеможенье, закрывая глазки,Склонив головку бедную свою,Шептала: «Господи, как я люблю!
<p>ХСIII</p> Я слабая и жалкая, ты видишь,Уж я тебе всем сердцем отдаюсь;Ты можешь зло мне сделать, – не боюсь;Ведь деточку свою ты не обидишь...Люблю – и не скрываю, не борюсь...А знаешь, шла я по лесной дорожке, —Там сыро, страшно!..» – «Бедненькие ножки!..
<p>XCIV</p> Совсем холодные!» – Ее жалелОн как дитя больное, со слезамиЛаская, ножки маленькие грел,Как птенчиков озябнувших, рукамиИ поцелуями... Но мрак густел.«Пopa!» – он встал, и с грустью молчаливойОни простились... Он уснул счастливый.
<p>XCV</p> ……………………………………..
<p>XCVI</p> Кончался август; с ласкою печальнойГлядело солнце; мягок и душистВ тени лесных тропинок желтый лист;А небосвод, глубокий и хрустальный,Прозрачен, звонок, холоден и чист,И с утренней росой на георгиныЛожатся нити тонкой паутины.
<p>XCVII</p> Как веянье отрадной тишины,Предсмертный сон объемлет мир неслышно,Но грезы смерти негою полны,Как счастья и любви живые сны.Вознесся лес таинственно и пышно,Как золотой, великолепный храм,К пустынным, ярко-синим небесам;
<p>XCVIII</p> Трепещущий, с улыбкою покорной,Он, как жених – невесты, смерти ждет;Она к нему, желанная, придетПрекрасней жизни, с лаской благотворной...Зачем, о смерть, твой радостный приходВ природе мы одни лишь, дети праха,Клянем, полны отчаянья и страха?..
<p>XCIX</p> Сергей испуган жизнью и смущен;Счастливым дням не доверяет он:Так узник бедный, к воздуху темницыДавно привыкший, солнцем ослепленИ, отвращая взоры от денницы,Он все грустит в дубровах и степяхО сумраке тюремном и цепях.
<p>С</p> Ужель опять Забелин мой тоскует?Ужель к нему вернулся прежний сплин?Он говорит: «Люблю», ее целует —И думает: «Я – муж, я – семьянин,Уж никогда не буду я один,И днем, и ночью – всюду, вечно с нею...»От этой мысли холодно Сергею.
<p>CI</p> Наедине он рассуждает так:«Легко сказать – жениться!.. Это шагНепоправимый; разбирая строго,Обуза тяжкая – законный брак;И, право, в одиночестве так многоПоэзии...» Горюет всей душойСергей о жизни вольной, холостой.
<p>СII</p> Герой наш, полон робости нежданной,Остановился вдруг на полпути.Чтоб жизнь начать, не может он найтиРешимости: как пред холодной ванной,Дрожит, не знает, как в нее войти —Нелепое, смешное положенье!А силы нет, чтоб победить сомненье.
<p>CIII</p> Опять сомненье! Бедный мой Сергей!Уж он предвидит скуку и заботы,И петербургских пятых этажейКвартирки плохонькие, визг детей,Кухарок, нянюшек, портнихи счетыИ запах от пеленок; дрязги, чадКотлет из кухни и семейный ад.
<p>CIV</p> «Но это вздор, ведь я люблю, мне честность,Мне долг прямой велит любить...» И вдругВсю душу охватил ему испуг.«А если...» – он не кончил; неизвестностьЕго страшила; он искал вокругПоддержки иль опоры; ум слабеетОт ужаса в нем сердце леденеет.
<p>СV</p> О, Боже мой, как тяжко сознавать,Что все в любви зависит от мгновенья!То любит, то не любит он опять.И невозможно чувству приказать:Оно – порыв, каприз воображенья,Он не владеет им... Меж тем, грозя,Пугает мысль, что не любить – нельзя.
<p>CVI</p> Но что же делать? Страсть из чувства долга,Как скучная обязанность, гнетет;Возможное нам мило ненадолго,Преступное нас манит и влечет.Зачем так сладок нам запретный плод?Он чувствует, что воля в нем бессильна...И как заставить полюбить насильно?
<p>СVII</p> «Я разлюбил!..» – однажды этот крикИз сердца вырвался в безмолвье ночи.Он пристально заглядывал в тайникДуши своей, до дна в него проник,Смотрел, искал, прислушивался, очиВперив во тьму... и в сердце находилЛишь мрак и пустоту, – он разлюбил!
<p>CVIII</p> А между тем она так свято верит;Он победил, окончена борьба,Она теперь покорна и слаба,Не взвешивает чувств своих, не мерит;Его мгновенных прихотей раба —Идет на жертвы, горе и страданьеБезропотно, как агнец на закланье.
<p>CIX</p> Увы! Для бедной девушки поройТак ясно, что ее покорность губит,Что надо быть кокеткой, гордой, злой, —Но силы нет, и с детской простотойОна открыто, беззаветно любит;И тем неумолимее Сергей,Сознав вину, срывает гнев на ней.
<p>СХ</p> Послушная, она не возражает,Не жалуется, – он бы и не могЕе понять, – тихонько вытираетГлаза, в дрожащих ручках свой платокСвернув, как дети, в маленький комок,И слушает, и горько-горько плачет:«Ну что же, Бог с ним, ничего не значит.
<p>CXI</p> Пусть он не прав, я все перенесу...»Сергей, смотревший с нежностью глубокойНа бледный, лик, на светлую косу,На милую, печальную красу,Теперь глядит так злобно и жестоко,Как за слезою катится слеза,И красные, опухшие глаза
<p>СХII</p> Ему не нравятся. Уж в сердце глухоВражда заговорила, – скука, леньИ отвращенье: так в осенний деньБывает пыльно, ветрено и сухо;И хоть бы капля чувства, хоть бы тень...В душе он ищет жалости напрасно:В ней все так жестко, холодно и ясно.
<p>CXIII</p> «Ты разлюбил меня, Сережа?» – разБедняжка молвит; ждет она лишь слова,Одной улыбки, взора милых глаз,Чтоб верить вновь и все простить тотчас,Ему на шею броситься готова...Сергей со злобой начал говорить,Что он ее не в праве разлюбить.
<p>CXIV</p> И как могло сомненье в ней явиться?Ведь, кажется, вопрос решен; онаУверенною быть вполне должна,Что не раздумал он на ней жениться...И Вера слушает, как смерть, бледна,И только очи широко открыты,Какой-то мертвой дымкою покрыты;
<p>CXV</p> Их взор безжизнен, сух и воспален,В Забелине кипело чувство злое;«Как этот взгляд, – с досадой думал он, —Невыразителен и неумен;В нем что-то глупое, совсем тупое...»Поняв, что уж ничем нельзя помочь,Ему писала Вера в ту же ночь:
<p>CXVI</p> «Я разлюбила вас, и не желаюПритворствовать. Запомните, Сергей,Хотя могли вы быть ко мне добрей,Я вас ни в чем, ни в чем не обвиняюИ лишь прошу уехать поскорей.Ведь искренность для нас всего дороже,А вы не любите меня, – я тоже.
<p>СХVII</p> Молю тебя, мой милый, уезжай,Я требую, ни дня не медли дольше;Но, возвратясь в родной, далекий край,Хоть изредка про Веpy вспоминай.Я буду за тебя молиться... БольшеНе встретимся мы на земном пути;Да сохранит тебя Господь, – прости!»
<p>CXVIII</p> Как плакал он, письмо ее читая,От жалости не к Вере, а к себе...Достиг он цели, победил в борьбеИ утолил тщеславие. Пустая,Ничтожная победа, что в тебе?..Бесцельное свершил он преступленье,Навеки стыд в душе и угрызенье.
<p>CXIX</p> Сумел любовь рассудком он убить.Что пользы в том? Увы, за свежесть чувства,За каплю нежности, за дар любить,Как любят дети, просто, без искусства,За тот порыв, дающий силу жить, —Он отдал бы, раскаяньем томимый,Свой гордый ум, – свой ум непобедимый.
<p>СХХ</p> Он молод, впереди вся жизнь, в нем кровьКипит, а уж в сознанье холод вечный...«Нет, мысль – не все, есть вера, есть любовь;Но где же взять их, как вернуться вновьК любви без дум и к простоте сердечной?» —Так размышлял он, в экипаж садясь.«Ну, с Богом, в путь!» – и тройка понеслась.
<p>CXXI</p> Холодный ветер; пыль встает клубами,Вдоль по пути летят, за роем рой,Сухие листья осени глухой...Река бушует темными волнами,А нежный тополь, что шумел веснойВ лазури утренней и пел про счастье,Теперь дрожит под холодом ненастья.
<p>СХХII</p> Там, над дорогой, меж густых ветвей,Стояла Вера. Все затихло в ней,Как будто не сама она страдала,А лишь рассказ давно минувших днейВ какой-то книге про себя читала,Как будто только сон ей снился... ВдругРаздался колокольчик... Слабый звук
<p>СХХIII</p> Все ближе, ближе... Он! «Сережа, милый!..»Не слышит... тройка мчится, замер крик...В ней сердце, мысли, очи, бледный лик,Все существо с неудержимой силойТуда, за ним, стремилось в этот миг:Так стебли трав в воде дрожат порою,Стремясь за убегающей волною.
<p>CXXIV</p> Как листьев легкий шум, ее словаУнес холодный ветер в даль, и голосЗатих, на грудь поникла голова;Как скошенный на ниве бедный колос,Без слез, без жалобы, почти мертва,Она упала... И ему так больно,Так страшно сделалось, что к ней невольно
<p>CXXV</p> Он обернулся; но вперед, впередРванули кони и стрелой умчали...Возврата нет! Увы судьба не ждет,И в даль она, как тройка, унесетОт всех, кого любили мы и знали;Они с мольбой взывают нам вослед:«Вернись, помедли!» – но возврата нет.
<p>CXXV</p> Они к нам простирают руки, тщетно!Мы далеко: «Прости!»... последний взглядС отчаяньем кидаем мы назад...Наш крик замрет в пустыне безответной;Взовьются кони и летят, летят,Чем дальше, тем скорей, неутомимо, —Мечты, друзья, любовь – все мимо, мимо!
<p>Глава третья</p>
<p>I</p> «Beati possidentes»[13], – вот что важно:Блаженны те, чей кошелек набитКредитными рублями! Пусть отважноИх мысль в надзвездной области парит:Пробудит вдохновенье аппетитДля ужина. Но с пустотой желудкаЛирический восторг – плохая шутка!
<p>II</p> На крыльях грез в какой-то чудный крайЛетишь, бывало. Вдруг жена подходит:«Прекрасно, милый друг, – пиши, мечтай!..Вот до чего поэзия доводит, —Сегодня нет обеда! Так и знай»...Она права, скажу я между нами:Не будешь сыт красивыми стихами.
<p>III</p> Роптать и мне случается порой:Зачем я не сапожник, не портной?В хорошем сюртуке или ботинкахЕсть польза несомненная: простой,Понятный смысл, – а в звездах и в росинках,И соловьях – какой в них толк – для тех,В ком вдохновенье возбуждает смех?
<p>IV</p> Забавный титул юного поэтаМне надоел. Что может быть скучней,Как вечно у редакторских дверейСтоять с портфелем? Слушаясь советаСерьезных и практических людей,Забуду с музой ветреную дружбу,Остепенюсь и поступлю на службу.
<p>V</p> Когда пустое место наполнятьТипографу приходиться в журнале,Поэту позволяют выражатьСвои восторги, думы и печалиСтихотвореньем строчек в двадцать пять, —Никак не более. Вошло в привычкуУ нас стихи печатать «на затычку», —
<p>VI</p> Как говорил покойный Салтыков...И, может быть, испуганный читатель,Взглянув на ряд моих несчетных строф,Воскликнет: «Да хранит меня СоздательЧитать роман в две тысячи стихов!»Он прав. Мне эта мысль тревожит совесть…Но делать нечего, – окончу повесть.
<p>VII</p> Сергей вернулся в Петербург: домаВ тумане желтом, дождь, гнилая осень,Октябрьских полдней серенькая тьма...Ему здесь душно: давят, как тюрьма,Глухие стены. Запах южных сосен,Лазурь небес припоминает онНа грязных, темных улицах, как сон.
<p>VIII</p> Кругом все то же... Дни его так пусты...Знакомый красный дом, городовой,И вывеска над лавкой мелочнойС изображеньем хлеба и капусты...Узор на ширмах, запах комнат, бойЧасов в столовой, тишина, и снова —Весь ужас одиночества былого.
<p>IX</p> «Опять – унылый, бесконечный день!..»Проснувшись утром, глаз не открывая,Он думал. Скучно. Одеваться лень.Часы обеда, ужина и чая —Вот все событья. Он читает. ТеньВсе гуще – сумерки; и в эту поруПриносят лампу и спускают штору.
<p>Х</p> Ну, слава Богу, ночь уж близко! ЦельЕго желаний – броситься в постель,Скорей задуть свечу... Дула устала...Он с отвращеньем думал: «НеужельИ завтра то же, и опять сначала —Вставанье, кофе, чтенье и опять, —Обряд постылый жизни исполнять!..»
<p>XI</p> Забелин к доктору зашел от скуки.Тот взвешивал его: «Помог Кавказ!Прибавилось полпуда. В добрый час!..Что значит климат! – потирая руки,Смеялся немец. – Поздравляю вас:Теперь сто лет вам жить!» – и с жалкой, беднойУлыбкою внимал Сережа бедный.
<p>ХII</p> «В труде – спасенье! – просветлев на миг,Он раз подумал. – Буду на магистраДержать экзамен!» – и за груды книгПринялся лихорадочно и быстро.Сидел две ночи, но едва проникОн в смысл одной главы: душа тревожна.Он чувствует – работа невозможна.
<p>XIII</p> Однажды шел по улице Сергей.Сквозь талый снег быт слышен визг санейНа мостовой, и скользкие панелиСияли в мутном свете фонарей;Из водосточных труб ручьи шумели,И пьяный пел у двери кабака,И тихо падал мокрый снег... Тоска!
<p>XIV</p> Сереже снилась комнатка; он весел,Работает. Уютно и тепло.И кроткое, любимое челоНа темном бархате глубоких креселПод лампой так нежно и светло...И шьет она, – чуть слышен безмятежный,Приятный звук иглы ее прилежной...
<p>XV</p> Он все отверг. От счастья сам ушел.Простая жизнь казалась пошлой долей.Он гордую свободу предпочел,И, одинок, самолюбив и зол,Остался он с своей постылой волей.Но что в ней? В сердце – холод смерти. СветЛюбви погас, и в жизни смысла нет.
<p>XVI</p> Был вечер. Полон грустными мечтами,За книгой у камина он сидел,Вдруг дверь открылась: Климов! Он влетел,Обняв его, холодными усамиК щеке прижался, хохотал, шумел.«Ну, как живется, милый мой философ?»И предлагал он тысячи вопросов.
<p>ХVII</p> «Да ты не знаешь горя моего:Из школы выгнали. За что, – спроси-ка!За вредные идеи!.. Каково?Уж кажется старался никогоНе обижать... Все это глупо, дико...………………………………………………………………………………
<p>XVIII, XIX</p> Голубчик, жаль, до слез мне жаль ребят:Ведь дело-то пошло у нас на лад!..Работа славная! Но нет нам ходу,Пока в деревне кулаки царят.Со всей любовью искренней к народу,С образованьем, с жаждою трудаКому теперь я нужен? Ну, куда,
<p>ХХ</p> Скажи, куда прикажешь деться?..» Много,Он в этом духе говорил. ПотомРасспрашивал Сережу обо всемС участьем, с нежной, дружеской тревогой.Тот рассказал, как ездил он в Боржом.Он, впрочем, говорил довольно мало,С улыбкою небрежной и усталой.
<p>XX</p> «Признайся-ка, Сережа, ты влюблен?..» —«Помилуй, что за вздор!..» – и с лицемернойБеспечностью он отрицал. – «Смущен...Ага, краснеешь, – значит, это верно!..Уж вижу по глазам...» – Был удивленСергей. Один оставшись: «Неужели, —Он думал, – Климов прав?.. Так, – в самом деле! —
<p>XXII</p> И сердце в нем забилось. – Боже мой,Зачем, зачем, все эти муки, бремяТоски и лжи?.. Что сделал я с собой?...Ах, Вера!..» – Слезы хлынули волной,Душа смягчилась. «Да, люблю, все времяЛюбил родную, бедную мою,И как я думать мог, что не люблю!..»
<p>ХХIII</p> Увы! любовь сомнение затмило.Так в комнате луна царить в ночи;Внесут огонь, и месяц от свечиПомеркнет вдруг; уносят – с прежней силойСияют вновь стыдливые лучи:В нас ложный свет рассудка чувство губит;Любовь, как месяц, тихий сумрак любит.
<p>XXIV</p> Он Вере написал. Теперь тоскаЕму почти отрадна и легка, —Надеждой робкою она согрета.И пишет вновь дрожащая рукаСлова любви; он молит, ждет ответа,Двух строк, хотя б упрека, и не леньЕму на почту бегать каждый день.
<p>XXV</p> Закрыв глаза, он шорох платья слышитИ милый, нежный голос. Чуть звонок,В прихожую летит он на порог:«Не почтальон ли?» Пятый раз ей пишет, —Ответа нет. Он больше ждать не мог...В душе росло безумное волненье —То детский страх, то радость, то мученье.
<p>XXVI</p> Он старое письмо хранил. В тоске —То был последний луч его надежды.В записке Веры, в желтом лоскутке,Как в бедном увядающем цветке,Был слабый аромат ее одежды,Ее духов; и весь он трепетал,Когда тот запах с жадностью вдыхал.
<p>ХХVII</p> Ответа нет как нет. Ужель не будет?Ужель захочет Вера отомститьИ оттолкнет его? Ужель забудет?Забыть нельзя... А он... ведь мог забыть!..О, только бы позволила любитьБезмолвно, трепетно. Во мраке ночиОн видит чьи-то горестные очи,
<p>XXVIII</p> И все над ним летают в тишинеКакие-то мучительные звуки:«Сережа, я больна... скорей ко мне!..»Она зовет, протягивает руки, —Он это знает, чувствует во сне...В слезах проснется, смотрит: тьма ночная.И он один, и мучит мысль иная:
<p>XXIX</p> «Что, если Вера вовсе не больна,И даже весела, и все забыла?Приеду я некстати, и онаПромолвит мне, досадою полна:«Ведь я писала вам, что разлюбила!..»«От этих дум сошел бы он с ума,Когда б, бедняга, наконец письма
<p>ХХХ</p> Не получил. Писала мать из Крыма:Опасно Верочка больна. ВрачейПугает грусть ее. НеобъяснимаБолезнь; и мать просила, чтоб СергейПриехал к ним, хоть на немного дней.Он понял все: от горя умирая,Она рвала все письма, не читая —
<p>XXXI</p> Из гордости!.. И вот три дня подрядСергей на поезде курьерском скачет.И по ночам, когда в вагон спять,Он, на диване прикорнув, объятБезвыходной тоской, тихонько плачет.Очнувшись вдруг в возке на лошадях,В унылых севастопольских степях,
<p>ХХХII</p> Он видит: мечется седая вьюга.Но только что чрез горный перевалБайдарские ворота миновал, —Пахнуло теплое дыханье юга;В воротах снежный прах еще летал,А там, у моря, солнце уж пригрелоПодснежник трепетный с головкой белой.
<p>XXXIII</p> Весна! И он взглянул с обрыва вниз:Там лавр, олива, стройный кипарис,И тихо плещет море голубое,И под январским солнцем вознеслисьДворцы Алупки в сладостном покое,Внимая вечно ропщущим волнам,И наш герой подумал: «Вера там!»
<p>XXXIV</p> Над морем, в темной роще – домик белый...Он – на крыльцо. Еще в последний разПомедлил: «Неужель теперь, тотчас?..»И сердце сжалось. В дверь рукой несмелойСтучит; вошел, не поднимая глаз...В прихожей – мать. Пред ней, как виноватый,Сергей стоял, смущением объятый...
<p>XXXV</p> Потом он только помнит чей-то ликВ подушке... свет сквозь спущенные шторы,Лекарства душный запах... слабый крик:«Сережа!..» – счастьем вспыхнувшие взоры...«Она!..» – узнал он, бросился, приник...«Голубчик!..» – голову ему рукамиОбняв, как мать, прижавшись к ней губами,
<p>XXXVI</p> Шептала Вера: «О, побудь со мноюВот так, еще минутку, бедный мой,Хороший мальчик!..» – и его жалела, —Простила все и волосы рукойТихонько гладила... но ослабела,Сомкнулись очи, замерли слова,Упала на подушки голова.
<p>ХХХVII</p> В ее чертах искал он Веры прежней...Все, все, что было с ней, он понял вдруг,Прочел всю повесть гордых, тайных мук...Чем дольше смотрит он, тем безнадежнейЕго тоска. Из жалких, слабых рукОна его руки не выпускала:«Теперь мне так легко, легко!.. Я знала,
<p>XXXVIII</p> Что ты придешь когда-нибудь ко мне...Все время я томилась одиноко,Как будто в темной, страшной глубине,Где холодно и душно, как на днеПруда... а ты был там, где солнце... так далеко;Но первый луч мне в сердце горячоПроник, и хочется еще, еще...
<p>XXXIX</p> О, разве мог покинуть ты родную?!Ты – мой. Одна я в жизни у тебя,Не выдумаешь деточку другую,Как ни старайся!.. Прежде для себяЛюбило сердце, мучилось, любя;Теперь ты мне, как я сама, – и силаЛюбви навеки гордость победила...»
<p>ХL</p> Они твердят: «Люблю», душой, умомВсе глубже, глубже входят в это слово,Уж больше, кажется, нельзя, – потомНежданный смысл в нем открывают снова,Опять «люблю», хотят исчезнуть в нем,И чувству нет границ, и манят безднойСлова любви, как тайны ночи звездной.
<p>XLI</p> А дни проходят. Миндали в садахПокрылись цветом розовым. В горахРастаял снег. Больная солнцу рада.Надежда робко светится в очах:Так вспыхивает бледная лампадаПред тем, чтобы потухнут в вечной мгле.Зазеленели травы на Яйле,
<p>XLII</p> Дымились тучи на скалах Ай-Петри.В сыром овраге желтый анемонУж распустился, воздух напоенВесной, и запах моря – в теплом ветре.Перенесли больную на балкон.Она за белым парусом следилаВдали... Потом, вздохнув, чело склонила:
<p>ХLIII</p> «Как хочется мне жить!..» Сергей цветовПринес, и Вера с жадностью дышалаБлагоуханьем свежих лепестковИ прятала лицо в них, и шептала:«Как хорошо!..» Он плакать был готов:Бескровный лик ее так худ и жалокСреди росой обрызганных фиалок.
<p>XLIV</p> Однажды у окна они вдвоемСидели в тихий вечер. ОгонькомДрожал маяк на темном Ай-Тодоре,И в лунном свете, мягком, золотом,Едва дышало трепетное море,И лишь одна горела над землейЗвезда, непобежденная луной.
<p>XLV</p> Он ей шептал: «Нам больше слов не надо.То вечное, что светится в лучахДалеких звезд – и у тебя в очахГорит и веет в душу мне отрадой,Блаженства нет вне нас, оно – в сердцах,Нельзя достичь его, понять лишь можно, —Все остальное призрачно и ложно.
<p>XLVI</p> Бывало, в детстве молишься порой,И вдруг, о чем молился, позабудешь,Лишь чувствуешь младенческой душой,Что близко Бог, что Боженька с тобой,Вот тут, сейчас, и если добрым будешь,Он не уйдет: так и теперь – в моейДуше покой и счастье детских дней»...
<p>XLVII</p> Они умолкли. Тишина царила.И только сердце билось; и за них,О чем они молчали, говорилаПрирода вечным шумом волн морских,Мерцаньем звезд... И Божий мир затих,Чтобы внимать, как там в ночном просторе,Про их любовь немолчно пело море.XLVIII«Прошу тебя, Сережа, об одном, —Однажды, подозвав его с улыбкой,Она сказала, – помни, я во всемСама виновна. Не считай ошибкойТого, что было, и себя ни в чемНе обвиняй: я писем не читала, —Из гордости любовь я заглушала.
<p>XLIX</p> Во мне самой – причина мук и зла,Твоя любовь лишь счастье мне дала;Я снова бы как прежде полюбила,И если б прошлое вернуть могла,Я ничего бы в нем не изменила.О, что бы ни случилось, знай, Сергей,Что нет раскаянья в душе моей!..
<p>L</p> Я испытала радостей так много,И каждый взор твой в прошлом сердцу мил;Я не хотела б, чтоб меня любилТы по-другому, – нет!.. Прошу у Бога,Чтоб Он тебя за все вознаградил, —За все, что ты мне дал, – и вечно, всюдуТвою любовь благословлять я буду!»
<p>LI</p> Увы! то был последний разговор,И ей все хуже делалось с тех пор.Предчувствуя, что уж близка могила,Вперив на друга долгий, долгий взор,Больная ничего не говорила,Как будто с ним прощалась, и поройКачал в тревоге доктор головой.
<p>LII</p> Меж тем вставало в памяти СергеяВсе прошлое; он позабыть не мог,Как был тщеславен, мелочен, жесток,Как сам разрушил счастье, не жалея.Припоминал он звонкий голосокИ смех ее, и блещущие глазки,И нежность первой, трогательной ласки,
<p>LIII</p> Боржомский парк, любимую скамью,В сосновой роще милую тропинку...Давно, давно... то было, как в раю!..Чтоб искупить одну ее слезинку,Чтоб видеть Веру прежнюю свою,Он отдал бы всю жизнь. Но нет возврата!..И вечной тьмой душа его объята.
<p>LIV</p> Он раз проснулся ночью. Отчего —И сам не знал; как будто до негоКоснулось что-то. В комнате соседнейВсе замерло... Не слышно ничего...Но сердцем понял он, что час последнийБыл близок... К Bеpе бросился: онаЛежала неподвижна и бледна.
<p>LV</p> Он увидал, что больше нет надежды.Чуть слышался дыханья слабый звук,И тихо, тихо приподнялись вежды;В очах – не смутный бред, не ужас мук, —В них мысль, почти сознательный испуг...Тихонько мать заплакала... сиделкаПерекрестилась... Часовая стрелка
<p>LVI</p> Показывала три... и за стенойСверчок был слышен в тишине ночной.Вдруг Вера прошептала: «Там... смотрите!Вот там... все ближе, ближе... Боже мой!..Ко мне, Сережа, мама... защитите!..»И, задыхаясь, думает СергейИ просит Бога: «Только б поскорей!»
<p>LVII</p> Он на колени стал, изнемогая.Мать подошла, и, полная тоской,Вся бледная, но тихая, простая,Она его жалеет: «Бедный мойСережа!» – гладит волосы рукойИ плачет с ним, и он, внимая звукуПростых речей, целует эту руку.
<p>LVIII</p> К рассвету Вере стало легче. СтрахСовсем исчез. Но не было в чертахУж ничего земного: в них другое —Великое, спокойное, чужое.Он отблеска любви искал в очах;Она смотрела пристально, глубоко,Но как-то странно, словно издалёка.
<p>LIX</p> С восходом солнца Вера умерла,Все так же безмятежна и светла;Когда прильнул дрожащими губамиСережа к бледной ручке со слезами,Уж холодна, как лед, она была...Ее в уста целуя на прощанье,Тихонько мать сказала: «До свиданья».
<p>LX</p> Он выбежал из комнаты... Меж скалВолна, не находя себе приюта,Шумела и металась. Он не знал,Что с ним и где он... Разум потухал...Порой хотелось отомстить кому-тоИ громко, громко закричать, проклястьКакую-то бессмысленную власть,
<p>LXI</p> Людей гнетущую... Он думал: «Боже,Ведь я люблю, люблю еще сильней!..О, где она?.. Люблю кого?.. Кого же?..»Что нет ее, не мог понять Сергей, —Так чувствовал он связь живую с ней.Он углублялся в скорбь, ее измеритьХотел умом, но в смерть не мог поверить,
<p>LХII</p> Не мог... и даже мысль, что Веры нет,В сознанье не входила... Мягкий светУпал из туч разорванных на море,И море небу ясному в ответЗатрепетало, засмеялось... ГореЗатихло в нем. Он вдруг отдался весьНахлынувшему чувству: «Bера здесь!»
<p>LXIII</p> Не в душной, темной комнате, а в лонеПрироды вечной, в шорохе листа,В лучах, в дыханье ветра, в небосклонеДуша ее незримо разлита,Как мысль, как свет, как жизнь и красота!Его любовь росла, росла без меры,И все ясней, понятней близость Веры.
<p>LXIV</p> И каждый луч, и каждая струя,И каждый вздох волны, былинки трепет, —Все, все слилось в один любовный лепет,В одну живую ласку: «Это – я,Всегда с тобою деточка твоя!..»Он отвечал, от счастия рыдая:«Я слышу, слышу, милая, родная!»
<p>LХV</p> Что было с ним, он сам понять не мог.Перед лицом пустыни молчаливой,Меж скал, у волн шумящих, одинок,Колена преклонил он на песок,Подняв сквозь слезы к небу взор счастливый.«Отец небесный мой…» – шептал СергейЗабытую молитву детских дней.
<p>LXVI</p> Она – в гробу. Вокруг цветы живые.Открыты окна: падают лучиВесенние на ризы золотые,На дым кадил, на серебро парчи...И тускло пламя восковой свечи.А голубое море ярко блещет,Смеется, дышит, пеной волн трепещет.
<p>LXVII</p> Среди подснежников, фиалок, роз,Как будто спит она... и прядь волосКолеблет ветерок... и слышно пенье:«Рабу усопшую прими в селеньяБлаженные, Господь, где нет ни слез,Ни воздыханья, ни земной печали…»Слова святые радостью звучали
<p>LXVIII</p> И прямо к небу уносился дымКадил звенящих, легкий и прозрачный.Сергей взглянул, – она была пред ним,Как будто пред избранником своимНевеста юная в одежде брачной.И с ней тогда он заключил союзНенарушимых клятв и вечных уз...
<p>LXIX</p> И сделалась любовь великой силой,Всю жизнь согрела теплотой своей, —Он чувствовал, что не изменит ей.И многому страданье научило:Он стал сердечней, проще и добрей.Урок судьбы прошел ему недаром, —Сергей под первым жизненным ударом
<p>LХХ</p> Окреп душой. И Вера с ним была —Всегда, везде, ревниво берегла,Как будто бы следила нежным взором.И с милой тенью связан договором,Сергей не смел, не мог бы сделать зла,Мучительно боясь ее обидеть,Немой укор в очах ее увидеть.
<p>LXXI</p> В большой аудитории шумитТолпа студентов... Сквозь морозный инейДерев развесистых в окно глядитС далекою звездою вечер синий.Уж с легким шумом в лампах газ горит...Вошел профессор молодой – и волныТолпы затихли... Все вниманья полны.
<p>LХХII</p> Он говорил, – и речь его лиласьС волнующей сердца свободной силой,Как будто бы меж ними родиласьГлубокая, невидимая связь, —Он знал, что слово каждое входилоВ их душу молодую глубоко.Ему немного страшно, но легко.
<p>LXXIII</p> И бесконечно радостно, и ново...Ты в нем героя повести моейУзнал, читатель. Обаяньем словаЛишь потому в толпе царит Сергей,Что сам был молод, сердцем близок ей.Он чувствовал с улыбкой гордой, смелой,Что делал доброе, святое дело.
<p>LXXIV</p> Но не видал он, радостью объят,Как там в окно из синевы глубокойУпал сквозь иней луч звезды далекой:Он был похож на благодарный взгляд,Когда в нем слезы нежности дрожат, —Мерцающий из бесконечной далиИ полный тихой, сладостной печали.
<p>LXXV</p> Рогожей крытый, маленький возокТащился в снежных тундрах под метелью...Сидел в нем Климов. В дальний уголокСибири едет он все с той же целью —Узнать народ; как прежде, одинок,Он странствовал в деревню из деревни,Ночуя в юрте у якут, в харчевне
<p>LXXVI</p> Или в избе, – при свете ночникаОн слушает рассказы ямщика,Мотивы заунывных русских песенИль разговор о Боге старика...И если матерьял был интересен,Торжествовал исследователь наш,И в книжке быстро бегал карандаш.
<p>LХХVII</p> Он счастлив был, как птица на свободе.Родную землю всей душой любилЗа то, что дремлет в ней так много сил;И как Сергей в науке, он – в народеУспокоенье сердцу находил.Был каждый прав в своем любимом деле,И оба шли к одной великой цели.
<p>LXXVIII</p> Бог помочь всем, кто в наш жестокий векЖелает блага искренне отчизне,В ком навсегда не умер человек,Кто ищет новой меры, новой жизни,Кто не изменит родине вовек!Привет мой всем, кто страстно жаждет Бога,В ком не затихла совести тревога!
<p>LXXIX</p> Пусть к вам летит простая песнь моя,Безвестные, далекие друзья!Мы все полны одним негодованьем,Одной любовью и одним страданьем.Нас, братья, много: мы – одна семья,Мы одного мучительно желаем,Мы вместе плачем над родимым краем.
<p>LХХХ</p> Там, на прибрежье теплых синих волн,Вблизи часовни ветхой над аулом,Откуда виден в море дальний челн,Где ароматный, свежий воздух полнЗеленых сосен бесконечным гулом,Есть одинокая могила. В нейУснула та, кого любил Сергей.
<p>LXXXI</p> Кругом покой и тишина: лишь пчелыВ цветах шиповника гудят весной;О чем-то детском шепчет ключ веселый...Как реквием таинственный, поройЗдесь слышен моря вечного прибой.И радостна, тиха ее могила:Она была любима и любила.

1890

<p>Песни и легенды</p>
<p>Пророк Исайя</p> Господь мне говорит: «Довольно Я смотрел,Как над свободою глумились лицемеры,Как человек ярмо позорное терпел:Не от вина, не от сикеры —Он от страданий опьянел.Князья народу говорили:«Пади пред нами ниц!» и он лежал в пыли,Они, смеясь, ему на шею наступили,И по хребту его властители прошли.Но Я приду, Я покараюТого, кто слабого гнетет.Князья Ваала, как помет,Я ваши трупы разбросаю!Вы все передо Мной рассеетесь, как прах.Что для Меня ваш скиптр надменный!Вы – капля из ведра, пылинка на весахУ Повелителя вселенной!Земля о мщенье вопиет.И ни корона, ни порфира —Ничто от казни не спасет,Когда тяжелая секираНа корень дерева падет.О, скоро Я войду, войду в мое точило,Чтоб гроздья спелые ногами растоптать,И в ярости князей и сильных попирать,Чтоб кровь их алая Мне ризы омочила,Я царства разобью, как глиняный сосуд,И пышные дворцы крапивой порастут.И поселится змеей в покинутых чертогах,Там будет выть шакал и страус яйца класть,И вырастет ковыль на мраморных порогах:Так пред лицом Моим падет земная власть!Утешься, Мой народ, Мой первенец любимый,Как мать свое, дитя не может разлюбить,Тебя, измученный, гонимый,Я не могу покинуть и забыть.Я внял смиренному моленью,Я вас от огненных лучейПокрою скинией Моей,Покрою сладостною тенью.Мое святилище – не в дальних небесах,А здесь – в душе твоей, скорбями удрученной,И одинокой, и смущенной,В смиренных и простых, но любящих сердцах.Как нежная голубка осеняетНеоперившихся птенцов,Моя десница покрываетБольных, и нищих, и рабов.Она спасет их от ненастьяИ напитает от сосцовНеиссякаемого счастья.Мир, мир Моей земле!.. Кропите, небеса,Отраду тихую весеннего покоя.Я к вам сойду, как дождь, как светлая росаСреди полуденного зноя».

1887

<p>Небо и море</p> Небо когда-то в печальную землю влюбилось,С негою страстной в объятья земли опустилось...Стали с тех пор небеса океаном безбрежным,Вечным, как небо, – как сердце людское, мятежным.Любит он землю и берег холодный целует,Но и о звездах, о звездах родимых тоскует...Хочет о небе забыть океан и не может:Скорбь о родных небесах его вечно тревожит.Вот отчего он порою к ним рвется в объятья,Мечется, стонет, земле посылает проклятья...Тщетно! Вернется к ней море и, полное ласки,Будет ей вновь лепетать непонятные сказки.Мало небес ему, мир ему кажется тесным,Вечно земное в груди его спорит с небесным!

1889

<p>У моря</p> Сквозь тучи солнце жжет, и душно пред грозой.Тяжелый запах трав серебряно-зеленыхСмешался в воздухе со свежестью морской,С дыханьем волн соленых.И шепчет грозные, невнятные словаСердитый вал, с гранитом споря...Зловещей бледностью покрылась синеваРазгневанного моря.О мощный Океан, прекрасен и угрюм,Как плач непонятый великого поэта, —Останется навек твой беспредельный шумВопросом без ответа!

1889

<p>На южном берегу крыма</p> Немая вилла спит под пенье волн мятежных...Здесь грустью дышит все – и небо, и земля,И сень плакучих ив, и маргариток нежныхБезмолвные поля...Сквозь сон журчат струи в тени кустов лавровых,И стаи пчел гудят в заросших цветниках,И острый кипарис над кущей роз пунцовыхЧернеет в небесах...Зато, незримые, цветут пышнее розы,Таинственнее льет фонтан в тени ветвейНевидимые слезы,И плачет соловей...Его уже давно, давно никто не слышит,И окна ставнями закрыты много лет...Меж тем как все кругом глубоким счастьем дышит, —Счастливых нет!Зато в тени аллей живет воспоминаньеИ сладостная грусть умчавшихся годов, —Как чайной розы теплое дыханье,Как музыка валов...

1889, Мисгор

<p>Монах <emphasis>Легенда</emphasis></p> Над Новым Заветом склонился монах молодой,Он полон святой, бесконечной отрады;На древнем пергаменте с тихой зарейСливается отблеск лампады;И тусклые, желтые грани стеклаВ готических окнах денница зажгла.Прочел он то место, где пишет в послании Павел:«Как день перед Господом – тысячи лет!» —И Новый ЗаветВ раздумье оставилСмущенный монах, и, сомненьем объят,Печальный идет он из кельи, не видит, не слышит,Как утро в лицо ему дышит,Как свеж монастырский запущенный сад.Но вдруг, как из рая, послышалось чудное пеньеКакой-то неведомой птицы в росистых кустах —И в сладких мечтахЗабыл он сомненье,Забыл он себя и людей.Он слушает жадно, не может наслушаться вволю,Все дальше и дальше, по роще и полюИдет он за ней.Той песней вполне не успел он еще насладиться,Когда уж заметил, что – поздно, что с темных небесВечерние росы упали на долы, на лес,Пора в монастырь возвратиться.Подходит он к саду, глядит – и не верит очам:Не те уже башни, не те уже стены, и гущеДеревьев зеленые кущи.Стучится в ворота. «Кто там?» —Привратник глядит на него изумленный.Он видит – все чуждо и ново кругом,Из братьев-монахов никто не знаком...И в трапезу робко вступил он, смущенный.«Откуда ты, странник?» – «Я брат ваш!» – «Тебя никогдаНикто здесь не видел»... Он годы свои называет —Те юные годы умчались давно без следа...Седая, как лунь, бородаНа грудь упадает.Тогда из-за трапезы всталИгумен; толпа расступилась пред ним молчаливо,Он кипу пергаментов пыльных достал из архиваИ долго искал...И в хронике древней они прочиталиО том, как однажды поутру веснойПошел из обители в поле монах молодой...Без вести пропал он, и больше его не видали...С тех пор три столетья прошло...Он слушал – и тенью печалиПокрылось чело.«Увы! три столетья... о, птичка, певунья лесная!Казалось – на миг, на один только мигЗабылся я, песне твоей сладкозвучной внимая —Века пролетели минутой!» – и, очи смежая,Промолвил он: «Вечность я понял!» – главою поникИ тихо скончался старик.

<1889>

<p>Имогена Средневековая легенда</p> «Лютой казни ты достоин...Как до выси небосклона, —Далеко оруженосцу —До наследницы барона!Но в любви к тебе призналасьИмогена, – я прощаю;Божий суд великодушноВам обоим предлагаю.Ты возьмешь ее на плечи,По скалам и по стремнинеТы пойдешь с бесценной ношейКо кресту на той вершине.Путь не легок: поскользнешься —Смерть обоим... Если ж с неюДо креста дойдешь, – навекиБудет дочь моя твоею.Что ж, согласен?» – «Да». – «До завтра».Грозный час настал. СобраньеЖдет, окованное страхом,Рокового испытанья.Сам барон мрачнее ночи.Опустил угрюмо вежды;Только те, кто любят, полныЧудной силы и надежды.И с отвагой, и с любовью,Он берет ее на плечи,И она ему, краснея,Шепчет ласковые речи...Вот сигнал, – по дикой кручеОн идет... Пред ними бездна...Но в очах его отвага,С милой смерть ему любезна.Из-под ног сорвался камень, —Он дрожит, изнемогает...Но так нежно ИмогенаКудри милого ласкает.И в очах блеснуло счастье,И легко над страшной кручейОн прошел каким-то чудом,Безмятежный и могучий.А над ним она, в лазури,С золотыми волосами,В белом платье – словно ангелС белоснежными крылами.Но таков удел наш горький:Кто нам дорог, кто нас любит, —Обнимая, вместе в безднуУвлекает нас и губит.С каждым шагом все тяжелеДавит ноша, и, склоняясь:«Тяжко мне, я умираю…» —Прошептал он, задыхаясь...Но она взглянула в очиИ «люблю» ему сказала,И безумная отвагаВ гордом взоре заблистала.Вся – надежда, вся – молитва,Имогена, в страстной муке,Чтобы легче быть – высокоПодымает к небу руки...Вот и крест... Еще мгновенье —И достиг он цели... Бледный,Пал он с ношей драгоценной,И раздался крик победный:«Ты моя, моя навеки!»«Поскорей разнять их!» – грозноЗакричал барон... Со свитойОн примчался – было поздно...Слишком крепко ИмогенаОбвила его руками...На лице – покой и счастье,И уста слились с устами.«Что ж вы медлите? СкорееРазлучить их!» Но стоялиВсе, поникнув головою,Полны страха и печали.Лишь один ответил робко:«Никакая власть и силаРазделить, барон, не можетТо, что смерть соединила…»

1889

<p>Смех богов</p> Легок, светел, как блаженныйОлимпийский смех богов,Многошумный, неизменныйСмех бесчисленных валов!Страшен был их гимн победныйВ бурной тьме, когда по нимОдиссей, скиталец бедный,Мчался, ужасом томим.И, покрытый черной тиной,Как обломок корабля,Царь был выброшен пучиной,Нелюдимая земля, —На пески твоей пустыни,И среди холодных скалС благодарностью АфинеОн молитвы воссылал...В Привиденье веры полный,Ты не видишь, Одиссей,Как смеются эти волныНад молитвою твоей.Многошумный, неизменныйСмех бесчисленных валов —Легок, светел, как блаженныйОлимпийский смех богов.

1889, на Черном море

<p>Гимн красоте</p> Слава, Киприда, тебе, —Нам – в беспощадной борьбеЖизнь красотой озарившая,Пеной рожденная,Mиp победившая,Непобежденная!Из волны зеленой вышла ты, стыдливая,И воздушна, как мечта,Тела юного сверкала наготаГорделивая!Укротительница бурь,Улеглась у ног твоих стихия злобная, —Нектару подобная,Вкруг тебя кипела, искрилась лазурь...Как от розы – благовоние, —Так от тела твоегоВеет силы торжество,Счастье и гapмония!..Все ты наполняешь, волны и эфир,И как пахарь в ниву – семена несметные,Ты бросаешь в мирСолнца искрометные!..Ступишь – пред тобою хаос усмиряется,Взглянешь – и ликует вся земная тварь,Сам Тучегонитель, Громовержец-царьПред тобой склоняется...Все тебе подвластно, все – земля и твердь;Ты одной улыбкой нежною,БезмятежноюПобеждаешь Смерть!Слава, Киприда, тебе, —Нам в беспощадной борьбеЖизнь красотой озарившая,Пеной рожденная,Мир победившая,Непобежденная!..

1889, на Черном море

<p>Одиночество</p> Поверь мне: люди не поймутТвоей души до дна!..Как полон влагою сосуд, —Она тоской полна.Когда ты с другом плачешь, – знай —Сумеешь, может быть,Лишь две-три капли через крайТой чаши перелить.Но вечно дремлет в тишинеВдали от всех друзей, —Что там, на дне, на самом днеБольной души твоей.Чужое сердце – мир чужой, —И нет к нему пути!В него и любящей душойНе можем мы войти.И что-то есть, что глубокоГорит в твоих глазах,И от меня – так далеко, —Как звезды в небесах...В своей тюрьме, – в себе самом —Ты, бедный человек,В любви, и в дружбе, и во всемОдин, один навек!..

1890

<p>Христос, ангелы и душа</p> <p><emphasis>Мистерия XIII века</emphasis></p>
<p>I</p>

Ангелы

Как нищий с сумкой бедной,Куда идешь, Христос,Ты горестный и бледный,Один в юдоли слез?

Христос

Иду я в мир унылыйК возлюбленной моей,Назвав невестой милой,Я сердце отдал ей.Она меня любила,Но, клятвы не храня,Невеста изменила,Покинула меня.И все о ней тоскую,И все ее люблю,Люблю я дщерь земнуюИзбранницу мою.Я дал ей дух свободный,Ее одну любя,Я сделал благородной,Похожей на себя.Я дал ей плоть в рабыниИ волю для борьбы,Она же стала нынеРабой своей рабы.Она – во власти тела,И, Господа забыв,Дары мои презрела,Отвергла мой призыв

Ангелы

Но той, кто всех дороже,Кого ты так любил,Сказать ли нам, о Боже,Что ты ее простил?

Христос

Скорей несите вестиВозлюбленной моей,Что я простил невесте,Что я грущу о ней!Зачем же длить разлуку?Скажите, чтоб пришла,Чтоб милого на муку,На смерть не обрекла.И брачные одеждыЯ возвращу ей вновь, —И все мои надежды,И всю мою любовь!
<p>II</p>

Ангелы

Душа в оковах телаИ смерти, и греха,Ты Господа презрела,Отвергла Жениха.Поднять не смеешь вежды,Не можешь встать с земли,Разорваны одежды,Чело твое – в пыли.

Душа

Изгнанницею раяЖиву я во грехе,Скорбя и вспоминаяО милом Женихе.И тщетно, умираяВ пороке и во зле,Покинутого раяИщу я на земле.

Ангелы

Омой слезами очи,С надеждой подымись,Скорей из мрака ночиТы к Господу вернись.Тебя Он примет снова,Забудь печаль и страх,Не скажет Он ни слова,Не вспомнить о грехах.

Душа

О где же Он?.. ДалекоОт Бога моего,Я плачу одиноко,Умру я без Него...Скажите мне, скажите,Видал ли кто-нибудь,Где Милый, укажитеК Возлюбленному путь!

Ангелы

Мы видели: распятый,Один на высотеГолгофы, тьмой объятой,Страдал Он на кресте.В тоске изнемогая,Но все еще любя,Спаситель, умирая,Молился за тебя...

Душа

Я плакать буду вечно.За мир Он пролил кровь,Любил так бесконечноИ умер за любовь!..В любви – какая сила!..Любовь, о для чего,Безумная, убилаТы Бога моего?

1890

<p>«Томимый грустью непонятной...»</p> Томимый грустью непонятной,Всегда чужой в толпе людей,Лишь там, в природе благодатной,Я сердцем чище и добрей.Мне счастья, Господи, не надо!Но я пришел, чтоб здесь дышатьТвоих лесов живой прохладойИ листьям шепчущим внимать.Пусть росы падают на землюСлезами чистыми зари...Твоим глаголам, Боже, внемлю:Открыто сердце, – говори!

1890

<p>«Что ты можешь? В безумной борьбе...»</p> Что ты можешь? В безумной борьбеЧеловек не достигнет свободы:Покорись же, о дух мой, судьбеИ неведомым силам природы!Если надо, – смирись и живи:Об одном только помни, страдая, —Ненадолго – страданья твои,Ненадолго – и радость земная.Если надо – покорно вернись,Умирая, к небесной отчизне,И у смерти, у жизни учись —Не бояться ни смерти, ни жизни!

<1891>

<p>Волны</p> О, если б жить, как вы живете, волны,Свободные, бесстрастие храня,И холодом, и вечным блеском полны!..Неправда ль, вы – счастливее меня?Не знаете, что счастье – ненадолго...На вольную, холодную красуГляжу с тоской: всю жизнь любви и долгаСвятую цепь покорно я несу.Зачем ваш смех так радостен и молод?Зачем я цепь тяжелую несу?О, дайте мне невозмутимый холодИ вольный смех, и вечную красу!..Смирение!.. Как трудно жить под игом!Уйти бы к вам и с вами отдохнуть,И лишь одним, одним упиться мигом,Потом навек безропотно уснуть!..Ни женщине, ни Богу, ни отчизне,О, никому отчета не давать,И только жить для радости, для жизниИ в пене брызг на солнце умирать!..Но нет во мне глубокого бесстрастья:И родину, и Бога я люблю,Люблю мою любовь, во имя счастьяВсе горькое покорно я терплю.Мне страшен долг, любовь моя тревожна.Чтоб вольно жить – увы! – я слишком слаб...О, неужель свобода невозможна,И человек до самой смерти – раб?

<1891>

<p>«Он про любовь ей говорил...»</p> Он про любовь ей говорил,Любви покорный, полный горя,А вольный ветер приносилВо мраке свежий запах моря.И там, в прозрачной глубине,У самых ног меж струек звонкихВиднелись камни при лунеИ листья водорослей тонких.И в глубине, и в небесах —Все чисто, вечно и спокойно...И только страсть в его словахБыла томительной и знойной.Не внемля, смотрит, как лунаПесок подводный озаряет,И молча думает она:«Зачем он любит и страдает?Земной любви, земной мечтыОн раб: душою несвободнойНе понимает красотыСпокойной, вечной и холодной.Зачем не хочет он дышатьМорской, полночною прохладой?Зачем нельзя ему сказать,Что никого любить не надо?»Она с улыбкой смотрит вдаль...Он молит жалости напрасно,Он плачет... Но его не жаль,Она внимает безучастно:Она, как ветер и волна,Без гнева и без страсти губит.Душа в ней тайною полна,И сердце никого не любит.

<1891>

<p>Рим</p> Кто тебя создал, о Рим? Гений народной свободы!Если бы смертный, навек выю под игом склонив,В сердце своем потушил вечный огонь Прометея,Если бы в мире везде дух человеческий пал, —Здесь возопили бы древнего Рима священные камни:«Смертный, бессмертен твой дух; равен богам человек!»

1891, Рим

<p>Пантеон</p> Путник с печального Севера к вам, Олимпийские боги,Сладостным страхом объят, в древний вхожу Пантеон.Дух ваш, о люди, лишь здесь спорит в величье с богами!Где же бессмертные, где – Рима всемирный Олимп?Ныне кругом запустение, ныне царит в ПантеонеДревнему сонму богов чуждый, неведомый Бог!Вот Он распятый, пронзенный гвоздями, в короне терновой.Мука – в бескровном лице, в кротких очах Его – смерть.Знаю, о боги блаженные, мука для вас ненавистна.Вы отвернулись, рукой очи в смятенье закрыв.Вы улетаете прочь, Олимпийские светлые тени!..О, подождите, молю! Видите: это – мой Брат,Этой – мой Бог!.. Перед Ним я невольно склоняю колени...Радостно муку и смерть принял Благой за меня...Верю в Тебя, о Господь, дай мне отречься от жизни,Дай мне во имя любви вместе с Тобой умереть!..Я оглянулся назад: солнце, открытое небо...Льется из купола свет в древний языческий храм.В тихой лазури небес – нет ни мученья, ни смерти:Сладок нам солнечный свет, жизнь – драгоценнейший дар!..Где же ты, истина?.. В смерти, в небесной любви и страданьях,Или, о тени богов, в вашей земной красоте?Спорят в душе человека, как в этом божественном храме, —Вечная радость и жизнь, вечная тайна и смерть.

1891, Рим

<p>Будущий Рим</p> Рим – это мира единство: в республике древней – свободыСтрогий языческий дух объединял племена.Пала свобода, – и мудрые Кесари вечному РимуМыслью о благе людей вновь покорили весь мир.Пал императорский Рим, и во имя Всевышнего БогаВ храме великом Петра весь человеческий родЦерковь хотела собрать. Но, вслед за языческим Римом,Рим христианский погиб: вера потухла в сердцах.Ныне в развалинах древних мы, полные скорби, блуждаем.О, неужель не найдем веры такой, чтобы вновьОбъединить на земле все племена и народы?Где ты неведомый Бог, где ты, о будущий Рим?

1891

<p>Колизей</p> Вступаю при луне в арену Колизея.Полуразрушенный, великий и безмолвный,Неосвещенными громадами чернея,Он дремлет голубым, холодным светом полный.Здесь пахнет сыростью подземных галерей,Росы, могильных трав и мшистых кирпичей.Луна печальная покрылась облаками,Как духи прошлого, как светлые виденья,Они проносятся, с воздушными краямиНад царством тишины, и смерти, и забвенья.В дворце Калигулы заплакала сова...На камне шелестит могильная трава.Как будто бы скользят по месяцу не тучи,А тени бледные... сенаторские тоги...Проходят ликторы – суровы и могучи,Проходят консулы – задумчивы и строги...Не буря на полях к земле колосья гнет,Пред императором склоняется народ...И месяц выглянул, и тучи заблестели:Вот кроткий Антонин и Август величавый,Воинственный Троян и мудрый Марк Аврелий...В порфирах веющих, в мерцанье вечной славыГрядут, блаженные!.. И складки длинных риз —Подобны облакам... И тени смотрят внизНа семихолмный Рим. Но в Риме – смерть и тленье:Потухли алтари, и Форум спит глубоко,И в храме Юлиев колонна в отдаленьеОбломком мраморным белеет одиноко.И стонет в тишине полночная сова,На камне шелестит могильная трава...И взоры Кесарей омрачены тоскою.Скрывается луна, безмолвствует природа...Я вспоминаю Рим, и веет надо мноюНепобедимый дух великого народа!..Мне больно за себя, за родину мою...О Тени прошлого, пред вами я стою, —И горькой завистью душа моя томима!..И, обратив назад из бесконечной далиПечальный взор на Рим, они все мимо, мимоПроносятся, полны таинственной печали...И руки с жалобой я простираю к ним:О слава древних дней, о Рим, погибший Рим!..

1891

<p>Марк Аврелий</p> Века, разрушившие Рим,Тебя не тронув, пролетелиНад изваянием твоим,Бессмертный Марк Аврелий!В благословенной тишинеДоныне ты, как триумфатор,Сидишь на бронзовом коне,Философ-император.И в складках падает с плечаПростая риза, не порфира.И нет в руке его меча, —Он провозвестник мира.Невозмутим его покой,И все в нем просто и велико.Но веет грустью неземнойОт царственного лика.В тяжелый век он жил, как мы,Он жил во дни борьбы мятежной,И надвигающейся тьмы,И грусти безнадежной.Он знал: погибнет Рим отцов.Но пред толпой не лицемерил.Чем меньше верил он в богов, —Тем больше в правду верил.Владея миром, никогоОн даже словом не обидел,За Рим, не веря в торжество,Он умер и предвидел,Что Риму не воскреснуть вновь,Но отдал все, что было в жизни —Свою последнюю любовь,Последний вздох отчизне.В душе, правдивой и простой,Навеки чуждой ослепленья,Была не вера, а покойВеликого смиренья.Он, исполняя долг, страдалБез вдохновенья, без отрады,И за добро не ожидалИ не хотел награды.Теперь стоить он, одинок,Под голубыми небесамиНа Капитолии, как бог,И ясными очамиГлядит на будущее, вдаль:Он сбросил дольней жизни тягость.В лице – спокойная печальИ неземная благость.

1891, Рим

<p>Термы Каракаллы</p> Дремлют сумрачные залы,Зеленеет влажный мох,Слышен в термах КаракаллыВетра жалобного вздох.Меж аркад синеют тучи,Сохнет мертвый и колючийЛист терновника в пыли,Там, где прежде, в сладкой тени,Мозаичные ступениК баням мраморным вели;Где сенаторы-вельможи,Главы царственных семейИмператору на ложеПриводили дочерей;Жертвы слышалось стенаньеИ во мгле, как поцелуй,Сладкогласное журчаньеВ мрамор падающих струй;Где лукаво-благосклонный,Нежный лик склоняя вниз,Улыбался Адонис,Солнцем юга озаренный;Где смотрели с высоты,Как послушные рабыни,Олимпийские богиниВ обаянье красоты...А теперь пугают взглядыВ блеске солнечных лучейТолько пыльные громадыОбнаженных кирпичей.Все погибло невозвратно...Голубые небесаМеж развалин, – мне понятнаВаша вечная краса!Мир кругом, и рядом с тленьемСердцу кажется живой,Полной вечным вдохновеньемПесня птички полевой!..

1891, Рим

<p>Сорренто</p> О, Помпея далекая, рощи лимонные.Очертанья Beзувия легкие, чистые,В темнолистых поникших ветвях золотистые,Разогретые солнцем, плоды благовонные!..О Сорренто, великого моря дыханье, —Это все обаяниеВозвращает меня к моей первой любви...Не ревнуй и природу чужой не зови,И не бойся, что я предаюсь ее нежности,Что забуду тебя я в безбрежностиТихо спящего моря, вдали от людей,Что сравню с красотою мгновенной твоейКрасоту эту вечную...Милая, душу живую твоюЗдесь я в природе еще беззаветней люблю,Душу твою бесконечную!

1891

<p>Капри</p> Больше слов твоих ласковых, больше, чем все,Успокоили бедное сердце моеЭти волны, к страданьям моим равнодушные,И над радостным морем вдали,В золотистой пыли,Очертанья Капри воздушные!

1891

<p>Праздник св. Констанция</p> Меж седых утесов Капри,У залива голубого —Третий день веселый праздникВ честь Констанция Святого.Розы падают с балконов,Дети пляшут и хохочут,И счастливого народаВолны пестрые клокочут.Промелькнуло знамя Капри...И церковные напевыРаздаются над толпою,И в венках проходят девы.Словно ангелы, сияютБелизной одежд лилейной,И умолк, и расступилсяВесь народ благоговейно.Вот и сам Констанций в митреС высоты на чернь взирает,Как живой, и в блеске солнцаЛик серебряный мерцает.На носилках он, как идол,Восседает величаво,Словно кот – на солнце, жмурясь,Улыбается лукаво...Песни грянули, литавры,Грохот праздничных хлопушек...И в прибрежье диком эхоСкал отвесных громче пушек.И кругом – восторг безумный...Но в душе моей – тревога:Это праздник всенародный —В честь языческого бога.Где же дух Христовой церкви?Где смиренные молитвы?Вкруг Святого бомб гремящихВьется дым, как после битвы!..Хорошо, что здесь, на Капри,Не живу я за три века:Древним идолам – опасенДух свободный человека.Втайне думает Констанций,На меня взирая строго:«Хорошо бы сжечь безумцаНа костре во славу Бога!»………………………………Из лимонных рощ СоррентоСвежий ветер прилетает,И божественной улыбкойМоре вечное блистает.И кругом в ответ народуНа восторженные крикиВ самом сердце скал гранитныхСодрогнулся остров дикий...

1891, Капри

<p>Везувий</p> Глубоко тонуть ноги в теплом пепле,И ослепительно, как будто солнцемОзарена, желтеет сера. К безднеЯ подошел и в кратер заглянул:Горячий пар клубами вырывался...Послышались тяжелые удары,Подземный гром и гул, и клокотанье...Сверкнул огонь!..Привет тебе, о древний,Великий Хаос, Праотец вселенной!Я счастлив тем, что нет в душе смиреньяПеред тобой, слепая власть природы!..Меня стереть с лица земли ты можешь,Но все твое могущество – ничтоПеред одной непобедимой искрой,Назло богам зажженной ПрометеемВ моем свободном сердце!..Я здесь стою, никем не побежденный,И, к небесам подняв чело,Тебя ногами попираю,О древний Хаос, Праотец вселенной!

1891

<p>Помпея</p>
<p>I</p> Беспечный жил народ в счастливом городке:Любил он красоту и дольней жизни сладость;Была в его душе младенческая радость.Венчанный гроздьями и с чашею в руке,Смеялся медный фавн, и украшали стенуТо хороводы муз, то пляшущий кентавр.В те дни умели жить и жизни знали цену:Пенатов бронзовых скрывал поникший лавр.В уютных домиках все радовало чувство.Начертан был рукой художника узорДомашней утвари и кухонных амфор;У древних даже в том – великое искусство,Как столик мраморный поддерживает ГрифКогтистой лапою, свой острый клюв склонив,Их бани вознеслись, как царские чертоги,Во храмах мирные, смеющиеся богиВзирают на толпу, и приглашает всехК беспечной радости их благодатный смех.Здесь даже в смерти нет ни страха, ни печали:Под кипарисами могильный барельефИзображает нимф и хоры сельских дев,И радость буйную священных вакханалий.И надо всем – твоя приветная краса,Воздушно-голубой залив Партенопеи!И дым Beзyвия над кровлями Помпеи,Нестрашный никому, восходит в небеса,Подобный облаку, и розовый, и нежный,Блистая на заре улыбкой безмятежной.
<p>II</p> Но смерть и к ним пришла; под огненным дождем,На город падавшим, под грозной тучей пеплаТолпа от ужаса безумного ослепла:Отрады человек не находил ни в чем.Теряя с жизнью все, в своих богов не веря,Он молча умирал, беспомощнее зверя.Подножья идолов он с воплем обнимал,Но Олимпийский бог, блаженный и прекрасный,Облитый заревом, с улыбкой безучастнойНа мраморном лице, моленьям не внимал.И гибло жалкое, беспомощное племя:Торжествовала смерть, остановилось время,Умолк последний крик... И лишь один горитВезувий в черной мгле, как факел Евменид.
<p>III</p> Над городом века неслышно протекли,И царства рушились; но пеплом сохраненный,Доныне он лежит, как труп непогребенный,Среди безрадостной и выжженной земли.Кругом – последнего мгновенья ужас вечный, —В низверженных богах с улыбкой их беспечной,В остатках от одежд, от хлеба и плодов,В безмолвных комнатах и опустелых лавкахИ даже в ларчике с флаконом для духов,В коробочке румян, в запястьях и булавках;Как будто бы вчера прорыт глубокий следТяжелым колесом повозок нагруженных,Как будто мрамор бань был только что согретПрикосновеньем тел, елеем умащенных.Воздушнее мечты – картины на стене:Тритон на водяном чешуйчатом коне,И в ризах веющих божественные Музы;Здесь все кругом полно могильной красоты,Не мертвой, не живой, но вечной, как МедузыОкаменелые от ужаса черты...…………………………………………………А в голубых волнах белеют паруса,И дым Beзyвия, красою безмятежнойБлистая на заре, восходит в небесаПодобный облаку, и розовый, и нежный...

1891

<p>Тибур</p> Тибур, Тибур, зеленый многоструйный,Священные руины, водопады,Ревущие в скалах волною буйной,Нептунов грот, исполненный прохлады,И радуги на солнце – в легкой пылиШумящих вод, дыханье белых лилийИ сосен южных плоские вершины,А там вдали, в сияющем просторе —Великий Рим и светлые равнины,Волнистые, похожие на море...О древнее жилище Мецената,Как жалобной мелодией, невольноО прежних днях душа тоской объята!..Мне Рима жаль, мне радостно и больно...В раздумии пред виллой Марка БрутаСтою в тиши заветного приюта,Где горевал о гибнущем народе,О древности великой и свободеУбийца твой, о Цезарь Bceмoгущий!..А рядом здесь, под миртовою кущейЕще звучит, полна любовной неги,Гармония Тибулловых элегий...Благослови, о странник, эти воды,И влажные, таинственные своды,Жилище нимф и Рима прах священный...Тибур, Тибур, о край благословенный!..

1891, Рим

<p>«Addio, Napoli»</p> Слабеет моря гул прощальный,Как сонный шепот Нереид,Напев далекий и печальный —«Addio, Napoli» звучит...Как тихий жертвенник, дымитсяВезувий в светлой вышине,Огонь краснеет при луне,И белый дым над ним клубится...Мне бесконечно дорогаЗемля твоих цветущих склонов,Сорренто с рощами лимонов,О, золотые берега!..Прохлада гротов – в полдень жаркий,Где голубым огнем горитВолна, кидая на гранитДрожащей влаги отблеск яркий,Где камни скрыл подводный мох,Где днем и ночью ОкеанаВ глубокой бездне слышен вздох,Подобный музыке органа.И в том, как шепчется трава,И в том, как плачет непогода,Хотел подслушать я, Природа,Твои сердечные слова!Искал я в ропоте потоков,Искал в тиши твоих ночейЕще не понятых намеков,Твоей души, твоих речей...Теперь ты кажешься мне сказкой,Сорренто! Север впереди...Но шепчет Юг с последней лаской:«Не уходи, не уходи!»Слабеет моря гул прощальный,Как сонный шепот Нереид,Напев далекий и печальный:«Addio, Napoli» звучит...

1891, Неаполь

<p>Возвращение</p> О, березы, даль немая,Грустные поля...Это ты, – моя родная,Бедная земля!Непокорный сын к чужбине,К воле я ушел,Но и там в моей кручинеЯ тебя нашел.Там у моря голубого,У чужих людейПолюбил тебя я сноваИ еще сильней.Нет! Не может об отчизнеСердце позабыть,Край родной, мне мало жизни,Чтоб тебя любить!..Теплый вечер догораетПолный тихих грез,Но заря не умираетМеж ветвей берез.Милый край, с улыбкой яснойЯ умру, как жил,Только б знать, что не напрасноЯ тебя любил!

1891

<p>Семейная идиллия</p>
<p>I. Вступление</p> Ужель нельзя писать, забыв хотя на мигПро то, как пишутся новеллы и романы,Отвергнув, наконец, условные обманыНенужных вымыслов и спутанных интриг?Ужель изобразить мне легче смерть и мукуГероев, гибнущих в невиданном бою,Чем разговор с женой и комнату мою,Унылый вид в окно и будничную скуку?А между тем из них, из этих мелочей,Забытых книгами и слишком некрасивых,Чтоб их рассказывать в строфах красноречивых,Слагается вся жизнь, простая жизнь людей.И мысль одна давно мне не дает покоя:Нельзя ли без интриг, без драмы, без герояПеренести в рассказ из жизни целикомТот маленький мирок, с которым я знаком?Мне было жаль срывать живой и благовонныйЦветок, чтоб положить в гербарий запыленный;Из недр родных полей заботливой рукойЯ вырежу его с дрожащими листами —Таким, каков он есть – с пахучею землей,И каплями росы, и влажными корнями...
<p>II. На даче под Москвою</p> Бранят наш Петербург, наш Север, а меж темЧто может быть скучней деревни подмосковной!Страна фабричная: я сам не знаю, чемМне здесь противно все, – уныло, плоско, ровно...Сквозь вырубленный лес, среди бесплодных нив,По рельсам блещущим гремит локомотив.А в селах – кабаки, огромные заводы,Рабочий пьяный люд: здесь больше нет природы.И вечно к небесам возносятся клубыФабричной копоти, и силуэт трубы,Царящий надо всем, мне портит голубуюТаинственную даль, печальную, родную...Должно быть, этот край недаром угнеталНаш современный бог, могучий капитал!А между тем и здесь, в прогулке одинокой,Зайдешь, бывало, в глушь: кругом лесная мгла,Зеленый мох, грибы, мохнатая пчела,А небо меж ветвей так ясно, так глубоко,Что чувствуешь себя от всех людей вдали,В деревне под Москвой, как на краю земли.Довольно двух иль трех деревьев, чтоб понятнойНам сделалась вся жизнь природы необъятной:Так двух иль трех людей довольно, чтоб познатьВсе бездны темные души, весь мир сердечныйС его поэзией, любовью бесконечнойИ всем, чего нельзя словами рассказать...
<p>III. Бабушка</p> Но приступить давно пора к моей задаче.Хотел я описать, без вымысла, однуСемью, с которой жил я некогда на даче,В деревне под Москвой. Я с бабушки начну.Когда-то и она хозяйкой домовитойИ матерью была, и любящей женой;Теперь, чужая всем, она в семье родной,Как призрак дней былых, живет почти забытой.Есть что-то строгое в чертах, как будто следНевзгод пережитых; она одета просто;Согнувшись, сгорбившись – почти такого роста,Как внучка младшая – одиннадцати лет,Не помнит бабушка, что было с ней – ни муки,Ни радости: она как в полусне живет.Сидит на сундучке и целый день от скукиЕст кашку манную да чай в прикуску пьет;Порой по комнатам чего-то ищет, бродит,Храня заботливый и недовольный вид,И, думая, что в дверь отворенную входит,У отпертых шкафов задумчиво стоит.«Куда вы, бабушка?» – кричат ей, но слепаяПредмет ощупает тихонько, не спеша,Потом уйдет, вздохнув, платок перебираяХудыми пальцами и туфлями шурша.И пахнет табачком от кацавейки длинной,От рук морщинистых, – так пахнет иногдаВ шкатулках дедовских, где многие годаТаится аромат под крышкою старинной...Порою бедная, подняв упорный взгляд,Речам живых людей с усильем долго внемлет,Ей хочется понять, но скажет невпопадИ вновь беззубым ртом жует и будто дремлет.Как малое дитя, она глядит на всехС недоумением и робостью послушной,И у нее такой бессильный, добрый смех,Просящий жалости, как будто простодушноСтарушка над собой смеется, и поройЯ думаю: зачем жила она, любила,Страдала? Где же цель всей жизни прожитой?И вот, что всех нас ждет, а впереди – могила.Осталось ей одно: с корзинкою грибов,Бывало, девочки усталые вернутся,«Где, родненькие, где?..» – на звук их голосовСлепая ощупью бредет. Они смеются,Обняв ее... Едва их голос прозвенел,Старушка ожила, и взор не так печален,Как будто золотой луч солнца заблестелНа сумрачных камнях покинутых развалин...В слепые бедные глаза, в беззубый ротГубами свежими ее целуют внучки, —Веселью нет конца, – и маленькие ручкиВ дрожащую ладонь, смеясь, она берет.И рядом с желтою, пергаментною кожейПоблекшего лица лукавый блеск в очах,И смех, и ямочки на розовых щекахМне кажутся еще прекрасней и моложе.И кротко светится бессмертная любовьВ глазах у бабушки. Так вот – чего могилаУ нас не может взять!.. И мне понятно вновь,Зачем она жила, зачем она любила.
<p>IV. Тетя Надя</p> А все же бабушка от внучек далека,И смотрят девочки на бедную старушкуТак снисходительно, немного свысока,Как на старинную, любимую игрушку.Душою близкий к ней и преданный навекОстался на земле один лишь человек —То тетя Надя, дочь старушки...……………………………………………Говорят,Она красавицей была. Теперь некстатиЕще кокетлива; в дырявых башмакахИ с заспанным лицом, и скукою в глазах,Всегда растрепана, в замаранном халате,Она по комнатам блуждает. В пустоте,В которой жизнь ее проходит, сплетни с прачкой,Забота, чтоб вскипел кофейник на плите,Прогулка в лавочку за нитками, за пачкойКаких-то пуговок, пасьянс, потом еда,И сон, и штопанье чулок, – вот все занятья.И так влачит она недели и года…Порою шьет она причудливые платьяИз кружев, пышных лент и ярких лоскутков —Приманка жалкая, соблазн для женихов.А чаще попросту, сложив покорно руки,На крышу, на ворон глядит в окно от скукиИ только медленно, зевая, крестит рот.А рядом, на софе, лежит сибирский кот —Пушистый, с нежными прозрачными глазами,Как изумруд – но злой и с острыми когтями.Лампадка теплится пред образом в тиши...Так много лет втроем вдали от мира жилиСтарушка, серый кот и тетя. В нем душиОни не чаяли, но, верно, обкормилиЛюбимца жирного, и бедный кот издох.Все счастье тетеньки его последний вздохУнес навек. С тех пор пустая жизнь без делаЕще печальнее. Но я подметить могИ в ней один святой, заветный уголок:Холодная ко всем, любовью без предела,Ревнивой, женскою она любила мать;И днем, и ночью с ней, – умела разговором,Картинкой, лакомством иль просто нежным взоромСтарушку, как дитя больное, утешать.И кто бы ни дерзнул обмолвиться намеком,Что память бабушки слабеет, в тот же мигВся вспыхнет тетенька, и нет конца упрекам,Уйдет из комнаты, поднимет шум и крик, —Ей верить хочется, что бабушка такая,Как все, и умная, и даже не слепая.Старушка для нее – не призрак дней былых,Как для семьи, а друг – живой среди живых.Два бедных существа, отживших, одиноких,Не нужных никому и от людей далеких,Друг друга с нежностью любили, и вдвоемОтрадней было жить им в уголке своем.Когда же бабушка умрет, никто не будетО бедной горевать: лишь тетенька над нейПоплачет искренно и друга не забудет —Едва ли не одна из всех живых людей.И здесь, и в пошлости глубоко прозаичной,Есть жертва, есть любовь, ее тепло и свет!..……………………………………………….……………………………………………….
<p>V. Крокет</p> Я слышу голосок голубоглазой Наты:«Хотите в крокет?» – «Да!» Мы в сад уходим. ДеньСклоняется. Длинней берез плакучих тень,Сильнее в парке лип цветущих ароматы.Люблю я звонкие, тяжелые шарыИ простодушие семейственной игры.Люблю квадрат земли, песчаный, желтый, плоский —На зеленеющих под липами лугах,Люблю то красные, то черные полоски —Условные значки на крокетных шарах.Смеются девочки: у них одна забота —«Крокировать» меня за тридевять земель,Чтоб вместе выиграть, и в тесные воротаПроносятся шары, и вот уж близко цель...Слежу с улыбкою, как худенькая НатаКричит и прыгает, волнением объята.В ней все – порыв, огонь... А старшая сестраТиха, безропотна, ленива и добра.Вся жизнь их общая, но все в них так различно.Они друзья, меж тем я наблюдал порой,Как младшая царит и правит деспотичноРумяной, толстою, покорною сестрой,Здоровой Татою. По робким выраженьямВзаимной нежности, по взглядам и движеньяммогу предугадать две разные судьбы:Без мук, без гордых дум одна из них, наверно,Спокойно проживет хозяйкою примерной,Счастливой матерью. Другая – для борьбы,Для горя создана. Я вижу в ней задатокСтраданья долгого, тех вечных, горьких дум,Что в наши дни томят неверующий ум;И жизни внутренней глубокий отпечатокТаится в голубых мечтательных глазахИ бледном личике... Так с грустью бесконечнойЛюблю грядущее обдумывать порой,Когда идут они, обнявшись, предо мнойПод сумраком берез аллеи вековечной,И Тата «пеночкой» сестру свою зовет...Люблю их комнатку, с игрушками комод,Бумажные дома и куклы из резинки.Когда же на столе кипящий самоварНад чайником струит голубоватый пар, —Люблю раскрашивать наивные картинки:Румяных девочек, зеленые леса...Бывало, кисточку я обмокну неловко:И с пятнами воды выходят небеса,Расплывшись, дерево сливается с головкойНесчастной девочки. И пальчиком грозитМне Тата кроткая. Всю прежнюю отвагуТеряет кисть моя; а Ната мне кричитВ негодовании: «Испортили бумагу!..»Когда же загляну им в глубину очей, —Какие бы мечты мой ум ни волновали,Мне сразу так легко, я чище и добрей,И утихают все тревоги и печали...И что-то чудное мерцало мне не раз,Непостижимое, как тайна звезд далеких,И все же близкое из этих детских глаз,Подобно небесам, безгрешных и глубоких.
<p>VI. Бури в стакане воды</p> Услышав крик и шум семейной, бурной сцены,Я голос тетеньки и Даши узнаю,Почтенной нянюшки, и в комнату моюПорой доносится сквозь тоненькие стеныОжесточенный спор. За съеденный калач,За сломанный стакан, горшочек манной каши —Вся ярость тетеньки и озлобленье Даши,Весь этот ад, и крик неистовый, и плач.Так в кухне каждый день у них едва не драка.Но тетя на свою противницу глядит,Храня презрительный и величавый вид,А Даша – вне себя, она – краснее рака...Неутолимая, смертельная вражда:Как много хитростей им нужно и труда,Чтоб уколоть врага, чтоб чем-нибудь обидеть!Так только женщины умеют ненавидеть.С душою деспота, когда бы не жилаВ России нянюшка, а в Риме, в век античный,Она бы сумрачным Тиберием былаИль грозным Клавдием. Но в век наш прозаичныйЕе владычества не признают. Меж темЕй хочется в семье царить и править всем.И в кофте ситцевой, с надменными губами,И острым носиком, и хитрыми глазами,Проворная, как мышь, но с важностью лица,По дому бегает, хлопочет без конца,На взрослых и детей кричит, дает советы...Пророческие сны, народные приметы,И новости газет, и жития святых,Секреты кушаний и сплетни о родных,Рецепты всех лекарств и тайны всех настоек —Скрывает ум ее, находчив, смел и боек.И Даша, в нянюшках лет тридцать прослужив,С любовью в памяти хранит благоговейнойПреданья старины и хроники семейной, —Житейских случаев – она живой архив.Расскажет вам о том, как Тата на крестинахПапаше крестному испортила халат,И был ли с кашею пирог на именинахИли с вязигою лет шесть тому назад.Порой случается, что няня глупой сплетнейИль даже дерзостью хозяйку оскорбит.«Я вам даю расчет!..» – ей барыня кричитВ негодовании. Но Даша безответней,Смирней овечки вдруг становится. В слезахУ доброй госпожи валяется в ногах,Целует руки ей, и кается, и молит,Пока ей барыня остаться не позволит.Тогда, свой прежний вид обиженный храня,Начнет она мести и чистить мебель щеткой,И моет все полы, и делается кроткойИ добродетельной, но только на два дня.Потом не выдержит, и снова – крики, споры,И жажда властвовать, и прежние раздоры.Что делать? Жить она не может без семьи:Она исчахла бы от грусти одинокойБез тех, с кем ссорится всю жизнь, полна глубокой,Но скрытой верности и преданной любви.Одни лишь девочки ей дороги на свете:И ненавистна всем, презрительна и зла,Она всю нежность им, всю душу отдала.И «нянечку» свою недаром любят дети:Я знаю, злобные, надменные чертыИ хитрые глаза становятся добрее, —Как будто в отблеске духовной красоты, —А руки жесткие любовней и нежнее,Когда детей она в уютную кровать,Крестя с молитвою, укладывает спать.Опустит занавес, поправит одеяло,Посмотрит издали в последний раз на них,И этот взор любви так светел, добр и тих:«Она не злая, – нет!» – подумаешь, бывало.
<p>VII. Мама</p> Она – не модный тип литературной дамы:«Сонату Крейцера» не может в пять минутПодробно разобрать и автора на судПривлечь, и заключить: «Я здесь не вижу драмы!..»Не режет в перламутр оправленным ножомИзящные листы французских книг ЛёмерраИ не бранит, гордясь критическим чутьем,Столь непонятного для русских дам Флобера;И в светской болтовне, как будто невзначай,Ни мыслью книжною, ни фразой либеральнойНе думает блеснуть, и, разливая чай,Не хвалит Paul Bourget с улыбкою банальной...В лице глубокая печаль и доброта,Она застенчива, спокойна и проста,И, вместо умных книг, лишь предана заботеО кашле Наточки, о кушанье, дровах,О шубках для зимы – об этих мелочах,Что иногда важней серьезных дел. В капотеДомашнем, стареньком, наружностью своейНе занимается и хочет некрасивойИ старше лет своих казаться: для детейОна живет. Но я считал ее ленивойИ опустившейся. Я помню, иногдаОни к ней прибегут: «Пусти нас на качели!»Но мама много раз клялась, что никогдаНе пустить, а меж тем, они достигнут цели.«Родная, милая!..» и, наконец, онаУступит, ласками детей побеждена,Хоть слышать, бедная, не может хладнокровно,Как подозрительно скрипят гнилые бревна.При первой шалости детей она опятьПрибегнуть к строгости решается, горюет,Что портит девочек, что слишком их балует,И все-таки ни в чем не может отказать.Она казалась мне такой обыкновенной,Такою слабою... Потом я видел разЕе в несчастии: я помню, в трудный час,Почти веселая, с улыбкой неизменной,Она была еще спокойней. В эту ночьЛежала при смерти ее родная дочь.Я чувствовал, что смерть подходит к изголовьюЛюбимой женщины... Со всей моей любовьюЯ был беспомощен и жалок, как дитя.А мать легко, без слез, как будто бы шутя,Что нужно делала и что-то говорилаПростое, нежное... На выраженье глаз,На кроткое лицо взглянув, – какая силаУ этой женщины, я понял в первый раз.
<p>VIII. Проза любви</p> О беззаботная, влюбленная чета!Что может быть милей? Вы думаете оба,Что жизнь – какая-то воздушная мечта,Что будут соловьи вам песни петь до гроба?Но ведь придется же заказывать обед,С какой бы высоты на жизнь вы ни взглянули, —Не меньше страстных клятв необходим буфет,Белье и утюги, лоханки и кастрюли —Эмблемы вечные супружеской любви.Попробуйте пожить вдвоем, – увянут розы,Потухнет свет луны, умолкнут соловьиПод дуновением неумолимой прозы...Бывало, с нежностью, поникнув головой,Шептала ты «люблю», когда звезда в эфиреСтруила тихий свет, а ныне... Боже мой!..«Куда девался рубль и пятьдесят четыреКопейки?» – юная хозяйка говорит,Над счетной книжкою приняв серьезный вид.Увы! таков наш мир... Но хуже всякой прозы —Упреки в ревности, домашняя войнаЗа первенство, за власть, и сцены, крики, слезы:«Не хочешь ли гулять?» – мне говорит жена. —«Я занят, не мешай!» – и мы не в духе оба...Хандра, расстройство нерв... Из этих пустяковВыходит глупый спор: предлог уже готов;В душе – холодная, мучительная злоба.И мне чрез полчаса, как злейшему врагу,Жена в отчаянье кричит: «Меня ты губишь...Уйди... оставь!.. Я жить с тобою не могу!..»А я в ответ: «Теперь я знаю: ты не любишь!»И грубые слова, и хлопанье дверей...А Булька серая, любимый мопс, меж намиВ тревоге бегает, как между двух огней,И смотрит умными, печальными глазами.Не правда ль, ты жене весь мир отдать готов,А кресла мягкого иль книги не уступишь;Ей счастье на земле ценою жизни купишь,А не простишь двух-трех пустых обидных слов.Но тяжелей всего – болезнь: какая мука,Едва заметив жар, в тревоге пульс считать,Способность потеряв работать и читать,И думать. А в душе – томительная скука...Поставишь градусник, и страшно заглянутьНа цифру, и следишь, тревогою объятый,Веселым притворясь, как медленная ртутьВсе подымается, и от одной десятойПроклятых градусов – я чувствую порой —Зависит жизнь моя, и счастье, и покой...О, как вы далеки, таинственные встречиИ первая любовь, и безотчетный страх,Признанье робкое в потупленных очах,И торопливые, взволнованные речи!..Вы не вернетесь вновь: простите навсегда!Но как ни дороги утраченные грезы,Я знаю: в пошлости, среди житейской прозыИ будничных забот, и скучного труда —Все крепче с каждым днем, все глубже и сильнееМоя печальная, спокойная любовь:Нет, я бы не хотел, чтоб сделалась ты вновьТакою, как была: ты мне еще милее!Теперь – пред силою любви моей простой,Пред этой жалостью друг к другу бесконечной —Нам кажется почти ребяческой игройТот первый сон любви неопытной, беспечной!..
<p>IX. Отъезд с дачи</p> Осенний день. В лесу – все мертвенно и пышно:Ни томной иволги, ни зябликов не слышно.И как в дому, людьми покинутом, полнаЧего-то грустного лесная тишина.Порой волнуются дрожащие осины,И солнце заблестит, и листья зашумят,Как в летний день, но миг – и желтые вершиныВновь успокоятся и сразу замолчат.Не пролетит пчела над цветником унылым,В аллеях падают увядшие листыИ блещут в сумраке, подобно златокрылымИюльским бабочкам. Как алые цветы,Два мертвых листика трепещут и краснеютНа голых сучьях. Дождь и карканье ворон,Солома влажная на избах, небосклонТуманный... озими лишь ярко зеленеют.На даче холодно, и потолок течет,И печки скверные дымят, из окон дует,И даже булочник возить перестаетСвой хлеб, и тетенька на скуку негодует...В тревоге девочки, – в гимназию пора.Из ранца вынули учебник запыленныйСегодня свой урок твердят они с утра:Знакомый переплет, оборванный, зеленый,С воспоминанием о страшных, злых глазахУчителя, опять на них наводит страх.«Лакедемоняне в бою при Фермопилах...» —Выводит Таточка унылым голоском,Зевая, морщится и лижет языкомСвой пальчик розовый, запачканный в чернилах.Но вот уж ломовой приехал. На возуНавален всякий хлам: там сундуки, игрушки,Ногами вверх столы, матрацы и подушки,И клетка с петухом у кучера внизу,А в самой вышине, как символ дома, яркийБлистает самовар в объятьях у кухарки.И с высоты кричит она вознице: «Эй,Смотри-ка, моего корыта не разбей!»Собака, хвост поджав, должно быть, в мыслях грустных,Сидит: увы! пора голодная придет,Не будет ей костей, не будет корок вкусных.А дворник, шапку сняв, двугривенного ждет.С бутылкой молока, закупоренной тряпкой,Одета в серенький поношенный бурнус,Но с очень яркою, оранжевою шляпкой,С подвязанной щекой (осенний дачный флюс),Хлопочет тетенька и между двух картонокВ коляску бабушку старается втолкнуть.Слепая, бедная старушка, как ребенок,Покорна. Все теперь готово. С Богом – в путь!Но Даша сердится и хочет верх коляскиПоднять: «Что если дождь? не думает никтоО детях!..» В шарфы, плэд, потом башлык, пальтоОна их кутает. Им душно: только глазкиБлестят... Поехали. Уж церковь – за холмом,Вот роща, где грибов так много, вот паром...Вдруг тетенька кричит в отчаянье: «Забыла!..Ах, Боже мой, назад!.. Забыла башмаки!..Я сбегаю: ведь здесь – недолго... пустяки!..»Но Даша, полная воинственного пыла,Вступает в спор, – она ликует больше всех,Злорадствуя... И крик, и шум, и общий смех...С улыбкой Таточка на все глядит практично,И ей на даче ли, в Москве ли – безразлично.Из хрестоматии французской наизустьТвердит она урок. А Нате жаль природы,Прогулок и грибов, и солнца, и свободы!В задумчивом лице – недоуменье, грусть,Как будто бы вопрос, зачем в глубокой думеТак сумрачен и тих – там, на краю небес —Волшебно-золотой и все же мертвый лес,Зачем уныние – в поблекшем поле, в шумеОсенних непогод, и в тучах, и во всем?..Сердечко бедное в ней чутко встрепенулось, —Кто знает, может быть, предчувствие проснулосьТого великого, что смертью мы зовем?..
<p>Х. Читателю</p> Мне страшно на лицо читателя взглянуть:«Где собственно герой, завязка, в чем же суть?И как печатают серьезные журналыПодобный вздор!.. Какой упадок небывалый!..»Минутку погоди, мой строгий судия,Не горячись: ты прав! Мы – слабы, мы – ничтожны.Все эти новые поэмы – невозможны;В них скука царствует! Но разве жизнь твоя,Читатель, веселей? Ты умываешь рукиВо всем, но кто, скажи, виновник этой скуки,Упадка, пошлости и прозы наших дней?Ты ропщешь, а меж тем всю жизнь тебя нималоРодной поэзии судьба не занимала.Что книги!.. Для тебя отрадней и милейПартнер за карточным столом, да оперетка!Ты любишь фельетон забавный пробежать,И если шуточка довольно зла и метка,Привык ты гаэру газетному прощатьВсю пошлость. Ты не прочь от модного скандала,И надо дерзким быть, чтоб угождать тебе...Но что ты любишь? Чем душа твоя страдала?Когда ты жертвовал, кому, в какой борьбе?..С умом расчетливым, с душой неверной, зыбкой,И с этой вечною, болезненной тоской,И с этой мертвою, скептической улыбкой, —Вот он, наш судия, читатель дорогой!..Смотри: мы – казнь твоя, мы – образ твой. Меж намиЕсть непонятная, невидимая связь.Ты знаешь: до сих пор она не порвалась, —О, слишком крепкими мы связаны цепями!Тебя не трогает наш робкий, бедный стих, —Что делать? Видишь сам: наш мир угрюм и тесен,Не требуй же от нас могучих, вольных песен, —Они – не для тебя, ты недостоин их!Теперь расстанемся... Но, кажется, с дорогиЯ сбился и зашел Бог весть куда. СейчасЯ кончу. Вот – вся мысль поэмы. В эпилогеЯ повторяю то, чем начал мой рассказ.
<p>XI. Поэзия будничной жизни</p> Где два, три дерева, там – целый мир пред нами,Там всей природы жизнь, там вся ее краса,И бесконечные синеют небеса,Сквозя меж темными, поникшими ветвями, —Так двух иль трех людей довольно, чтоб порой,В житейской пошлости великое, святое, —Что есть у всех, – любовь просветом в мир инойСияла, вечная, как небо голубое!

1890

<p>Возвращение к природе</p> <p><emphasis>Драматическая сказка</emphasis></p>
Действующие лица:

Базилио – правитель страны. Сильвио – его сын. Клотальдо – приближенный Базилио. Шут. Придворные. Военачальник. Виночерпий. Казначей. Беатриче – куртизанка. Дамы, фрейлины. Пажи. Эстрелла – молодая фрейлина. Народ, ремесленники, воины, горожане и др.

Действие происходит во владениях Базилио, в сказочной стране.[14]

Внутренность высокой башни

Перед открытым окном, в которое виднеется звездное небо, стоят Базилио и Шут.

Базилио

Неведомая творческая СилаВо всех мирах бесчисленных явленьяВ одну живую цепь объединила,И в цепи той небесные светила —Последние сверкающие звенья.Туда, туда, к ночному небосводуС несметными лампадными огнямиЛетит чрез все века, чрез всю природуДвижение незримыми волнами, —Так зыбь от камня, брошенного в воду,Широкими расходится кругами.Все выше, выше к сумрачной лазуриВозносится и детский слабый лепет,И гром лавин, и рев могучей бури,И над прудом плакучей ивы трепет.В безмолвных звездах будущее дремлет.Как в золотых клубках, в них скрыты нитиИзменчивых, неведомых событий...……………………………………….

(Входит Вестник.)

Вестник

Поздравить я пришел, о царь самодержавный,Тебя с наследником твоей короны славной!

Базилио

Вели скорей коня седлать!Я к ним лечу, бегу обнятьМладенца милого и мать.

(Вестник уходит.)

Но нет, о сердце, не за темСюда пришел я: глух и немК земному счастию мудрец.Я не супруг, я не отец,Я здесь не счастлив, не люблюИ радость в сердце подавлю.Во тьму времен гляжу теперь,Как в распахнувшуюся дверь.И вас молю я в тишине,О сонмы звезд, откройте мнеНоворожденного судьбу,Науки верному рабу.

(Идет к окну, смотрит на звезды и составляет гороскоп.)

О горе мне! Среди небес,Как в складках порванных завес,Над краем сумрачной землиКомета вспыхнула вдали.И мир смятением объят,Бледнеют звезды и дрожатПред тем, чтоб в ужасе упастьВ ее зияющую пасть.Мой сын – злодей, мой сын – тиранИ, жаждой крови обуян,Как зверь, кидается на всех.Разврат... и оргий дикий смех...Мятеж, – и царство, как в огне, —В братоубийственной войне.Но чем младенец виноват,За что невинного казнят?Пока беда висит над ним,Он дремлет, чистый херувим,Без дум, без воли и греха —И колыбель его тиха.Я не пророк, я не мудрец,Я только любящий отец,Но что порыв моей любви?Что слезы жалкие мои?..Все видеть, чувствовать и знать —И покоряться и молчать!..

(Входит Клотальдо, королевский канцлер.)

Клотальдо

Тебя с наследником, мой царь,Поздравить я пришел...

Базилио

Клотальдо, я не царь.Ты знаешь ли пред кем, благоговея,Колена ты склонил?.. Перед отцом злодея!..

Клотальдо

Кто лживый, дерзостный пророк,Кто царский дух смутил лукавыми речами,Кто нечестивыми устамиСудьбу ужасную наследнику предрек?

Базилио

Он тот, кому и мстить я не могу!Что мой палач, моя секираСозвездьям вечного эфира —Неодолимому врагу!Увы! от них какие брони,Какие крепости спасут,От их безжалостной погониКакие бешеные кониДобычу рока унесут?

Клотальдо

Тебе ли, царь, склониться в детском страхеПод иго случая главой покорной?Взгляни – ничтожный червь и тот во прахеС врагом пред смертью борется упорно.Ты сам себя, о смертный, будь достоин.Коль надо пасть, – пади на поле брани,Бразды судеб сжимая в твердой длани,Лицом к врагу, как побежденный воин!

(Базилио в глубоком раздумье.)

Шут (напевает про себя)

Если б капля водянаяДумала, как ты,В час урочный упадаяС неба на цветы,И она бы говорила:«Не бессмысленная силаУправляет мной.По моей свободной волеЯ на жаждущее полеУпаду росой!»Но ничто во всей природеНе мечтает о свободе,И судьбе слепойВсе покорно – влага, пламень,Птицы, звери, мертвый камень;Только весь свой векО неведомом тоскуетИ на рабство негодуетГордый человек.Но увы! лишь те блаженны,Сердцем чисты те,Кто беспечны и смиренныВ детской простоте.Нас, глупцов, природа любит,И ласкает, и голубит,Мы без дум живем,Без борьбы, послушны року,Вниз по вечному потоку,Как цветы, плывем.Базилио(выходя из задумчивости)Клотальдо, что же делать?

Клотальдо

Дай мне сына.От мира надо скрыть ребенка твоего,Народу возвестив, что ранняя кончинаПохитила его.И тихо заживу я с ним в уединенье;Мой царь, мой друг, доверься мне:Его, как нежное растенье,Я воспитаю в тишине,Не будет горестной его простая доля:Не лучше ль всех корон – сердечный мир и воля —В глуши неведомых лесов,Вдали от шумных городов?..О, если гложут нас бессонные печалиНа ложах пурпурных и в мраморных дворцах,О, если мы одну, одну лишь скорбь позналиВ заветах мудрости, в богатстве и пирах, —Быть может, нет ли там от жгучих дум спасенья,Здоровья, счастья и забвеньяТам, в простоте, в затишии лугов,Где на заре последняя былинкаИ одинокая росинкаТак жадно солнце пьют, так счастливы без слов!..Отдай младенца мне!..

Базилио

Ты прав.Мне долг велит – иного нет исхода —Все чувства нежные поправ,Пожертвовать младенцем для народа.Но все ж я человек... о, слишком тяжелоГнетет корона золотая,И клонится к земле, изнемогая,Под бременем венца усталое чело.

(Базилио и Клотальдо уходят.)

<p>* * *</p>

Скалы, покрытые лесом

У входа пещеры Клотальдо.

(После первой сцены прошло восемнадцать лет.)

Клотальдо

Уж вечереет; солнца лучНе так отвесен, бел и жгуч;И золотистый, мягкий светКакой-то благостью согрет.Как пар, волнуясь над землей,Еще тяжелый дышит знойНа голой, розовой кореОгромных сосен на горе,На серых мертвых лишаях,На диких выжженных камнях.А там – меж ясеней немых,Дубов и вязов вековых —Уж ночь зеленая: там – теньИ усыпительная лень;Там на гнилой коре стволовНаросты влажные грибов,Там слышен вздох уснувших фей —То между спутанных ветвейЖурчит невидимый ручейИ нежный мох кропит росой...Но луч прорвался золотойВ ту ночь, – и блеском залитаСтрекоз влюбленная чета...О, как прекрасен Божий мир,Как чист сияющий эфир!..Природа молится и ждет,Что ангел мира снизойдет,И небо говорит «прости»Земле пред тем, чтоб отойтиКо сну... пред тем, чтоб задремать,Они целуются; так мать,От колыбели уходя,В последний раз свое дитя,Чтобы спалось ему светло,Целует в сонное чело.

(Вдали появляется Сильвио.)

Вот и Сильвио, под мехом,С луком звонким и копьем,Он добычу мчит со смехом,С торжествующим лицом.То с блестящими клыкамиОкровавленный кабан;С этой ношей над скаламиМчится юный великан.

(Вбегает Сильвио.)

Клотальдо

С добычей, Сильвио!

Сильвио

Весь день среди болотСегодня я блуждал; в траве, во мхах, в трясинеИскал я с жадностью чуть видимых примет,Стоял до пояса в гнилой зловонной тине,Чтоб зверя в камышах найти пахучий след...Но тщетно! тишь кругом; над головой жужжалаЛишь туча комаров; ни знака, ни следа;И ослепительно недвижимо дремалаПод пленкой радужной стоячая вода.И сон, и блеск в очах; ослабевало зренье...Вдруг – шелест в тростнике... О, сладкое мгновенье!Как сердце дрогнуло! едва сдержал я крикБезумной радости, как зверь, могуч и дик,Я к зверю кинулся, вонзил мой дротик в спинуИ кровью обагрил косматую щетину.От боли он завыл и прянул на меня;Я спрятался за пень, – то был мой панцирь крепкий, —И белые клыки, раскидывая щепки,Вонзились в дерево расколотого пня.Как змей, одним прыжком я бросился, проворный,К врагу; хребет ему коленами сдавил —И вепрь к земле приник: он из последних силРванулся; но меж игл щетины непокорнойЯ в ребра острый нож чудовищу вонзил.И, сердце щупая, предсмертным трепетаньемУпился с жадностью, и пальцы погружалВо внутренности, в кровь, лицо к ним приближалС неведомым, но сладким содроганьем.

Клотальдо

Опомнись, Сильвио... Я вижу в первый разТакой зловещий блеск у этих милых глаз —В них что-то чуждое мелькнуло... Что с тобою?О, сын мой, не давай ты овладеть душоюЖестокости...

Сильвио

Прости, увлек меня рассказ...

Клотальдо

Не правда ли, не мог ты наслаждаться кровью?О, я воспитывал тебя с такой любовью,Ты зла, людского зла не видел с первых лет.Когда затравлен зверь и, раненный смертельно,К тебе подымет взор с тоскою беспредельной,Тот ясный, страшный взор, где мысли виден след,Ты жалость чувствуешь к нему, не правда ль?

Сильвио

Нет!Мне никогда рука не изменяет,Не дрогнет верный меч!

Клотальдо

Но зверь страдает,Страдает он, как ты…

Сильвио

Какое дело мне!Кто хочет жить – борись в безжалостной войне!Смерть – побежденным! Прав лишь тот, кто побеждает.

Клотальдо

Но жалость лучшее, что есть в сердцах людей...

Сильвио

В лесу я никогда не видел состраданья,В лесу мы счастливы победою своей,И падшего врага нам сладостны стенанья!

(Клотальдо в ужасе смотрит на Сильвио.)

<p>* * *</p>

Зал во дворце

Базилио и Клотальдо.

Базилио

Благодарю тебя за преданную службу,Но я прошу, как царь и любящий отец,Теперь в последний раз ты докажи мне дружбуС царевичем скорей вернитесь во дворец.

Клотальдо

О сжалься, сжалься, друг, над нами...Ужели в бездну мой цветокЯ брошу старыми руками,Чтоб растерзал его волнамиВаш мутный, бешеный поток!

Базилио

Он сын мой...

Клотальдо

Нет, он мой – по праву,Я жизнь, я счастье дал ему...

Базилио

Я дам престол, отчизну, славу...

Клотальдо

Ты заточишь его в тюрьму.Как будто здесь, в роскошной клетке,В унылых мраморных дворцах,Забудет птица о полях.О колыхающейся ветке,О беспредельных небесах!..

Базилио

Я должен на краю могилыВ последний раз обнять его...Старик, терпеть нет больше силы —Отдай мне сына моего!..

(Король и Клотальдо уходят. Входит толпа придворных, дам и Шут.)

Дама

Флакон, скорей флакон духов...Я зверя видела: как лунь, седой, косматый,Со взором бешеным, под шкурою мохнатой,Он шел за королем; и от его шаговВся мраморная лестница дрожала.

Молодая дама

Едва я в обморок от страха не упала...

Кавалер

О да, синьора, видел я:Позвали вы к себе хорошенького пажа,Чтоб распустить шнурки атласного корсажа.

Царедворец

А между тем, вы знаете ль, друзья,Что этот варвар, зверь двуногий —Любимый канцлер короля!..

Старая дама

Не может быть! Клотальдо?

Царедворец

Да.

Старая дама

О, боги!Куда стремишься ты, развратный век!Увы! мне этот бедный человекВоспоминаниями дорог:Я помню времена – тому уже лет сорок —Когда Клотальдо был блестящий кавалер,Исполненный приятнейших талантов,Ума, изящества и грации пример:Он первый моду ввел из крупных бриллиантовНосить большие пряжки на чулкахИ к шпагам золотым серебряные ленты.Бывало, как зефир, он мчится на балах;Какие нежные шептал он комплименты —И вдруг – Создатель мой – теперь, на склоне лет,Он зажил диким зверем со зверями,На общество волков он променял наш свет!Какие времена! О, что-то будет с нами!

Царедворец

Осмелюсь ли, синьоры, перед вамиЕго преступное ученье изложить:В деревню он зовет работать с мужиками,На лоне любящей природы жить;Чтоб для какого-то неведомого братстваМы бросили чины, и службу, и богатства,Чтоб наравне с последним батракомМы, графы и князья, навоз в полях возили,Чтоб фрейлины двора ходили за скотом,И чтоб – простите мне – коров они доили!..

Старая дама

Какая дерзость!………………..………………………………….

Молодая дама

Нет, вы сердитесь напрасно;Охотно бы ушла я с ним в долины, в степь,Мечтать, грустить, внимать свирели сладкогласной,Глядеть на твой закат, о лучезарный Феб...Плела бы я венки, пастушкою гуляла,Соломенная шляпка мне пристала,И, право, я люблю горячий хлеб.

Кавалер

Я буду спутник ваш, Анета, —Уйдем туда, под тень лесов;Хотя мне жаль немного света,И маскарадов, и балов —Но рад я скрыться от укоровРодни озлобленной моей,От беспощадных кредиторовИ от проклятых векселей!
<p>* * *</p> Среди обнаженных скал над пропастьюКлотальдо указывает Сильвио на пролетающего орла.

Клотальдо

Взгляни, мой сын, орел над нами,Покинув скучный дольний мир,Стремится плавными кругамиВ недосягаемый эфир.

Сильвио

Отец, я догоню орла,Взберусь на каменные кручи,Его настигнет в самой тучеМоя пернатая стрела!

Клотальдо

Он обгонять умеет бури;Не раз он в вихре грозовомВстречал, как ласку, Божий гром,Дитя заоблачной лазури!..

Сильвио

Ужели робкий, пристыженныйСмотреть я молча осужден,Как в небесах исчезнет он,Лучами солнца озаренный,И отомстить ему нет сил...

Клотальдо

О, если, друг мой, разлюбилТы нашей скромной жизни сладость, —Есть мир иной, иная радость...

Сильвио

Как я беспомощен и слаб!

Клотальдо

О чем ты слезы льешь?

Сильвио

Я раб………………………

Клотальдо

Вина отведай...

(Подает ему кубок с сонным напитком. Сильвио пьет.)

Сильвио

Лучшей долиЯ не узнаю никогда!..Среди томленья и стыдаЯ должен вечно жить в неволе!..

Клотальдо

Скажи, о чем твоя печаль,Чего ты хочешь?

Сильвио

Сам не знаю...Я рвусь душой куда-то вдаль,Но силы нет – и я страдаю...О, если б мог, я б полетелТуда, в заоблачный предел...

(Сильвио лежит на скале и молча смотрит на небо. Потом глаза его под действием сонного напитка смыкаются, и, засыпая, он говорит с улыбкой.)

Сильвио

Я крылья чувствую, и радаДуша подняться от земли...Прощай!.. Уж грохот водопадаЕдва мне слышен издали...Как сладко, страшно... Сердцем чуюЯ беспредельное кругом,Но выше... выше... и орломЛечу я в бездну голубую!..

(Засыпает; являются слуги и уносят его.)

Клотальдо (один)

Дитя мое, прости!
<p>* * *</p>

В королевском дворце

Толпа придворных и дам. Сильвио. Шут.

Сильвио

О где я? Что со мной? Ужель все это сон?..За миг лишь перед тем уснул я над стремниной,Беспомощный, нагой, под шкурою звериной, —И вдруг мелодией волшебной пробужден —Я не в глухом лесу, а в царственном покое,Над головой моей – не синева небес,А складки голубых, таинственных завес,Не камни подо мной, а ложе золотое...И девушки, склонив серебряный сосуд,Мне воду розовую льют.Благоуханьями обрызганного телаИх руки нежные касаются порой,Мне кудри расчесал их гребень золотой,И ткань пурпурная, как облако, оделаМне члены мягкою, ласкающей волной.

Шут

Еще вопрос никем доныне не решен,Где твой конец, о Жизнь, твое начало, Греза,Где бред мечтателей, где будничная проза,Где – истина, где – ложь, действительность и сон:Все в этом хаосе подвижно, мутно, слито,И вереницею полубезумных снов,Как бледно-радужной гирляндою цветов,Существование волшебно перевито.Не вдумывайся в жизнь, разгадки не найдешь,Коль можешь верить – верь в пленительную ложь.

Сильвио

Кто ты?

Шут

Я шут.Так люди мудрецов непонятых зовут.

Сильвио

Но что ты делаешь?

Шут

Смеюсь я надо всем.И ни любовью, ни врагами,Как буревестник над волнами,Как вольный вихрь, – не связан я ничем.Смеюсь над верой и неверьем,Смеюсь над глупостью людей,Над рабством, злом и лицемерьем,И над величьем королей.Я полон дерзостной отваги,Я здесь презреннейший из всех, —Но прямо в сердце, лучше шпаги,Разит ударами мой смех!..

Первый министр (на пурпурной подушке подает Сильвио корону)

Великий государь, в благоговейном страхеПозволь склониться мне и к трону подойти,Чтоб здесь, у ног твоих, во прахеТебе корону поднести.

Верховный судия (на подушке подносит Сильвио золотой скиптр)

Вот скиптр, могучий царь, твой грозный атрибут.Пускай же под его хранительною сеньюВсе добродетели в стране твоей цветутИ, длани царственной покорны мановенью,К тебе, наш судия, на неподкупный судЗемные племена, как воды, притекут!

Шут

Я видел грозного судью;Упитанный и жирный,Склонил он голову своюС улыбкой детски мирной.Недаром лик его так гордИ потом блещет ярко:Он переваривает тортИ трюфели с пуляркой.Очки сползли, и взор померк,И на нос муха села;Не слышит он, как тощий клеркПред ним читает дело...Судья так громко захрапел,Что вдруг прервалось чтенье дел,И муха улетела...……………………………………

Главный казначей (подносит Сильвио червонцы)

Вот золото, мой царь.

Сильвио

Как блещут эти свитки,Как весело звенят они в руках!

Казначей

В подвалах у тебя, в железных сундуках,Мерцая, тихо спят нетронутые слиткиИ только слова ждут, чтоб вырваться на светИ загреметь дождем сверкающих монет.Их схватят с жадностью протянутые руки,Благословят тебя промышленность и труд,Искусства вольные, ремесла и науки,Как розы, – мертвые пустыни расцветут.Возникнут фабрики, театры и музеи.И смелый рудокоп во внутренность землиЗа жилой золотой пророет галереи,И с моря синего примчатся корабли.Здесь, в золоте твоем, владыка всемогущий,Таится, как зерно, весь этот мир цветущий!

Сильвио (рассматривая золото)

Так вот где ключ к сердцам людей!Но нет, не верю я, чтоб эта горсть металлаИгрушка жалкая, достойная детей, —Такою властию над миром обладала...

Виночерпий (подает Сильвио кубок)

О, дай мне только знак – и брызнет из бочонковКипящее вино, и в белых колпаках,Над жаркою плитой, с кастрюльками в руках,Забегает толпа проворных поваренков,И чудный аромат из кухни долетит.Под крышкой золотой дымящиеся блюдаНа снежной скатерти заискрятся, и грудаПрозрачных хрусталей на солнце заблестит.Великий государь, отпразднуй новоселье,Вели устроить пир.

Сильвио

Да здравствует веселье!Я всех на пир зову!...........….

(Придворные толкают друг друга и теснятся к трону.)

Первый

Быть стольником твоим мечта моя, король!

Второй

Фазанов поставлять на кухню мне дозволь!

Третий

В моих озерах водятся форели...

Четвертый

Гранаты у меня в садах давно созрели!..

Первый

Будь милостив, мои владенья округли...

Второй

Оклады увеличь слугам твоим покорным...

Третий

Назначь меня, король, поставщиком придворным...

Четвертый

Меня подрядчиком...

Пятый

Мне денег...

Шестой

Мне земли...

Шут

Мухи роем облепилиСладкой патоки горшок,Волки с воем обступилиЖирный лакомый кусок...

Придворный

Что думает король о женщинах?

Другой

А вотПосмотрим: фрейлина к монарху подойдет,Чтоб испытать его.

Молодая дама (склоняясь перед Сильвио и целуя его руку)

О, дай рабе смиреннойКоснуться, государь, руки твоей священной.

Сильвио (в волнении, наклоняясь к даме)

Прижать тебя хочу я к пламенной груди...

Дама

При всех, король?..

Сильвио

Так что ж?

Дама (убегая)

Мне стыдно...

Сильвио

Погоди,Красавица, вернись!..

Церемониймейстер

Опомнись, принц!

Сильвио

Прочь руки!Бегу за ней!..

Церемониймейстер

Что скажет свет!..

Сильвио

Я полон сладкой муки...

Церемониймейстер

Ты нарушаешь этикет...

Кавалер

Бедняк!

Старая фрейлина (тихо с ужасом)

Он пьян!

Кавалер

Но не вином, любовью!

Второй кавалер

К кому?

Первый

К той даме молодой.

Одна из фрейлин

Счастливица!

Вторая

Как быстро!

Третья

Боже мой!Играть беда с такой горячей кровью!

Вторая

Как порох вспыхнул...

Третья

Да, не тоЧто наши франты...

Четвертая

При дворе никтоНе мог бы с ним поспорить в этом деле.

Придворный

А ловко мы его на удочку поддели!

Другой

Он наш вдвойне: к нему нашли мы два пути —Вино и женщин...

Церемониймейстер (на ухо Сильвио)

Государь, прости, —На пару слов: скажи, кого ты любишь боле,Брюнеток иль блондинок? принц, по волеТвоей доставить я готовКрасавиц лучших в целом светеВсех возрастов, племен, наречий и цветов!..Уж и теперь в моем букете —Немало чудных роз и лилий на примете.

Маршал (склоняясь и подавая Сильвио меч)

Солдаты ждут, возьми твой меч,И за тобой пойдем мы следом...Полки в огонь кровавых сечьНа страх врагам веди к победам.

Шут (напевает)

«На чарку водки, куманек!» —Робер зовет Жуана;В таверне слышится: чок-чок,Веселый звон стакана.Но вот подрался царь с царем,Робер Жуану стал врагом;Уж не под звон стакана —В лихом бою, как с зверем зверь,Два друга встретились теперьПод грохот барабана,Робер приятеля убилИ крест за подвиг получил,Робер убил Жуана...Снопами валятся тела,И не осталось ни колаОт вражеского стана;Ура, победа! Но никтоНе объяснил бы нам, за чтоРобер убил Жуана.

Маршал

Монарх, ты грозный вождь бесчисленных полков,Явись же к ним на миг и взором их обрадуй!За долгие года лишений и трудовДа будет твой привет им лучшею наградой.Взгляни, вот рать твоя!

(Отдергивает занавес, – и с террасы открывается вид на площадь, покрытую войсками.)

Войска

Да здравствует наш царь!

Сильвио

И это – не мечта, не ложь, не сновиденье!..Я царь!.. В самозабвеньеКак сладко повторять мне гордые слова...И кружится над бездной голова...Рабы, я принимаюВаш блещущий венец бестрепетной рукой,И над простертою у ног моих толпойЯ скиптр высоко подымаю!..

Все

Да здравствует наш царь!

(Король и придворные уходят.)

<p>* * *</p>

Зал во дворце

Входят двое придворных, разговаривая.

Первый

Каков наш принц!.. И день и ночь похмелье!Не только всех вельмож – он дам перепоил,В разбойничий вертеп чертог свой превратил:Разврат, безумство, пьяное веселье...

Второй

Толпа гуляк, по городу блуждая,Врывается порой, как бешеная стая,В дома почтенных горожан, —И бьет, что под руку попало, наш буян, —Лакеев, рыцарей, посуду.Беда красавицам и бочкам сладких вин:И в кладовых, и в девичьих – повсюдуХозяйничает он, как полный властелин.Не быть добру...

Первый

А слышали вы новость?Он с нашим добрым старым королемДерзнул выказывать надменную суровость.Его поссорили с отцом.

Второй

За что?

Первый

Он раздражен интригами и сплетней;Узнал он, что отец венца его лишилПо воле рока и светил;С тех пор он каждый день мрачней и неприветней.

Второй

Шаги... Прощайте...

(Входят Сильвио, придворные и Шут.)

Шут

Таков удел земной: природа для людейЗаимодавец беспощадный.И все один процент – сто на сто – платят ейЗа каждый светлый луч, за каждый миг отрадный,Кто б ни был должником – сапожник иль король.Вчера любовь, вчера веселье, —Сегодня скука и похмелье,И мудрость поздняя, и головная боль.

Сильвио

Бездельники, льстецы и дармоеды,Так вот как служат королю!Где хохот, шутки и беседы?Я лиц унылых не терплю.Пляшите, смейтесь – чем хотите —Умом иль глупостью – царя развеселите!..Найдите для меня игру, забаву, труд...Что делают у вас, когда не спят, не пьютИ не целуются с красотками?..

Канцлер

ВеликийИ доблестный порыв премудрого владыкиМы все приветствуем; твой юный дух растетИ жаждет к подвигам направить свой полет.Дерзну ль, монарх, к делам правленьяПривлечь твой милостивый взгляд:Мои бумаги, повеленьяДавно без подписи лежат.Взглянуть на них царю не будет ли угодно?Вот кипа пыльных, старых дел:Когда б просить тебя я смел,Чтоб ты, пожертвовав минуткою свободной,Хотя б важнейшие бумаги просмотрел...

Сильвио

Подать мне свитки.

Канцлер

Вот, мой царь.

Сильвио (бросая свитки)

Возьмите их, солдаты,Скорей в огонь весь этот хлам проклятыйИ пепел по ветру развейте!

Канцлер (в ужасе)

Государь,Здесь важные дела!

Сильвио

Повелеваю,Чтоб по всему подвластному мне краюДела и рапорты, какие б ни нашли —Рукою палача немедленно сожгли.

(Солдаты, взяв бумаги, удаляются.)

Где мой шут? О нем тоскую...Мой дурак – умнее всех.Спой мне песенку простую,Дай услышать вольный смех!

Шут (напевает)

То не в поле головки сбивает дитяС одуванчиков белых, играя:То короны и митры сметает, шутя,Всемогущая Смерть, пролетая.Смерть приходит к шуту: «Собирайся, Дурак,Я возьму и тебя в мою ношу,И к венцам и тиарам твой пестрый колпакВ мою общую сумку я брошу».Но, как векша, горбун ей на плечи вскочил,И колотит он Смерть погремушкой,По костлявому черепу бьет, что есть сил,И смеется над бедной старушкой.Стонет жалобно Смерть: «Ой, голубчик, постой!»Но герой наш уняться не хочет,Как солдат в барабан, бьет он в череп пустой,И кричит, и безумно хохочет:«Не хочу умирать, не боюсь я тебя!Жизнь, и солнце, и смех всей душою любя,Буду жить-поживать, припевая:Гром побед отзвучит, красота отцветет,Но Дурак никогда и нигде не умрет —Но бессмертна лишь глупость людская!»

Сильвио

Спасибо, шут, ты рассмешил меня.Исчез похмелья чад тяжелый.Вина, рабы! За пир веселый,Скорей за стол, друзья!

Старый слуга (выходя из толпы)

Побойся Бога!..

Сильвио

Берегись!..

Слуга

ЧегоБеречься мне? Меча и скиптра твоего?Когда еще, мой принц, вас не было на свете,Ни крови не щадя, ни сил,Во брани, мире и советеНароду моему я правдою служил...

Сильвио

Молчи!..

Слуга

Мой долг свершу я до конца,И я скажу тебе, как старый воин:Ты недостоинВеликого отца!

Сильвио

Молчи!

Слуга

Молчать мне поздно,Довольно я терпел, нет больше сил молчать,Клянусь – пред истиною грозной,Тебя заставлю я дрожать!И знай, не защитят от праведного БогаНи грозные полки, ни шайки палачей:Небесный гром найдет и за стеной чертогаТебя, убийца и злодей!..

(Сильвио кидается на слугу и закалывает его. Придворные разбегаются, на сцене остаются Сильвио и Шут. Входит Базилио.)

Базилио

Кровь – на руках его!.. О, силаЖестокая, над участью людейЦарящая, Судьба! не отдавайся ей,Борись, дитя мое...

Сильвио

Не рок и не светила,А прихоть старого глупцаМеня лишилаПрестола и венца.Не обвиняй судьбы: не ты ль, отец преступный,По мнимой воле рока и светилМеня в неведомых лесах похоронил?И брошенный в пустыне недоступной,Как сорная трава, я рос... И вот, теперьТы удивляешься, что дик я и мятежен,И непочтителен, и не довольно нежен...Кого мне почитать, кого любить?.. Я зверь!..Ни совести, ни Бога, ни отчизныНет у меня: ты сам лишил меня всего!..И мне ли слушать укоризныМучителя, тирана моего!

Базилио

Мой сын, ты опьянен могуществом и властью,Но знай: изменчив рок, не доверяйся счастью.Величие царей и слава промелькнет,Как тучка на заре, мгновенно потухая,С чела корона золотаяИ пурпур с плеч твоих спадет.И ты останешься забытым, одиноким,И ты очнешься вновь, могучий грозный царь,В глуши немых лесов – неведомый дикарь,И будет трон тебе казаться сном далеким...Прости, мой бедный сын, прости навек!..

(Базилио уходит и за ним Сильвио в глубоком раздумье.)

Шут (один над трупом слуги)

Нет, не буду унижатьШутки вольной. Вы богаты,Золоченые палаты...Только нечем здесь дышать!Я помчусь, отваги полный,Прочь из клетки золотой,Окунусь, как рыба, в волныЖизни бедной и простой!Царедворцев знаменитых,Гордых рыцарей и дамЗа отверженных, забытыхЯ так радостно отдам.И по бургам, и по селамВместе с труппой кочевойСтану циником веселымЯ бродить в толпе людской.Под дощатым балаганом,С арлекином полупьянымБуду счастлив я душой.Здравствуй, бедность, здравствуй, воля,Аромат ночного поля,Ястреб в небе голубом,И грачи, и скрип телеги,И цыганские ночлегиЗа пылающим костром!..
<p>* * *</p>

Пир

Сильвио, кавалеры u дамы. В стороне Базилио, инкогнито, в темном плаще, и Виночерпий

Базилио (тихо)

Вот яд. Но волю нашуИсполнишь ли ты, раб?

Виночерпий

Царь, нет слуги вернейМеня...

Базилио

Так знака жди, и в чашу,По манию руки моей,Ты принцу Сильвио отравы сонной влей.

(В другом конце залы разговаривают двое придворных.)

Первый

Кто эта девушка, синьор, что с принцем рядомСидит на троне золотом?Она – царица гордым взглядомИ повелительным челом.

Второй

Как, вы не знаете? То лучший перл в короне;В одном из кутежей король ее нашелВ каком-то уличном притоне,И, фрейлинам назло, блудницу он возвелНа опозоренный престол.

Беатриче (подходя к окну и откидывая завесу)

Что боитесь вы рассвета?Ставни настежь распахнитеИ с зарей потоки светаВ залу душную впустите!Солнце, солнце! Меркнут свечи,Ветерок подул из окон,И дрожат нагие плечи,Золотистый вьется локон...Но зачем же ваши очиМалодушно пред зареюИщут тени, ищут ночи,Как пред грозным судиею?

(Беатриче подымает кубок и обращается к Сильвио).

За подвиги твои грядущие я пью!За Сильвио-вождя я тост провозглашаюИ чашу полную моюНавстречу солнцу подымаю!

Сильвио

За победы!..

(По знаку старого короля Виночерпий подает Сильвио кубок с ядом; он его выпивает. После молчания.)

...Глаза застилает туман...Тише... слышите, ржут где-то кони...Вот и трубы звучат, и гремит барабан,И, как молния, вспыхнули брони...Легионы, вперед! Проношусь я грозой,И бегут племена и народы —Как пески пред самумом, бегут предо мной,И как бурей гонимые воды!

(Чаша падает из его рук, и он склоняется, одолеваемый дремотой.)

Я весь мир победил, я бессмертен, как Бог.Подо мной, пресмыкаясь во прахе,Где-то там, далеко, у подножия ног,Мне вселенная молится в страхе,Выше, выше... Не видно земли, и кругомБеспредельное сердцем я чую,И несут меня крылья, несут... и орломПрямо в бездну я мчусь голубую!..

(

Засыпает. Базилио, сбросив плащ, является в царском одеянье. Все перед ним преклоняются. Он подходит к Сильвио и снимает с него корону).

Король

Вот человек: он стремился к величью и власти,Людям и Богу грозил он рукой дерзновенной,Душу его волновали могучие страсти;Мало казалось для них необъятной вселенной...Где же, герой, твои смелые, гордые мысли,Силы, надежды?..Руки повисли,Сомкнуты вежды...Меч и несметное войско, и гром твоей славы —Вся твоя силаНе победилаКапли отравы!Все, что так жаждал обнять ты душой ненасытной, —Все улетело,И беззащитно —Жалкое тело.Вот – наша доля!.. Какая-то вечная Сила,Скрытая тайной,Нас одарилаЖизнью случайной.Не для себя – для нее мы живем и страдаем,Полны томленья,И улетаем,Как сновиденья!..

(Слуги уносят спящего Сильвио.)

<p>* * *</p>

Обнаженные скалы в пустыне

Сильвио спит под звериной шкурой; над ним стоит Клотальдо, указывая ему на небо.

Сильвио (открывая глаза)

Где я?..

Клотальдо

Орел давно исчез.Потухло солнце за горами...Светила бледные с небесВзирают кроткими очами.Проснись!..

Сильвио

Где мой престол?..

Клотальдо

Дитя,Опомнись: жадными очамиЗа птицей гордою следя,Здесь, над угрюмыми скалами,Уснул ты в полдень золотой, —Теперь уж ночь – пора домой.

Сильвио

Так это был лишь сон!..

Клотальдо

Но что жеВо сне ты видел, сын мой?

Сильвио

Боже,Я видел блещущий дворец,Неодолимую державу...Я видел пурпур и венец,Могущество, победы, славу...

Клотальдо

Забудь...

Сильвио

Нет, лучше – смерть!

Клотальдо

Мой друг,Взгляни, как ясен мир природы,Как спят озер немые воды,И гор знакомый полукруг...Туман клубится, и над безднойЕдва блестят меж облаковПод тихим светом ночи звезднойГромады вечные снегов...

Сильвио (не слушая)

Стремиться к подвигам великим,Достигнуть трона, счастье, властьДержать в руках – и сразу пасть,И пробудиться зверем диким, —Насмешка горькая!..............…….……………………………………

(Плачет)

Но если все, чему так твердоЯ верил – сила, красота,Любовь, величье власти гордой —Неуловимая мечта,И жизнь, как молния, умчится, —То где ж не призрак, не обман,Не мимолетная зарницаИ не блистательный туман?..Быть может, сон – и эти горы,Луга, долины, небеса...Быть может, призрак – и леса,И звезд таинственные хоры, —Весь мир – создание мечты,И все величие вселеннойНад бездной вечной пустоты —Лишь отблеск радуги мгновенной...Куда несется жизнь мояНад беспредельным океаном,Как налетевшим ураганомПолуразбитая ладья?Опоры нет: под бурей вечной,Как искра, меркнет свет ума...Бессилье, ужас бесконечный,И одиночество, и тьма!..Лес родимый! я спрячусь в безмолвье твоемВ изумрудной, таинственной мгле,И к холодной землеЯ приникну челом.Об утесы дробись и шуми, водопад,Пусть студеные слезы твои окропятМне горячую грудь...Позабыться, уснуть!..Нет, не буду, как прежде, могуч и здоров,Со зверями под свежею тенью дубров:Человека в себе не убить мне ничем;А природе... на что я природе теперь,Развращенный, больной и измученный зверь?..Я печален и немБуду в мире блуждать,И закрыт для меня первобытный Эдем:Буду вечно томиться и вечно страдать!
<p>* * *</p>

Внутренность пещеры

Сильвио читает книгу при свете лампады. Клотальдо входит незамеченный.

Клотальдо

...Тихо кругом... Только летучие мыши вьются, шурша, над лампадой; со сводов висят сталактиты, и капли стекают по ним и падают на пол, как слезы. Бедный мой Сильвио!

Сильвио

Кто зовет меня?

Клотальдо

Это я пришел тебя проведать.

Сильвио

Тяжко мне, отец... Прежде я смутно чувствовал, что жизнь только греза, теперь мудрость подтвердила мой опыт... Она доказала, что вся природа – сон, и человек никогда не узнает, что кроется там, за призрачной дымкой явлений и форм... Никогда, никогда!..

Клотальдо

Дитя, о чем ты горюешь? К чему тебе тайна природы? Удел человека – работа, а для работы тебе довольно и того, что можешь познать.

Сильвио

Нет, лучше убью себя, но не отрекусь ни на одно мгновение от моей неутолимой жажды... Для меня нет другого исхода – или проникнуть в тайну, или погибнуть!

<p>* * *</p>

Народ. Площадь перед дворцом

На ратуше звонят в колокол. Крестьяне, ремесленники, купцы, нищие – толкаются, кричат и пробегают толпа за толпой.

Герольд (с трубою)

На площадь, граждане, на площадь!

Купец

Эй, сосед,Куда бежишь?

Ремесленник

Бегу, как бык – на красный цвет.Не знаю сам куда: на месте не сидится!..Когда народ бушует и реветИ зверем бешеным стремитсяНа приступ, бунт, пожар – мне все равно – впередБессмысленно бегу, куда толпа влечет,И силы нет остановиться.

Купец (запирая лавку)

И мне не терпится, и я с тобой бегу,Меня несут, как ветер, ноги,И удержаться не могу.

(Входят Придворный, переодетый в платье рабочего, и Крестьянин.)

Придворный

Ведь юный царь, и щедрый, и нестрогий,И вам же обещал он облегчить налоги.

Крестьянин

Что молвил ты? Отец родной! Не может быть,Налоги?..

Придворный

Да, на шерсть, и соль, и водку…

Крестьянин

Ну нет, уж я теперь за Сильвио! На сходкуЯ приведу тебе здоровых молодцов,Налоги! Боже мой, да я на все готов!Ах, светики мои, вот счастье-то какое!Задел же ты нас, братец, за живое...За Сильвио мы все, за Сильвио! Лечу,На площади я весь народ перекричу!

(Пьяные солдаты выходят из таверны и разговаривают.)

Первый

Какой у нас король – не царь он – а старуха.

Второй

В нем нет воинственного духа.

Третий

А Сильвио в поход вести нас обещал!Вот – нашей армии достойный генерал!..

Четвертый

Награды, ордена, фуражировки...Уж то-то привезем любовницам обновки!

Один из солдат

Войны, мы требуем войны!

Другой

Мы постоимЗа Сильвио, отдайте нам героя,Не то возьмем его мы с боя!

Солдаты

Где принц, где новый вождь? Вся армия за ним!
<p>* * *</p>

Пустыня

Народ и войско. Сильвио под звериной шкурой. Военачальник на коленях подает ему корону.

Военачальник

Царем мы Сильвио избрали;И умолять его пришли,Чтоб он в смятенье и печалиНе покидал родной земли.Прими же, Сильвио, корону;Мы за тобой на смерть пойдем;И путь к наследственному тронуТебе проложим мы мечом.

Сильвио

Уйдите прочь!..

Военачальник

Ужель, монарх, лишенный чести,Обиды и позор оставишь ты без мести?

Сильвио

Мстить – для чего?.. За что?.. Кто мог меня обидеть?Ведь люди – призраки, действительность – обман...Не стоит их любить, не стоит ненавидеть:Они рассеются, как утренний туман!..Убить врага – к чему? Чрез два иль три мгновеньяНе будет ли и он, как я, добычей тленья?За всех живых в груди моей – тоска,И мстить не хочется, и потухает злобаПред холодом и тишиною гроба,И падает с мечом бессильная рука!..Уйдите!..

Военачальник

Дорого нам каждое мгновенье,Несметные полки тиран ведет на нас.Подумай, скольких жертв в руках твоих спасенье;Должны с отцом твоим вступить мы в бой тотчас.Победа – или смерть, нам больше нет исхода...Спаси нас, будь царем! Глас Божий – глас народа!..

Сильвио

Мне все равно... На трон ведите,Я вновь готов принять порфиру и венец...В груди нет воли, сил, желаний... Что хотитеВы делайте со мной, я буду, как мертвец,Как бездыханный труп, безропотно послушен,И нем, и холоден, и к власти равнодушен.

Народ и войско

На щит царя!

(Сильвио подымают на щит.)

Сильвио (про себя)

Противны мне и дикиТолпы восторженные крики...Войска, народ – и всё, что вижу пред собой —Мне кажется теперь какой-то грезой дальнейИль сказкой, полною иронии печальной,И жалок сам себе, в короне золотой,Я, призрачный монарх – над призрачной толпой!

Народ

Умрем за Сильвио!

(Войско и народ уносят Сильвио на щите.)

<p>* * *</p>

После победы

Над полем сражения высокий холм. Шум битвы. Сильвио в полном вооружении.

Войска

Привет царю, привет!

Солдаты (приводят старого короля Базилио в оковах)

Монарх, мы привелиТирана пленного, врага родной земли.

Базилио

Я вижу: прав ваш приговор,Неодолимые светила!Давно влекла слепая силаМеня на гибель и позор.И вот – свершилось. ПобедилаСудьба. Мой сын, не ты жесток,Не ты казнишь меня, а Рок!

Сильвио

Пред ужасающею тайной,Как я – беспомощен и слеп, —Ты был игрушкою случайнойНепознаваемых судеб...Нет виноватых! Гнев бесплоден…Снимите цепь с него... Старик,Ты был в несчастиях велик —Иди... прощаю, ты свободен...
<p>* * *</p>

Терраса над морем. Лунная ночь. Пир

Сильвио на троне. Базилио, Клотальдо, Беатриче, Придворные. Певец играет на арфе. По знаку Сильвио он умолкает.

Сильвио

На что, певец, мне эти звуки?Должны когда-нибудь они умчаться прочь,И будут после них еще тяжеле муки,Еще томительнее ночь.Могильный остов прячет в розыПоэтов детская мечта;Но если правды нет – на что мне красота?На что – обман, на что мне – грезы?Уйди, певец!

Беатриче

Ко мне! Я разум усыплю,Боль ненавистного сознанья утолю!..

(Беатриче хочет его обнять, но он отталкивает ее.)

Сильвио

Довольно! Факелы и свечи потушите...Мне страшно быть с людьми! Уйдите все, и пустьРастет в безмолвии моя немая грусть.Вино и чаши унесите!

(Гости уходят, слуги уносят кубки, явства и свечи; остаются Клотальдо, старый король и Сильвио.)

Базилио

Умом бесстрастным побеждая муки,Забудь себя, отдай всю жизнь науке.Могильный прах – и чистый луч рассвета,Звезду, что перлом в сумраке повисла,Мечту, что родилась в душе поэта —Ты разлагай на меру, вес и числа.Исследуй все в тиши лабораторий:Гниющий труп и нежный запах розы,Людских сердец возвышенное горе,И брызги волн, и вдохновенья слезы.Тогда спадет с очей твоих завеса,Поймешь ты жизнь таинственную мираИ в ропоте задумчивого леса,И в трепете полночного эфира:Как звук с созвучием – душой смиреннойСольешься ты с гармонией вселенной.

Сильвио

Скажи, достигну ли я тайны роковой?Проникну ль хоть на миг к источнику явлений,К той грозной глубине, к той пропасти немой,Что скрыта облаком блистательных видений?

Базилио

Нет, лгать я не хочу, там, за пределом знаний,Тебя наука к Тайне приведет;Твой ум слабеющий коснется вечной грани —И больше ни на шаг не двинется вперед.И как бы ни дерзнул глубоко погружатьсяК началам бытия, в природу, человек —Он будет к роковой загадке приближаться —И не решит ее вовек.

Сильвио

На что же мне твоя наука?Чем безнадежнее, чем глубже сознаюПред тайной мировой беспомощность мою,Тем жизнь бессмысленней, тем нестерпимей мука!

Базилио

Ты к невозможному стремишься...

Сильвио

Если так,Кто в сердце мне вложил безумное стремленье;Зачем я не могу не рваться в тайный мракК тому, что – не обман, не призрак, не виденье?..Проклятье – знанию! Оно гласит: «Смирись,Ты жалкий раб, не царь в природе,От смысла жизни отрекись,Не требуй истины, не думай о свободе».Проклятье знанью твоему!Оно лишь муки сердца растравляет,И, как услужливый тюремщик, освещаетПорабощенному умуЕго огромную и страшную тюрьму!..

Клотальдо

Наука – ложь. Спасенье там – в природе;Вернись же к ней, простой рабочей жизни,К земле родимой, к миру и свободе,К затишью сел, к покинутой отчизне.Попробуй жить с крестьянами на воле,Попробуй взять лопату, плуг иль молот,И на заре иди работать в поле —Ты будешь вновь душою бодр и молод.

Сильвио

О пусть в груди моей – безумная тоска:За мирный сон души я не отдам сознанья!Не надо мне тупого прозябанья,Покорности и счастья мужика!Проклятье вам! Вы лжете оба,В груди от ваших слов сильней тоска и злоба.Там, в мирной тишине жилища твоего,Старик, ты выдумал слияние с народом,А ты, король, свою науку, для того,Чтоб утешать себя хоть призрачным исходом,Чтоб хоть миражем заслонитьЗияющие бездны...Но я правдивей вас: я смел разоблачитьТрусливый ваш обман, смешной и бесполезный.Уйдите прочь!

(Базилио и Клотальдо уходят.)

Сильвио

Теперь мы, скорбь, с тобой вдвоем.Я не дрожу, я не бледнею,И если узел твой распутать не сумею —Я рассеку его мечом!Удар – и смолкнет боль сознаньяСреди мгновенной тишины,Удар – и кончены страданья,И все вопросы решены...Там, на глади морской, исчезая вдали,Блеск луны отражен, как серебряный путь,Если б мог я умчаться по нем от земли,Чтобы в лунном сиянье навек потонуть.Я без дум и без мук невозвратно б исчезВ этом мягком, волнистом тумане небес...Я бы умер, как отблеск холодной луны,На трепещущем лоне певучей волны...Если б знать мне, о чем это волны поют?..И не та же ли скорбь, как меня, их гнетет?..Обещая мне вечный покой и приют,Что-то к пропасти манит меня и влечет...Слышу, волны, призыв ваш: я скоро приду!..

(За сценой слышатся голоса.)

Голос Эстреллы, молодой фрейлины

Я должна его видеть!.. Пустите меня!..

Голос пажа

Король велел никого не принимать.

(Входит Паж со светильником, который он ставит на стол, и Эстрелла.)

Паж

Не моя вина, государь... Я предупреждал...

(По знаку Сильвио Паж уходит).

Сильвио

Что вам надо?

Эстрелла

Я пришла умолять...

Сильвио

Вы могли обратиться к министрам...

Эстрелла

Я просила всех, но напрасно...

Сильвио

В чем ваша просьба?

Эстрелла

Помилуйте моего брата...

Сильвио

Что он сделал?

Эстрелла

Фернандо де-ла-Сена в междоусобной войне против вашего отца остался верен старому королю Базилио. Когда все от него отступили и перешли на сторону врагов, Фернандо, в числе немногих, сохраняя верность присяге, сражался за своего государя. Мой брат схвачен в плен вместе с другими рыцарями. Ваши приверженцы объявили его мятежником, заключили в темницу, и завтра должен исполниться смертный приговор, подписанный вашей рукою, государь!.. Где же справедливость?.. За что он умрет?.. Пощады, Сильвио, пощады невинному!..

Сильвио

Какое дело мне до вашего брата?.. Его осудили на смерть, – пусть он умрет.

Эстрелла

Не будьте жестоким!..

Сильвио

Я делаю это не из жестокости, но из равнодушия... Зачем я буду прощать его?

Эстрелла

(падая на колени)

Умоляю, государь, именем справедливого Бога, помилуй невинного, сжалься!

Сильвио

Я не жалею себя, как могу я жалеть других?.. Уйди прочь!

Эстрелла

Я не встану, пока ты не простишь!..

Сильвио

Я позову слуг…

Эстрелла (встает)

Хорошо. Но знай, король, что правды нет в твоей земле... Ты дашь ответ перед Богом за кровь невинных!..

Сильвио

Тише, тише... Я не понимаю, что такое правда, и не знаю, что такое Бог.

Эстрелла

Ты поймешь, когда будет поздно.

Сильвио

Ты гневаешься?.. Напрасно. Я не жесток.

(после молчания)

Для того, чтобы показать, как я спокоен и равнодушен, – пусть брат твой живет... Я прощаю его, хотя думаю, что даровать человеку жизнь более жестоко, чем отнять ее.

(Сильвио подходит к столу и пишет.)

Вот две строчки к министру. Подай эту записку, и твой брат будет свободен.

Эстрелла

О, государь...

Сильвио

Благодарить не за что: я прощаю не из милосердия. Чего ты ждешь?.. Иди.

Эстрелла

Я думала, государь…

Сильвио

Что?..

Эстрелла

Простите и тех несчастных, с которыми брат мой должен был завтра умереть.

Сильвио

Вот смертный приговор.

(Берет бумагу со стола, развертывает и читает равнодушно.)

Я забыл подписать... Как много их!..

Эстрелла

Не подписывайте, разорвите бумагу!..

Сильвио

Зачем?.. Разве ты можешь меня уверить?..

Эстрелла

Милосердие, государь...

Сильвио

Пустое слово!..

Эстрелла

Молю вас!

Сильвио

Это – сильнее...

Эстрелла

Я не умею ничего сказать... Простите их!..

Сильвио

Простить?.. Ты думаешь, что так надо, что так хорошо?

Эстрелла

Да.

(Сильвио разрывает смертный приговор и бросает клочки бумаги в море.)

Эстрелла

Сильвио!..

(Бросается к Сильвио и целует его руку.)

Сильвио (в волнении)

Оставь меня!.. Уйди!..

Эстрелла

Молю тебя, не говори, что ты простил равнодушно, нет! я знаю: у тебя – великое сердце!

Сильвио

Во имя чего же я мог простить?

Эстрелла

Во имя Бога!..

Сильвио

Я Его не знаю... Его нет!..

Эстрелла

Он есть!

Сильвио (в волнении, почти в ужасе)

Уйди, говорю тебе, уйди прочь! Зачем ты хочешь вернуть меня к жизни? Зачем ты пришла?.. Его нет!

Эстрелла

Он есть!.. Он один только есть, всё, что не Он – призрак и обман! Сильвио! Разве ты не чувствуешь?.. Посмотри на небо, посмотри в глаза мои... Разве ты не видишь?.. Вот – Он!

Сильвио

Нет! Когда я смотрю в небо и в твои глаза, я только вижу в них что-то далекое и забытое. Хочу вспомнить и не могу... Но Его – нет! Пойми же, там – за этими призраками – пустота, мрак! Там – смерть!..

Эстрелла

Сильвио, там – Бог!..

Сильвио

О, если бы я мог верить!..

(Он закрывает лицо руками и плачет.)

Эстрелла

Я иду, государь, чтобы возвестить помилование осужденным.

Сильвио

Эстрелла!..

Эстрелла

Сейчас взойдет солнце... Пора!

(Эстрелла уходит.)

Сильвио (один в предрассветном сумраке)

Верить?.. Но где же Ты? Зачем Твое небо – такое холодное и пустое? Зачем Ты покинул меня одинокого в этой тьме, окруженного ужасом и смертью?.. Если Ты скрываешься за призраками мира, откликнись!.. Где Ты? Услышь меня, Господи!

(Первые лучи солнца вырываются из-за облаков; Сильвио стоит в немом созерцании, потом опускается на колени.)

Солнце!.. Твое ли это – Солнце, Боже мой? Ты ли мне первыми лучами его ответил: «Вот – я!» Вся природа – не глагол ли уст Твоих? Всеми голосами мира не говоришь ли Ты от вечности: «Это – я!» Верю, Господи, помоги моему неверию!..

(Солнце из-за тучи медленно подымается и озаряет Сильвио, простирающего к нему руки.)

Сильвио

Солнце над морем восходит из туч...Бездну зажег его розовый луч...Солнцу, великому солнцу – привет!Слава Тебе, показавшему Свет!Чрез борьбу и хаос дикой,Чрез отчаянье и ложь,Ты к гармонии великойМир измученный ведешь.О, согрей же теплотою,Состраданьем без конца,Утомленные враждою,Наши бедные сердца.Видишь здесь, Тобой спасенный,В теплых, радостных, слезах,Я склоняюсь, умиленныйИ трепещущий, во прах.С плачем дробясь о подножье скалы,Пеной блестят, умирая, валы.Богу «осанна!» – гремит океан...Вьется, как дым из кадильниц, туман…Солнцу, великому солнцу – привет!Слава Тебе, показавшему Свет!Это Ты меня из ночиДланью любящей исторг,Это Ты открыл мне очи,Дал мученье и восторг...Пред Тобой я только плачу,В благодарности я нем...Всемогущий, что я значу?Как я жалок – перед Тем,Кто хранит нас и жалеетКаждый трепетный листок,Как дитя свое, лелеетНепробившийся росток...Дай обнять любовью жгучейЦелый мир – и всей душойДай мне слиться с этой тучей,С этой грозною волной.В камне, в воздухе, в былинкеЖизнь я чувствую, любя,В каждой блещущей росинке,Солнце, вижу я тебя.Вот что не призрак, не сон и не ложь…Боже, молитву мою Ты поймешь...Солнцу, великому солнцу привет!Слава Тебе, показавшему Свет!

1888, 1891

<p>Конец века</p> <p><emphasis>Очерки современного Парижа</emphasis></p>
<p>I. Евангельская притча</p> О, что бы в будущем, предчувствием грозя,Не ожидало нас, – несчастным быть нельзяПри солнце утреннем, весною, город вечный,Когда теряешься в толпе твоей беспечной!Посмотришь на бульвар, где каждый солнцу рад,И распустившихся каштанов ароматВдохнешь, услышишь смех и говор беззаботный,И женское лицо с улыбкой мимолетнойУвидишь издали, и снова, жизнь любя,Невольно радостным почувствуешь себя,И горько вспоминать о северной отчизне...Какой здесь блеск кругом, какая радость жизни!Когда передо мной весельем ты гремишь,На солнце утреннем сияющий Париж,Я счастлив за тебя, и чуждого народаВолнует душу мне и радует свобода.Какая бы печаль ни мучила, грозя —Здесь, в этом городе, несчастным быть нельзя.Но поздно вечером в мой уголок безмолвныйЯ с шумной улицы вернусь, раздумья полный.Тогда Евангелье читаю в тишине,Меж тем как из окна доносится ко мне,Париж недремлющий, твой шум многоголосый.Над книгой вечною забытые вопросыОпять встают в душе: земная жизнь людейПолна величия, но есть ли правда в ней?Я постигаю вновь твой смысл необычайный,О притча древняя, исполненная тайной:На ниве богача был урожай хлебов.Он думал: «Некуда собрать моих плодов.Как приготовить дом к такому урожаю?А вот что сделаю: все житницы сломаю,Большие выстрою и соберу тудаМой хлеб, мое добро, и я скажу тогдаДуше моей: душа! простись навек с тревогой,Покойся, – у тебя лежит именья много,На годы многие: гони заботы прочьЕшь, пей и веселись!..» – «Безумец, в эту ночьОтнимут жизнь твою! – сказал Господь. – Несчастный,Кому достанутся твой дом и труд напрасный?»Столица роскоши, на празднике твоемЯ вижу иногда рабочего с лицом,Исполненным немой, загадочною думой.Проходить он, как тень, безмолвный и угрюмый,Со взором пристальным завистливых очей...О, гость непрошеный на пире богачей,Мне страшно при тебе за этот праздник вечный,За легкую толпу, за смех ее беспечный,За яркие кафе и величавый рядТвоих, о Новый Рим, блистательных громад!Ты, как богач, сказал: «У нас именья много,Ешь, пей и веселись!» И ты забыл про Бога,Но скорбь великая растет в душе у всех...Надолго ль этот пир, надолго ль этот смех?Каким путем, куда идешь ты, век железный?Иль больше цели нет, и ты висишь над бездной?
<p>II. «GRILLE-D’-EGOUT»<a type="note" l:href="#n_15">[15]</a></p> Сюда идет тайком скучающий любовник,Художник и турист, писатель и чиновник:«Gаrçоn, un bok!»[16] И пьют, и курят за пять су,Любуются в монокль на томную красуПолуночных сильфид, внимая шансонетке,Где блещет стих порой, язвительный и меткий...Но вот, в дыму сигар, меж черных сюртуков,И тысячи зеркал, и газовых рожков,При звуках музыки и радостного гула,Она, воздушная, как бабочка, впорхнула.Тебя без жалости я вспомнить не могу,О бедное дитя Парижа «Grille-d’-Egout»!Из кружев юбка, слой белил на шее голойИ рыжий цвет волос поддельных, взор тяжелыйИ странное лицо, в котором жизни нет,Как маска, мертвое, похожее на бред...Меж тем, когда, смеясь, она в отваге бурнойПомчалась, до колен открыв чулок ажурный,И ногу стройную высоко подняла,Наперекор всему – в ней грация былаДемократической и уличной вакханки,В ней то, что «fin dе siucle»[17] назвали парижанки,В ней узнает толпа свою родную дочь.«Я нравлюсь, от меня вы не уйдете прочь! —Так говорило всем ее лицо. – Смотрите,Вот, что вы любите, и вот чего хотите!»Почтенный господин, – вполне провинциал,По скромному лицу, – смотрел на этот бал.К нему подпрыгнула она легко и смело,Красивой ножкою цилиндр его заделаИ шляпу сбросила: удерживая гнев,Он должен был принять обиду, покраснев.А взор у «Grille-d’-Egout» весельем детским блещет,И ей родной Париж в восторге рукоплещет!
<p>III. Ренан</p> Но в том же городе и в тот же скорбный векВ тиши работает великий человек:Я вижу кабинет в спокойном полумракеИ древней надписи неведомые знаки;Я вижу, как Ренан над грудой старых книг,Обдумывая мысль заветную, поникС улыбкой тонкою, скептической и нежной,Над сказкою любви иль веры безмятежной;За правдой гонится сквозь тьму времен и пыльСухих пергаментов; таинственная быльПо слову мудреца, поэзией пленяя,Восстанет пред людьми из гроба, как живая.И ветреный Париж откликнется на все:Я знаю – он поймет открытие твое,Ученый и поэт, – вы трудитесь недаром, —Париж, где «Grille-d’-Egout» приветствовали с жаром...Я против воли все готов ему проститьЗа то, что гениев умеет он любить!
<p>IV. Новое искусство</p> Певец Америки, таинственный и нежный,С тех пор, как прокричал твой Ворон безнадежныйОднажды полночью унылой: «nеvеrmоrе!» [18]Тот крик не умолкал в твоей душе; с тех порЗа Вороном твоим, за вестником печали?Поэты «nеvеrmоrе», как эхо, повторяли;И сумрачный Бодлэр, тебе по музе брат,На горестный напев откликнуться был рад;Зловещей прелестью, как древняя Медуза,Веселых парижан пугала эта муза.Зато ее речей неотразимый яд,Зато ее цветов смертельный ароматНадолго отравил больное поколенье.Толпа мечтателей признала в опьяненьеТебя вождем, Бодлэр... Романтиков былыхОтвага буйная напоминала в них...А все-таки порой завидуешь их воле;Живут, работают на безграничном полеИ мыслят, и никто не может запретить,Что хочется писать, что хочется любить.Они – безбожники, философы, буддисты,Ученики Золя, «толстовцы», пессимисты,Там тысячи кружков, религий, партий, школ,Там всякий думает, что истину нашел.Не ведая преград, свободно ищет генийИ новой красоты, и новых откровений.И человечеству художники свой трудВо славу Франции дарить не устают.Открыты все пути: не нужно лицемеритьИ лгать перед толпой. Они дерзают веритьВ наш прозаичный век, что святы их мечты,Исканье истины и жажды красоты.У них в созданиях, у них в душе – свобода:Привет художникам великого народа!
<p>V. Салон 1891 года</p> С такими думами по выставкам брожу,На тысячи картин, на статуи гляжу.Чтоб в будничный мирок мы глубже заглянули,Один, изобразив две медные кастрюлиДа пару луковиц, положенных на столь,Hoвейший реализм до крайности довел,А близ него другой, художник идеальный,Стремится к прелести легенд первоначальной.В картине сказочный туманный полусвет,Деревья странные, каких в природе нет.Назло теориям сухим и позитивным,Он хочет быть простым, он хочет быть наивным.А рядом, в золоте распущенных кудрей,С улыбкой дерзкою Венера наших дней,Наемница любви – перед толпой раздета,О Фрины модные, царицы полусвета, —В ней ваша красота и ваш апофеоз!..На той же выставке задумчивый Христос —В скептической толпе, в гостях у Жюль Симона,Меж современных лиц Парижского салона,Печально говорит в картине у БэроПро вечную любовь, про вечное добро.В искусстве наших дней ты побеждаешь снова,О Галилеянин!.. На проповедь ТолстогоСердца откликнулись: повсюду лик Христа —В картинах, в мраморе. Пленяет красотаЕго загадочной, простой и вечной книги:Исканье жадное неведомых религий —Опять в душе у всех. В наш скорбный, темный век,Быть может, вновь к любви вернется человекДля разрешения великого вопросаО счастье на земле... На полотне РошгроссаТвое падение, твой блеск изображенВ предсмертной оргии, о древний Вавилон!Заря. Уж гости спят. Порой дыханье слышноИль бред. Разлитое вино на ткани пышной...Курильниц гаснущих тяжелый аромат...С холодным блеском дня багровый луч лампадСмешался у рабынь на смуглой голой коже.Вот пьяный жрец уснул с красавицей на ложе.Усталость мертвая... желаний больше нет...И эта оргия мучительна, как бред...Не спит один лишь царь, и в ужасе на тронеОн видит там, вдали, пожар на небосклоне,Он слышит грозные, тяжелые шагиМидийских воинов: «О горе нам!.. Враги!..»Он молит, он грозит: никто ему не внемлет,И золотой чертог в роскошной неге дремлет...Имеющий глаза да видит! ОпьяненВеличием Париж, как древний Вавилон,О пусть войдут враги, прогонят сон похмелья,С прекрасных тел сорвут цветы и ожерелья,И разольют вино, и опрокинут стол!Спи, спи, пока твой час последний не пришел!..Безумцы, в ужасе проснетесь вы, и верьте —Вам солнца первый луч подобен будет смерти.Наш дряхлый век погиб. Заря и меч враговРазгонит оргию наложниц и рабов...Но дух людей – велик, но гений – бесконечен;Париж, воскреснув вновь, как солнце, будет вечен!
<p>VI. Liberté, fraternité, egalité<a type="note" l:href="#n_19">[19]</a></p> В наш век практический условна даже честь:В Gil-Blas’е, например, вы можете прочестьРекламы каждый день о молодой девицеИль о скучающей вдове на той странице,Где о наеме дач вы только что прочли:«J’ai dix-neuf ans, je suis bien faite et très jolie»[20].Всем предлагает дар она любви свободной,Кто заплатить готов ее портнихе модной.Меж тысячей карет я вижу там, вдали,На шумной улице идет старик в пыли,С рекламой на спине, по мостовой горячей.Он служит для толпы афишею ходячей.На старческом лице ни мысли, ни души.Он ходит так всю жизнь за бедные гроши,Чтобы прочесть о том в блистательной рекламеИзвестье важное удобно было даме,Что можно в «Bon-Marché» купить за пустякиДля ножек розовых ажурные чулки.А над красавицей и над живой афишей,На мраморной доске, над выступом иль нишей,Я громкие слова читаю: Liberté,Egalité и – звук пустой! – Fraternité.На сцене крохотной актер в кафешантанеКривлялся пред толпой в бессмысленном канкане,Плешивый, худенький, в истертый фрак одет,Он хриплым голосом выкрикивал куплет.Я слышал смех в толпе, но ничего смешногоНе находил в чертах лица его больного...Бывало, в темный век, когда в России кнутСвистел над спинами рабов, дворовый шутСмешил господ и дам, скучающих в беседеО сплетнях городских, на праздничном обеде:Такой же раб толпы в наш просвещенный векВ свободном городе – свободный человек!..Когда, подняв свой меч, склонялся гладиаторНад раненым бойцом и ждал, чтоб императорРукою подал знак к убийству, и ногаСтояла на груди упавшего врага,И крови требовал народ с восторгом диким, —Ты все же, Древний Рим, был грозным и великим.Но к этим зрелищам мы не вернемся вновь,И Боже нас храни пролить людскую кровь:Нам только нравятся невинные забавы.Мы не язычники, давно смягчились нравы...А все-таки шутов мы любим, и у всехСегодняшний актер не даром вызвал смех.В жестокости толпы уж больше нет величья, —За то соблюдены законы и приличья!
<p>VII. Венера Милосская</p> О древний Лувр, под сень безмолвную твоюОт шумной улицы я уходить люблю.Не все ли мне равно – Мадонна иль Венера, —Но вера в идеал – единственная вера,От общей гибели оставшаяся нам,Она – последний Бог, она – последний храм!К тебе, Милосская богиня, крик народаПорою долетал: «Да здравствует свобода!»И марсельезою Париж был опьянен.За волю всех рабов, за счастье всех племен,В дыму, под градом пуль, с надеждою во взглядахТолпа бежала смерть встречать на баррикадах.Но с ликом мраморным богиня красоты,Страдающих людей не видя с высоты,Смотрела молча в даль холодными очами.Неумолимая! как ты царишь над нами —Царить во все века ты будешь над людьми.О, преклони свой взор на гибнущих, пойми,Как мы страдаем!.. Нет, не видит и не слышит,И только вечною красой улыбка дышит.Венера, с гибелью у ног твоих мирюсь,Когда тебя люблю, когда тебе молюсь,И в лике мраморном я вечность созерцаю,Благословляю жизнь и смерть благословляю!..Но вдруг мои мечты внезапный шум прервал,И с говором вошла толпа туристов в зал.Рыжеволосая, худая, в пестром пледе,Свой красный Бэдекер под мышкой держит леди.Бог ведает, зачем они сюда пришли.Чрез горы и моря во все концы землиИз Англии родной туристов гонит скука.За двести шиллингов везут агенты КукаПоказывать по всем столичным городамИм каждый памятник, развалину иль храм.От этих англичан, кочующих и праздных,Сидельцев лондонских и леди безобразных, —Нигде спасенья нет! И здесь у ног твоих,Киприда вечная, гляжу с тоской на них...Вы цените красу и гений безграничныйНа фунты стерлингов в наш век демократичный,Работать, к вечному стремиться?.. Но зачем?..Он все-таки придет и овладеет всем,Не зная наших жертв, не помня наших стонов,Банкир или купец, владыка миллионов...Так думал я в тоске мучительной... Но ты,Ты все по-прежнему богиня красоты,Смотрела, молча, вдаль, не видя нас, над нами,Как небо ясными, холодными очами...Быть может, видела ты новый лучший век,Те дни, когда к тебе вернется человек,Когда ты будешь вновь царицею вселенной,Красой подобная природе неизменной!
<p>VIII. Бульвары вечером</p> По душным улицам я вечером иду,Смотрю на первую далекую звезду,Мою любимую, в темнеющей лазури.Кричат газетчики: «Le Soir!» Подобен буреПарижа вечный гул... В театрах на крыльцоВыходят подышать прохладой, но в лицоПрохожим веет зной... Еще асфальт бульвараВо мраке не остыл от солнечного жара.Волною мягкою струится бледный светОт электричества на тысячи карет,На темную листву, на пестрые рекламы.И как чертоги фей, как сказочные храмы,Блестят кафе, где пьют и смотрят на бульвар,И столиками весь широкий тротуарУставлен... С фонарем зеленым, в туче пыли,Со скачек праздничных на приз в Арменонвилле,Как целый дом, толпой разряженной набит,Огромный омнибус по улице гремит.В «Café Ambassadeurs», в пылающей рекламеИз газовых рожков, начертано огнямиНад морем черных шляп и любопытных лиц«Yvette Guilbert» – одной из уличных певицНазванье модное. За Аркой Триумфальной,Над Елисейскими Полями свет печальныйЗари давно померк, и лишь последний лучЧуть брезжит вдалеке из-за ненастных туч;Над потемневшими громадами столицыСверкают и дрожат вечерние зарницы.Как башня Эйфеля воздушна и легка!Я вижу, сквозь нее мелькают облака,И светит бедный луч на горизонте мрачном,В узоре проволок туманном и прозрачном,Как будто там, вдали, вдали меж облаковУже глядит на нас, печален и суров,Двадцатый век... Чего он хочет, что он скажет,Какую веру даст, какой нам путь укажет?Не знаю почему, но в этот душный зной,Во мраке, окружен бесчисленной толпой,Бегущей, как поток, волною говорливойЗа наслажденьями, за властью и наживой,Я вспомнил о тебе, родимая земля,Я вспомнил тихие унылые поляИ с белой церковью убогое селенье,Прохладу на заре и жаворонков пенье.Я вспомнил пахаря знакомые черты,Смиренья полные и детской доброты.Играет ветерок седыми волосами.Как древний патриарх, один под небесами,За плугом он идет с лошадкою своей,Потерянный в немой безбрежности полей.Какая дума в нем, какая сила дремлет?Меня предчувствие великого объемлетВ столице мира, здесь, где скорбный дряхлый векКончает дни свои среди роскошных нег...Когда проснешься ты, о труженик суровый,………………………………………………..Кто снимет с уст твоих безмолвия печать?..………………………………………………..
<p>IX. Петербург</p> Но как ни тяжело, мы все-таки в Париже —К чему-то светлому и радостному ближе:Здесь легче дышится, здесь люди ценят труд.Участвуют в борьбе, страдают и живут.А там, у нас... Ужель я возвращусь в холодный,Туманный Петербург, где в болтовне бесплоднойИ консерваторы, и либералы – всеМы только кружимся, как белка в колесе?Журфикс чиновников, томительный и длинный,О симфоническом собрании в гостинойЗа чаем разговор интеллигентных дам,С бесцельной клеветой и сплетней пополам:Бежал в Америку кассир провинциальный...Известье, что один профессор либеральный,Почтенный старичок со службы удален,Потом история двух разведенных жен, —И гости наконец все темы истощили...Что делать?.. Тишина немая, – как в могиле...Но слава Богу: вот – желанный миг, – повелХозяин в кабинет, где ожидает столС колодой карт, и все опять – в родной стихии:Винт – современный бог скучающей России!Какой огонь в очах, какой восторг у всех,Как вспыхнул разговор, и шуточки, и смех!..И старый генерал, и робкая девица,Все полы, возрасты, характеры и лица,Все убеждения сливаются в одномПорыве искреннем за карточным столом.В игре убита ночь, а на рассвете нуженУсталым игрокам для подкрепленья ужин.Теперь у них в душе – такая пустота,Что, право, ни одна греховная мечтаВольнолюбивая к ним залететь не может:Печаль за родину их сна не потревожит.И мнится, в городе все вымерло навек,И только падает в тумане мокрый снег.По грязным улицам, по мертвому безлюдьюПорой со шпорами и с выпяченной грудьюНа Охтинский пожар промчится брандмайор,Вперив в немую даль начальнический взор...Тоска!.. Ужель опять вернусь в твое болото,О, Петербург, о, жизнь, объятая дремотой,Как в лужах мертвая стоячая вода, —Без воли, без любви, без мысли, без труда!
<p>Х. Родина</p> .………………………………………..……………………………………….………………………………………..………………………………………..И все-таки тебя, родная, на чужбинеЛюблю, как никогда я не любил доныне.Я только здесь, народ, в чужой земле, постиг,Как, несмотря на все, ты – молод и велик, —Когда припоминал я Волгу, степь немуюИ песен Пушкина мелодию родную,И вековых лесов величественный шум,И тихую печаль малороссийских дум.Я перед будущим твоим благоговею,И все-таки горжусь я родиной моею.За все страдания еще сильней любя,Что б ни было, о Русь, я верую в тебя!

1891, Париж

<p>Скованный Прометей</p> <p><emphasis>Трагедия Эсхила</emphasis></p>

Власть.

Сила– немое лицо.

Прометей.

Гефест.

Хор нимф-океанид.

Океан.

Ио– дочь Инаха.

7.

<p>В горах Скифии</p>

Входят Власть и Сила, две богини; они ведут узника Прометея. За ними Гефест с молотом и цепями.

Власть

Мы в Скифии, мы на краю земли, —Достигли мы пустынь непроходимых.Теперь, Гефест, исполни приговорЦаря богов: к вершине скал гранитныхЖелезными цепями ты прикуйПреступника. Венец твой лучезарный, —Огонь украв, – он людям в дар принес.За тяжкий грех его накажут боги,Чтоб, власть Отца Крониона признав,Он разлюбил навеки племя смертных.

Гефест

О, Власть! и ты, о, Сила! до концаИсполнили вы приговор Зевеса.А я... увы! дерзну ли приковатьК нагим скалам возлюбленного брата?..Что делать? Рок велит послушным быть.Беда тому, кто пренебрег веленьемВсевышнего... Фемиды мудрый сын!Наперекор моей свободной воле,Тебя к скалам я цепью прикую, —К пустынному, печальному граниту,Где голоса людского никогдаТы не услышишь, где, лучами солнцаСожженное, твое иссохнет телоИ почернеет. Темная ли ночьОтнимет свет у жаждущего света,Иль высушит заря росу полей,Твоя душа томиться будет вечно —И не рождался тот, кому даноТебя спасти. Несчастный, вот – наградаТвоей любви и состраданья к людям!Ты сам был бог, и, не боясь богов,Вознес людей ты к почестям безмерным.За то теперь, прикованный к скале,Один, без сна, согнуть колен не в силах,Беспомощно стонать ты обречен,Взывать, молить, – но непреклонно сердцеЦаря богов: так новый властелинВсегда жесток!

Власть

К чему же медлишь тыИ сетуешь бесплодно? Враг Олимпа,Похитивший твой собственный огонь,И для тебя не враг ли ненавистный?

Гефест

Священны узы дружбы и родства!

Власть

Священнее веления Зевеса.Для дружбы ли нарушить их дерзнешь?

Гефест

Ты жалости не ведаешь, богиня!

Власть

Его жалеть – напрасный труд. Поверь,Участием ему ты не поможешь!

Гефест

О, ремесло проклятое мое!..

Власть

Но ремесло ни в чем тут не виновно.Зачем его безумно проклинать?

Гефест

Пусть кто-нибудь другой бы им владел!..

Власть

Ты выбрал сам его. Свободны богиВо всем: один лишь Зевс царит над ними.

Гефест

Да, он царит, – я вижу по всему!

Власть

Спеши надеть преступнику оковы,Чтоб медлящим тебя не видел Зевс.

Гефест

Смотри – для рук уже готовы кольца.

Власть

Возьми скорей, и руки в них вложи,И молотом прикуй к скале гранитной.

Гефест

Исполнены веления твои.

Власть

Еще ударь, еще! Вот так, покрепче,Чтоб хитростью не мог он убежать.

Гефест

Одна рука прикована к утесу.

Власть

Прикуй теперь другую руку... ПустьТитан могуч, но Зевс еще сильнее!

Гефест

Я сделал все, чтоб угодить богам!

Власть

Теперь обломком стали заостреннойЕму насквозь пронзи скорее грудь!

Гефест

О, Прометей, я плачу, горько плачу!

Власть

Ты плачешь над врагом богов: смотри,Чтоб не пришлось и над собой поплакать!

Гефест

Ужасное ты зришь перед собой!

Власть

Я зрю богов лишь праведную кару...Но возложи ему на чресла цепь.

Гефест

Я знаю сам – повелевать не нужно.

Власть

Повелевать я буду! Ну, скорейСпустись к ногам. Продень сначала в кольца.

Гефест

Смотри, готово. Труд мой невелик.

Власть

Вот так. Теперь прикуй гвоздями ноги,И знай – отчет придется дать во всем.

Гефест

Твои слова чертам твоим подобны!

Власть

Ты можешь сам мягкосердечным быть,Не осуждай других за твердость духа.

Гефест

Он из оков не вырвется. Уйдем!

Власть (к Прометею)

Ну что ж? Теперь глумись над волей Зевса!Воруй огонь богов, чтоб в дар нестиНичтожным людям! Разве люди могутТебе помочь? А некогда ты слылСреди богов Провидцем. Где же нынеТвой прежний дар?.. Пускай научит он,Как вырваться из плена Прометею.

(Власть, Сила и Гефест уходят.)

Прометей (один)

Тебя, эфир небесный, вас, о, ветрыКрылатые, и реки, и земля,Всеобщая Праматерь, и валовПодобный смеху шум многоголосый, —Я всех вас, всех в свидетели зову:Смотрите – вот, что терпит бог от бога!..Видите: тысячелетья,Пыткой истерзанный,Буду страдать.Царь небожителей,Зевс, возложил на меняЦепи позорные...О, я страдаю от мукНынешних, будущих. Скоро лиСкорби наступит конец?..Что я сказал?! Не сам ли я предвижуГрядущее? Нежданная печальНе посетит меня. Нет, терпеливоПеренести я должен все, что РокНазначил мне. Судьба неотвратима.Но не могу молчать – и рассказатьСвою печаль я не могу. ОгоньЯ смертным дал, и вот за что наказан.Похитил я божественную искру,Сокрыл в стволе сухого тростника,И людям стал с тех пор огонь собратом,Помощником, учителем во всем.Теперь плачу богам за преступленье,На воздухе привешенный к скале!Увы, увы!..Что за звук, что за шелест ко мне долетел?Это голос земной иль небесный?Кто-нибудь не пришел ли к далеким горам,Чтоб взглянуть на позор мой и муки?Что ж, смотрите: я – жалкий, закованный бог,Олимпийцам за то ненавистный,Что безмерно людей я люблю... Но опятьЭтот шум... Словно птицы порхают,Словно воздух от бьющихся крылий звенит...Ныне всё мне бедой угрожает...

(На крылатой колеснице появляется Хор нимф-океанид.)

Хор (Строфа первая)

Нет, не бойся! Мы с любовьюПрилетели к этим скалам.Мы едва мольбой склонилиСердце строгого отца.К нам донесся гром железаВ глубину подводных гротов,И, стыдливость позабыв,Не успев надеть сандалий,Мы примчались в колесницеС дуновеньем ветерка.

Прометей

Посмотрите, о, дщериМногодетной ТефииИ отца Океана,Что шумящим потокомОбтекает всю землю —Посмотрите: я здесь,На позор пригвожденный,Сторожить буду вечноОстрие этих скал!..

Хор (Антистрофа первая)

Видим, видим!.. Страх, как туча,Застилает наши очи,Отягченные слезами;Видим, сохнет на скалеИзнывающее телоПод железными цепями.Новый кормчий правит небом:На Олимпе Зевс насильемСтародавние законыСвятотатственно попрал!

Прометей

Пусть бы лучше под землю меня он низверг,В черный Тартар, приемлющий мертвых,Или ниже, под своды Аида, и тамЗадушил бы в оковах железных,Чтоб ни смертный, ни бог не видали меняИ над мукой моей не глумились.А теперь я повешен на радость врагамВ высоте, как игрушка для вихрей!..

Хор (Строфа вторая)

Разве есть такой жестокийИз блаженных, кто б над мукойПрометея насмеялся?Кто тебе не сострадает,Кроме Зевса?.. Он один,Дерзкий, гневный, непреклонный,Всех богов порабощаетИ достигнет самовластья,Если кто-нибудь насильемСкиптр не вырвет у него.

Прометей

Пусть я ныне в оковах томлюсь,Пусть меня оскорбляют: ещеБудет Зевсу нужда до меня,Чтобы заговор новый открыть,Что владыку низвергнет с небес.Но тогда ни медовая речь,Ни угрозы меня не смутятИ не выдам я тайны, покаОн не снимет с меня эту цепь,Не заплатит за весь мой позор!

Хор (Антистрофа вторая)

Ты могуч и дерзновенен,Не уступишь лютой скорбиНикогда, – но берегись:Слишком речь твоя свободна,За тебя во мне трепещетСердце страхом и тоской.Где конец твоим страданьям,Где прибежище от бури?..Ведь у Кроносова чада —Непреклонная душа.

Прометей

Знаю: Зевс непреклонен и горд.Он закон презирает. Но все жБудет сломана гордость его.Он упрямую злобу смягчит:Как союзник к союзнику, самВыйдет первый навстречу ко мне!

Хор

Разоблачи мне все: открой, за что жеЗевес тебя, невинного, дерзнулПредать таким мучениям позорным?Скажи мне, если можешь...

Прометей

ТяжелоМне говорить о скорби безнадежнойИ тяжело молчать. И всюду – мука!Когда в семье богов возник мятежИ запылал раздор непримиримый, —Одни желали, чтобы Зевс царил,Чтоб Кронос был низринут, а другие —Чтоб никогда не правил ими Зевс.Я был в те дни сообщником титанов,Но к мудрости не мог склонить детейЗемли и Неба. В гордом диком сердцеВсе хитрости лукавые презрев,Они врагов смирить мечтали силой.Но мать моя, Земля, или Фемида(Единая под множеством имен),Мне предрекла, что должно не насильем,А ковами могучих победить.И я открыл пророчество титанам.Но, дерзкие, не внемля, мой советОтринули. Тогда решил я ЗевсуПомочь в борьбе, и с матерью к немуЯ перешел, к свободному – свободный.Лишь с помощью моею он низвергИ скрыл навек их в пропастях подземныхС союзниками древнего Кроноса.И вот каким предательством за всеМне отплатил владыка олимпийцев!Не доверять ни близким, ни друзьям —Таков недуг тиранов всемогущих!Но вы хотели знать, за что ЗевесКазнит меня. Я вам скажу, – внимайте:На отчий трон воссев, он разделилДары земли и неба меж богамиИ утвердил незыблемую власть.Но в дележе обидел жалких смертных:Он ничего им не дал – и хотел,Их истребив, создать иное племя.И не дерзал никто среди боговСпасти людей. Убиты божьим громом,Они бы все погибли без меня,Но я один их защитил и принялТакую казнь, что страшно тем, кто смотрит,Страшней тому, кто терпит. Я жалел,Но жалости не заслужил от бога.Да будут же страдания моиУликою, позорящею Зевса!..

Хор

Нет, у того в груди не сердце – камень,Кто над тобой не плачет, Прометей!О, лучше б мук твоих мы не видали, —Но, увидав, не можем не скорбеть!

Прометей

Мой вид, увы! не радостен для друга.

Хор

Ты что-нибудь не сделал ли еще?

Прометей

Еще я смертным дал забвенье смерти.

Хор

Но как могли про смерть они забыть?

Прометей

Я поселил надежды в них слепые.

Хор

То не был ли твой величайший дар?

Прометей

Нет! я им дал еще огонь небесный...

Хор

Огонь – в руках таких созданий жалких!..

Прометей

И многому научит он людей!

Хор

Так вот за что разгневанный КронионТебя на казнь обрек и не щадит!Ужели нет конца твоим страданьям?

Прометей

Конец один – Зевесов приговор.

Хор

О, если так – надежды мало. Видишь,Ты был неправ. Сказать, что ты неправ,Мне тягостно... тебе услышать горько...Оставим же... подумаем, как быть...

Прометей

Тому, чей дух не удручен страданьем,Давать советы мудрые легко.Ведь это все я знал и все предвидел,Но сам того хотел и сам избралМою судьбу, чтоб быть полезным людям.А все ж не думал я, что, так жестокоИстерзанный, я буду пригвожденК нагой скале, пустынной, безнадежной.Но нет!.. Пока не плачьте надо мной!..Приблизьтесь же, сойдите с колесницы,И лишь тогда услышите про мукиГрядущие, тогда поймете всё.Узнайте скорбь мою и пожалейте!Над всем живым витающая скорбьОдних – теперь, других постигнет завтра!

Хор

Мы и так тебя жалеем,Сходим на землю, покинувВоздух, светлый путь для птиц.Посмотри, – ногою легкойУж коснулись мы гранита,Поскорей хотим услышатьПовесть грустную твою.

(Появляется бог Океан на крылатом чудовище.)

Океан

К тебе, Прометей, я примчалсяЧрез много земель и морей.Драконом крылатым по волеМогу без удил управлять.Я мукам твоим сострадаю, —Ведь ты мне родной... Да и такСильней, чем родного по крови,Я сердцем тебя полюбил,И вот докажу мою дружбу,Я льстить никому не привык:Попробуй, проси, чего хочешь, —Я сделаю все для тебя,И знай – не найти тебе другаВерней, чем старик Океан!

Прометей

И ты пришел взглянуть на казнь мою!Но как – скажи – решился ты покинутьДля Скифии, рождающей железо,Для сих степей, пучину волн родныхИ влажные, скалистые пещеры?Ты говоришь, что поспешил затем,Чтоб выразить участие страдальцу?Смотри же – вот, кто Зевсу на престолПомог войти, смотри, какою мукойМне отплатил союзник мой и брат!

Океан

Я вижу, друг. Но все ж, хотя исполненТы мудрости, послушай старика:Смири себя и новые законыСпеши признать. Отныне новый царьНа небесах. Хоть далеко до Зевса,Но берегись: он может услыхатьНадменные, язвительные речи.Тогда твоя теперешняя казньПокажется ребяческой забавой.Нет, лучше гнев напрасный удержи,Подумай, как от мук спастись. Быть может,Советами наскучил я тебе?Что ж?.. Не взыщи, ты видишь сам, как платимМы дорого за дерзкие слова.Зачем же, друг, склонить главу не хочешьИ потерпеть? Ведь новую бедуНавлечь легко. А если бы ты раньшеСпросил меня, я счел бы, Прометей,Безумием противиться такомуМогучему и грозному царю.Но все ж теперь пойду и постараюсьПомочь беде, насколько хватит сил.А ты, о, брат мой, слишком вольной речиОстерегись: ты мудр и знаешь сам,Что за нее карают дерзновенных.

Прометей

Завидую тебе: ты невредим,А был, как я, мятежником когда-то...Но обо мне не хлопочи, и знай —Не убедишь ты Зевса: он упрям.Смотри, опасно быть со мною в дружбе.

Океан

Другим давать умеешь ты советы,А сам себя от гибели не спас.Но я иду – не прекословь: я будуХодатаем твоим; надеюсь, ЗевсВ угоду мне с тебя оковы снимет.

Прометей

Чтоб мне помочь, ты сделать все готов.Благодарю за дружескую ревность;Но не трудись, – нельзя меня спасти,И все твои усилья будут тщетны.Оставь меня и думай о себе.Гонимый сам, я не хочу, чтоб былиНевинные гонимы за меня.И без того уже терзает душуМне Атласа, родного брата, скорбь,Подъявшего на раменах могучихЗемли и неба тяжкие столпы.И жаль мне, жаль чудовища ТифонаСтоглавого, проклятого, во тьмеЖивущего в пещерах сицилийских,Низринутого с неба: он воссталНа всех богов и, свистом убивая,Открыл на них зияющую пасть,Он из очей метал огонь Горгоны,Олимп грозил разрушить. Но в негоУдарил Зевс недремлющей стрелоюГромоподобной, огненной; молчатьНадменного перунами заставил:И вдруг Тифон всю силу потерял...Обугленный и в сердце пораженный,И ныне он лежит у волн морских,Как мертвое, недвижимое тело,Раздавленный корнями Этны. ПышетКузнец Гефест на высоте горы...Когда же хлынут огненные рекиИз кратера и, алчные, пожрутПлоды полей Сицилии цветущей, —Тогда Тифон все пламя изрыгнет,Всю ненависть в палящем урагане,Испепеленный Зевсом, но живой!..Ты знаешь сам... Не нужен мой рассказ;Заботься, друг, лишь о своем спасенье...А я... терпеть готов, пока ЗевесНе укротит безжалостного гнева!

Океан

Ты ведаешь, что мудрые слова —Целители души, объятой гневом.

Прометей

В спокойные минуты, – не тогда,Как яростью еще трепещет сердце.

Океан

Какой же вред в попытке осторожной,Какое зло ты видишь, Прометей?

Прометей

Бесцельный труд я вижу и безумье.

Океан

Не возражай, молю: ведь мудрецыБезумными казалися нередко.

Прометей

Мне за тебя придется дать ответ.

Океан

Ты мне домой советуешь вернуться?

Прометей

Не то тебя накажут за меня.

Океан

Не новый ли владыка Олимпийцев?

Прометей

Смотри, – его прогневать берегись!

Океан

Мне казнь твоя уроком будет вечно...

Прометей

Не медли же, спасайся, прочь беги!

Океан

Уж я лечу! несет меня дракон,Могучими крылами рассекаяЭфир небес, воздушный, светлый путь,И рад мой конь домой под кров вернуться.

(Океан улетает.)

Хор (Строфа первая)

Горько я плачу о муках твоих, Прометей!Слезы из глаз моих, полныхНежностью, мне на ланитыЛьются потоком обильным...Правит вселеннойБог самовластный,Бог беспощадныйК древним богам.

(Антистрофа первая)

Стоном и плачем окрестные земли полны:Люди скорбят над тобою,Над вековечною славойБратьев титанов погибшихПлачут народыАзии древней,Все сострадаютМукам твоим.

(Строфа вторая)

Плачут и девы Колхиды,Неустрашимые в битвах,Плачут кочевники-скифы —Там, близ болот Меотидских,В чужой далекой земле.

(Антистрофа вторая)

Цвет аравийских народов,Плачут и горцы Кавказа,Дикое племя в щетинеКопий железных и пик.

(Эподос)

Одного мы прежде зналиБога, скованного цепью,Знали Атласа-титана,Что, раздавленный, согнувшись,На спине могучей держитНеобъятный свод небес.Волны падают на волны,Плачет море, стонут бездны,Под землей в пещерах черныхСодрогается Аид, —И текут, как слезы горя,Родники священных рек...

Прометей

Не думайте, что я храню безмолвьеИз гордого презренья! Нет, мой духСознанием мучительной обидыВесь поглощен. Не я ли даровалВеликую победу Олимпийцам?Вы знаете о ней. Не буду вамРассказывать. Но выслушайте повестьО жалких смертных.Это я им дал,Бессмысленным, могущественный разум!Не с гордостью об этом говорю,Но лишь затем, чтоб объяснить причинуМоей любви к несчастным. Люди долгоИ видели, но не могли понять,И слушали, но не могли услышать.Подобные теням в каком-то сне,По прихоти случайностей блуждали,И было все в них смутно. И домов,Открытых солнцу, строить не умелиИз кирпичей иль бревен, но в земле,Как муравьи проворные, гнездились,Во тьме сырых землянок и пещер.Не ведали отличия зимыОт летних дней, горячих, плодоносных,Иль от весны цветущей. ДикариТворили все без размышленья, слепо.Но наконец я бедным указалВосход светил, закат их, полный тайны,Глубокую науку чисел, буквСложение и творческую память,Великую родительницу муз.Я в первый раз животных диких, вольныхПоработил ярму, чтоб сделать ихВо всех трудах помощниками людям:Послушного браздам запряг коня,Красу для глаз и гордость человека,И с крыльями льняными изобрелЛетающие в море колесницыДля моряков. Но сколько дивных тайн,Искусств, наук открывший жалким людям —Спасти себя ничем я не могу!

Хор

Увы! От мук, от скорби обезумев,Бродя во мгле, не можешь ты найти, —Как некий врач неопытный, – лекарства,Чтоб исцелить свой собственный недуг!

Прометей

Еще не все: лишь до конца дослушав,Увидите, как много я им дал.И вот мой дар великий: в дни былыеНе ведали они целебных трав,Лекарственных напитков, притираний,И умирал беспомощно больной.Но я открыл спасительные злаки,Смешение лекарств, чтоб злой недугОдолевать. Искусство прорицанийУстановил и, правду ото лжиВ пророческих виденьях отделяя,Я вещие приметы указал,Что путнику встречаются в дороге,Что видим мы в полете птиц с кривымиКогтями – знак иль добрый, иль дурной;Воздушные собрания пернатых,Их пищу, жизнь, любовь и неприязнь,Отличия во внутренностях теплых,И печени, и желчи цвет желанный —Все признаки, угодные богам;И части жертв, обернутые жиром,И бедра их широкие сложивНад пламенем на алтаре священном,Я всесожженью смертных научилИ знаменьям глубоким, сокровенным,Являемым в пылающем огне.Таков мой дар. И кто сказать посмеет,Что для людей я не открыл руду,Железо, медь, и серебро, и злато?..Но в двух словах – чтоб краток был рассказ:Все от меня – искусство, знанье, мудрость!

Хор

Довольно ты заботился о людях,И о себе подумай: может быть,Еще стряхнув позорящие цепи,Ты будешь вновь могуществен, как бог!

Прометей

Нет! Рок не то судил, неумолимый:Лишь тысячи страданий претерпев,Из этих уз я вырвусь на свободу...Мы все – ничто пред волею судеб!

Хор

Но кто ж судеб таинственный владыка?

Прометей

Эринии и тройственные Парки.

Хор

Ужели Зевс слабей богинь судьбы?

Прометей

Что суждено, того он не избегнет.

Хор

Не суждено ль вовек ему царить?

Прометей

Я не могу ответить: не просите.

Хор

Ужасное скрываешь ты от нас!..

Прометей

Оставим же... Об этом нам не времяБеседовать... Насколько хватит сил,В груди моей хранить я буду тайну,Скрывать, беречь, чтобы спастись от мук!

Хор (Строфа первая)

С волей Всевышнего лучше не спорить вовеки!Будем же чаще богам угождать гекатомбой,Жертвой, закланной у волн необъятного моря.Не согрешим даже словом,Божий завет в нашем сердцеСвято храня!

(Антистрофа первая)

Сладко нам дни проводить, если верим мы в счастье,Сладко нам душу питать непорочной надеждой!..Гордый титан, мы глядим на тебя с содроганьем:Не побоялся ты бога,Слишком возвысил ничтожных,Жалких людей.

(Строфа вторая)

Что в их любви?.. Разве смертные могут помочь?Разве не знал ты, что немощьюСковано племя их бедное,Недолговечное,Грезам подобное?..Не перестроить им мира – созданья богов!

(Антистрофа вторая)

Вот чему учат страданья твои, Прометей!..Песни иные мы некогдаПели тебе, новобрачному,Песни веселые, —Гимны счастливицеНашей сестре Гезионе, невесте твоей!

(На сцену вбегает Ио, дочь Инаха, безумная.)

Ио

Что за край, что за люди?.. Кто там на скале,Обвиваемой бурями,Тяжко стонет в цепях? О, скажите, за чтоОн прикован безжалостно?О, скажите, в какую страну забрелаЯ, несчастная?..Увы, увы!..Овод пронзил меня жалом...Аргуса призрак!.. Спасите...Страшно мне! Видите, вот он —Тысячеглазый!..Вот он – со взором лукавым...Мертвый восстал из земли,Вышел из ада...Гонит меня по прибрежным пескам, исхудалую!..

(Строфа)

Вздохи доносятся флейты пастушьей, унылой...Гимн усыпительный... Горе,Горе!.. куда забрела я, скиталица?Зевс, о, за что ты меня на страданье обрек?Мучишь, преследуешь, полную ужасом,Жалкую деву, безумную!..Громом убей меня, в землю укрой,Брось на съедение гадам морским!Боже, внемлиРобкой мольбе!..Я уж скитаюсь довольно...Только бы знать мне,Где мой приют!..Слышишь ли жалобы бедной изгнанницы?

Прометей

Ко мне достиг твой голос, дочь Инаха.Я знаю все: Зевес тебя любил...И вечно ты преследуема Герой,И, оводом язвимая, бежишь.

Ио (Антистрофа)

Имя назвал ты отца моего. Отвечай мне:Кто же ты сам, о, несчастный,С девой несчастною слово промолвивший?Знаешь ты, посланный богом, мой страшный недуг,Жалом пронзивший меня и терзающий.Ревностью Геры гонимая,Всюду мечусь я, не помню себяИ, обезумев от боли, бегу!..Можно ль страдатьБольше, чем я?..Если ты знаешь, открой мне:Долго ли, бедной,Муки терпеть?Молви, утешь ты меня, одинокую!..

Прометей

В простых словах, без тайн и недомолвок,Скажу я все, о чем ты хочешь знать,Как добрый друг, беседующий с другом.Я – Прометей, я людям дал огонь.

Ио

О, бог несчастный, благодетель смертных!..За что же ты страдаешь, Прометей?

Прометей

Я только что рассказ об этом кончил.

Ио

Но милостив не будешь ли ко мне?..

Прометей

Открою все. Скажи, чего ты хочешь?

Ио

Я знать хочу, кто приковал тебя?

Прометей

Веление богов, рука Гефеста.

Ио

Но в чем твой грех? За что тебя казнят?

Прометей

Я о себе уж говорил довольно.

Ио

Прости, еще одно: когда настанетКонец моим страданиям, открой!

Прометей

Поверь: тебе не знать об этом лучше...

Ио

Что б ни было в грядущем, – не скрывай!

Прометей

Я обещал и все тебе открою.

Ио

Не медли же!.. Прошу, начни скорей!

Прометей

Сейчас начну... Боюсь я опечалить...

Ио

Мне лучше – знать! Не бойся, говори!

Прометей

Ты требуешь: да будет так. Внимай же!

Хор

Нет, погоди! Хотели мы просить,Нельзя ль и нам из уст ее услышатьО горестной судьбе ее рассказ.Ты ей потом грядущее откроешь.

Прометей (к Ио)

Исполнить их желание – твой долг:Ведь по отцу – они тебе родные.Повествовать о скорби нам легко,Когда мы знаем, что слезой участьяПочтут рассказ внимающие нам.

Ио

Я не могу вам отказать, о, нимфы!Узнайте жизнь печальную мою.Вы видите – я плачу, вспоминая,Как божий гром ударил, как навекУтратила я образ человека...Ночные сны летали надо мной,Ночные сны в моей девичьей спальнеШептали мне: «К чему ты так гордаИ девственна! Ты можешь быть супругойВеликого царя: Зевес пронзенСтрелой любви, и радости КипридыС тобой, дитя, он жаждет разделить.Не отвергай ты ложе Олимпийца!В цветущий дол, в Лернейские поля,Сойди к нему, сойди к стадам отцовским,Чтоб Зевсово желанье утолить!»Мне по ночам покоя не давалиКрылатые видения, покаОб этих снах отцу я не сказала.Он много раз в Додону посылалИ к Пифии, смиренно вопрошая,Как совершить угодное богам.Но все послы, вернувшись, приносилиНеясные пророчества отцу.И лишь потом пришел к нему понятный,Прямой ответ – веление боговИзгнать меня из отческого домаВ безвестные, далекие края, —Не то Зевес грозил весь род ИнахаСтрелой громов палящих истребить.Родитель внял дельфийским прорицаньям,Но не хотел изгнать свое дитя, —Противился... И бог заставил силойБезжалостный исполнить приговор.Я образ мой утратила и разум;Рогатая, приняв телицы видИ оводом гонима с острым жалом,В неистовстве я бросилась бежать,И по брегам Керхнеи тихоструйной,И по холмам Лернейским. Сын ЗемлиЗа мной следил, жестокосердый Аргус,С несметными очами вечный страж.Но он погиб... И под бичом небеснымИз края в край скитаться сужденоМне, оводом терзаемой. Ты знаешьПрошедшее – открой же мне теперьГрядущие страданья. Но не думайБаюкать слух мой лестью: ничегоНе может быть постыдней речи лживой!

Хор

Подожди, подожди,Дай нам мысли собрать...Ио, Ио – увы!Твой нежданный рассказНаше сердце смутил...Нас пронзил, как мечом,Твой великий позор,Беспредельная скорбь!..О, судьба, о, судьба,Мы дрожим пред тобой!

Прометей

Вы плачете, пугливые созданья...Внимайте же, внимайте до конца!

Хор

Мы слушаем. Отрадно знать несчастнымИх горестям назначенный предел.

Прометей

Исполню я охотно вашу просьбу.Как сами вы желали, от нееУслышали страдальческую повесть.Узнайте же, что в будущем терпетьЕй суждено от Геры беспощадной.А ты мои слова запечатлейВ душе, чтоб знать конец своих скитаний,Несчастная!..К восходу обратясь,Сперва пройди невспаханные землиИ Скифии достигни. Там живутКочевники в возах с плетеной крышей,С колесами большими, и у нихВ колчанах спят губительные стрелы...Их нрав жесток и страшен, – берегись!Потом придешь к мятежному потоку,Иди за ним, но брода не ищи,Пока высот Кавказа не достигнешь,Где истощит река в теснинах горСвой лютый гнев. Тогда через вершины,Что высятся до звезд, спустись на юг,И ты полки увидишь амазонок,Воительниц, не ведавших мужей.(Им суждено уйти к стране далекой,На Термодон, где грозный Сальмидесс,С утесами залив, открытой пастьюИспуганных встречает моряков.)И с радостью укажут амазонкиТебе твой путь. Преддверие болот —Ты Киммерийский минешь перешеекИ, переплыв с отвагою пролив,Прославишься навеки переправой,И в честь твою Босфор получит имя.Тогда ты вступишь в Азию...Итак,Вы видите теперь, что царь ОлимпаКо всем равно жесток: он вожделел,Бессмертный бог, со смертной сочетаться, —И вот за что обрушил столько бедНа робкую, беспомощную деву.Жестокого супруга избралаТы, бедная: ведь сказанное мною —Лишь первое начало мук твоих.

Ио

Увы, увы!..

Прометей

Ты слезы льешь?.. Но что с тобою будет,Когда ты все узнаешь до конца!

Хор

Скажи, – какой конец ее страданий?

Прометей

Пучина слез, отчаянья и бед!

Ио

На что мне жизнь!.. Зачем я лучше в пропастьНе кинулась с вершины этих скал, —Лежала бы я мертвая в долине,Свободная от мук. Отрадней сразуНам умереть, чем мучиться всю жизнь!..

Прометей

А как бы ты мои терпела муки!..Мне даже Рок и в смерти отказал.(Была бы смерть желанною свободой!)Но моему страданью нет конца,Пока с Олимпа Зевс не будет свергнут.

Ио

Что ты сказал?.. Ужели Зевс падет?..

Прометей

Ты будешь ли его паденью рада?

Ио

Подумай сам: он погубил меня.

Прометей

Так радуйся: слова мои правдивы.

Ио

Кто царский скиптр отнимет у него?

Прометей

Он скиптра сам лишит себя безумьем.

Ио

Когда и как, не можешь ли открыть?

Прометей

От брачного союза он погибнет.

Ио

С богиней ли, со смертною – скажи?..

Прометей

Не спрашивай: я не могу ответить.

Ио

Не будет ли супругой свергнут Зевс?

Прометей

Родится сын у них сильнее Зевса.

Ио

И гибели ничто не отвратит?

Прометей

Ничто, пока не буду я свободен.

Ио

Но кто ж врагу богов свободу даст?

Прометей

Потомок твой: так суждено судьбою.

Ио

Уже ль тебя освободит мой сын?

Прометей

В тринадцатом колене правнук Ио.

Ио

Пророчество неясно для меня.

Прометей

Забудь его: судьба твоя ужасна!..

Ио

Судьбу предречь ты сам мне обещал.

Прометей

Одно из двух я для тебя исполню.

Ио

Скажи мне что: я выберу сама.

Прометей

Я предреку конец твоих несчастийИль день моей свободы: выбирай.

Хор

Пускай ты ей одну окажешь милость,Другую – нам. Мы молим, Прометей:Ей предскажи конец ее страданий,А нам – того, кто волю даст тебе.

Прометей

Противиться не буду вашей просьбе:Открою все, что вы хотите знать,Сперва тебе – твой путь. В скрижалях сердцаЗапечатлей слова мои. Туда —К сияющим лугам, к восходу солнца —Пройди чрез волны – грань материков,И, за собой оставив Понт ревущий,Увидишь ты Горгонские поля,Кисфены дол, где обитают Парки,Три страшных девы с ликом лебединым:Единый зуб у них, единый глаз;Сих темных дев не озарял вовекиНи солнца луч, ни тихий свет луны...Вблизи живут крылатые Горгоны:Не умерев, никто еще не могВзглянуть на трех сестер змеинокудрых.Я говорю – страшись, беги от них!Но скоро ты увидишь новый ужас:Безжалостных грифонов с острым клювом,Крониона нелающих собак,И Аримаспов конных, одноокихНа берегу золотоносных волнПлутоновой реки. Беги оттуда,Беги на юг, где черные народыВкруг Солнечных Источников живут,Где катится поток эфиопийский!Библосских гор увидишь ты хребет,Оттуда Нил свергает водопадомПрозрачные священные струи,По берегам придешь ты к устью НилаТрехгранному, где суждено тебеИ сыновьям твоим построить город...Коль что-нибудь в словах моих темно,Я повторю: ты видишь – слишком многоНевольного досуга у меня!

Хор

О будущих скитаньях Ио беднойДокончи твой рассказ. А если всеТы ей предрек, припомни нашу просьбуСмиренную: ты знаешь сам – о чем.

Прометей

О будущем я кончил прорицанья.Теперь скажу о пройденном пути,И, выслушав меня, увидишь, Ио,Что ей не лгут пророчества мои.Но о начале странствия не будуЯ говорить, скажу лишь о конце.Достигла ты земли Молоссов, горыДодонские узрела, где живетВо храме Зевс, оракул Феспротийский,И где шумят таинственной листвойСвященные, пророческие дубы.Их голосом была нареченаТы будущей супругой Олимпийца.Не правда ль – честь завидная для жертвЕго любви!.. Объятая безумьем,Приморскою дорогою бежатьТы бросилась к заливу Реи. СкороВ неистовстве направила назадСвои шаги. Те волны назовутВо славу Ио морем ИонийскимДалекие потомки...Но довольно!Вы видите, что в сумрачную дальЯ за предел явлений прозреваю.Теперь к тому, что прежде говорил,Вернусь опять и мой рассказ окончу:Есть некий град Каноб на устьях Нила,Построенный на отмелях реки.Там возвратит Зевес тебе твой разум,Дотронувшись ласкающей рукойДо скорбного чела. Родишь ты сына,И черное, могучее дитяТы назовешь Эпафом. Будет жатвуОн собирать со всех полей, что НилШирокою волною напояет...И пятьдесят цветущих дочерейИз пятого колена в АрголидуВернутся вновь, гонимые стыдом,Чтоб с братьями двоюродными ложаНе разделить. Но, похотью полны,Преследуя союз кровосмешенья,Те бросятся за ними по пятам,Как соколы за стаей белых горлиц;И мстящий бог их крови будет жаждать,Земля Пелазгов примет женихов,Рукой невест закланных в час полночный,На ложе сна, и каждая из девГлубоко в грудь двуострое железоВонзит супругу-брату... О, Киприда,Такую страсть пошли моим врагам!..Лишь у одной, любовью побежденной,Не хватит сил убить, и пощадит,И, ослабев, она свое бессильеЖестокому убийству предпочтет.Произвести весь род царей АргосаЕй суждено...Я кончил мой рассказ;Одно прибавлю: от того же корняРодится в мир прославленный герой,Что снимет цепь с меня. Мне предсказалаОб этом мать, родимая Земля,Кормилица могучая титанов;Но где и как он мне свободу даст —О том молчу, и знать тебе не надо.

Ио (в припадке безумия)

Защитите, о, боги, я чувствую, вновьОхватило мне душу безумье...Я горю, холодею... Пронзает меняНенасытного овода жало...Сердце в страхе трепещет... Немеет язык...И вращаются очи... А ярость,Словно буря былинку, уносит меня...Тонет разум в пучине страданий!..

(Ио убегает.)

Хор (Строфа)

Истинно мудрым был тот,Кто посоветовал первым всегда заключатьС равными равным союз.Бедный простой человекДружбы не должен искатьНи богачей, ни вельмож!

(Антистрофа)

Пусть же, о, пусть никогдаГрозные Парки меня не увидят женойНи одного из богов!Ио, мы плачем, дрожим,Видя страданья твои,Попранный девичий стыд.

(Эподос)

Мне не страшно быть женоюТех, кто равен нам и близок.Только пусть меня вовекиНе настигнет ОлимпийцевБеспощадная любовь!Это брань – где нет спасенья,Это путь – где нет исхода.Если кинет бог на девуСтрасти взор неотвратимый,Что ей делать? как несчастнойОт всесильного бежать?

Прометей

Пусть ныне Зевс надменен: он смиритсяИ вступит в брак, что с горней высотыВластителя богов низринет в бездну.В тот страшный день исполнится над нимОтцовское проклятье, что на сынаОбрушил Кронос, падая с небес.Но указать от этих бед спасеньеИз всех богов могу лишь я один.Я знаю тайну! Пусть же Зевс на тронеПока сидит, доверившись громамИ молнию в руке своей сжимая.Он со стыдом падет, – тогда ничтоНе защитит от гибели позорной...Ведь на него готовится боецНеведомый, гигант непобедимый;Он обретет огонь сильней огняКрониона и гром – сильнее громаНебесного. Он в щепки раздробитГрозу морей, трезубец Посейдона!И бог богов, привыкший к самовластью,Тогда поймет, что значит быть рабом!

Хор

Так вот – твои мечты, твои желанья...

Прометей

Действительность, а не мечты мои!

Хор

Ужели Зевс пред кем-нибудь смирится?

Прометей

И будет он страдать сильней, чем я.

Хор

Что говоришь? О, как тебе не страшно!

Прометей

Мне? Страшно?.. Нет: ведь смерть не мой удел!

Хор

Но казнь твою Зевес удвоить может...

Прометей

Пускай удвоит: я на все готов!

Хор

О, благо тем, кто чтит богиню Рока!

Прометей

Так будьте же рабами, пресмыкайтесьИ льстите всем богам! А для меняЗевес – ничто! Пускай он правит миром, —Царить ему недолго суждено...Что вижу?.. Вот глашатай Олимпийца.Должно быть, весть принес он от богов.

(Прилетает Гермес.)

Гермес

Я говорю с тобой, коварный, злейшийИз всех врагов Зевеса, вор огняСвященного, ходатай жалких смертных!Разоблачить отец мой повелел,Какой союз губительного бракаТы, хвастая, дерзнул ему предречь?Но говори яснее, без загадок...Смотри, титан, не заставляй меняВернуться вновь! Угрозой ты не можешьЦаря богов на милость преклонить!

Прометей

Твои слова – надменны и хвастливы;Так говорить прилично слугам тех,Кто сесть едва успел на трон Олимпа.Вы думаете, новые цари,Не может скорбь проникнуть к вам в чертоги?Я видел уж паденье двух владыкСильнее вас, и очередь – за третьим!Он гибели, позорнейшей из всех,Не отвратит. А ты, прислужник Зевса,Надеялся, что буду я дрожатьПред этими ничтожными богами?..О, я не пал еще так низко! Нет!Ты от меня не выведаешь тайны,Уйди, вернись к пославшему тебя!..

Гермес

Такою же строптивостью безумнойТы казнь твою и цепи заслужил.

Прометей

Но знай, Гермес, взамен моих страданийНе взял бы я позора твоего:Почетней быть прикованным к граниту,Чем вестником проворным у царейСлужить, как ты! Обида – за обиду!

Гермес

Ты, кажется, своим мученьям рад?

Прометей

Пускай судьба пошлет такую радостьВрагам моим, – и ты один из них!

Гермес

Но в чем же я виновен пред тобою?

Прометей

Всех, всех богов, платящих за доброПредательством, равно я ненавижу!..

Гермес

От горя ты рассудок потерял...

Прометей

Иль ненависть к врагам – мое безумье?..

Гермес

Ты не был бы и в счастии добрей.

Прометей (стонет)

Увы!..

Гермес

Вот крик, неведомый для Зевса!

Прометей

Пусть поживет, – научится всему.

Гермес

Но мудрым быть ты сам не научился!

Прометей

О, да! Когда б я был мудрей, не стал быИ говорить с таким рабом, как ты!

Гермес

Ты угодить не хочешь Олимпийцу?

Прометей (насмешливо)

Мне есть за что Зевесу угождать!..

Гермес

Зачем со мной ты шутишь, как с ребенком?..

Прометей

Нет! ты глупей ребенка, если могНадеяться, что тайну я открою.Ни хитростью, ни пытками, ничемИз уст моих не вырвет он признанья,Пока цепей не снимет. Пусть же ЗевсСожжет меня огнем разящих молний,Обвеет снегом белокрылых вьюг,Разрушит мир подземными громами, —Не покорюсь, не назову того,Кто должен скиптр отнять у Самодержца!

Гермес

Подумай же: упрямство не спасет...

Прометей

Я все решил, я все давно предвидел!

Гермес

О, если бы хоть горе научитьТебя могло покорности разумной!

Прометей

Уйди, оставь! Не убеждай напрасно...Ты думал, раб, что я паду во прах,Испуганный угрозой Олимпийца,Что буду я о милости взывать,Подняв с мольбой трепещущие длани,Как женщина, к врагу!.. Нет, никогда!..

Гермес

Я расточал слова мои бесплодно:Моления не трогают тебя;Как юный конь, уздой не покоренный,Ты в ярости кусаешь удила.Немудрое упрямство: о, поверь мне,Развеется, как прах, гордыня тех,Кто слаб умом, но дерзок и мятежен.Смириться ты не хочешь, так узнай,Какой удел тебе готовят боги.Сначала Зевс в осколки разобьетВершины скал небесными громами:Низверженный, исчезнешь ты, титан,И в недрах гор, в объятиях гранитныхЗадохнешься. Столетья протекут,Пока ты вновь увидишь свет небесный.Тогда тебя начнет терзать орел,Крылатый пес Зевеса, ненасытный.И, прилетая, будет каждый деньОн вырывать когтями клочья тела, —Незваный гость на пиршестве кровавом,Питаясь черной печенью твоей.До той поры не жди конца страданьям,Пока другой не примет мук твоихСтрадалец-бог и к мертвым в темный Тартар,Во глубину Аида, не сойдет.Мои слова – не тщетная угроза.Зевес не лжет и совершится воляВсесильного. Подумай же: покорностьНе лучше ли строптивости твоей?..

Хор

Он прав. Смири, смири, титан могучий,Свой гордый дух и богу покорись!Послушайся советов добрых: стыдноУпорствовать в ошибке мудрецу.

Прометей

Все, что молвил Гермес, я предвидел давно!Но врагу от врага не позорноПасть в открытой борьбе. Пусть же мечет в меняБог снопами огней смертоносных,Пусть Эфир поколеблет раскатом громов,Пусть такой ураган он подымет,Чтоб земля содрогнулась на вечных корнях,Пусть, безумствуя, в буре смешаетВолны моря с огнями небесных светил,Увлечет в глубину мое тело,В преисподнюю сбросит, – убить до концаОн не может меня: я бессмертен!

Гермес

Это дикий бред безумца!Разве мог бы муж разумныйНе смирить в таких страданьяхБурной гордости своей.Девы, полные участьемИ любовью, удалитесь,Отойдите, чтобы сердцаНе потряс вам грохот тяжкийОглушительных громов!

Хор

Неужель совет коварныйМы исполним? Слушать больно...Сестры, сестры, не покинемОдинокого страдальца,Будем горе с ним делитьИ покажем, что изменуНенавидим всей душой!

Гермес

Если так, не забывайтеВы предсказанного мною,Не корите Олимпийца:Вы избрали добровольно,Вы предвидели беду.Не внезапно, не коварноСкоро будете, о, нимфы,Вы уловлены сетямиНеминуемой судьбы.

Прометей

Исполняется слово Зевеса: земляПодо мною трепещет.Загудело раскатами эхо громов,И блеснули перуны,Закружилася вихрями черная пыль,Налетели и сшиблисьВсе противные ветры. Смешались в борьбеВолны моря и воздух...Узнаю тебя, Зевс! Чтоб меня ужаснуть,Ты воздвиг эту бурю.О, Земля, моя мать! о, небесный Эфир,Свет единый, всеобщий,Посмотрите, какие страданья терплюЯ от бога – невинный!

(Скала вместе с Прометеем обрушивается в бездну.)

1890

<p>Ворон</p> <p><emphasis>Поэма Эдгара Поэ</emphasis></p> Погруженный в скорбь немую и усталый, в ночь глухую,Раз, когда поник в дремоте я над книгой одногоИз забытых миром знаний, книгой, полной обаяний, —Стук донесся, стук нежданный в двери дома моего:«Это путник постучался в двери дома моегоТолько путник – больше ничего».В декабре – я помню – было это полночью унылой.В очаге под пеплом угли разгорались иногда.Груды книг не утоляли ни на миг моей печали —Об утраченной Леноре, той, чье имя навсегда —В сонме ангелов – Ленора, той, чье имя навсегдаВ этом мире стерлось – без следа.От дыханья ночи бурной занавески шелк пурпурныйШелестел, и непонятный страх рождался от всего.Думал, сердце успокою, все еще твердил порою:«Это гость стучится робко в двери дома моего,Запоздалый гость стучится в двери дома моего,Только гость – и больше ничего!»И когда преодолело сердце страх, я молвил смело:«Вы простите мне, обидеть не хотел я никого;Я на миг уснул тревожно: слишком тихо, осторожно, —Слишком тихо вы стучались в двери дома моего...»И открыл тогда я настежь двери дома моего —Мрак ночной, – и больше ничего.Все, что дух мой волновало, все, что снилось и смущало,До сих пор не посещало в этом мире никого.И ни голоса, ни знака – из таинственного мрака...Вдруг «Ленора!» – прозвучало близ жилища моего...Сам шепнул я это имя, и проснулось от негоТолько эхо – больше ничего.Но душа моя горела, притворил я дверь несмело.Стук опять раздался громче; я подумал: «Ничего,Это стук в окне случайный, никакой здесь нету тайны:Посмотрю и успокою трепет сердца моего,Успокою на мгновенье трепет сердца моего.Это ветер, – больше ничего».Я открыл окно, и странный гость полночный,гость нежданный,Ворон царственный влетает; я привета от негоНе дождался. Но отважно, – как хозяин, гордо, важноПолетел он прямо к двери, к двери дома моего,И вспорхнул на бюст Паллады, сел так тихо на него,Тихо сел – и больше ничего.Как ни грустно, как ни больно, – улыбнулся я невольноИ сказал: «Твое коварство победим мы без труда,Но тебя, мой гость зловещий, Ворон древний, Воронвещий,К нам с пределов вечной Ночи прилетающий сюда,Как зовут в стране, откуда прилетаешь ты сюда?»И ответил Ворон: «Никогда».Говорит так ясно птица, не могу я надивиться,Но казалось, что надежда ей навек была чужда.Тот не жди себе отрады, в чьем дому на бюст ПалладыСядет Ворон над дверями; от несчастья никуда, —Тот, кто Ворона увидел, – не спасется никуда,Ворона, чье имя: «Никогда».Говорил он это слово так печально, так сурово,Что, казалось, в нем всю душу изливал; и вот, когда,Недвижим, на изваянье он сидел в немом молчанье,Я шепнул: «Как счастье, дружба улетели навсегда,Улетит и эта птица завтра утром навсегда».И ответил Ворон: «Никогда».И сказал я, вздрогнув снова: «Верно, молвить это словоНаучил его хозяин в дни тяжелые, когдаОн преследуем был Роком, и в несчастье одиноком,Вместо песни лебединой, в эти долгие годаДля него был стон единый в эти грустные года —Никогда, – уж больше никогда!»Так я думал и невольно улыбнулся, как ни больно.Повернул тихонько кресло к бюсту бледному, туда,Где был Ворон, погрузился в бархат кресел и забылся.«Страшный Ворон, мой ужасный гость, – подумаля тогда, —Страшный древний Ворон, горе возвещающий всегда,Что же значит крик твой: «Никогда»?»Угадать стараюсь тщетно; смотрит Ворон безответно.Свой горящий взор мне в сердце заронил он навсегда.И в раздумье над загадкой, я поник в дремоте сладкойГоловой на бархат, лампой озаренный. НикогдаНа лиловый бархат кресел, как в счастливые года,Ей уж не склоняться – никогда!И казалось мне: струило дым незримое кадило,Прилетели Серафимы, шелестели иногдаИх шаги, как дуновенье: «Это Бог мне шлет забвенье!Пей же сладкое забвенье, пей, чтоб в сердце навсегдаОб утраченной Леноре стерлась память – навсегда!..»И сказал мне Ворон: «Никогда».«Я молю, пророк зловещий, птица ты иль демон вещий,Злой ли Дух тебя из Ночи или вихрь занес сюдаИз пустыни мертвой, вечной, безнадежной,бесконечной, —Будет ли, молю, скажи мне, будет ли хоть там, кудаСнизойдем мы после смерти, – сердцу отдыхнавсегда?»И ответил Ворон: «Никогда».«Я молю, пророк зловещий, птица ты иль демон вещий,Заклинаю небом, Богом, отвечай, в тот день, когдаЯ Эдем увижу дальной, обниму ль душой печальнойДушу светлую Леноры, той, чье имя навсегдаВ сонме ангелов – Ленора, лучезарной навсегда?»И ответил Ворон: «Никогда».«Прочь! – воскликнул я, вставая, – демон ты ильптица злая.Прочь! – вернись в пределы Ночи, чтобы большеникогдаНи одно из перьев черных не напомнило позорных,Лживых слов твоих! Оставь же бюст Паллады навсегда,Из души моей твой образ я исторгну навсегда!»И ответил Ворон: «Никогда».И сидит, сидит с тех пор он там, над дверью, черныйВорон,С бюста бледного Паллады не исчезнет никуда.У него такие очи, как у злого Духа Ночи,Сном объятого; и лампа тень бросает. НавсегдаК этой тени черной птицы пригвожденный навсегда, —Не воспрянет дух мой – никогда!

1890

<p>Моrituri<a type="note" l:href="#n_21">[21]</a></p> Мы бесконечно одиноки,Богов покинутых жрецы.Грядите, новые пророки!Грядите, вещие певцы,Еще неведомые миру!И отдадим мы нашу лируТебе, божественный поэт...На глас твой первые ответим,Улыбкой первой твой рассвет,О, Солнце, будущего, встретим,И в блеске утреннем твоем,Тебя приветствуя, умрем!«Salutant, Сaesar Imperator,Те morituri»[22]. Весь наш род,Как на арене гладиатор,Пред новым веком смерти ждет.Мы гибнем жертвой искупленья,Придут иные поколенья.Но в оный день, пред их судом,Да не падут на нас проклятья:Вы только вспомните о том,Как много мы страдали, братья!Грядущей веры новый свет,Тебе от гибнущих привет!
<p>Новые стихотворения 1891 – 1895</p>

Посвящается С. Н. Р.

<p>Венеция</p> Прощай, Венеция! Твой Ангел блещет яркоНа башне городской, и отдаленный звонКолоколов Святого МаркаНесется по воде, как чей-то тихий стон.Люблю твой золотой, твой мраморный собор,На сон, на волшебство, на вымысел похожий,Народной площади величье и просторИ сумрак галерей в палаццо древних Дожей,Каналы узкие под арками мостовИ ночью в улице порою звук несмелыйУскоренных шагов;Люблю я мрамор почернелыйТвоих покинутых дворцов,Мадонны образок с лампадой одинокойНад сваями, в немых лагунах Маломокко,Где легче воздуха прозрачная вода:Она живет, горит, и дышит, и синеет,И, словно птица, в ней гондола, без следа,Без звука, – черная, таинственная реет.

1891

<p>Расслабленный</p> <p><emphasis>Легенда</emphasis></p> Схоластик некий, именем Евлогий,Подвинутый любовью, мир презрелИ в монастырь ушел, раздав именье,Но, ремесла не ведая, меж братийВ бездействии невольном пребывал.Однажды он расслабленного встретил,Лежавшего на улице, без рук,Без ног; молил он гласом лишь и взоромО помощи. Евлогий же сказал:«Возьму к себе расслабленного, будуЛюбить его, покоить до конца,И так спасусь. Терпенья дай, о, Боже,Мне, грешному, чтоб брату послужить!»Он, приступив к расслабленному, молвил:«Не хочешь ли, возьму тебя к себеИ скоро твой недуг и старость упокою?»«Ей, Господи!» – расслабленный в ответ,Тогда Евлогий: «Приведу осла,Чтоб отвезти тебя в мою обитель».И с радостью великой ожидалЕго бедняк. Привел осла Евлогий,Больного взял, отвез к себе домойИ стал о нем заботиться, и пробылПятнадцать лет расслабленный в домуЕвлогия, и тот его покоил,Служил ему, как дряхлому отцу,Кормил его, как малого ребенка,На собственных руках его носил.Но дьявол стал завидовать обоим:Хотел он мзды Евлогия лишить.И, развратив расслабленного, яростьВдохнул в него, и начал тот во гневеЕвлогия хулить: «Ты – беглый раб,Похитивший именье господина!Ты чрез меня спасаешься, ты принялКалеку в дом, чтоб назвали тебяИ праведным, и милосердным люди!..»Но с кротостью ответствовал Евлогий:«Не будь ко мне несправедливым, брат,И лучше ты скажи, какое злоЯ сотворил тебе, – и я покаюсь».Но возопил калека: «Не хочуЛюбви твоей! Неси меня из дома,На улице повергни! Не хочуНи ласк твоих, ни твоего покоя!»Евлогий же: «Молю тебя, утешься!»Но в ярости расслабленный кричал:«Мне скучно здесь, противна эта жизнь!И не терплю я твоего лукавства...Дай мяса мне!.. Я мясо есть хочу!..»Тогда принес ему Евлогий мяса.«Один с тобою быть я не могу:Хочу живых людей, хочу народа!» —«Я много братий приведу тебе...» —«О, горе мне, – больной ему в ответ, —О, горе, окаянному! ПротивноИ на твое лицо смотреть: ужельЕще толпу таких же праздноядцевТы приведешь ко мне?..» И разъярился,И голосом он диким возопил:«Нет, не хочу я, не хочу! ПовергниОпять меня туда, откуда взял:На улицу хочу я, на распутье!Там – пыль и солнце, пролетают птицы,И по камням грохочут колесницы,Там ветер пахнет морем, и вдалиКрылатые белеют корабли...Мне скучно здесь, где лишь лампады, тлея,Коптят немые лики образов,Где – ладана лишь запах да елея,И душный мрак, и звон колоколов...О, если б были руки, – удавилсяИль заколол бы я себя ножом!..»В смятении пошел Евлогий к братьям.«Что делать мне?» – он старцев вопросил.Они его к Антонию послали.И на корабль он посадил больного,И выехал, и прибыл к той земле,Где жил Антоний, схимник, и с калекойПришел к нему Евлогий и сказал:«Пятнадцать лет больному я служил, —Он за любовь меня возненавидел.И я спросить пришел к твоей святыне,Что сотворю я с ним?» Тогда в ответПроговорил Антоний гласом тяжкимИ яростным: «Евлогий, если тыОтвергнешь брата, – помни, что СпасительБездомного вовеки не отвергнет:Его в раю высоко над тобойОн вознесет». Евлогий ужаснулся;Антоний же – расслабленному: «Раб,Земли и неба недостойный, ты лиДерзнул хулу на Господа изречь?..Так помни же, что Сам тебе СпасительВо образе Евлогия служил!»Потом он стал учить обоих: «Дети,Не разлучайтесь друг от друга, – нет:От сатаны пришло вам искушенье.Идите с миром, отложив печаль.Я ведаю, что при конце вы оба,Что близко смерть: вы у Христа венцовЗаслужите, ты – им, и он – тобою.Но если б Ангел Смерти прилетелИ на земле вас не нашел бы вместе, —То лишены вы были бы венцов.Так те, кто любят – мученики оба,Прикованы друг к другу навсегда:И большего нет подвига пред Богом,Нет в мире большей казни, чем любовь!»Потом, когда они вернулись в кельюИ в мире прожили двенадцать дней,Исполнены любовью совершенной, —Евлогий умер, и на третий деньРасслабленный за братом в лоно БогаДля вечного покоя отошел.

1891

<p>Молчание</p> Как часто выразить любовь мою хочу,Но ничего сказать я не умею,Я только радуюсь, страдаю и молчу:Как будто стыдно мне – я говорить не смею.И в близости ко мне живой души твоейТак все таинственно, так все необычайно, —Что слишком страшною божественною тайнойМне кажется любовь, чтоб говорить о ней.В нас чувства лучшие стыдливы и безмолвны,И все священное объемлет тишина:Пока шумят вверху сверкающие волны,Безмолвствует морская глубина.

1892

<p>Любовь-вражда</p> Мы любим и любви не ценим,И жаждем оба новизны,Но мы друг другу не изменим,Мгновенной прихотью полны.Порой, стремясь к свободе прежней,Мы думаем, что цепь порвем,Но каждый раз все безнадежнейМы наше рабство сознаем.И не хотим конца предвидеть,И не умеем вместе жить, —Ни всей душой возненавидеть,Ни беспредельно полюбить.О, эти вечные упреки!О, эта хитрая вражда!Тоскуя – оба одиноки,Враждуя – близки навсегда.В борьбе с тобой изнемогаяИ все ж мучительно любя,Я только чувствую, родная,Что жизни нет, где нет тебя.С каким коварством и обманомВсю жизнь друг с другом спор ведем,И каждый хочет быть тираном,Никто не хочет быть рабом.Меж тем, забыться не давая,Она растет всегда, везде,Как смерть, могучая, слепаяЛюбовь, подобная вражде.Когда другой сойдет в могилу,Тогда поймет один из насЛюбви божественную силу —В тот страшный час, последний час!

<1892>

<p>Обыкновенный человек</p> Он твердо шел прямой дорогой,Ни перед кем не лицемерил,И, безупречен в жизни строгой,В богов толпы он свято верил.И вдруг с улыбкою безумнойТы все разрушила, смеясь;Грозой блистательной и шумнойНад тихой жизнью пронеслась.То верит он слепой надежде,То вновь боязнь его тревожит,И он не хочет жить как преждеИ за тобой идти не может.Ты для него непостижимаВ твоей загадочной красе.А он весь век непогрешимоЖивет и думает как все.Его душа – без вдохновенья:С благоразумьем неразлучен,Он чужд борьбы и разрушенья,Он добродетелен и скучен.Кто обвинит тебя сурово?Ты плод запретный сорвалаИ край священного покроваПред недостойным подняла.Так этот мир был лучезарен,Так были сладки эти звуки,Что, может быть, за смерть и мукиОн будет вечно благодарен.

1892

<p>Одиночество в любви</p> Темнеет. В городе чужомДруг против друга мы сидим,В холодном сумраке ночном,Страдаем оба и молчим.И оба поняли давно,Как речь бессильна и мертва:Чем сердце бедное полно,Того не выразят слова.Не виноват никто ни в чем:Кто гордость победить не мог,Тот будет вечно одинок,Кто любит, должен быть рабом.Стремясь к блаженству и добру,Влача томительные дни,Мы все – одни, всегда – одни:Я жил один, один умру.На стеклах бледного окнаПотух вечерний полусвет.Любить научит смерть однаВсе то, к чему возврата нет.Умолкнет гордость и вражда,Забуду все, что я терплю,И безнадежно полюблю,Тебя утратив навсегда.Темнеет. Скоро будет ночь.Друг против друга мы сидим,Никто не может нам помочь, —Страдаем оба и молчим.

1892, Киев

<p>DE PROFUNDIS</p> <p><emphasis>Из дневника</emphasis></p>

...В те дни будет такая скорбь, какой не было

от начала творения, которое сотворил Бог,

даже доныне и не будет. И если бы Господь не

сократил тех дней, то не спаслась бы никакая плоть.

(Ев. Марка, гл. XIII. 19, 20)
<p>I Усталость</p> Мне самого себя не жаль.Я принимаю все дары Твои, о Боже,Но кажется порой, что радость и печаль,И жизнь, и смерть – одно и то же.Спокойно жить, спокойно умереть —Моя последняя отрада.Не стоит ни о чем жалеть,И ни на что надеяться не надо.Ни мук, ни наслаждений нет.Обман – свобода и любовь, и жалость.В душе – бесцельной жизни след —Одна тяжелая усталость.
<p>II De Profundis<a type="note" l:href="#n_23">[23]</a></p> Из преисподней вопиюЯ, жалом смерти уязвленный:Росу небесную ТвоюПошли в мой дух ожесточенный.Люблю я смрад земных утех,Когда в устах к Тебе моленья —Люблю я зло, люблю я грех,Люблю я дерзость преступленья.Мой Враг глумится надо мной:«Нет Бога: жар молитв бесплоден».Паду ли ниц перед Тобой,Он молвит: «Встань и будь свободен».Бегу ли вновь к Твоей любви, —Он искушает, горд и злобен:«Дерзай, познанья плод сорви,Ты будешь силой мне подобен».Спаси, спаси меня! Я жду,Я верю, видишь, верю чуду,Не замолчу, не отойдуИ в дверь Твою стучаться буду.Во мне горит желаньем кровь,Во мне таится семя тленья.О, дай мне чистую любовь,О, дай мне слезы умиленья.И окаянного прости,Очисти душу мне страданьем —И разум темный просветиТы немерцающим сияньем.

1892

<p>Сеятель</p> Над холмами полосоюПобелел восток вдали,Дышат сыростью ночноюГлыбы вспаханной земли.Видишь, мерными шагамиХодит сеятель в полях.Тишина, как в Божьем храме,На земле и в небесах.Все кругом священным страхом,Как пред таинством, полно,И руки спокойным взмахомРассевает он зерно.И для труженика сноваГрудь земли родить должна,Жатву хлеба золотогоИз погибшего зерна,Созидая жизнь из смерти,Пред лицом святых небес,О, молитесь же и верьте:Это – чудо из чудес!

12 августа 1892

<p>Вечерняя песня</p> Следы забот, как иглы терний,Оставил в сердце скорбный день.Гори же, тихий свет вечерний,Привет тебе, ночная тень!Я жду с улыбкою блаженной,Я рад тому, что жизнь пройдет,Что все прекрасное – мгновенно,Что все великое умрет.Покой печальный и бесстрастье —Удел того, кто мир постиг:На миг – любовь, на миг и счастье,Но сердцу – вечность этот миг.Без упованья, без тревогиОт капли нектара вкушай,И прежде, чем отнимут боги,Ты кубок жизни покидай.Любовь умрет, как луч заката.Но память прошлое хранит,И все, к чему уж нет возврата,Душе навек принадлежит.Да будет легким расставанье:Ты мне, о солнце, подариЕще последнее лобзанье,Еще последний луч зари.Я слышу в листьях слабый лепет,Я слышу в море шепот струй:Вот он – последний жизни трепет,Любви последний поцелуй, —И ты зашло, мое светило.Тебя увижу ли я вновь?Прости же все, что сердцу мило,Прости, о солнце и любовь!

16 августа 1892

<p>Нива</p> На солнце выхожу из тени молчаливой,По влажной колее неведомой тропы,Туда, где в полдень серп звенит над желтой нивойИ золотом блестят тяжелые снопы.Благослови, Господь, святое дело жизни,Их жатву мирную, – тебе угодный труд!Жнецы родных полей когда-нибудь поймут,Что не чужой и ты, певец, в своей отчизне.Не праздна жизнь твоя, не лгут твои уста:Как жатва Господом дарованного хлеба,Святое на земле благословенье НебаИ вечных слов твоих живая красота.Как в полдень свежести отрадной дуновеньеНа лик согбенного, усталого жнеца —За бескорыстный труд и на главу певцаПошли, о Господи, Твое благословенье!

16 августа 1892

<p>Ночь</p> И непорочна, и незлобна,Небес таинственная дочь,Нисходит на меня, амброзии подобна,Благоухающая ночьИ несказанной грустью дышит.Миры блестят, как пыль, как след ее ноги,И сердце трепетное слышитВоздушно-легкие шаги.И обнажились бездны ночи,Покров лучей дневных исчез,Как золотая ткань отдернутых завес...Да узрят Бога все, имеющие очи.

16 августа 1892

<p>Тишина</p> Бури лишь в юности сердце пленяют,Но пролетают:Сила ничтожна их дикая,И после них остается однаПравда великая,Ненарушимая —В сердце – покой, в небесах – тишина,Ибо лазурьВечно – безмолвная,Недостижимая,Так же, как истина, полная,Выше всех бурь.Бог – не в словах, не в молитвах,Не в смертоносном огне,Не в разрушенье и битвах,Бог – в тишине.Небо и сердце полны тишиной:Глубже, чем все мимолетные звуки,Глубже, чем радость и муки,В сердце безбурном,В небе лазурном —Вечный покой.

3 сентября 1892

<p>Осенние листья</p> Падайте, падайте, листья осенние,Некогда в теплых лучах зеленевшие,Легкие дети весенние,Сладко шумевшие!..В утреннем воздухе дым, —Пахнет пожаром лесным,Гарью осеннею.Молча любуюсь на вашу красу,Поздним лучом позлащенные!Падайте, падайте, листья осенние...Песни поет похоронныеВетер в лесу.Тихих небес побледневшая твердьДышит бессмертною радостью,Сердце чарует мне смертьНеизреченною сладостью.

Сентябрь 1892

<p>Парки<a type="note" l:href="#n_24">[24]</a></p> Будь что будет – все равно.Парки дряхлые, прядитеЖизни спутанные нити,Ты шуми, веретено.Все наскучило давноТрем богиням, вещим пряхам:Было прахом, будет прахом, —Ты шуми, веретено.Нити вечные судьбыТянут Парки из кудели,Без начала и без цели.Не склоняют их мольбы,Не пленяет красота:Головой они качают,Правду горькую вещаютИх поблеклые уста.Мы же лгать обречены:Роковым узлом от векаВ слабом сердце человекаПравда с ложью сплетены.Лишь уста открою, – лгу,Я рассечь узлов не смею,А распутать не умею,Покориться не могу.Лгу, чтоб верить, чтобы жить,И во лжи моей тоскую.Пусть же петлю роковую,Жизни спутанную нить,Цепи рабства и любви,Все, пред чем я полон страхом,Рассекут единым взмахом,Парка, ножницы твои!

1892

<p>Микеланджело</p> Тебе навеки сердце благодарно,С тех пор, как я, раздумием томим,Бродил у волн мутно-зеленых Арно,По галереям сумрачным твоим,Флоренция! И статуи немыеЗа мной следили: подходил я к нимБлагоговейно. Стены вековыеТвоих дворцов объяты были сном,А мраморные люди, как живые,Стояли в нишах каменных кругом:Здесь был Челлини, полный жаждой славы,Боккачио с приветливым лицом,Макиавелли, друг царей лукавый,И нежная Петрарки голова,И выходец из Ада величавый,И тот, кого прославила молва,Не разгадав, – да Винчи, дивной тайнойИсполненный, на древнего волхваПохожий и во всем необычайный.Как счастлив был, храня смущенный вид,Я – гость меж ними, робкий и случайный.И, попирая пыль священных плит,Как юноша, исполненный тревоги,На мудрого наставника глядит, —Так я глядел на них: и были строгиИх лица бледные, и предо мной,Великие, бесстрастные, как боги,Они сияли вечной красотой.Но больше всех меж древними мужамиЯ возлюбил того, кто головойПоник на грудь, подавленный мечтами,И опытный в добре, как и во зле,Взирал на мир усталыми очами:Напечатлела дума на челеТакую скорбь и отвращенье к жизни,Каких с тех пор не видел на землеЯ никогда, и к собственной отчизнеПрезренье было горькое в устах,Подобное печальной укоризне.И я заметил в жилистых руках,В уродливых морщинах, в поворотеШироких плеч, в нахмуренных бровях —Твое упорство вечное в работе,Твой гнев, создатель Страшного Суда,Твой беспощадный дух, Буонарроти.И скукою бесцельного труда,И глупостью людскою возмущенный,Ты не вкушал покоя никогда.Усильем тяжким воли напряженнойЗа миром мир ты создавал, как Бог,Мучительными снами удрученный,Нетерпелив, угрюм и одинок.Но в исполинских глыбах изваяний,Подобных бреду, ты всю жизнь не могОсуществить чудовищных мечтанийИ, красоту безмерную любя,Порой не успевал кончать созданий.Упорный камень молотом дробя,Испытывал лишь ярость, утоленьяНе знал вовек, – и были у тебяОтчаянью подобны вдохновенья:Ты вечно невозможного хотел.Являют нам могучие твореньяСтраданий человеческих предел.Одной судьбы ты понял неизбежностьДля злых и добрых: плод великих дел —Ты чувствовал покой и безнадежностьИ проклял, падая к ногам Христа,Земной любви обманчивую нежность,Искусство проклял, но пока уста,Без веры, Бога в муках призывали, —Душа была угрюма и пуста.И Бог не утолил твоей печали,И от людей спасенья ты не ждал:Уста навек с презреньем замолчали.Ты больше не молился, не роптал,Ожесточен в страданье одиноком,Ты, ни во что не веря, погибал.И вот стоишь, не побежденный роком,Ты предо мной, склоняя гордый лик,В отчаянье спокойном и глубоком,Как демон, – безобразен и велик.

1892, Флоренция

<p>Простое сердце</p> Блажен, в чьем сердце мир глубокий,Кто верит в Бога и людей,Кто никогда, от зла далекий,Ни лгал пред совестью своей.Он не один под небесами:На каждый дружеский приветПрирода всеми голосамиС любовью шлет ему ответ...Но Божьих звезд любовный взор,Улыбка неба голубогоДля сердца темного и злого —Живой, мучительный укор.

<1892>

<p>Волны</p> Я бы людям не мог рассказать, почемуВы для сердца, о волны, родные.Только знаю, что чем непонятней уму,Тем я глубже душою поймуВаши речи живые.Я люблю вас, не знаю, зачем и за что,Только знаю, что здесь, перед вами,Наши песни ничтожны: вы скажете то,Что вовеки не может никтоРассказать никакими словами.

1892, Неаполитанский залив

<p>Мать</p> С еще бессильными крыламиЯ видел птенчика во ржи,Меж голубыми васильками,У непротоптанной межи.Над ним и надо мной витала,Боялась мать не за себя,И от него не улетала,Тоскуя, плача и любя.Пред этим маленьким твореньемЯ понял благость Вышних Сил,И в сердце, с тихим умиленьем,Тебя, Любовь, благословил.

1892

<p>Гриндельвальд</p> Букет альпийских роз мне по пути срывая,В скалах меня ведет мой мальчик-проводник,И, радуясь тому, что бездна – мне родная,Я с трепетом над ней и с жадностью поник.О, бледный Зильбергорн на бледном небосклоне,О, сладкогласная мелодия, звонков —Там где-то далеко чуть видимых на склонеПо злачной мураве пасущихся коров!Уже в долинах зной, уже повсюду лето,А здесь еще апрель, сады еще стоятКак будто бы в снегу, от яблонного цвета,И вишни только что надели свой наряд.Здесь одиночеству душа безумно рада,А в воздухе кругом такая тишина,Такая тишина, и вечная прохлада,И мед пахучих трав, и горная весна!О, если б от людей уйти сюда навекиИ, смерти не боясь, лететь вперед, вперед,Как эти вольные, бушующие реки,Как эти травы жить, блестеть как этот лед.Но мы не созданы для радости беспечной,Как туча в небесах, как ветер и вода:Душа должна любить и покоряться вечно, —Она свободною не будет никогда!

<1892>

<p>Парфенон</p> Мне будет вечно дорог день,Когда вступил я, Пропилеи,Под вашу мраморную сень,Что пены волн морских белее,Когда, священный Парфенон,Я увидал в лазури чистойВпервые мрамор золотистыйТвоих божественных колонн,Твой камень, солнцем весь облитый,Прозрачный, теплый и живой,Как тело юной Афродиты,Рожденной пеною морской.Здесь было все душе родное,И Саламин, и Геликон,И это море голубоеМеж белых, девственных колонн.С тех пор душе моей святыня,О скудной Аттики земля, —Твоя печальная пустыня,Твои сожженные поля!

1892, Ионическое море

<p>Пролог на небе</p> <p><emphasis>Из «Фауста» Гете</emphasis></p>

Господь, Небесное воинство, потом Мефистофель.Три Архангела выступают вперед.

Рафаил

Как древле, солнце гимн сливаетС немолчной музыкой мировИ громоносный путь свершает,И вид его толпе духовДарует силу и смиренье:Никто зажечь его не мог.Кругом, как в первый день творенья,Прекрасно все, что создал Бог.

Гавриил

С непостижимой быстротоюЗемля вращается, – и деньИ свет Эдема чередоюСменяет грозной ночи тень,И море пенится волнамиИ шумно бьется о гранит,И море вместе с берегамиЗемля в одном движенье мчит...

Михаил

И свищут бури то над степью,То над пучиною морской,И разрушительною цепьюОбъемлют вечно шар земной.В них гром с раскатами глухими,В них блеск губительных огней...Но, Боже, здесь поем над нимиМы тихий свет Твоих лучей.

Все трое

Даешь Ты силу и смиренье,Тебя никто постичь не мог,Кругом, как в первый день творенья,Прекрасно все, что создал Бог.

Мефистофель

Ты снизошел опять, о Повелитель мой,Проведать нас, рабов Твоих покорных.Бывало, ты любил поговорить со мной,И вот я снова здесь, в кругу Твоих придворных,Пускай сочтут они смешным простой язык,Но все же громких слов не буду тратить даром:Я мог бы рассмешить Тебя притворным жаром,Когда бы Ты давно смеяться не отвык.О солнцах, о мирах я говорить не буду,Но вижу я людей, страдающих повсюду.Все тот же бедный царь природы, и во всемОстался человек таким же чудаком.Ты с ним сыграл плохую шутку:Огонь небес в сердца людейТы заронил, и вот, благодаря рассудку,В них больше зверского, чем у самих зверей,Подобен человек цикаде (с позволеньяЕго величества употреблю сравненье):Пытается лететь и делает прыжок,И песенку поет все ту же. Если б могХоть мирно жить в траве. Но вот беда: с вопросомО целях мира в грязь он попадает носом!

Господь

Ужели ни о чем не можешь говоритьТы кроме зла? Ужель с упреками ты сноваПришел ко мне? Скажи, иль ничего святогоНет в мире?

Мефистофель

Хуже мир едва ли может быть:Такая скорбь людей гнетет, такие беды,Что мне порой их жаль, не хочется победы:И без меня их ждет плачевная судьба.

Господь

Ты видел Фауста?

Мефистофель

Ученого?

Господь

РабаГосподня!

Мефистофель

Да. Он раб довольно странный:Питается глупец лишь пищей неземной,Куда-то рвется вдаль за грезою туманной,Свое безумие он сознает порой,У неба лучших звезд он требовать дерзаетИ недоступного блаженства у земли...Но все, что близко, что вдали —Его измученной души не утоляет.

Господь

Пока он служит мне, еще объятый тьмой,Но скоро дух его я озарю лучами.Так, если деревцо чуть зелено весной,Садовник знает, что с годамиОно вознаградит и цветом, и плодами.

Мефистофель

Угодно об заклад побиться?Я выиграю вновь, лишь дайте мне вестиТихонько Фауста по моему пути.

Господь

Я знаю: человек грешит, пока стремится,Пока он на земле живет, во власть твоюРаба Господня отдаю.

Мефистофель

Я благодарен вам от всей души, поверьте,Я слабость издревле питал не к мертвецам,А к тем, кто никогда не думает о смерти,И к свежим ямочкам, и к розовым щекам.Нарочно резвых выбираю,И с ними весело, как с мышью кот, играю.

Господь

Да будет так.Пытайся же затмить сей разум благородныйИ за собой увлечь во мрак,И овладеть душой свободной! —Увидишь со стыдом, что есть в сердцах людейСреди неясных дум, порывов и страстейСознанье смутное божественного долга.

Мефистофель

Посмотрим! Ждать придется нам недолго.Уверен я в победе. Об одномПрошу Тебя: великим торжествомТы не мешай мне вволю наслаждаться.Заставлю доктора во прахе пресмыкаться,Он будет прах глотать, как некогда змея,Тысячелетняя прабабушка моя!

Господь

Свободен ты во всем, и знай, тебе подобныхБез гнева слушаю, и Я прощаю смех,Из духов отрицанья злобныхМне дух насмешливый враждебен меньше всех.Чтоб человек всю жизнь в бездействии не прожил,Ты не даешь уснуть ни сердцу, ни уму.Я демона послал в товарищи ему,Чтоб спящих он будил и звал их, и тревожил.А вы, сыны Господни, в простотеВозрадуйтесь живой и вечной красоте,И пусть творящая, Неведомая СилаВас цепью нежною любви соединит,Чтоб ваша мысль навек, постигнув, укрепила,Что в пролетающих видениях сквозит.

(Небо закрывается. Архангелы исчезают.)

Мефистофель (один)

Я поболтать люблю порой со Стариком.С Ним связи порывать считаю бесполезным.И в Нем приятно то, что, будучи царем,Он даже с дьяволом умеет быть любезным.

1892

<p>Иов</p> <p><emphasis>Библейская поэма</emphasis></p>
<p>I</p> ...И непорочного Иова струпьями лютой проказыБог поразил от подошвы ноги и по самое темя.Иов сидел далеко за оградой селенья на пепле.Острую взял он себе черепицу скоблить свои раны.Молвит жена ему: «Все еще тверд ты в своемблагочестье?Встань и Творца похули, чтоб тебе умереть».Но смиренноИов жене отвечает: «Я доброе принял от Бога,Должно и злое принять: да исполнится воля Господня!»Мудрый Софар, Елифаз из Темани, Валдат из Савхеи[25]Вместе сошлись, чтобы сетовать с ним, утешаястрадальца.Очи подняв, издали не узнали несчастного друга.Жалобный голос возвысили, ризы свои разодрали,Стали рыдать, неутешные, пыль над главами бросая.С Иовом рядом семь дней и ночей просиделив молчанье:Слова никто не сказал, оттого что страдание былоСлишком велико. И первый открыл он уста ипромолвил:
<p>II</p>

Иов

Да будет проклятым навекТот день, как я рожден для смерти и печали,Да будет проклятой и ночь, когда сказали:«Зачался человек».Теперь я плачу и тоскую:Зачем сосал я грудь родную,Зачем не умер я: лежал бы в тишине,Дремал – и было бы спокойно мне.И почивал бы я с великими царями,С могучими владыками земли, —Победоносными вождями,Что войны некогда вели,Копили золото и строили чертоги...Я был бы там, где нет тревоги,Где больше нет вражды земной,Где равен малому великий,Вкушают узники покой,И раб свободен от владыки…На что мне жизнь, на что мне свет?Как знойным полднем изнуренный,Тоскуя, тени ждет работник утомленный,Я смерти жду, – а смерти нет.О, если б на меня простер Ты, Боже, рукуИ больше страхом не томил, —Чтоб кончить сразу жизнь и муку,Одним ударом поразил.

Елифаз

Ужель ты праведней Отца вселенной,Ужель на суд Его зовешь?Зачем же с речью дерзновеннойТы против Бога восстаешь?Безумец тот, кто не склоняетВо прах главы перед Творцом.Когда и небеса нечисты пред лицомВсевышнего, когда не доверяетОн даже ангелам Своим, —То как же чистым быть пред НимТому, кто рвется на свободу,В темницу плоти заключен,Тому, кто женщиной рожденИ беззаконье пьет, как воду?

Иов

О да, над бездной Бог грядет,Столпы земли передвигает,Печать на звезды налагает,Прикажет, – солнце не взойдет.Он пронесется, – не замечу,Захочет взять, – кто запретит?Он спросит, – как Ему отвечу,Накажет, – кто меня простит?Пред взором мудрости ГосподнейОткрыты тайны преисподней,И херувимы, падши ниц,Не открывая в страхе лиц,Трепещут у Его подножья,И полон мир Его чудес,И все величие небес —От дуновенья Духа Божья.Жив мой Создатель, жив Господь,Мой Бог, суда меня лишивший,Мне душу скорбью омрачивший:Его нельзя мне побороть.Но пусть страдаю, неутешный, —Я вашей лжи не потерплю,И правоты моей безгрешной,Пока я жив, не уступлю.Голодных я кормил, я утолял печали,Я утешал больных, для сирот был отец,И чресла бедняков меня благословляли,Согретые руном моих овец.За щедрость в дни былые славилПо всей земле меня народ.В тени вечерней у воротМое седалище я ставил.И юноши ко мне, и старцы, приходя,В благоговении молчали,И слов моих смиренно ждали,Как благодатного дождя.За что же ныне я в позоре,Людьми отвергнутый, живу,Не знаю, где в слезах и гореСклонить бездомную главу.В пыли, со струпьями на почернелой коже,Сижу и думаю: меня утешит ложе.Но Бог виденьями пугает и во сне.И ночью холодно в разодранных одеждах,Во мне страдает дух, и плоть болит во мне,Тень смерти – на усталых веждах.И все-таки я прав, я чист перед Тобой,Не ведаю, Господь, за что терплю мученье.Земля, ты кровь мою невинную не скрой, —Да вопиет она о мщенье!

Вилдат

Скажи, ты видел ли, чтоб Бог вознаграждалЛюдей жестоких и лукавых,Чтоб Он поддерживал неправыхИ непорочных отвергал?О нет, – в шатре у беззаконныхПомеркнет радостный очаг,Он восстановит угнетенных,И будет к праведному благ,И суд рабам своим дарует.Но кары Божьей не минуетТворящий темные дела:Когда в броне он бесполезнойУйдет от палицы железной,Настигнет медная стрела:За грех твой скорбь вошла в обительИ за вину твоих детейРукою любящей СвоейТебя карает Вседержитель.Терпи, смиряйся и молчи.

Иов

Все утешения напрасны,О бесполезные врачи!Шатры злодеев – безопасны,Дома грабителей полныБлагословенной тишины.Я знаю: правды нет, и все ж о ней тоскую,Без правды жить я не хочу,Лишь только вспомню – негодуюИ содрогаюсь и ропщу.Не буду я молчать, не буду покоряться,Невинен я, – и пусть меня накажет Бог.О, если б с Ним я только мог,Как равный с равным состязаться!Но нет возмездья, нет суда.Ужель Он праведных не любит,И злых, и добрых вместе губит?Зачем, о Господи, не ведает трудаИ богатеет нечестивый?Зачем обильный плод ему приносят нивы,И множатся в полях его стада?Зачем преступные живут среди веселий,Пируют, смерти не боясь?Их дети прыгают, смеясь,Под звук тимпана и свирели.Господь забыл Своих рабов,Он не поможет угнетенным,Он не утешит бедняков, —Он землю отдал беззаконным.И отторгают от сосцовМладенцев плачущих, живут под кровом небаНагие без одежд, голодные без хлеба.Меж тем, как должен быть злодейСоломинкой, Господь, в живой руке Твоей,Былинкой, ветром уносимой, —Он жизнь кончает, невредимый.«Его потомству Бог возмездье бережет», —Так кто-нибудь из вас мне скажет.Но пусть и сам злодей от мести Божьей пьет,Пускай Господь самих грабителей накажет,А до детей и до грядущих бедИм после смерти – дела нет.Скопилось в мире слишком многоНеотомщаемых обид, —И это видят очи Бога,Он это терпит и молчит!

Софар

Не говори, что Бог несправедлив,Но люди Вечного постигнуть не умеют.Лишь сердцем мудрые, гордыню укротив,Пред Ним благоговеют, —Затем, что свят Его закон,И в сонме ангелов небесныхОн страшным для очей телесныхВеликолепьем окружен.И если б отнял Он на миг Свое дыханье,И сердце обратил к Себе Господь, —Погиб бы человек и всякое созданье,И возвратилась бы во прах живая плоть.Ты сам избрал свою дорогу:На бремя жизни не ропщи.Будь добрым для себя, не угождая Богу,И за добро свое награды не ищи.Мы по земле пройдем, как тени,Учись у древних мудрецов,Учись у прошлых поколений,У наших дедов и отцов.А мы – вчерашние и ничего не знаем,Во всем ничтожные – во благе и во зле,Мы, не достигнув на землеНи мудрости, ни счастья, – умираем.

Иов

О, если б мог судьбой я поменяться с вами,Не так же ли, как вы, главой бы я кивал,Старался бы помочь в страданиях словами,Движеньем губ вас утешал.Но тот, чье сердце в счастье дремлет,Понять чужую скорбь не может никогда.Кричу: обида! Бог не внемлет,Я вопию, – и нет суда.И что мы – для Него? Зачем подстерегает,Зачем испытывает насОн каждый день и каждый час,И мстит, и горечью нам душу пресыщает?Не Ты ль образовал, скрепил костями плоть,И жизнь не Сам ли Ты вдохнул в меня, Господь,Не Ты ли надо мной трудился, как ваятель?За что невинного губить?Ужели хочешь истребитьТы дело рук Твоих, Создатель?И в нескончаемой борьбеЗачем меня врагом поставил Ты Себе?Кого преследуешь? Как ураган – пылинку,Меня похитит смерть. Я слаб и одинок.Не гонишь ли, Господь, Ты сорванный листок,Не сокрушаешь ли увядшую былинку?Кто знает, доживу ль до завтрашнего дня.Вот скоро я умру, – поищешь, – нет меня.Уйду – и не вернусь – в страну могильной сени,В страну безмолвия и ужаса, и тени.Когда могучий ствол повалит дровосек,Еще надежда есть, что вновь зазеленеетПолузасохший пень и даст живой побег,Как только брызнет дождь и сыростью повеет;А если человек с лица земли исчез, —Он не вернется вновь, из гроба не воспрянет,Во прахе ляжет и не встанетОн до скончания небес.О, если у Тебя могущество и благость,Господь, что значит грех людей,Зачем бы не простить и осуждений тягостьНе снять с души моей?Ответь же, выслушай, Владыка, оправданье,Иль лучше, – нет, оставь, оставь меня, забудь,Чтоб мне опомниться, перевести дыханье,Не мучай, отступи и дай мне отдохнуть!
<p>III</p> Смертному Бог отвечал несказанным глаголом из бури.Иов лежал пред лицом Иеговы в прахе и пепле:«Вот я ничтожен, о Господи! Мне ли с Тобою бороться?Руку мою на уста полагаю, умолкнув навеки».Но против воли, меж тем как лежал он во прахеи пепле —Ненасыщенное правдою сердце его возмущалось.Бог возвратил ему прежнее счастье, богатство умножил.Новые дети на празднике светлом опять пировали.Овцы, быки и верблюды в долинах паслисьбезмятежных.Умер он в старости, долгими днями вполненасыщенный,И до колена четвертого внуков и правнуков видел.Только в морщинах лица его вечная дума таилась,Только и в радости взор омрачен был неведомойскорбью:Тщетно за всех угнетенных алкала душа его правды, —Правды Господь никому никогда на земле не откроет.

1892

<p>Недолговечная</p> Нет, ей не жить на этом свете:Она увянет, как цветок,Что распустился на рассветеИ до зари дожить не мог.Оставь ее! Печальной жизниОна не знает, но грустит:Иной, неведомой отчизнеЕе душа принадлежит.Она лишь ласточкой залетнойИздалека примчалась к нам, —И вновь вернется беззаботноК своим родимым небесам.

<1893>

<p>Неуловимое</p> Всю жизнь искать я буду страстно,И не найду, и не пойму,Зачем люблю Его напрасно,Зачем нет имени Ему.Оно – в моей высокой мысли,Оно – в тени плакучих ив,Что над гробницею повисли,Оно – в тиши родимых нив.В словах любви, и в шуме сосенИ наяву, и в грезах сна,В тебе, торжественная осень,В тебе, печальная весна!В страницах древних книг, в лазури,В согретом матерью гнезде,В молитвах детских дней и в буре,Оно – везде, Оно – нигде.Недостижимо, но сияет.Едва найду, едва коснусь,Неуловимо ускользает,И я один, и я томлюсь.И восстаю порой мятежно:Хочу забыть, хочу уйти,И вновь тоскую безнадежно, —И знаю, нет к Нему пути.

1893

<p>В лунном свете</p> Дремлют полною лунойОзаренные поляны.Бродят белые туманыНад болотною травой.Мертвых веток черный ворох,Бледных листьев слабый лепет,Каждый вздох и каждый шорохПробуждает в сердце трепет.Ночь, под ярким блеском луннымХолодеющая, спит,И аккордом тихоструннымВетерок не пролетит.Неразгаданная тайнаВ чаще леса, и повсюду —Тишина необычайна...Верю сказке, верю чуду.

<1893>

<p>Самому себе</p> <p><emphasis>Леопарди</emphasis></p> Теперь ты успокоишься навеки,Измученное сердце:Исчез обман последний,Который вечным мне казался – он исчез,И чувствую глубоко, что во мнеНе только все надеждыСоблазнов дорогих,Но и желанья самые потухли.Навеки успокойся. Слишком сильноТы трепетало. Здесь ничто не стоитБиенья твоего. ЗемляСтраданий наших недостойна.Жизнь – горечь или скука. НичегоВ ней больше нет. Мир – грязь.В отчаянье навеки успокойся:Нам ничего судьбою, кроме смерти,Не суждено. Отныне презираюЯ сокровенное могущество природы,Бессмысленное, правящее всем,Чтоб уничтожить все —И беспредельную тщету вселенной.

6 февраля 1893

<p>Песня Маргариты</p> <p><emphasis>Гете</emphasis></p> Склони Твой взор,О Мать Скорбящая,За нас у Бога предстоящая,На мой позор!Ты смотришь, сокрушенная,Мечом пронзенная,На муки Сына Твоего.К Отцу подъемлешь очи ясныеИ шлешь мольбы напрасныеИ за Себя, и за Него.Кто угадает,Как плоть страдает,Чем грудь моя полна?Все, что сердце в страхе чует,Чем дрожит, о чем тоскует, —Знаешь Ты, лишь Ты одна.С людьми грущу невольно, —Мне больно, больно, больно...Когда же все уйдут, —Я дни без цели трачу,Я плачу, плачу, плачу —И муки сердце рвут.Я розы не водою —Слезами полила,Когда сегодня утромЦветы Тебе рвала.Еще не заблестелиЛучи в мое окно,Когда уж на постелиЯ плакала давно...От ужаса, от смерти защити,За нас у Бога предстоящая,О Мать Скорбящая,Прости, прости!

<1893>

<p>Цветы</p> Не рви, не рви цветов, но к ним чело склони.Лелеет их весна и радует свобода.Не разрушай того, что создает Природа:Прими их чистый дар, их аромат вдохни.Они живут, как ты, но зло им недоступно.О, радуйся тому, что осквернить не могДоныне на земле рукой своей преступнойТы хоть один еще забытый уголок.Слова людских молитв и суетны, и жалки.Из ваших же сердец, не ведающих зла,О, дочери земли, смиренные фиалки,Возносится к Творцу безмолвная хвала!

1893

<p>Счастья нет</p> Под куполом бесстрастно молчаливымСвятых небес, где все лазурь и свет,Нам кажется, что можно быть счастливым,А счастья нет.Мы каждое мгновенье умираем,Но все звучит таинственный обет,И до конца мы верим и желаем;А счастья нет.И в ужасе, и в холоде могилыНас манит жизнь и солнца милый свет,Их разлюбить мы не имеем силы,А счастья нет.Свою печаль боимся мы измерить.С предчувствием неотвратимых бед,Мы не хотим и не должны мы верить,Что счастья нет!

9 мая 1893, С.-Петербург

<p>Успокоенные</p> Успокоенные Тени,Те, что любящими были,Бродят жалобной толпойТам, где волны полны лени,Там, над урной мертвой пыли,Там, над Летой гробовой.Успокоенные Тучи,Те, что днем, в дыханье бури,Были мраком и огнем, —Там, вдали, где лес дремучий,Спят в безжизненной лазуриВ слабом отблеске ночном.Успокоенные Думы,Те, что прежде были страстью,Возмущеньем и борьбой, —Стали кротки и угрюмы,Не стремятся больше к счастью,Полны мертвой тишиной.

1893

<p>Весеннее чувство</p> С улыбкою бесстрастияТы жизнь благослови:Не нужно нам для счастияНи славы, ни любви.Но почки благовонныеНужны, – и небеса,И дымкой опушенныеПрозрачные леса.И пусть все будет молодо.И зыбь волны, порой,Как трепетное золотоСверкает чешуей,Как в детстве, все невиданнымПокажется тогдаИ снова неожиданным —И небо, и вода,Над первыми цветочкамиЖужжанье первых пчел,И с клейкими листочкамиБерезы тонкий ствол.С младенчества любезное,Нам дорого – пойми —Одно лишь бесполезное,Забытое людьми.Вся мудрость в том, чтоб радостноВо славу Богу петь.Равно да будет сладостноИ жить, и умереть.

1893

<p>Нищий</p> Вижу ль в скорбных лицах муку,Мимо ль нищего идуИ в протянутую рукуЛепту жалкую кладу, —За беспечною толпоюТороплюсь, потупив взгляд,Словно в чем-то пред тобоюЯ глубоко виноват.Ты молил меня напрасно,Брат мой, именем Христа!Сердце мертвое бесстрастно,И молчат мои уста.С безнадежною тоскоюИ с неверьем подаюЯ не братскою рукоюЛепту скудную мою.Лучше б гнев и возмущенье!Ты же, кротко осеняЛик крестом, благословеньеПризываешь на меня.Пред собою лгать обидно:Не люблю я никого, —Только страшно, только стыдноЗа себя и за него!

10 мая 1893

<p>Белая ночь</p> Столица ни на миг в такую ночь не дремлет:Едва вечерняя слетает полутьма,Как снова бледная заря уже объемлетНа небе золотом огромные дома.Как перья, облаков прозрачные волокнаСквозят, и на домах безмолвных и пустыхМерцают тусклые завешенные окнаЗловещей белизной, как очи у слепых,Всегда открытые безжизненные очи.Уходит от земли светлеющая твердь.В такие белые томительные ночи —Подобен мраку свет, подобна жизни смерть.Когда умолкнет все, что дух мой возмущало,Я чувствую, что есть такая тишина,Где радость и печаль в единое началоСливаются навек, где жизни смерть равна.

12 мая 1893, С.-Петербург

<p>Изгнанники</p> Есть радость в том, чтоб люди ненавидели,Добро считали злом,И мимо шли, и слез твоих не видели,Назвав тебя врагом.Есть радость в том, чтоб вечно быть изгнанникомИ, как волна морей,Как туча в небе, одиноким странником,И не иметь друзей.Блаженны вы, бездомные, томимыеПечалью неземной,Блаженны вы, презренные, гонимыеСчастливою толпой.Прекрасна только жертва неизвестная:Как тень хочу пройти,И сладостна да будет ноша крестнаяМне на земном пути.О, верь – твое сокровище нетленноеНе здесь, а в небесах,В твоем стыде – величье сокровенное,Восторг в твоих слезах.Умри, как жил, – лелея грезы нежные,Не слыша дольних бурь,И серафимов крылья белоснежныеУмчат тебя в лазурь.

18 июня 1893

<p>Родник</p> Где ствол сосны гнилой над кручейКорнями мшистыми поник,Бежит холодный и певучийНеиссякаемый родник.Я видел: на песке размытомТяжелоногий сонный вол,Оставив грубый след копытом,В струи кощунственно вошел.И вдруг источник помутился,И в нем померкли небеса,Но скоро вновь он покатилсяВолною чистой, как слеза.Смотри, – он царственно ответилНа зло добром, – учись, поэт:Как он, будь щедр, глубок и светелИ помни, что награды нет.

1893

<p>Пчелы</p> Они, решая все вопросы,Друзей и недругов язвят,Они, как суетные осы,Как трутни праздные, жужжат.Но ты своим смертельным жалом,Поэт, не делаешь им зла...Ты знаешь, прелесть жизни – в малом,Ты извлекаешь, как пчела,Для Божьих сот в земном скитанье,Презрев земную суету,Из всех цветов – благоуханье,Из всех мучений – красоту!И счастье для тебя возможно,И мир твой – первобытный рай;Из каждой радости ничтожнойТы мед по капле собирай.

1893

<p>Ювенал о Древнем Риме</p> Наше сердце огрубело,И, к свободе не привык,А кощунствует он смело,Лживый, рабский наш язык!Мы смиренны, – Бог свидетель!Скучен подвиг, скучен грех...Трусость – наша добродетель,Наша мудрость – жалкий смех.Но, смеясь над целым миром,Только сильных мира чтим,Перед мерзостным кумиромНа коленях мы стоим.Мы – послушны, мы – незлобны,Что же нет награды нам?Наши праздники подобныПогребальным торжествам.Не хотим или не смеем?Почему так скучно жить?Или, мертвые, умеемТолько мертвых хоронить?Кто был счастлив, кто был молод?Где веселье? Где любовь?Вечный мрак и вечный холод...Влага Леты – наша кровь!..Братьев гибнущих не видим,Сами гибнем без борьбы,Мы друг друга ненавидимИ боимся, как рабы.Пред таким позорным векомИ среди таких людей —Стыдно быть мне человеком,Сыном родины моей!

25 июня 1893

<p>Краткая песня</p> Порой умолкнет завываньеКосматых ведьм, декабрьских вьюг,И солнца бледное сияньеСквозь тучи робко вспыхнет вдруг…Тогда мой сад гостеприимней,Он полон чуткой тишины,И в краткой песне птички зимнейЕсть обещание весны!..

26 декабря 1893

<p>Старость</p> Чем больше я живу – тем глубже тайна жизни,Тем призрачнее мир, страшней себе я сам,Тем больше я стремлюсь к покинутой отчизне —К моим безмолвным небесам.Чем больше я живу – тем скорбь моя сильнее,И неотзывчивей на голос дольних бурь,И смерть моей душе все ближе и яснее,Как вечная лазурь.Мне юности не жаль: прекрасней солнца мая,Мой золотой сентябрь, твой блеск и тишина.Я не боюсь тебя, приди ко мне, святая,О, Старость, лучшая весна!Тобой обвеянный, я снова буду молодПод светлым инеем безгрешной седины,Как только укротит во мне твой мудрый холодИ боль, и бред, и жар весны!

1 января 1894

<p>Дети ночи</p> Устремляя наши очиНа бледнеющий восток,Дети скорби, дети ночи,Ждем, придет ли наш пророк.И, с надеждою в сердцах,Умирая, мы тоскуемО несозданных мирах.Дерзновенны наши речи,Но на смерть осужденыСлишком ранние предтечиСлишком медленной весны.Погребенных воскресеньеИ, среди глубокой тьмы,Петуха ночное пенье,Холод утра – это мы.Наши гимны – наши стоны;Мы для новой красотыНарушаем все законы,Преступаем все черты.Мы – соблазн неутоленных,Мы – посмешище людей,Искра в пепле оскорбленныхИ потухших алтарей.Мы – над бездною ступени,Дети мрака, солнца ждем,Свет увидим и, как тени,Мы в лучах его умрем.

1894, Pallanza

<p>Поэт</p> Сладок мне венец забвенья темный.Посреди ликующих глупцовЯ иду, отверженный, бездомныйИ бедней последних бедняков.Но душа не хочет примиреньяИ не знает, что такое страх.К людям в ней – великое презренье,И любовь, любовь в моих очах.Я люблю безумную свободу:Выше храмов, тюрем и дворцов,Мчится дух мой к дальнему восходу,В царство ветра, солнца и орлов.А внизу меж тем, как призрак темный,Посреди ликующих глупцовЯ иду, отверженный, бездомныйИ бедней последних бедняков.

1894

<p>Март</p> Больной, усталый лед,Больной и талый снег...И все течет, течет...Как весел вешний бегМогучих мутных вод!И плачет дряхлый снег,И умирает лед.А воздух полон нег,И колокол поет.От стрел весны падетТюрьма свободных рек,Упрямых зим оплот, —Больной и темный лед,Усталый, талый снег...И колокол поет,Что жив мой Бог вовек,Что Смерть сама умрет!

Март 1894

<p>Песня вакханок</p> Певцы любви, певцы печали,Довольно каждую веснуВы с томной негой завывали,Как псы на бледную луну.Эван-Эвоэ! К нам, о младость.Унынье – величайший грех:Один есть подвиг в жизни – радость,Одна есть правда в жизни – смех.Подобно теплой, вешней буре,Мы, беспощадные, летим.Наш вечный смех – как блеск лазури,Мы смехом землю победим.Смирим надменных и премудрых.Скорее – к нам, и, взяв однуИз наших дев змеинокудрых,Покинь и скуку, и жену.Ханжам ревнивым вы не верьтеИ не стыдитесь наготы.Не бойтесь ни любви, ни смерти,Не бойтесь нашей красоты.Эван-Эвоэ! К нам, о младость.Унынье – величайший грех:Один есть подвиг в жизни – радость,Одна есть правда в жизни – смех.Подобны смеху наши стоны.Гряди, всесильный Вакх, дерзай,И все преграды, все законыС невинным смехом нарушай.Мы нектор жизни выпиваемДо дна, как боги в небесах,И смехом смерть мы побеждаемС безумьем Вакховым в сердцах.

3 июля 1894, Ольгино

<p>Лев</p> Как хищный лев, пророк блуждаетИ, вечным голодом томим,Пустыню мира пробуждаетРыканьем царственным своим.Не робкий девственный мечтатель,Он – разрушитель и творец,Он – ненасытный пожирательВсех человеческих сердец.Бегут шакалы и пантеры,Когда услышат львиный рев,Когда он выйдет из пещеры,Могуч и свят, как Божий гнев.И благодатный, и суровый,Среди безжизненных песков,Встречает солнце жизни новойОн на костях своих врагов.

1894

<p>Признание</p> Не утешай, оставь мою печальНетронутой, великой и безгласной,Обоим нам порой свободы жаль,Но цепь любви порвать хотим напрасно.Я чувствую, что так любить нельзя,Как я люблю, что так любить безумно,И страшно мне, как будто смерть, грозя,Над нами веет близко и бесшумно...Но я еще сильней тебя люблю,И бесконечно я тебя жалею, —До ужаса сливаю жизнь мою,Сливаю душу я с душой твоею.И без тебя я не умею жить.Мы отдали друг другу слишком много,И я прошу, как милости у Бога,Чтоб научил Он сердце не любить.Но как порой любовь ни проклинаю —И жизнь, и смерть с тобой я разделю.Не знаешь ты, как я тебя люблю,Быть может, я и сам еще не знаю.Но слов не надо: сердце так полно,Что можем только тихими слезамиМы выплакать, что людям не даноНи рассказать, ни облегчить словами.

6 июля 1894, Ольгино

<p>Титаны</p> <p><emphasis>К мраморам Пергамского жертвенника</emphasis></p> Обида! Обида!Мы – первые боги,Мы – древние детиПраматери Геи, —Великой Земли!Изменою братьев,Богов Олимпийцев,Низринуты в Тартар,Отвыкли от солнца,Оглохли, ослеплиВо мраке подземном,Но все еще помнимИ любим лазурь.Обуглены крылья,И ног змеевидныхРаздавлены кольца,Тройными цепямиОбвиты тела, —Но все еще дышим,И наше дыханьеКолеблет громадуДымящейся Этны,И землю, и небо,И храмы богов.А боги смеются,Высоко над нами,И люди страдают,И время летит.Но здесь мы не дремлем:Мы мщенье готовим,И землю копаем,И гложем, и роемКогтями, зубами,И нет нам покоя,И смерти нам нет.Источим, пророемГлубокие корниХребтов неподвижныхИ вырвемся к солнцу, —И боги воскликнут,Бледнея, как воры:«Титаны! Титаны!»И выронят кубки,И будет ужаснейГромов Олимпийских,И землю разрушитИ Небо – наш смех!

17 июля 1894

<p>Леда</p>
<p>I</p> «Я – Леда, я – белая Леда, я – мать красоты,Я сонные воды люблю и ночные цветы.Каждый вечер, жена соблазненная,Я ложусь у пруда, там, где пахнет водой, —В душной тьме грозовой,Вся преступная, вся обнаженная, —Там, где сырость, и нега, и зной,Там, где пахнет водой и купавами,Влажными, бледными травами,И таинственным илом в пруду, —Там я жду.Вся преступная, вся обнаженная,Изнеможденная,В сырость теплую, в мягкие травы ложусьИ горю, и томлюсь.В душной тьме грозовой,Там, где пахнет водой,Жду – и в страстном бессилии,Я бледнее, прозрачнее сломанной лилии.Там я жду, а в пруду только звезды блестят,И в тиши камыши шелестят, шелестят.
<p>II</p> Вот и крик, и шум пронзительный,Словно плеск могучих рук:Это – Лебедь ослепительный,Белый Лебедь – мой супруг!С грозной нежностью змеиноюОн, обвив меня, ласкалТонкой шеей лебединою, —Влажных губ моих искал,Крылья воду бьют,Грозен темный пруд, —На спине его щетиноюПерья бледные встают, —Так он горд своей победою.Где я, что со мной, – не ведаю;Это – смерть, но не боюсь,Вся бледнея,Страстно млея,Как в ночной грозе лилея,Ласкам бога предаюсь.Где я, что со мной, – не ведаю».Все покрыто тьмой,Только над водой —Белый Лебедь с белой Ледою.
<p>III</p> И вот рождается Елена,С невинной прелестью лица,Но вся – коварство, вся измена,Белее, чем морская пена, —Из лебединого яйца.И слышен вопль Гекубы[26] в ТроеИ Андромахи[27] вечный стон:Сразились боги и герои,И пал священный Илион[28].А ты, Елена, клятвы мираИ долг нарушив, – ты чиста:Тебя прославит песнь Омира[29],Затем, что вся надежда мира —Дочь белой Леды – Красота.

28 июля 1894

<p>Голубое небо</p> Я людям чужд и мало верюЯ добродетели земной:Иною мерой жизнь я мерю,Иной, бесцельной красотой.Я только верю в голубуюНедосягаемую твердь,Всегда единую, простуюИ непонятную, как смерть.Над всем, что любит и страдает,Дрожит, как лист в дыханье бурь,Улыбкой вечною сияетНеумолимая лазурь.О, небо, дай мне быть прекрасным,К земле сходящим с высоты,И лучезарным, и бесстрастным,И всеобъемлющим, как ты.

1894

<p>Пустая чаша</p> Отцы и деды, в играх шумныхВсе истощили вы до дна,Не берегли в пирах безумныхВы драгоценного вина.Но хмель прошел, слепой отвагиПотух огонь, и кубок пуст.И вашим детям каплей влагиНе омочить горящих уст.Последним ароматом чаши, —Лишь тенью тени мы живем,И в страхе думаем о том,Чем будут жить потомки наши.

1 августа 1894

<p>Смех</p> Эту заповедь в сердце своем напиши:Больше Бога, добра и себя самогоЖизнь люби, – выше нет на земле ничего.Смей желать. Если хочешь – иди, согреши,Но да будет бесстрашен, как подвиг, твой грех.В муках радостный смех сохрани до конца:Нет ни в жизни, ни в смерти прекрасней венца,Чем последний, бесстрастный, ликующий смех,Смех детей и богов,Выше зла, выше бурь,Этот смех, как лазурь —Выше всех облаков.Есть одна только вечная заповедь – житьВ красоте, в красоте, несмотря ни на что,Ужас мира поняв, как не понял никто,Беспредельную скорбь беспредельно любить.

1894, Палланца

<p>Леонардо да Винчи</p> О, Винчи, ты во всем – единый:Ты победил старинный плен.Какою мудростью змеинойТвой страшный лик запечатлен!Уже, как мы, разнообразный,Сомненьем дерзким ты велик,Ты в глубочайшие соблазныВсего, что двойственно, проник.И у тебя во мгле иконыС улыбкой Сфинкса смотрят вдальПолуязыческие жены, —И не безгрешна их печаль:Они и девственны и страстны;С прозрачной бледностью чела,Они кощунственно прекрасны:Они познали прелесть Зла.С блестящих плеч упали ризы,По пояс грудь обнажена,И златоокой Мона-ЛизыУсмешка тайною полна.Все дерзновение свободы,Вся мудрость вещая в устах,И то, о чем лепечут водыИ ветер полночи в листах.Пророк, иль демон, иль кудесник,Загадку вечную храня,О, Леонардо, ты – предвестникЕще неведомого дня.Смотрите вы, больные детиБольных и сумрачных веков:Во мраке будущих столетийОн, непонятен и суров, —Ко всем земным страстям бесстрастный,Таким останется навек —Богов презревший, самовластный,Богоподобный человек.

1894, Милан

<p>Скука</p> Страшней, чем горе, эта скука.Где ты, последний терн венца,Освобождающая мукаДавно желанного конца?Приди, открой великолепьеИных миров моих очам:Я сброшу тело, как отрепье,И праху прах мой я отдам.С ее бессмысленным мученьем,С ее томительной игрой,Невыносимым оскорбленьемВся жизнь мне кажется порой.Хочу простить ее, но знаю,Уродства жизни не прощу,И горечь слез моих глотаюИ умираю, и молчу.

Сентябрь 1894

<p>Надежда</p> Надежда милая, нельзя тебя убить!Ты кажешься порой мне страшною химерой,И все-таки я полн беспомощною верой.Несчастная! как я, должна ты лгать, чтоб жить.Ты в рубище зимой встречалась мне пороюНа снежных улицах, в мерцанье фонаря;Как изгнанная дочь великого царя,С очами гордыми, с протянутой рукою.И каждый раз, глупец, я брал тебя домой,И посиневшие от холода, в тревоге,Отогревал в руках твои босые ноги;И рад был, что ты вновь смеешься надо мной.На золотых кудрях еще снежинки тают,Но мой очаг горит, наполнен мой бокал...Мне кажется, что я давно тебя искал...И легкою чредой мгновенья улетают.Я знаю, что меня ты к бездне приведешь,Но сердцу надо быть счастливым хоть ошибкой,Я знаю, что ты – смерть, я знаю, что ты – ложь,И все-таки тебя я слушаю с улыбкой.Уйди, оставь меня! Что значит эта власть?Но нет, ты не уйдешь – до вечного порога.Я проклинал любовь, и проклинал я Бога,А не могу тебя, безумную, проклясть.

25 сентября 1894

<p>Сталь</p> Гляжу с улыбкой на обломокМогучей стали, – и меняБыть сильным учишь ты, потомокВоды, железа и огня!Твоя краса – необычайна,О, темно-голубая сталь...Твоя мерцающая тайнаОтрадна сердцу, как печаль.А между тем твое сияньеНежней, чем в поле вешний цвет:На нем и детских уст дыханьеОставить может легкий след.О, сердце! стали будь подобно —Нежней цветов и тверже скал, —Восстань на силу черни злобной,Прими таинственный закал!Не бойся ни врага, ни друга,Ни мертвой скуки, ни борьбы,Неуязвимо и упругоПод страшным молотом Судьбы.Дерзай же, полное отваги,Живую двойственность храня,Бесстрастный, мудрый холод влагиИ пыл мятежного огня.

28 сентября 1894

<p>Ноябрь</p> Бледный месяц – на ущербе.Воздух – звонок, мертв и чист.И на голой, зябкой вербеШелестит увядший лист.Замерзает, тяжелеетВ бездне тихого пруда,И чернеет и густеетНеподвижная вода.Бледный месяц на ущербеУмирающий лежит,И на голой черной вербеЛуч холодный не дрожит.Блещет небо, догорая,Как волшебная земля,Как потерянного раяНедоступные поля.

24 ноября 1894

<p>Осенью в Летнем саду</p> В аллее нежной и туманной,Шурша осеннею листвой,Дитя букет сбирает странный,С улыбкой жизни молодой...Все ближе тень октябрьской ночи,Все ярче мертвенный букет.Но радует живые очиУвядших листьев пышный цвет...Чем бледный вечер неутешней,Тем смех ребенка веселей,Подобный пенью птицы вешнейВ холодном сумраке аллей.Находит в увяданье сладостьЕго блаженная пора:Ему паденье листьев – радость,Ему и смерть еще – игра!..

1894

<p>На озере Комо</p> Кому страдание знакомо,Того ты сладко усыпишь,Тому понятна будет, Комо,Твоя безветренная тишь.И по воде, из церкви дальней,В селенье бедных рыбаков,

«Ave Маria» – стон печальный,

Вечерний звон колоколов...Здесь горы в зелени пушистойУютно заслонили даль,Чтобы волной своей тенистойТы убаюкало печаль.И обещанье так прекрасно,Так мил обманчивый привет,Что вот опять я жду напрасно,Чего, я знаю, в мире нет.

1894

<p>Средиземное море</p> Я уйду из глубоких аллейИ от виллы, где дышит в тени колоннадыДух Эллады,От счастливых людей,Прочь от жизни усталой,Я уйду в эти скалы,Где лишь мох, солнцем выжженный, чахнет,Где свободнее ветра порыв и сильнейМеж изглоданных влагой, колючих камнейМоре солью и свежестью пахнет.Наша радость и горе,Все, что стоит любить, все, чем можно страдатьИ что люди словами умеют сказать, —Пред тобою ничтожно, о море!Забываю друзей и прощаю врагу,И полно мое сердце такого бесстрастья,Что любить на земле никого не могу,И не страшно мне смерти, не надо мне счастья.

Между 1891 и 1895

<p>Шум волн</p> Скажите мне, за что люблю, о волны,Ваш сладостный и непонятный шум,Когда всю ночь ему внимаю, полныйТаинственных и несказанных дум.Изменчивы, как я, и неизменны,Вы боретесь, и нет вам тишины,И все-таки вы праздны и блаженны,И олимпийской резвостью полны.И страстного вы учите бесстрастью,Не верить злу людскому и добру,Быть радостным и не стремиться к счастью,И жизнь любить как вечную игру.И мудрости вы учите свободной:Все пением и смехом побеждать,Чтоб в красоте великой и холоднойБесцельно жить, бесцельно умирать.Ваш вольный шум – для сердца укоризна.Мой дух влечет к вам древняя любовь:Не прах земли, а вы – моя отчизна,То, чем я был и чем я буду вновь.

Апрель 1895, Ницца

<p>Ласточки</p> Вечером нежным, как твой поцелуй,Полным то теплых, то свежих изменчивых струй,Милые ласточки вьются.Неподвижный камыш чуть заденут крыломИ стремглав унесутся,Тонут с криками в небе родном,Словно с дерзостным хохотом.Нет им дела до туч,Что ползут, застилая испуганный луч,С медленным грохотом.Милые ласточки, вас я люблю.Может быть, жизнь я бы отдал мою,Бедную гордую душу мою,Только б иметь ваши крыльяИ без усильяВ небе, как вы, потонуть.Но надо мной вы смеетесь, играетеИ подставляетеАлому вечеру белую грудь.Жизни меня научите веселой:Видите, как по земле я влачусь,Скорбный, больной и тяжелый, —Так я и в темную землю вернусь.О, научите меняЖизни крылатой, жизни веселой,Петь научите меня,Славить рождение дня,Славить и бурю, идущую с медленным грохотом,Петь и летать,Все побеждатьДерзостным хохотом!

<1895>

<p>Не надо звуков</p> Дух Божий веет над землею.Безмолвен пруд, недвижим лес.Учись блаженному покоюУ вечереющих небес.Не надо звуков: тише, тише!У лучезарных облаковУчись тому теперь, что вышеЗемных желаний, дел и слов.

23 июня 1895

<p>Слепая</p> Боюсь, боюсь тебя, слепаяС очами белыми, о дочьПроклятой совести, нагаяИ нестыдящаяся Ночь!Покрова нет и нет обмана.И после всех дневных обидЗари мучительной горитНезаживающая рана.

1895

<p>Нирвана</p> И вновь, как в первый день созданья,Лазурь небесная тиха,Как будто в мире нет страданья,Как будто в сердце нет греха.Не надо мне любви и славы:В молчанье утренних полейДышу, как дышат эти травы...Ни прошлых, ни грядущих днейЯ не хочу пытать и числить,Я только чувствую опять,Какое счастие – не мыслить,Какая нега – не желать!

Июль 1895

<p>Темный ангел</p> О, темный ангел одиночества,Ты веешь вновьИ шепчешь вновь свои пророчества:«Не верь в любовь.Узнал ли голос мой таинственный?О милый мой,Я – ангел детства, друг единственный,Всегда – с тобой.Мой взор глубок, хотя не радостен,Но не горюй:Он будет холоден и сладостен,Мой поцелуй.Он веет вечною разлукою, —И в тишинеТебя, как мать, я убаюкаю:Ко мне, ко мне!»И совершаются пророчества:Темно вокруг.О, страшный ангел одиночества,Последний друг,Полны могильной безмятежностьюТвои шаги.Кого люблю с бессмертной нежностью,И те – враги!

19 августа 1895, Рощино

<p>Проклятие любви</p> С усильем тяжким и бесплоднымЯ цепь любви хочу разбить.О, если б вновь мне быть свободным,О, если б мог я не любить!Душа полна стыда и страха,Влачится в прахе и крови,Очисти душу мне от праха,Избавь, о Боже, от любви!Ужель непобедима жалость?Напрасно Бога я молю:Все безнадежнее усталость,Все бесконечнее люблю.И нет свободы, нет прощенья.Мы все рабами рождены,Мы все на смерть, и на мученья,И на любовь обречены.

1895

<p>Две песни шута</p>
<p>I</p> Если б капля водянаяДумала, как ты,В час урочный упадаяС неба на цветы,И она бы говорила:«Не бессмысленная силаУправляет мной.По моей свободной волеЯ на жаждущее полеУпаду росой!»Но ничто во всей природеНе мечтает о свободе,И судьбе слепойВсе покорно – влага, пламень,Птицы, звери, мертвый камень;Только весь свой векО неведомом тоскуетИ на рабство негодуетГордый человек.Но, увы! лишь те блаженны,Сердцем чисты те,Кто беспечны и смиренныВ детской простоте.Нас, глупцов, природа любит,И ласкает, и голубит,Мы без дум живем,Без борьбы, послушны року,Вниз по вечному потоку,Как цветы, плывем.
<p>II</p> То не в поле головки сбивает дитяС одуванчиков белых, играя:То короны и митры сметает, шутя,Всемогущая Смерть, пролетая.Смерть приходит к шуту: «Собирайся, Дурак,Я возьму и тебя в мою ношу,И к венцам и тиарам твой пестрый колпакВ мою общую сумку я брошу».Но, как векша, горбун ей на плечи вскочилИ колотит он Смерть погремушкой,По костлявому черепу бьет, что есть сил,И смеется над бедной старушкой.Стонет жалобно Смерть: «Ой, голубчик, постой!»Но герой наш уняться не хочет;Как солдат в барабан, бьет он в череп пустой,И кричит, и безумно хохочет:«Не хочу умирать, не боюсь я тебя!Жизнь, и солнце, и смех всей душою любя,Буду жить-поживать, припевая:Гром побед отзвучит, красота отцветет,Но Дурак никогда и нигде не умрет, —Но бессмертна лишь глупость людская!»
<p>Из «Собрания стихов» (1904), «Собрания стихов» (1910) и «Полного Собрания Сочинений» (1912)</p>
<p>«Так жизнь ничтожеством страшна...»</p> Так жизнь ничтожеством страшна,И даже не борьбой, не мукой,А только бесконечной скукойИ тихим ужасом полна,Что кажется – я не живу,И сердце перестало биться,И это только наявуМне все одно и то же снится.И если там, где буду я,Господь меня, как здесь, накажет —То будет смерть, как жизнь моя,И смерть мне нового не скажет.

3 июля 1900

<p>Двойная бездна</p> Не плачь о неземной отчизнеИ помни, – более того,Что есть в твоей мгновенной жизни,Не будет в смерти ничего.И жизнь, как смерть, необычайна...Есть в мире здешнем – мир иной.Есть ужас тот же, та же тайна —И в свете дня, как в тьме ночной.И смерть и жизнь – родные бездны:Они подобны и равны,Друг другу чужды и любезны,Одна в другой отражены.Одна другую углубляет,Как зеркало, а человекИх съединяет, разделяетСвоею волею навек.И зло, и благо, – тайна гробаИ тайна жизни – два пути —Ведут к единой цели оба.И все равно, куда идти.Будь мудр, – иного нет исхода.Кто цепь последнюю расторг,Тот знает, что в цепях свободаИ что в мучении – восторг.Ты сам – свой Бог, ты сам свой ближний,О, будь же собственным Творцом,Будь бездной верхней, бездной нижней,Своим началом и концом.

Между 1895 и 1899

<p>«О, если бы душа полна была любовью...»</p> О, если бы душа полна была любовью,Как Бог мой на кресте – я умер бы любя.Но ближних не люблю, как не люблю себя,И все-таки порой исходит сердце кровью.О, мой Отец, о, мой Господь,Жалею всех живых в их слабости и силе,В блаженстве и скорбях, в рожденье и могиле.Жалею всякую страдающую плоть.И кажется порой – у всех одна душа,Она зовет Тебя, зовет и умирает,И бредит в шелесте ночного камыша,В глазах больных детей, в огнях зарниц сияет.Душа моя и Ты – с Тобою мы одни,И смертною тоской и ужасом объятый,Как некогда с креста Твой Первенец Распятый,Мир вопиет: Ламма! Ламма! Савахфани[30].Душа моя и Ты – с Тобой одни мы оба,Всегда лицом к лицу, о, мой последний Враг.К Тебе мой каждый вздох, к Тебе мой каждый шагВ мгновенном блеске дня и в вечной тайне гроба.И в буйном ропоте Тебя за жизнь кляня,Я все же знаю: Ты и Я – одно и то же,И вопию к Тебе, как сын твой: Боже, Боже,За что оставил Ты меня?

Между 1895 и 1899

<p>Детское сердце</p> Я помню, как в детстве нежданную сладостьЯ в горечи слез находил иногда,И странную негу, и новую радость —В мученье последних обид и стыда.В постели я плакал, припав к изголовью;И было прощением сердце полно,Но все ж не людей, – бесконечной любовьюЯ Бога любил и себя, как одно.И словно незримый слетал утешитель,И с ласкою тихой склонялся ко мне;Не знал я, то мать или ангел-хранитель,Ему я, как ей, улыбался во сне.В последней обиде, в предсмертной пустыне,Когда и в тебе изменяет мне всё,Не ту же ли сладость находит и нынеПокорное, детское сердце мое?Безумье иль мудрость, – не знаю, но чаще,Все чаще той сладостью сердце полно,И так, – что чем сердцу больнее, тем слаще,И Бога люблю и себя, как одно.

16 августа 1900

<p>Трубный глас</p> Под землею слышен ропот,Тихий шелест, шорох, шепот.Слышен в небе трубный глас:– Брат, вставай же, будят нас.– Нет, темно еще повсюду,Спать хочу и спать я буду,Не мешай же мне, молчи,В стену гроба не стучи.– Не заснешь теперь, уж поздно.Зов раздался слишком грозно,И встают вблизи, вдали,Из разверзшейся земли,Как из матерней утробы,Мертвецы, покинув гробы.– Не могу и не хочу,Я закрыл глаза, молчу,Не поверю я обману,Я не встану, я не встану.Брат, мне стыдно – весь я пыль,Пыль и тлен, и смрад, и гниль.– Брат, мы Бога не обманем,Все проснемся, все мы встанем,Все пойдем на Страшный суд.Вот престол уже несут.Херувимы, серафимы.Вот наш царь дориносимый[31].О, вставай же, – рад не рад,Все равно ты встанешь, брат.

27 мая 1901

<p>Молитва о крыльях</p> Ниц простертые, унылые,Безнадежные, бескрылые,В покаянии, в слезах, —Мы лежим во прахе прах,Мы не смеем, не желаем,И не верим, и не знаем,И не любим ничего.Боже, дай нам избавленья,Дай свободы и стремленья,Дай веселья Твоего.О, спаси нас от бессилья,Дай нам крылья, дай нам крылья,Крылья духа Твоего!

<1902>

<p>Веселые думы</p> Без веры давно, без надежд, без любви,О странно веселые думы мои!Во мраке и сырости старых садов —Унылая яркость последних цветов.

1900

<p>Возвращение</p> Глядим, глядим все в ту же сторону,За мшистый дол, за топкий лес,Вослед прокаркавшему ворону,На край темнеющих небес.Давно ли ты, громада коснаяВ освобождающей войне,Как Божья туча громоносная,Вставала в буре и в огне?О, Русь! И вот опять закована,И безглагольна, и пуста,Какой ты чарой зачарована,Каким проклятьем проклята?А все ж тоска неодолимаяК тебе влечет: прими, прости.Не ты ль одна у нас, родимая,Нам больше некуда идти.Так, во грехе тобой зачатые,Должны с тобою погибатьМы, дети, матерью проклятыеИ проклинающие мать.

28/15 сентября 1909, Веймар

<p>Старинные октавы Octaves du passé</p>
<p>Песнь первая</p>
<p>I</p> Хотел бы я начать без предисловья,Но критики на поле брани ждут,Как вороны, добычи для злословья,Слетаются на каждый новый трудИ каркают. Пошли им Бог здоровья.Я их люблю, хотя в их толк и судНе верю: все им только брани повод...Пусть вьется над Пегасом жадный овод.
<p>II</p> Обол – Харону[32]: сразу дань плачуВрагам моим. В отваге безрассуднойПисать роман октавами хочу.От стройности, от музыки их чуднойЯ без ума; поэму заключуВ стесненные границы меры трудной.Попробуем, – хоть вольный наш языкК тройным цепям октавы не привык.
<p>III</p> Чем цель трудней – тем больше нам отрады:Коль женщина сама желает пасть,Победе слишком легкой мы не рады.Зато над сердцем непокорным власть,Сопротивленье, холод и преградыРождают в нас мучительную страсть:Так не для всех доступна, величава,Подобно гордой женщине, – октава.
<p>IV</p> Уж я давно мечтал о ней: резецВаятеля пленяет мрамор твердый.Поборемся же с рифмой, наконец,Чтоб победить язык простой и гордый.Твою печаль баюкают, певец,Тройных созвучий полные аккорды,И мысль они, как волны, вдаль несут,Одна другой, звуча, передают.
<p>V</p> Но чтобы труд был легок и приятен,Я должен знать, что есть в толпе людейДуша, которой близок и понятенЯ с Музою отвергнутой моей.Да будет же союз наш благодатен,Читатель мой: для двух иль трех друзейБесхитростный дневник пишу, не повесть.Зову на суд я жизнь мою и совесть.
<p>VI</p> И не боюсь оружье дать врагу:Не все ли мы у смерти, – у преддверьяВерховного Суда? – я не солгу,В словах моих не будет лицемерья:Что видел я, что знаю, как могу,Без гордости, стыда иль недоверья,Тому, кто хочет слышать, расскажу, —Живым – живое сердце обнажу.
<p>VII</p> Тревоги страстной, бурной и весеннейЯ не люблю: душа моя полнаИ ясностью, и тишиной осенней...И, вечная, святая тишина:Час от часу светлей и вдохновеннейМне прошлой темной жизни глубина:Там, в сумерках, горит воспоминанье,Как тихое, вечернее сиянье.
<p>VIII</p> От шума дня, от клеветы людской,От глупых ссор полемики журнальнойЯ уношусь к младенчеству душой —Туда, туда, к заре первоначальной.Уж кроткая Богиня надо мнойПоникла вновь с улыбкою печальной,И я, как в небо, в очи ей смотрю,О чистых днях, о детстве говорю.
<p>IX</p> От Невского с его толпою чиннойЯ ухожу к Неве, прозрачным льдомОкованной: люблю гранит пустынныйИ Летний сад в безмолвии ночном.Мне памятен печальный и старинный,Там, рядом с мостом, двухэтажный дом:Во дни Петра вельможею построен,Он – неуклюж, и мрачен, и спокоен.
<p>X</p> Свидетель грустный юных лет моих,Вдали от жизни, суеты и громаСтоличного, по-прежнему он тих.Там сердцу мелочь каждая знакома:Узор обоев в комнатах больших,Подъезд стеклянный, двор и окна дома.Не радостный, но милый мне приют,Где бледные видения встают.
<p>XI</p> Забытые молитвы, сказки няниС улыбкою твержу я наизусть,Родные лица вижу, как в тумане...Там, в детстве счастья было мало, – пусть!Как сумрак лунный, даль воспоминанийВ поэзию, в пленительную грустьВсе обращает – радость и мученье:В душе моей – великое прощенье.
<p>XII</p> Чиновником усердным был отец,В делах, в бумагах канцелярских меруЗемных трудов свершил и наконец,Чрез все ступени, трудную карьеруПройдя, упорной воли образец,Был опытен, знал жизнь, людей и веру,Ничем не сокрушимую, питалВ практический суровый идеал.
<p>XIII</p> Любил семью, – для нас он жил на свете;Был сердцем добр, но деловит и строг.Когда порой к нему являлись дети,Он с ними быть как с равными не мог.Я помню дым сигары в кабинете,Прикосновенье желтых бритых щек,Холодный поцелуй, – вся нежность наша —В словах «bonjour» иль «bonne nuit[33], папаша».
<p>XIV</p> И скукою томительной царилВ семье казенный дух, порядок вечный.Он все копил, он все для нас копил,Но наших игр и болтовни беспечной,И хохота, и шума не любил,Подозревая в нежности сердечнойЛишь баловства избыток иль причуд,Смотря на жизнь, как на печальный труд.
<p>ХV</p> Не тратилось на нас копейки лишней.Коль дети мимо кабинета шли,Как можно незаметней и неслышнейСтарались проскользнуть; от всех вдали,Хранимые лишь волею Всевышней,Мы в куче десять человек росли,Покинутые немке и природе,Как овощи в забытом огороде.
<p>XVI</p> Володя, Саша, Надя... без конца, —И в этом мертвом доме мы друг другаЛюбили мало; чтоб звонком отцаНе потревожить, так же как прислуга,Мы приходили с черного крыльца.А между тем, не ведая досуга,Здоровья не щадя, отец служилИ все копил, он все для нас копил.
<p>XVII</p> Под бременем запасов гнулись полкиВ березовых шкапах – меха, фарфор,Белье, игрушки, лакомства для елки.Зайдешь, бывало, в пыльный коридор,Во внутренность шкапов глядишь сквозь щелки,И то, чего не видишь, манит взор,И чувствуешь в восторге молчаливом,То миндалем пахнет, то черносливом.
<p>ХVIII</p> Я с ключницей всегда ходить был радВ таинственный подвал, где кладовая.Здесь тоже длинные шкапы стоят;На мрачных сводах – плесень вековая,Мешков с картофелем и банок ряд...Трещит тихонько свечка, догорая,И мышь из-под огромного куляНа нас глядит, усами шевеля.
<p>XIX</p> И только раз в году на именинахВся роскошь вдруг являлась на столе.Сидели дамы в пышных кринолинахИ старички – ряд лиц, как в полумглеНа старомодных, выцветших картинах...И в мараскинном трепетном желеСвеча, приятным пламенем краснея,Мерцала – тонких поваров затея.
<p>ХХ</p> Но важный вид гостей пугал меня...Холодных блюд – остатков имениннойТрапезы нам хватало на три дня.Все приходило вновь в порядок чинный:Сестра сидела, скучный вид храня,С учительницей музыки в гостиной, —Навстречу ранним пасмурным лучамБыл слышен звук однообразных гамм.
<p>XXI</p> Унылый знак привычек экономных, —Торжественная мебель – вся в чехлах.Но чудилась мне тайна в нишах темных,В двух гипсовых амурах, в зеркалах,В чуланах низких, в комнатах огромных, —Все навевало непонятный страх;И скучную казенную квартируУподоблял я сказочному миру.
<p>XXII</p> Мне жития угодников святыхРассказывала няня, как с бесамиОни боролись в пустынях глухих.Почтенная старушка в бедном хламеМеж душегреек в сундуках своихХранила четки, ладонку с мощамиИ крестика Афонского янтарь.Я узнавал, как люди жили встарь;
<p>XXIII</p> Как некое заклятие трикратыМонах над черным камнем произнесИ в воздухе рассыпался проклятый,Подобно стае воронов, утес;Я слушал няню, трепетом объятыйИ любопытством, полный чудных грез,От ужаса я «Отче наш» в кроваткеТвердил всю ночь в мерцании лампадки.
<p>ХХIV</p> Познал я негу безотчетных грез,Познал я грусть, – чуть вышел из пеленок.Рождало все мучительный вопросВ душе моей; запуганный ребенок,Всегда один, в холодном доме росЯ без любви, угрюмый, как волчонок,Боясь лица и голоса людей,Дичился братьев, бегал от гостей
<p>ХХV</p> И ждал чудес в тревоге непрестанной:Порой не мог заснуть и весь дрожал,Все кто-то длинный, длинный и туманный,Чернее мрака в комнате стоял...Мне ужас веял в душу несказанный,И громко звал я няню и кричал.И старшие, вокруг моей постели,То на меня сердились, то жалели.
<p>XXVI</p> И лакомств мне давала мать, отецШутил; его насмешливые речиЯ слушал молча, бледный, как мертвец.И приносили в спальню лампы, свечи:«Вон там, в углу... смотрите!..» – Наконец

Он исчезал; но жду я новой встречи

С Неведомым и знаю, что опятьЕго пред смертью должен увидать.
<p>XXVII</p> С тех пор доныне в бурях и в покое,Бегу ли я в толпу или под сеньДубрав пустынных, – чую роковоеВсегда, везде, – и в самый светлый день.То древнее, безумное, ночноеПрисутствует в душе моей, как тень,Как ужаса непобедимый трепет,Как вещей Парки неотвязный лепет.
<p>ХХVIII</p> Но, на прогулку с нянею спеша,В знакомой лавке у Цепного мостаЯ покупал себе на два грошаКоврижки белой, твердой, как береста,И, утреннею свежестью дыша,Опять на мир смотрел легко и просто;И для меня был счастия венецМалиновый прозрачный леденец.
<p>XXIX</p> В суровом доме, мрачном, как могила,Во мне лишь ты, родимая, спаслаЖивую душу, и святая силаТвоей любви от холода и зла,От гибели ребенка защитила;Ты ангелом-хранителем была,Многострадальной нежностью твоеюМне все дано, что в жизни я имею.
<p>ХХХ</p> Отец сердился, вредным баловствомСчитал любовь; бывало, ты украдкойМеня спешила осенить крестом,Склонясь в лампадном свете над кроваткой,И засыпал я безмятежным сномПри шепоте твоей молитвы сладкой,Но чувствовал сквозь поцелуй любвиЯ жалобы безмолвные твои.
<p>ХХХI</p> Однажды денег взяв Бог весть откуда,Она тайком осмелилась купитьИгрушку мне, чудесного верблюда;Отец увидел, стал ее бранить.Внутри была бисквитов сладких груда:И жадности не мог я победить, —За мать страдая, молча, – как убитый, —Я с горькими слезами ел бисквиты.
<p>ХХХII</p> Когда на службе был отец с утра,Мать в кабинет за стол меня пускала.Я помню дел казенных нумера,Сургуч, портрет старинный генерала,Из хризолита ручку для пера,Из камня цвета млечного опалаКоробочку для марок, нож, бювар,Карандаши и ящик для сигар:
<p>XXXIII</p> Предметы жадных, робких наслаждений!..Но как-то раз я рукавом свалилЧернильницу с головкою оленьей:Ни жив ни мертв, смотрю, как потопил(Что мне казалось верхом преступлений)Зеленое сукно поток чернил.Вдруг – голоса, шаги отца в передней;Вот, думаю, пришел мой час последний.
<p>XXXIV</p> Я убежал, чтоб грозного лицаНе увидать; и начались упреки,Неумолимый гневный крик отца,На трату денег вечные намеки,И оправданья мамы без конца.Я понимал, что грубы и жестокиЕго слова, и слышал я мольбы,Усилия беспомощной борьбы...
<p>XXXV</p> В них – долгих лет покорная усталость —Хотя бы мог я розог ожидать, —Лишь простоял в углу за эту шалость:Спасла меня заступничеством мать.Я чувствовал мучительную жалость,Семейных драм не в силах угадать, —За маму, тихий и покорный с виду,Я затаил в душе моей обиду.
<p>XXXVI</p> И с нею вместе я жалел себя:Под одеялом спрятавшись в кроватке,Молился я, родная, за тебя,Твой поцелуй в бреду и лихорадке,Твое дыханье чувствовал, любя:Так жгучие те слезы были сладки,Что, все прощая, думал об отцеЯ с радостной улыбкой на лице.
<p>XXXVII</p> Он не чины, не ордена, не лентыНаградою трудов своих считал:В невидимо растущие проценты,В незыблемый и вечный капитал,В святыню денежных бумаг и ренты,Как в добродетель, веру он питал,Хотя и не был скуп, но слишком долгоДля денег портил жизнь из чувства долга.
<p>XXXVIII</p> Чиновник с детства до седых волос,Житейский ум, суровый и негибкий,Не думая о счастье, молча несОн бремя скучной жизни без улыбки,Без малодушья, ропота и слез,Не ведая ни страсти, ни ошибки.И добродетельная жизнь была —Как в серых мутных окнах – дождь и мгла.
<p>XXXIX</p> Кругом в семье царила безмятежность:Детей обилье – Божья благодать, —Приличная супружеская нежность.За нас отец готов был жизнь отдать...Но, вечных мук предвидя неизбежность,Уже давно им покорилась мать:В хозяйстве, в кухне, в детской мелочамиЕе он мучил целыми годами.
<p>XL</p> Без горечи не проходило дня.Но с мужеством отчаянья, ревниво,Последний в жизни уголок храня,То хитростью, то лаской боязливой,Она с отцом боролась за меня.Он уступал с враждою молчаливой,Но дружба наша крепла, и вдвоемМы жили в тихом уголке своем.
<p>XLI</p> С ним долгий путь она прошла недаром:Я помню мамы вечную мигрень,В лице уже больном, хотя не старом,Унылую, страдальческую тень...Я целовал ей руки с детским жаром, —Духи я помню, – белую сирень...И пальцы были тонким цветом кожиНа руки девственных Мадонн похожи...
<p>XLII</p> О, только бы опять увидеть васИ после долгих, долгих дней разлукиПоцеловать еще единый раз,Давно в могиле сложенные руки!Когда придет и мой последний час, —Ужели там, где нет ни зла, ни муки, —Ужель напрасно я, горюя, жду, —Что к вам опять устами припаду?
<p>XLIII</p> Отец по службе ездил за границу,На попеченье старой немки домС детьми покинув; и старушка в НиццуПисала аккуратно обо всем.Порой от мамы нежную страницуС отцовским кратким деловым письмомИ с ящиком конфет мы получали,И забывал я о моей печали.
<p>XLIV</p> Бывало, с горстью лакомых конфет,С растрепанным арабских сказок томомСадился я туда, где ярче светЗнакомой лампы на столе знакомом,И большего, казалось, счастья нет,Чем шоколад с благоуханным ромом.Был сумерек уютный тихий час;В стекле шумел голубоватый газ.
<p>XLV</p> Я до сих пор люблю, Шехеразада,Твоих султанов, евнухов и жен,Скитаньями волшебными СиндбадаИ лампой Алладиновой пленен.Порой – увы! – среди чудес БагдадаЯ, лакомством и книгой увлечен,Мать забывал, как забывают дети, —Как будто не было ее на свете,
<p>XLVI</p> И только в горе вспоминал опять.Из Ревеля почтенная старушкаУмела так хозяйством управлять,Чтоб лишняя не тратилась полушка:Случится ль детям что-нибудь сломать,В буфете ль чая пропадет осьмушка, —Она весь дом бранила без конца,Предвидя строгий выговор отца.
<p>XLVII</p> Я помню туфли, темные капоты,Седые букли, круглые очки,Чепец, морщины, полные заботы,И ночью трепет старческой руки,Когда она записывала счетыИ все твердила: «Рубль за башмаки...Картофель десять, масло три копейки...»И цифру к цифре ставила в линейки.
<p>XLVIII</p> Старушки тень я видел на стенеОгромную, поднять не смея взгляда:И магией порой казались мнеВсе эти банки, шпильки и помада,Щипцы на свечке в трепетном огне, —От них знакомый едкий запах чада:Она седую жиденькую прядьПривыкла на ночь в букли завивать.
<p>XLIX</p> До старости была она кокеткой:И, сморщившись давно и пожелтев, —Хотя у нас бывали гости редко, —С лукавством трогательным старых девШиньон свой древний, с новой черной сеткой,На голову дрожащую надев,Еще пришпилит красненькую ленту,И как бедняжка рада комплименту!
<p>L</p> Душа моя печальна и светла,И жалко мне моей старушки дряхлой.Священна жизнь, хотя бы то былаНевидимая жизнь былинки чахлой.Мы любим, славя громкие дела,Чтоб от людей великих кровью пахло, —Но подвиг есть и в серых скучных днях,В невидимых презренных мелочах.
<p>LI</p> Старушки взгляд всегда был жив и зорок:К нам девушкой молоденькой вошлаИ поседела, сгорбилась, лет сорокС детьми возилась, жизнь им отдала.Ей каждый грош чужой был свят и дорог...Амалии Христьяновне – хвала:Она свершила подвиг без награды,Как мало в жизни было ей отрады!
<p>LII</p> Как много скуки, горестных минут,Людских обид, и холода, и злости!И вот она забыта, и гниютВ неведомой могиле на погосте,Найдя последний отдых и приют,Измученные старческие кости...Как по земле – теней людских тьмы тем, —И ты пришла, – Бог весть куда, зачем...
<p>LIII</p> Увы, что значит эта жизнь? Над нею,Как над загадкой темною, стою,Мучительный, чем над судьбой твоею,Герой бессмертный, – душу предаюВопросам горьким, отвечать не смею...Неведомых героев я пою.Простых людей, о, Муза, помоги мнеВосславить миру в сладкозвучном гимне.
<p>LIV</p> Да будут же стихи мои полныГармонией спокойной и унылой.Ничтожество могильной тишиныМгновенный шум великих дел покрыло:Последний будет первым, – все равны.Как то поют, что в древнем Риме было, —В торжественных октавах я поюАмалию Христьяновну мою.
<p>LV</p> Старушка Эмма у нее гостилаВ очках и тоже в буклях, как сестра.Я помню всех, кого взяла могила,Как будто видел лица их вчера.Амалия Христьяновна любила,С ней наслаждаясь кофием с утраИ ревельскими кильками в жестянках, —Посплетничать о кухне и служанках.
<p>LVI</p> Был муж ее предобрый старичокВ ермолке, с трубкой; кофту, вместо шубы,Он надевал и длинный сюртучок,С улыбкой детской морщил рот беззубый.Пусть мелочи ненужных этих строкОсудит век наш деловой и грубый, —Но я люблю на прозе давних летПоэзии вечерний полусвет...
<p>LVII</p> На Островах мы лето проводили:Вокруг дворца я помню древний сад,Куда гулять мы с нянею ходили, —Оранжереи, клумбы и фасадДух флигелей в казенном важном стиле,Дорических колонн высокий ряд,Террасу, двор и палисадник тощий,И жидкие елагинские рощи.
<p>LVIII</p> Там детскую почувствовал любовьЯ к нашей бедной северной природе.Я с прошлогодней ласточкою вновьЗдоровался и бегал на свободе,И с радостным волнением морковьИ огурцы сажал на огороде,Ходил с тяжелой лейкою на пруд:Блаженством новым мне казался труд.
<p>LIX</p> В двух грядках все работы земледельяЯ находил, про целый мир забыв...О, где же ты, безумного весельяДавно уже неведомый порыв,И суета, и хохот новоселья.«Milch trinken, Kinder!»[34], – форточку открыв,За шалость детям погрозив сначала,Амалия Христьяновна кричала.
<p>LX</p> И ласточек, летевших через двор,Был вешний крик пронзителен и молод...Я помню первый чай на даче, сорРаскупоренных ящиков и холодСквозного ветра, длинный коридорИ после игр счастливый, детский голод,И теплый хлеб с холодным молокомВ зеленых чашках с тонким ободком —
<p>LXI</p> Позолоченным: их любили дети, —Особенная прелесть в них была.В сосновом, пахнущем смолой, буфетеСтоял сервиз для дачного стола.С тех пор забыл я многое на свете —Любовь, обиды, важные дела,Но, кажется, до смерти помнить будуТу милую зеленую посуду.
<p>LXII</p> И связан с ней был чудный летний сон,Всегда один и тот же, мимолетней,Чем облачные тени, озаренТаинственным лучом, – и беззаботнейЯ ничего не знаю: дальний звон,Как будто тихий благовест субботний...Большая комната, – где солнца нет,Но внутренний прозрачно-мягкий свет...
<p>LXIII</p> Гляжу на свет, не удивляясь чуду,И не могу насытить жадный взор...На длинных полках вижу я посуду, —Пронизанный сиянием фарфор,И золотой, и разноцветный, всюду —На чашках белых тоненьких – узор...Я – как в раю, – такая в сердце сладостьИ чистота, и неземная радость.
<p>LXIV</p> Той радостью душа еще полна,Когда проснусь, бывало: я беспеченИ тих весь день под обаяньем сна.Хотя для сердца памятен и вечен,Как молодость, как первая весна, —О, милый сон, ты был недолговеченИ в темные порочные годаУже не повторялся никогда.
<p>LХV</p> Я полюбил Эмара, Жюля Верна,И Робинзон в те дни был мой кумир.Я темными колодцами – безмернаИх глубина – сходил в подземный мир,И быстрота была неимоверна,Когда помчался в бомбе чрез эфирЯ на луну; мечтой любимой сталиМне корабли подводные из стали.
<p>LXVI</p> Я находил в елагинских поляхПустынные и дикие Пампасы;Блуждал – в приюте воробьев – в кустахЧеремухи, как Немо, ГаттерасыИль Робинзоны в девственных лесах.Я ждал порой меж тощих пальм террасыСреди безумных и блаженных игр,Что промелькнет гиппопотам иль тигр.
<p>LXVII</p> Я не забуду в темном переплетеРазорванных библиотечных книг.Фантазия в младенческом полетеНе ведала покоя ни на миг:Я жил в волненье вечном и заботе, —Мне в каждой яме чудился тайникИ ход подземный в глубине сарая.Как я мечтал, дрожа и замирая,
<p>LXVIII</p> Как жаждал я открытья новых стран!Готов принять был дачников семейныхЗа краснокожих, пруд – за океан,И часто, полный грез благоговейных,Заглядывал в таинственный чуланС осколками горшков оранжерейных,И, на чердак зайдя иль сеновал,Америку, казалось, открывал.
<p>LXIX</p> Я с братьями ходить любил по крыше,Чтоб сапогами не греметь, – в чулках.Я в ужасе просил их: «Тише, тише, —Амалия Христьяновна!..» В ушахБыл ветра свист, и мне хотелось выше.У спутников на лицах видел страх, —Но сам душою, страху недоступной,Я наслаждался волею преступной.
<p>LXX</p> За погребом был гладкий, как стекло,И сонный пруд; на нем плескались утки;Плакучей ивы старое дупло,Где свесились корнями незабудки,Потопленное, мохом обросло;Играют в тине желтые малютки —Семья утят, и чертит легкий кругПо влаге быстрый водяной паук.
<p>LXXI</p> Я с книгой так садился меж ветвями,Чтоб за спиной конюшни были, домИ клумбы, мне противные, с цветами,И, видя только чащу ив кругомИ дремлющую воду под ногами,Воображал себя в лесу глухом:Так страстно мне хотелось, чтобы дикимБыл Божий мир, пустынным и великим.
<p>LXXII</p> И, каждой смелой веткой дорожа,Я возмущался, что по глупой модеАкации стригут или, служаКазенному обычаю в природе, —Метут в лесу тропинки сторожа.Стремясь туда, где нет людей, к свободе, —Прибив доску меж двух ветвей к сосне,Я гнездышко устроил в вышине.
<p>LXXIII</p> И каждый день взлезал к нему, как белка.За длинною просекою вдалиВиднелася Елагинская Стрелка,На бледном тихом взморье корабли;Нева желтела там, где было мелко...Как по дорожкам дачники ползли,Я наблюдал с презреньем, горд и весел,И голый сук казался мягче кресел.
<p>LXXIV</p> Идет лакей придворный по пятамСедой и чинной фрейлины-старушки...Здесь модные духи приезжих дам —И запах первых листьев на опушке,И разговор французский – пополамС таинственным пророчеством кукушки,И смешанное с дымом папиросВечернее дыханье бледных роз...
<p>LXXV</p> В оранжереи, к плотничьей артелиЯ уходил: там острая пилаВизжала, стружки белые летели,И с дерева янтарная смола,Как будто кровь из раны в нежном теле,Сияющими каплями текла;Мне нравился их ярославский говор,Когда шутил с работниками повар,
<p>LXXVI</p> Спеша на ледник с блюдом через двор;И брал от них рукою неискуснойЯ долото, рубанок иль топор,Из котелка любил я запах вкусный,И щи, и ложек липовых узор;При звуке песни их живой и грустнойКого-то вдруг мне становилось жаль:Я сердцем чуял русскую печаль...
<p>LXXVII</p> Мы под дворцом Елагинским в подвалеОднажды дверь открытую нашли:Мышей летучих тени ужасали,Когда мы в темный коридор вошли;Казалось нам, что лабиринт едва лиВедет не к сердцу матери-земли.Затрепетав, упал от спички сернойНа плесень влажных сводов луч неверный.
<p>LXXVIII</p> Не долетает шум дневной сюда;Столетним мохом кирпичи покрыты,Сочится с низких потолков вода;Сквозь щель, сияньем голубым облиты,Роняя на пол слезы иногда,Неровные белеют сталактитыВ могильном сне... Как солнцу я был рад,Из глубины подземной выйдя в сад.
<p>LXXIX</p> Вдыхая запах влажный и тяжелыйМедовых трав, через гнилой заборПерескочив, отважный и веселый,В кустах малины крадусь я, как вор;Над парником с жужжаньем вьются пчелы,И как рубин, висит, чаруя взор,Под свежими пахучими листамиСмородина прозрачными кистями.
<p>LXXX</p> С младенчества людей пленяет грех:Я с жадностью незрелый ем крыжовник,Затем что плод запретный слаще всехПлодов земных; царапает шиповникЛицо мое, и, возбуждая смехНапрасно пугало твое, садовник,Как символ добродетели, стоит,Храня торжественный и глупый вид.
<p>LXXXI</p> Елагин пуст, – вдали умолк коляскиПоследний гул, и белой ночи светТам, над заливом, полон тихой ласки,Как неземной таинственный привет, —Все мягкие болезненные краски...Далекой тони черной силуэт,Кой-где меж дач овес и тощий клевер...Тебя я помню, бедный милый Север!
<p>LXXXII</p> Когда сквозь дым полуденных лучейС утесов Капри вижу даль морскую,О сумраке березовых аллейЯ с нежностью задумчивой тоскую:Люблю унынье северных полейИ бледную природу городскую,И сосен тень, и с милой кашкой луг,Люблю тебя, Елагин, старый друг.
<p>LXXXIII</p> Но скоро дни забот пришли на сменуВеселым дням, и в мрачный старый домВернулся вновь я к духоте и плену.И в комнате перед моим окномНеумолимую глухую стенуДоныне помню: вид ее знакомДо самых мелких трещинок и пятен,Казенный желтый цвет был неприятен.
<p>LXXXIV</p> Разносчицы вдали я слышать могПевучий голос: «Ягода морошка».Небес едва был виден уголокНад крышами, где пробиралась кошкаИ трубочист; со сливками горшокКухарка ставит в ящик за окошко;И как воркует пара голубей,Я слышу в тихой комнате моей.
<p>LХХХV</p> Когда же Летний сад увидел снова,Я оценил свободу летних дней.С презрением, не говоря ни слова,Со злобою смотрел я на детей,Играющих у дедушки-Крылова,И, всем чужой, один в толпе людей,Старался няню, гордый и пугливый,Я увести к аллее молчаливой.
<p>LXXXVI</p> В сквозной тени трепещущих березНа мраморную нимфу или фавнаСмотрел я, полный нелюдимых грез;И статуя Тиберия[35] забавна, —Меня смешил его отбитый нос,Замазкою приклеенный недавно.Сентябрь дубы и клены позлащал,Крик ворона ненастье предвещал...
<p>LXXXVII</p> Стучится дождь однообразно в стекла.К экзаменам готовлюсь я давно,Зевая, год рожденья Фемистокла[36]Твержу уныло и смотрю в окно:В грязи шагая, охтинка промокла...И сердце скукой мертвою полно.Решить не в силах трудную задачу,Над грифельной доской едва не плачу.
<p>LXXXVIII</p> Но вот пришел великий грозный час:Вступая в храм классической науки,Чтобы держать экзамен в первый класс, —Я полон дикой робости и муки.Смотрю в тетрадь, не подымая глаз,Лицо в чернилах у меня и руки,И под диктовку в слове «осенять»Не знаю, что поставить – е иль ъ.
<p>LXXXIX</p> Я помню место на второй скамейке,Под картою Австралии, для книгМой пыльный ящик, карандаш, линейки,Казенной формы узкий воротник,Мучительный для детской тонкой шейки.Спряжение глаголов я постигС большим трудом; и вот я – в новом мире,Где божество – директор в вицмундире.
<p>ХС</p> От слез дрожал неверный голосок,Когда твердил я: lupus... conspicavit...In rupe pascebatur...[37] и не могПрипомнить дальше; единицу ставитМне золотушный немец-педагог.Томительная скука сердце давит:Потратили мы чуть не целый год,Чтобы понять отличье quid и quod[38];
<p>ХСI</p> А говорить по-русски не умели.И, в сокровенный смысл частицы ut[39]Стараясь вникнуть, с каждым днем глупели.Гимнастика ума – полезный труд,Направленный к одной великой цели:Нам выправку казенную дадутДля русского, чиновничьего строя,Бумаг, служебных дел и геморроя.
<p>ХСII</p> Так укрощали в молодых сердцахВольнолюбивых мыслей дух зловредный;Теперь уже о девственных лесах,О странствиях далеких мальчик бедныйНе помышлял: потухла жизнь в очах.В мундир затянут, худенький и бледный,По петербургской слякоти пешкомЯ возвращался в наш холодный дом.
<p>XCIII</p> Манить ребенка воля перестала:Царил над нами дух военных рот.Как в тонких стенках твоего кристалла,Гомункул, умный маленький урод,Душа без жизни в детях жить устала...Болезненный и худосочный род —К молчанию, к терпенью предназначен,Чуть не с пеленок деловит и мрачен.
<p>XCIV</p> В тот час, как темной грифельной доскиИ словарей коснулся луч последнийТуманного заката, и тоскиНапев был полон в комнате соседнейСтарухи няни, штопавшей чулки, —Далекий шум послышался в передней...Мне было скучно, и на груды книгЯ головой усталою поник...
<p>ХСV</p> Вдруг голос мамы, шорох платья милый,Ее шагов знакомый легкий звук...Я побледнел и алгебры постылойУчебник на пол выронил из рук.Не от любви с неудержимой силойЗабилось сердце, – это был испуг:Я в классицизме, в мертвом книжном хламеТак одичал, что позабыл о маме
<p>XCVI</p> За год разлуки: как угрюмый зверь,Со злобою смотрел на злые лицаУчителей; казалася теперьМне падежей неправильных таблицаВажней любви... От матери за дверьЯ спрятался; как пойманная птица,Дрожал в углу, безмолвие храня, —И вдруг она увидела меня...
<p>ХСVII</p> Но я уж сам к ней бросился в объятья,Про все забыв, – сестер не слышал крикИ не видал, как прибежали братья,Закрыв глаза, к ее груди приник,Вдыхая тонкий, нежный запах платья...То был блаженства незабвенный миг.Она меня ласкала: «Мальчик бедный,Какой ты худенький, какой ты бледный!»
<p>XCVIII</p> Под взорами возлюбленных очейЯ воскресал от холода и скуки,От этих долгих безнадежных дней;Пугливый, все еще боясь разлуки,Не веря счастью, прижимался к ней:Она глаза мне целовала, рукиИ волосы, и согревала вновьМеня, как солнце, вечная любовь.
<p>XCIX</p> И, улыбаясь, плакали мы оба,И все, в чем сердце бедное моглоОкаменеть – ожесточенье, злобаИ мертвенная скука – все прошло:Так не боится зимнего сугроба,Почуяв жизни первое тепло,Когда ручей поет и блещет звонкий, —На трепетном стебле подснежник тонкий.
<p>С</p> Не мог расторгнуть наших вольных узДух строгости, порядок жизни чинный,И тайно креп наш дружеский союз:Ловил я звук шагов ее в гостиной;Бывало, рода женского на usОна со мной твердила список длинный,И находил поэзию при нейЯ в правилах кубических корней.
<p>CI</p> Под сладостной защитой и покровом,Когда ласкался к маме при отце,Я видел ревность на его суровомЗавистливо нахмуренном лице.Я был пленен улыбкой, каждым словом,И бриллиантом на ее кольце,И шелестом одежды, и духами,И девственными, юными руками.
<p>CII</p> На завтрак белый рябчика кусок,Обсахаренный вкусный померанец,Любимую конфету, пирожокОна тихонько прятала мне в ранец;Когда я в классе вынимал платокС ее духами, вспыхивал румянецЛюбви стыдливой на моих щеках,Сияла гордость детская в очах.
<p>CIII</p> Я чувствовал ее очарованьеСреди учебных книг и словарей,Как робкое весны благоуханьеВ холодной мгле осенних мрачных дней, —И по ночам любимых уст дыханьеНад детскою кроваткою моей:Так ласк ее недремлющая силаМеня теплом и светом окружила.
<p>CIV</p> Коль в сердце, полном горечи и зла,Доныне есть поэзия живая, —Твоя любовь во мне ее зажгла.Ты слышишь ли меня, о, тень родная?Пусть не нужна тебе моя хвала,Но счастлив я, о прошлом вспоминая, —И вот неведомую песнь моюТебе, как эти слезы, отдаю.
<p>CV</p> Когда стремлюсь я к неземной отчизне,Слабея, грешный, на земном пути,Я внемлю тихой нежной укоризне...Не отвергай меня, молю, прости, —Как ты дитя свое хранила в жизни,Так пред Судом Верховным защити,Отчаяньем и долгою разлукойИзмученное сердце убаюкай.
<p>СVI</p> Слетаешь ты, незримая, ко мне,Как сладкого покоя дуновенье,Как дальний звук в полночной тишине...Я чувствую твое благословеньеИ к моему лицу, как бы во сне,Твоих бесплотных рук прикосновенье...О, милая, над бездною храня,Любовью вечною спаси меня!
<p>CVII</p> У волка есть нора, у птиц жилища, —Лишь у тебя, служитель красоты, —Нет на земле родного пепелища:Один среди холодной пустоты,Я собираю с тихого кладбищаВоспоминаний бледные цветы,И в душу веет запахом могилыСквозь аромат их девственный и милый...
<p>СVIII</p> Давно привык я будущих скорбейУгадывать нелживые приметы;Жизнь с каждым днем становится мрачней...Ни славою, ни дружбой не согреты,Лишь памятью невозвратимых днейПитаемся мы, жалкие поэты,Как собственною лапою медведь,Чтоб с голода зимой не умереть.
<p>CIX</p> Пою, свирель на тихий лад настроя:До подвигов нам с Музой дела нет.Я говорю, увидев тень героя:«Не заслоняй мне солнца вечный свет!»От мировых скорбей ищу покояИ ухожу я в прозу давних лет.Как Диоген – в циническую бочку...Но здесь для рифмы я поставлю точку.
<p>СХ</p> Кто б ни был ты, о мой случайный друг, —Студент ли в келье сумрачной и дымной,Чиновник ли с бумагами вокруг,Курсистка, барин ли гостеприимный,Питомец ли классических наук, —Не требую любви твоей взаимной, —Но мне близка теперь душа твоя,Но ты мне друг, ты человек, как я.
<p>CXI</p> Ты так же горьким опытом наказан...Минутной благосклонности твоейЯ самой чистой радостью обязан:Ты дальше всех, ты ближе всех друзей,И я с тобой свободной дружбой связан.Теперь, прощаясь с Музою моей,Забудь вражду, прости, читатель, скуку:Мы – люди, мы несчастны – дай мне руку!
<p>CXII</p> Тебе на суд я отдаю себя:Один ли ты иль в многолюдном свете,Хлопочешь ли для славы жизнь губяИли для денег, – вспомни о заветеТого, Кто, детство милое любя,Учил нас: «Будьте просты вы, как дети»[40].Как ни был бы ты зол и мудр, и стар, —Подумай, жизнь – прекрасный Божий дар;
<p>CXIII</p> Смягчись на миг в борьбе ожесточенной,На прошлое с улыбкою взгляни:Не правда ли, там, солнцем озаренный,Есть уголок родимый, есть они,Мой брат, как я, познаньем отягченный,Неведенья безоблачные дни!От суеты и злобы на минутуВернись душою к тихому приюту, —
<p>CXIV</p> И пусть морщины скуки и трудаРазгладятся!.. Как сон недолговечный,Те дни прошли... Ты лучше был тогда,Доверчивый, свободный и беспечный.Ужели больше нет от них следа,От этих дум, от простоты сердечной?..О, только бы ты пожалел о них, —И дела нет мне до врагов моих.
<p>СХV</p> Пусть хмурит брови Аристарх[41] журнальный:В печальном сердце – тихо и светло;Въезжаю в гавань, – кончен путь мой дальний...О, друг, утешься, подыми челоС улыбкою спокойной и печальной,Прощая Богу смерть и людям зло:В сияньи солнца есть еще отрада...Ты улыбнулся, – вот моя награда!
<p>Песнь вторая</p>
<p>I</p> Уже никто не вденет ногу в стремя, —Ты одряхлел, классический Пегас,Тебе подсекло крылья злое Время:Влачишься ты по улицам у нас,Где давит сердце вечной скуки бремя,Где в мутной снежной тьме чуть брезжит газ,Где нет ни воли, ни любви, ни солнца, —Хромою клячей бедного чухонца...
<p>II</p> От рифмы я отвык, и мне начатьВторую песнь трудней, чем сдвинуть гору.Но если час пришел – нельзя молчать:Слетающих видений внемля хору,Их голосам я должен отвечать;И как цветник в полуденную пору —Жужжаньем пчел, как берег – шумом волн,Созвучьями недаром слух мой полн.
<p>III</p> Их музыка подобна поцелую:И рифма с рифмой – нежная чета —Сливаются в гармонию живую;Так ищут уст влюбленные уста.Я близость бога сладостного чую:Когда душа уныла и пуста, —Поэзия – от всех скорбей лекарство.Уйдем же к ней мы в призрачное царство!
<p>IV</p> Там нет ни зла людского, ни добра,Там даже смерти не страшна угроза.Луна порой в немые вечераНа стеклах бледные цветы морозаВдруг оживит: что значит их играБесцельная?.. Холодной жизни проза,Гори, гори и ты в стихе моем,Как этот лед, таинственным огнем!
<p>V</p> О, юность бедная моя, как малоТы вольных игр и счастья мне дала:Классической премудрости начало,Словарь латинский, холод, скука, мгла...Как часто я бранил тебя, бывало;Но все прошло, – теперь не помню зла:Не до конца сумели в пыльной грудеНелепых книг тебя испортить люди.
<p>VI</p> За сладостный, невинный жар в крови,За первые неопытные грезы,За детское предчувствие любвиСреди унынья, холода и прозы,За маленькие радости твои,За одинокие, немые слезы,О, молодость, за красоту твоюТебя люблю, тебе я гимн пою!
<p>VII</p> Врата несуществующего рая,Ненаступивших радостей залог,Благословлю обман твой, умирая.Я никогда проклясть тебя не мог,О горькая, о жалкая, святая,Тебя непобедимой создал Бог:В тебе есть холод, девственная негаИ чистота нетронутого снега...
<p>VIII</p> Однажды мы весною в первый разОткрыли окна слишком рано, в марте;Пахнул к нам свежий воздух в душный класс;На стенах с пятнами чернил, на парте,Изрезанной ножами в скучный часЗакона Божьего, на пестрой картеАмерики луч солнечный блестел,В листах грамматик ветер шелестел.
<p>IX</p> Я думаю, Армидин[42] сад, и ты быНам более счастливых не дал грез,Чем грязный двор, где льда седого глыбыКололи дворники; не запах роз,А москательных лавок, мяса, рыбы —Зефир весенний с рынка нам принес...А воробьи на крышах стаей шумнойЧирикали от радости безумной.
<p>Х</p> Смотрели жадно мы на красный дом,Влюбившись сразу в барышню-соседку.К окну подходит – видно за стеклом, —Чтобы крупы насыпать птице в клетку.Тетради, книги наши под столом:Как мотылек, попавший детям в сетку,Трепещет сердце, и волнует кровьМне глупая и милая любовь.
<p>XI</p> Пусть наглухо опять окно закрыли:Проснувшись вдруг от мертвенного сна,Сквозь мутное стекло под слоем пыли,Глядим, – душа надеждою полна,Мгновенно всю грамматику забыли.Ты победила, вечная весна!Так молодость в тюрьме находит радостьИ горечь жизни превращает в сладость...
<p>XII</p> Мне эта улица мила с тех пор:В галантерейной маленькой лавчонкеДоныне все еще пленяют взорИ те же чувства будят, как в ребенке, —Знакомых ситцев пестренький узор,Духи, помада, зеркальца, гребенкиИ волны подвенечной кисеи —Соблазны юной прачки и швеи.
<p>XIII</p> Душа волненьем сладким вновь объята,Когда по тем местам я прохожу;Как тихий свет унылого заката,Я в улице безмолвной нахожуСледы тех дней, которым нет возврата...И сам не знаю, чем в них дорожу;Но жизнь кругом – холодная пустыня,Лишь в прошлом все – отрада и святыня.
<p>XIV</p> Люблю я запах елки в Рождество,Когда она таинственно и жаркоГорит, и все мы ждем Бог весть чего...Пускай беду пророчит злая Парка, —Я верю в елку, верю в торжество,По-прежнему от Бога жду подарка.Как елка, ты – в огнях, ночная твердь.Ужель подарок Бога – только смерть?
<p>ХV</p> Все мимолетно – радости и мука,Но вечное проклятие богов —Не смерть, не старость, не болезнь, а скука,Немая скука долгих вечеров,Скучать с приличным видом есть наукаВажнейшая для умных и глупцов:Подруги наши – страсть, любовь иль злоба,А скука – вечная жена до гроба.
<p>XVI</p> О, темная владычица людей,Как рано я узнал твои морщины,Недвижный взор твоих слепых очей,Лицо мертвее серой паутиныИ тихий лепет злых твоих речей!..Но оживлять унылые картиныНе буду вновь: уж я сказал о том,Чем был наш мрачный и холодный дом.
<p>XVII</p> Все важно в нем и сонно, и прилично.Отец любил детей, но издали:Он каждую субботу педантично,Просматривая баллы, за нулиНотации читать умел отлично.Без дружбы, вечно ссорясь, мы рослиВсе вместе, кучей, как в тени древеснойСемья грибов: нам было слишком тесно...
<p>XVIII</p> С Сергеем мы ходили в тот же класс.Напоминая бойкую лисичку,Зрачки зеленоватых быстрых глазЛукаво щурить он имел привычку;Лицо в веснушках помню как сейчас,Пронырливый и острый носик; кличкуВсему давал он метко; был актерИ дипломат, насмешлив и хитер.
<p>XIX</p> А неуклюжий Саша, молчаливый,С лицом румяным и тупым, в очках, —Как медвежонок, дикий и ленивый;В монахи собирался он, в делахЗемных не видя толку; горделивыйТот замысел погиб и стал монах —Немало в жизни всяких превращений —Чиновником особых поручений.
<p>ХХ</p> Благоразумен, важен, как старик,Был Коля гимназистом идеальным;Премудрость всех учебников постиг.С лицом худым, бескровным и печальным,Питая страсть, как первый ученик,К пятеркам с плюсом и листам похвальным,Смиряться он умел, терпеть и ждатьИ всякому начальству угождать.
<p>XXI</p> Но иногда, романтик добродушный,Про все забыв, каких-то ведьм и фей,И рыцарей, и замок их воздушныйЧертил пером в тиши воскресных дней,Воображенью странному послушный,Он на полях латинских словарей,Влюбленный в этот мир необычайный:Он верил в сны, пророчества и тайны...
<p>XXII</p> У нас в крови – неугасимый жарМистического бреда; это – сходствоСемейное, опасный людям дар,Наследственный недуг иль превосходство,Под пеплом жизни тлеющий пожар, —Не ведаю – талант или уродство...Вольнолюбивый, непокорный дух,Доныне в нас огонь твой не потух.
<p>XXIII</p> Обычный в жизни путь ему неведом,Противен будничный и тесный круг.Был Костя, старший брат мой, правоведом;Но поступил он, возмутившись вдруг,И полный нигилизма модным бредом,На факультет естественных наук:Не следуя отцовскому примеру,Он погубил блестящую карьеру.
<p>XXIV</p> Самонадеян и умен, и горд,Наш мертвый дом, чиновничий и серый,Он презирал: настойчив, волей тверд,В добре и зле без удержу, без меры,От микроскопов ждал он и ретортНеведомых чудес и новой веры.Любила мать его; с отцом всегдаБыла у Кости тайная вражда.
<p>XXV</p> Мне помнится под колбою стекляннойСпиртовой лампочки дрожащий блескИ жидкости опаловой, туманнойВ прозрачных стенках легкий звон и плеск,Волшебной искры голубой и страннойНа гальванической машине треск...В густой тени большого кабинетаЖелтели кости пыльного скелета.
<p>XXVI</p> Мне объяснял фанатик молодойОткрытья, чудеса лабораторий,Неясные мелькали предо мнойОтрывки дерзновеннейших теорий;Показывал он в капле водянойДруг друга пожиравших инфузорий,И слушал я, потупив робкий взор,Про Дарвинов естественный подбор.
<p>XXVII</p> Я чувствовал, что он не прав во многом:Краснея, запинался я, дрожал,Ребяческим и неумелым слогомНа доводы науки возражал,Когда, смеясь над чертом и над Богом,Он все, во что я верил, разрушал...Хотя и страшно было мне и больно, —Запретный плод прельщал меня невольно.
<p>XXVIII</p> И любопытство жадное влеклоК опасности на крайние ступени,И в первый раз на детское челоУже недетских дум ложились тени:Пленяет душу человека зло.Как некогда Адаму в райской сени —«Вкуси и будешь богом», – мудрый Змей,Коварный дал совет душе моей.
<p>XXIX</p> В столовой раз за чаем мы сидели;Здесь маятник медлительных часов,Влачившихся без отдыха, без цели,Вкус тех же булок, звуки тех же словИ тусклые обои надоелиЗнакомым видом желтеньких цветов.На ужин экономно разогретыУнылые вчерашние котлеты.
<p>ХХХ</p> Из всех углов ползет ночная тень,Цедится струйка жиденького чаяСквозь ситечко; смотреть и думать – лень,Царит безмолвье, мысли удручая…У матери – всегдашняя мигрень.И лампа бледная горит, скучая,И силы нет дремоты превозмочь, —Скорей бы сон бесчувственный и ночь.
<p>XXXI</p> Вдруг настежь дверь, – и дрогнул воздух сонный,И старший брат с улыбкой на устахВошел и, нашей скукой изумленный,Тотчас притих; румянец на щекахЕще горит, морозом оживленный,Пылинки снега тают в волосах:Он с улицы принес душистый холод,Глаза блестят, – он радостен и молод.
<p>XXXII</p> Отец спросил: «Откуда?» – «Из суда, —Присяжные Засулич оправдали!»«Как? ту, что в Трепова стреляла?» – «Да». —«Не может быть!..» – «Такой восторг был в зале,Какого не бывало никогда:Мы полную победу одержали!»Отец сердито молвил: «Что за вздор!»И вспыхнул вдруг ожесточенный спор.
<p>XXXIII</p> И шепотом беспомощных моленийНапрасно мама хочет их унять:То спор был вечный, распря поколений, —Не уступают оба ни на пядь,Не слушают друг друга: «УбежденийВы права не имеете стеснять!» —Кричит студент; они вскочили оба, —В очах старинная слепая злоба.
<p>XXXIV</p> «Наука доказала...» – «Чушь и гниль —Твоя наука... Вечные основыРелигии...» – «Основы ваши – гниль!Пред истиною все они готовыРассыпаться, как мертвый прах и пыль...Нам Спенсер дал для жизни принцип новый!» —«А Бог?..» – «Нет Бога!» – «Спенсер твой —дурак!»Дошли до Бога, – это скверный знак.
<p>ХХХV</p> Теперь конец уж ясен бедной маме, —Ей скажет муж: «Во всем – твоя вина.Детей избаловала!» В этой драмеНемою жертвой быть обречена,Печальными и кроткими глазами,Беспомощного ужаса полна,Глядит на них и вся мольбою дышит:Никто ее не видит и не слышит.
<p>XXXVI</p> «Прочь, негодяй, из дома моего!..» —Кричит отец, бледнея. «Ради Бога,Не будь к нему жесток, прости его,Ну, хоть меня ты пожалей немного!» —«Нет, не просите, мама, – ничего —Не надо! – Костя ей кричит с порога, —Я рад уйти: мне воля дорога,Не будет больше здесь моя нога!
<p>XXXVII</p> Вам оскорблять себя я не позволю...»И он дверями хлопнул. Мать жалел,Но думал я, что Костя выбрал долюЗавидную: как был он горд и смел!И за героем я рвался на волю,Я сам дрожал от злобы и горел:Душа была смятением объята;Я разделить хотел бы участь брата.
<p>ХХХVIII</p> И долго я в ту ночь не мог уснуть:Все чудились мне тихие рыданья;Предчувствием беды сжималась грудь.Я встал; лишь уличных огней мерцаньеПо комнате мне озаряло путь,Когда среди глубокого молчанья,Как вор, прокравшись в темный длинный зал,Я разговор из спальни услыхал:
<p>XXXIX</p> «Он может повредить моей карьере...Каков щенок, мальчишка, нигилист!» —«Ну, денег дай ему по крайней мере:Он вспыльчив, сердцем же он добр и чист...»Я ухо приложил к закрытой двериИ в темноте внимал, дрожа, как лист,И страшно было мне, стучали зубы:Слова отца безжалостны и грубы.
<p>XL</p> С тех пор прошли года, но помню то,Что слышал там: осталось в сердце жало.«Он – сын твой, не губи его, – за что?..» —«Ведь я сказал: дам сорок в месяц». – «Мало». —«А сколько ж?» – «Сто». – «Ну, пятьдесят...» —«Нет, сто...»Мольбою долгой, долгой и усталой,Упрямой силою любви своейОна боролась с ним из-за грошей.
<p>XLI</p> Я слов уже не слышал – только звукиВсе тех же просьб: так падает водаИ точит твердый камень; лишь от скукиОн делал ей уступку иногда.Она ему в слезах целует руки,Терпеньем побеждает, как всегда,Смирением глубоким и притворством,И жертв незримых медленным упорством.
<p>XLII</p> Мы грешны все: я не сужу отца.Но ужаса я полн и отвращеньяК семейной пытке, к битве без конца,Без отдыха, где нет врагу прощенья,Где только бледность кроткого лицаИль вздох невольный выдает мученья:Внутри – убийство, а извне хранитЗаконный брак благопристойный вид.
<p>XLIII</p> Когда же утром мы при лампе всталиИ за окном, сквозь мокрый снег и тень,С предчувствием заботы и печалиРождался вновь ненужный серый день,За кофием от няни мы узнали,Что мать больна, что у нее мигрень:И вещая тоска мне сердце сжала.Три дня она в постели пролежала.
<p>ХLIV</p> И может быть, то первый приступ былБолезни тяжкой, длившейся годами,Неисцелимой; все же гневный пылОтца смягчен был долгими мольбами.Хотя он ссоры с Костей не забыл,Но поневоле, уступая маме,Не одобряя баловства детей, —Не сорок дал ему, а сто рублей.
<p>XLV</p> И жизнь пошла, чредой однообразной:Зазубрины и пятнышки чернилВсе те же на моей скамейке грязной,Родной язык коверкая, долбилЯ тот же вздор латыни безобразной,И года три под мышками теснилВсе в том же месте мне мундирчик узкий,На завтрак тот же сыр и хлеб французский.
<p>XLVI</p> Лимониус, директор, глух и стар,Софокла нам читал и Одиссею,Нас усыплять имея редкий дар;Но до сих пор пред ним благоговею,Лишь вспомню, с крепким запахом сигар,Я вицмундир перед скамьей моеюИ тонкий пух седых его волосИ в голубых очках багровый нос.
<p>XLVII</p> Урок по спрятанной в рукав бумажке,Бывало, всякий бойко отвечал.При нем играли в карты мы и в шашки:Нам добродушный немец все прощал;Но вдруг за белый воротник рубашкиНеформенной, за галстук он кричалС нежданным пылом ярости безмернойИ тем внушал нам трепет суеверный.
<p>XLVIII</p> Честнейший немец Кесслер – латинист,Заросший волосами, бородатый,На вид угрюм, но сердцем добр и чист, —Как древние Катоны[43], Цинциннаты[44]И Сцеволы[45]; большой идеалист,Из года в год, отчаяньем объятый,Всем существом грамматику любя,Он нас терзал и не жалел себя.
<p>XLIX</p> Ответов ждал со страхом и томленьем,Краснея сам, смущаясь и дрожа:Ему казалась личным оскорбленьемНеправильная форма падежа,Ему глагол с неверным удареньемИз наших уст был как удар ножа.Земному чуждый, пламенный фанатик,Писал он ряд ученейших грамматик.
<p>L</p> Читал Платона Бюрик – не педант,Напротив, весельчак, но злейший в мире,Весь белый, бритый, выхоленный франт,В обрызганном духами вицмундире;К жестоким шуткам он имел талант:Того, кто знал урок, оставив в мире,Он робкого лентяя выбиралИ долго с ним, как с мышью кот, играл.
<p>LI</p> Несчастный мальчик, с мнимою отвагой,К доске уже бледнея подходил;Тот одобрял его, шутил с беднягойИ понемногу в дебри заводил,Не торопясь; но покрывались влагойГлаза его, он медленно цедилСлова сквозь зубы и в дремоте сладкойЛаскал тихонько подбородок гладкий.
<p>LII</p> Как выступал на лбу ученикаХолодный пот, с улыбкой сладострастнойСледил, и мухой в лапах паукаТот бился все еще в борьбе напрасной:Томила жертву смертная тоска;«Скорей бы нуль!» – мечтал уже несчастный,В схоластике блуждая без руля,А смерти нет, и нет ему нуля!
<p>LIII</p> Но в старших классах алгебры учительБыл хуже немцев – русский буквоед,Попов, родной казенщины блюститель;Храня военной выправки завет,Незлобивый старательный мучитель,Он страшен был душе моей, как бред...В лице – подобье бледной мертвой маски —Мерцали хитрые свиные глазки.
<p>LIV</p> В нем было все противно: глупый носИ на челе торжественном и плоскомНачальственная важность, цвет волосПрилизанных и редких с желтым лоском;Он – неуклюж, горбат, и хром, и кос, —Казался жалким странным недоноском.Всегда покорен и застенчив, разЯ дерзким бунтом удивил наш класс.
<p>LV</p> Мне от Попова слушать надоело —«Ровней держитесь, выпрямите грудь!»Я на скамью – неслыханное дело —Сел, опершись локтем, чтоб отдохнуть,И пуговиц, ему ответив смело,На сюртуке дерзнул не застегнуть;Он закричал, но я решил упрямо:Умру, не застегну, не сяду прямо!
<p>LVI</p> Лимониус с инспектором пришли,И сторожа меня на новосельеВ сырой, холодный карцер повелиИ заперли на ключ в позорной келье, —Жилище крыс, но там, во тьме, в пыли,Я чувствовал нежданное веселье:Подвижником себя воображалИ в лихорадке сладостной дрожал.
<p>LVII</p> Как жаждал сердцем правды я и мщенья!Не все ль равно, за что восстать – за мирИ все его обиды и мученьяИли за право расстегнуть мундир?Тебя познал я, демон возмущенья:Утратив сердца прежний детский мир,Я чувствовал, – хотя был бунт напрасен, —Что ты, Злой Дух, мой темный Бог – прекрасен!
<p>LVIII</p> Тебе остался верен я с тех порИ, соблазненный ангелом суровым,Не покорясь, всю жизнь веду я спорИз-за несчастных пуговиц с Поповым:Душа безумно рвется на простор.За то, что я к мирам стремился новым,За то, что рабства я терпеть не мог, —Меня казнил Лимониус и Бог.
<p>LIX</p> В те дни уж я томился у преддверьяСомнений горьких, и когда наш поп,Находчивый и полный лицемерья,Доказывал, наморщив умный лоб,Чтоб истребить в нас плевелы неверья,Научною теорией потопИль логикой – существованье Бога, —Рождалась в сердце вещая тревога.
<p>LX</p> И бес меня смущал: нас каждый деньВодили в церковь на Страстной неделе;Напев дьячка внушал мне сон и лень:Мы по казенным правилам говели;И неуютною казалась тень,Не дружески огни лампад блестели;Рука творила знаменье креста,Но мертвая душа была пуста.
<p>LXI</p> Кощунственная мысль была упряма;И чистая святая белизнаПросвирки нежной, запах фимиама,Вкус теплого церковного вина,И голубь, Дух Святой, на своде храма,За царскими вратами глубинаНе веют в душу прежней сладкой тайной:Рождает все лишь страх необычайный.
<p>LXII</p> Но по привычке давней перед сномЯ начинал молитву, умиленный:С подарком няни – сахарным яйцомНа алой ленте, с вербой запыленной,Был образок так родствен и знаком...Когда же вновь опомнюсь, пробужденный, —Как будто вдруг в душе потухнет свет,И ужасает мысль, что Бога нет.
<p>LXIII</p> Скребется мышь, страшат ночные звуки,На улице умолк последний шум.А я сижу во тьме, ломая руки,И отогнать не в силах грешных дум:С мятежным духом, дьяволом науки,Изнемогая борется мой ум,И ангела-хранителя напрасноНа помощь я зову с надеждой страстной.
<p>LXIV</p> Что избавление должно прийти,Я чувствую, не ведая, откуда.Целуя образ, я молил: «Прости!Не верю я и знаю – это худо,Но ведь Тебе легко меня спасти:О, дай мне знак, о, только сделай чудо,Теперь, сейчас, до наступленья дня, —Хоть маленькое чудо для меня!»
<p>LXV</p> Миссионер для обращенья Кости,Ученый поп, был приглашен отцом:Он приходил к нам по субботам в гости;В лиловой рясе с золотым крестом.Пить чай умел, в беседах, чуждых злости,Лоб вытирая шелковым платком,С баранками и сливками так вкусноИ Дарвина опровергал искусно.
<p>LXVI</p> И спорам их о Боге без концаЯ с жадностью внимал, дохнуть не смея:Доказывал он Промысел Творца,И, объясняя книги Моисея,С приятной тихой важностью лицаЦитатами из книг ученых сея,По поводу Адама говорилОн о строеньи черепа горилл.
<p>LXVII</p> Но дерзкого неверья злое семяВ душе моей росло: я помню, разНаш батюшка в гимназии, в то времяК принятью Тайн Святых готовя класс,Моих сомнений увеличил бремя:Смутил меня о грешнике рассказ,Вкусившем недостойно от Причастья:Я слушал, полон жадного участья.
<p>LXVIII</p> Как Тайнами Христовыми сожжен,Язык его лукавый был раздвоенИ в трепетное жало превращен...Я был, как этот грешник, недостоин;В кощунственные мысли погружен,Я ждал беды, угрюм и беспокоен,И, веря, что меня накажет Бoг,Раскаяться хотел я и не мог.
<p>LXIX</p> С непобедимым трепетом боязниОб исповеди думал, и тоскаМне грызла сердце, холод неприязниВнушал один лишь вид духовника:Я представлял весь ужас этой казниИ чувствовал, как вместо языкаВо рту моем шипело и дрожалоЗмеиное раздвоенное жало.
<p>LXX</p> Но вышло все так просто, без чудес,Что я почти жалел о том, и с шумомВесенних вод напев «Христос воскрес»Теперь в молчанье слушал я угрюмом:Веселый праздник для меня исчез, —Уже ни Пасха белая с изюмом,Ни с розаном, нежны и горячи,Не радовали сердце куличи.
<p>LXXI</p> Я с нянею пошел на балаганы:Здесь ныла флейта, и пищал фагот,И с бубнами гудели барабаны.До тошноты мне гадок был народ:Фабричные с гармониками, пьяныйИх смех, яйцом пасхальным полный рот,Самодовольство праздничного вида, —Все для меня – уродство и обида.
<p>LXXII</p> А в тучках – нежен золотой апрель.Царицын Луг уж пылен был и жарок;Скрипя колеса вертят карусель,И к облакам ликующих кухарокВозносит в небо пестрая качель:В лазури цвет платков их желтых ярок...И безобразье вечное людейРождает скорбь и злость в душе моей.
<p>LXXIII</p> И благовест колоколов победный,Как приговор таинственный, гудел...Я в эти дни, к прискорбью мамы бедной,Как будто в злой болезни, похудел:По комнатам, как тень, слонялся, бледныйИ нелюдимый, плохо спал и ел,И спрашивала мать меня пороюВ отчаянье: «Мой мальчик, что с тобою?..»
<p>LXXIV</p> Но я молчал, стыдился дум моих,Лишь изредка, не говоря ни слова,К ней подходил, беспомощен и тих,И маленьким, не думающим сноваЯ делался от ласк ее простых,Когда она, жалея, как больного,И мудрое безмолвие храня,С улыбкою баюкала меня.
<p>LXXV</p> Спасителем моим Елагин милыйБыл, как всегда: экзамены прошли,И, как покойник, вставший из могилы,Я свежестью дышал сырой земли,От солнца щурился, больной и хилый,Но радовали в море корабли,Знакомый пруд, и ледник, и дорожкаМеж грядками душистого горошка.
<p>LXXVI</p> Все трогало меня почти до слез —С полупрозрачной зеленью опушкаИ первый шелест молодых берез,И вещая унылая кукушка,И дряхлая подруга детских грез —Родная ива, милая старушка,И дачный вкус парного молока,И теплые живые облака.
<p>LXXVII</p> Катались мы на лодке с братом Сашей:Покинув весла, зонтик дождевойМы ставили, как парус, в лодке нашей;Казался купол неба над водойЛазурной опрокинутою чашей,И на пустынной отмели поройС гниющим остовом ладьи рыбачьейКартофель мы пекли в золе горячей.
<p>LXXVIII</p> Закусывая парой огурцовИ слушая великое молчаньеЗеркальных вод и медленных коровПротяжное унылое мычанье,И в стеблях желтых водяных цветовЛенивых струек слабое журчанье, —Я все мои грамматики забыл,Не думал, есть ли Бог, и счастлив был.
<p>LXXIX</p> Скучать в домашней церкви за обеднейПо праздникам в Елагинский дворецВодили нас; я помню, в арке среднейМеж ангелами реял Бог Отец.Но суетных мой ум был полон бредней,Я думал: службе скоро ли конец?Смотрел, как небо в перистых волокнахВысоких туч блестит в открытых окнах.
<p>LXXX</p> Крик ласточек сквозь пение псалмов,Шумящие под свежим ветром клены,Дыхание сиреневых кустов, —Все манит прочь из церкви в сад зеленый,И кажется мне страшным лик ХристовСквозь зарево свечей во мгле иконы:Любовью, чуждой Богу, мир любя,Язычником я чувствовал себя.
<p>LXXXI</p> И в этой церкви раз в толпе воскресной,Среди девиц уродливых и дам,Увидел профиль девушки прелестной,Смотрел я жадно, волю дав очам:Мне было все в ней тайною чудесной,Подобной райским непонятным снам,И я в благоговенье не заметил,Цвет глаз ее был темен или светел.
<p>LXXXII</p> Лишь смутно помню, что она былаВся в белом кружеве; глубокой теньюРесниц и томной бледностью челаЯ изумлен и предан был смятенью:Казалась мне, воздушна и бела,Она принцессой Белою Сиренью,Окутанною в сказочный туман.Тайком невинный начался роман.
<p>LXXXIII</p> И образ твой, елагинская фея,Доныне сердцу памятен и мил;Там, где к пруду спускается аллея,За белым платьем иногда следилИ прятался я, подойти не смея;Ни разу в жизни с ней не говорил,Любви неопытную душу предал,Хоть имени возлюбленной не ведал.
<p>LXXXIV</p> Когда в затишье знойных вечеровГармоника кухарок собиралаВ конюшню – царство важных кучеров,И в облаках был нежный цвет коралла,С толпою неуклюжих юнкеровВ крокет моя владычица игралаИ бегала, смеялась громче всех:Доныне в сердце – этот милый смех.
<p>LXXXV</p> И, крадучись, как вор, к решетке садаЗа дачей, где она жила, тайкомЯ подходил, и было мне отрадаСмотреть на ветхий деревянный дом,Хотя мешала пыльная оградаКустов колючих; к тем, кто с ней знаком,Я завистью был жгучей пожираем,И садик бедный мне казался раем.
<p>LXXXVI</p> Но холод жизни ранний цвет убил,И все, что было мне еще неясно,Что я в душе лелеял и хранил,Едва родившись, умерло безгласно, —И никогда я больше не любилТак пламенно, так нежно и напрасно,Как в тех мечтах, погибших навсегдаБез имени, без звука, без следа...
<p>LXXXVII</p> Мы в сердце вечную таим измену:Уж привлекал внимание моеИной предмет: однажды прачку ЛенуЯ увидал, стиравшую белье:Я помню мыла тающую пену,Когда сквозь пар смотрел я на нее,Румяную, с веснушками, с глазамиПочти без мысли, с голыми руками.
<p>LXXXVIII</p> А в прачешной и в кухне был пожарСияния вечернего: блеснулиВедро, кофейник, яркий самовар,Зрачки кота, дремавшего на стуле,И полымем объятые, как жар,Кругом на полках медные кастрюли;И Лена, вся здоровием дыша,Была в огне заката хороша.
<p>LXXXIX</p> И весело мне было рядом с нею:Под нежным солнцем в тонких завиткахКоротеньких волос я видел шеюИ ямочки на розовых локтях.Хотя любил я сказочную фею,Но эта баба с утюгом в руках,Богиня синьки, мыла и крахмала,Мое воображенье занимала.
<p>ХС</p> Зачем ты дал нам две души, Господь?Друг друга ненавидя и страдая,Напрасно в людях спорят дух и плоть,Любовь небесная, любовь земная:Одна другой не может побороть.С Владыкой Тьмы враждует Ангел рая:Кому из них я первенство отдам,Кто победит меня, – не знаю сам.
<p>XCI</p> Не смейся же, читатель благосклонный,Что мы с тобой нежданно перешлиОт прачки Лены с барышней-МадоннойК противоречьям неба и земли:Один закон владеет непреклонныйСозвездьями, горящими вдали,С их правильным восходом и закатомИ силой, движущей незримый атом.
<p>XCII</p> Так сразу я в двух женщин был влюблен:Мне самому казалось это диким...Уже тогда, с младенческих времен,Лукавым духом, Янусом двуликим,Неопытный мой ум был соблазнен,И с этих пор я с ужасом великимВсю жизнь внимал, как с Богом спорит бес,Дух грешной плоти с ангелом небес.
<p>XCIII</p> Тот узел Гордиев чей меч разрубит?О, если бы решить я только мог.Кого душа моя сильнее любит,Кто сердцу ближе: Демон или Бог!Их двойственный соблазн меня погубит:Я все еще стою меж двух дорог,И с прачкой Леной борется богиня —С кощунством вечным – вечная святыня.
<p>ХСIV</p> Я осенью в тот год увидел Крым:Казался край далекий сном волшебным.Я не из тех, кому приятен дымОтечества, и был всегда целебнымМне путь далекий к небесам иным.Отец мой ехал по делам служебным;Его давно уже молила матьМеня с собой на южный берег взять.
<p>XCV</p> Из царства моха, кочек и рябиныПерелетел я в дремлющий аулВ уютной неге солнечной долины;Мне яркий месяц в очи заглянул;В тиши ночной таинственной пучиныЯ полюбил многоголосый гул,Смотрел, как в небе серебрится топольИ при луне белеет Севастополь.
<p>XCVI</p> Там, где шумят немолчные валы,Где вознеслись над морем великаны —Из черного базальта две скалы,И стелются над пропастью туманы,Где реют с хищным клекотом орлы,Был некогда великий храм Дианы, —Там ныне мрачный и глухой пустырь,А рядом – крест и бедный монастырь.
<p>XCVII</p> В обители Георгия СвятогоЗдесь иноки нашли себе приют,Но по ночам на мысе диком сноваКолонны храма белого встают —Языческие призраки былого,И волны гимн торжественный поют...Там я бродил, и сердце грустью ныло,А колокол вдали звучал уныло.
<p>XCVIII</p> О, боги древности, я чуял вас,Когда в безмолвной и печальной тризнеСюда ваш рой слетал в предзвездный час:Казалось мне, – в иной далекой жизниЯ с вами здесь бывал уже не разИ ныне вновь пришел к моей отчизне;С виденьями богов наединеИ сладостно, и страшно было мне...
<p>XCIХ</p> Обвеян прелестью твоей, Эллада,В какие был я думы погружен,Чему душа была безумно рада,Когда горел полдневный небосклонИ волн дышала вечная прохладаНа высоте меж греческих колоннТой полукруглой маленькой верандыНад рощами тенистой Ореанды.
<p>С</p> Там я любил по целым дням мечтать:В благоуханье мяты и шафранаИ в яркости твоей, морская гладь,И в бледной дымке знойного тумана, —Во всей природе южной – благодатьВеликого языческого Пана.О, древний бог, под сенью рощ твоихСложил я первый неумелый стих.
<p>CI</p> Но долго я скрывал подруги тайной,Стыдливой Музы, нежные грехи:Хромой сонет о бледной розе чайнойВосторженной был полон чепухи.Но, музыкою рифм необычайнойЯ упивался: глупые стихиКазались мне пределом совершенства,И я над ними плакал от блаженства.
<p>CII</p> Я Пушкину бесстыдно подражал,Но, ослеплен туманом романтизма,В «Онегине» я только рифм искал:Нужна была мне сказочная призма —Луна и пурпур зорь, и груды скал;Мятежный Пушкин, полный байронизмаИ пышных грез, мне нравился тогда,Каким он был в двадцатые года.
<p>CIII</p> Я пел коварных дев, красы ЭдемаИ соловья над розой при луне,И лучшую из тайных роз гарема,Тебя, которой бредил я во снеИ наяву, о, милая Зарема.Стихи журчали, и казалось мне,Что мой напев был полон неги райской,Как лепет твой, фонтан Бахчисарайский!
<p>CIV</p> Я не люблю родных моих, друзьяМне чужды, брак – тяжелая обуза.В томительной пустыне бытияГонимая отверженная Муза —Единственная спутница моя.И более надежного союзаНет на земле: с младенчества храня,Она, как мать, лелеяла меня.
<p>CV</p> Не ведали мы с нею шумной славы,Но в дни унынья ты была со мной,Богиня кроткая, в тени дубравыИли у вод, объятых тишиной,Где сонные благоухают травы,Ждала меня с улыбкой неземной,Таинственною прелестью дышалаИ ласкою невинной утешала.
<p>CVI</p> И был в чертах прекрасного лицаГлубокий след божественной печали.Лавровой тенью гордого венцаТвоей главы друзья не увенчали.Ты слышала и брань и суд глупца,Сообщников немногих мы встречали.Но, совершая долг своим путем,Всегда мы шли и до конца пойдем.
<p>СVII</p> С тобой не страшен ночи мрак беззвездный:Направь мои неверные стопы.Над пропастью цветы тебе любезны,Растущие не на путях толпы,И ты ведешь меня по краю бездныНа узкие необщие тропы,Откуда виден отблеск на вершинахЗари, еще неведомой в долинах.
<p>CVIII</p> Пусть годы память обо мне сотрут,Слезой умильной юноши и девыНе осветят мой незаметный труд,Пусть не дано взошедшие посевыОчам моим увидеть и замрутБез отклика негромкие напевы:Я сердцем чист, я делал все, что мог, —Тебя, о, Муза, оправдает Бог.
<p>CIX</p> Мы не нашли в сердцах людей ответа,Но только бы он до конца горел,Огонь, которым жизнь моя согрета, —Недаром я любил, страдал и пел.Благословен святой удел поэта,Благословен изгнанников удел,Мой угол бедный, тихая лампада —Моих ночей и тайных слез отрада.
<p>СХ</p> Когда я с Музой начинал мой путьИ ждал победы, дерзостен и молод,Как страшно было в Лете потонуть,Как мучил славы ненасытный голод!Но в тридцать лет ровнее дышит грудь,Сулит покой нам Леты вечный холод:Отрада есть в ее ночной волне, —В молчании, в забвенье, в тишине...
<p>CXI</p> А может быть и то: под слоем пылиМеж тех, чьи книги только мышь грызет,Кого давно на чердаке забыли,Историк важный и меня найдетИ песнь мою о стародавней былиС улыбкою внимательной прочтет,И гордую в изгнании суровомПомянет Музу нашу добрым словом.
<p>CXII</p> Теперь с тобой прощаясь, мы почтим,Богиня, ту, что тихо спит во гробе,Кто ангелом-хранителем твоимБыла во мраке, холоде и злобе.Возлюбленную тень благословим:Вы были мне заступницами обе,И верую, что в час последний вновьМеня спасет великая любовь.
<p>CXIII</p> Ты в горестный и страшный час, родная,Придешь ко мне не с горестным лицом,Не слабая, не жалкая, больная,Такой, как ты была перед концом,Но с девственной улыбкой, молодая,С торжественно сияющим венцом,Меня в преддверье новой жизни встретишьИ радостно на мой призыв ответишь.
<p>СХIV</p> Сотрешь с чела в предсмертной тишинеХолодный пот моей последней муки.Чтоб слаще мне спалось в могильном сне,Баюкая, на любящие рукиВозьмешь меня и тихо скажешь мне:«Не бойся же, – нет смерти, нет разлуки.Тебе я песню прежнюю спою, —Усни, мой мальчик, баюшки-баю».
<p>CXV</p> Великого обета не нарушу:О, мама, скоро я к тебе приду!Как погибающий пловец – на сушу,Стремлюсь к тебе и радуюсь, и жду:Душа обнимет родственную душу,В твоих чертах любимых я найду, —Как разрешишь ты все земные узы, —Черты моей богини, вечной Музы.

Середина – конец 1890-х годов

<p>Стихотворения разных лет</p>
<p>Лирика</p>
<p>Царство божие</p> Сам Христос молитвой благодатнойНас учил: в ней голос сердцу внятный,Дышит в ней святой любовью все,И звучит, победу возвещая,Как призыв, надежда дорогая:Да приидет царствие Твое!Будет все, во что мы верим, други,И мечи перекуют на плуги,И земля, тонущая в крови,Позабудет яростные битвы,И в одну сольются все молитвы:Да приидет царствие любви!Пусть природа нам отдаст покорно,Повинуясь мысли чудотворной,Все богатства тайные свои,Пусть сольется с творчеством познаньяС красотою – истины сиянье,Чтоб прославить царствие любви.И тогда стекутся все народыПод священным знаменем свободыВспомнить братство древнее свое,И насилье будет им ненужно,И семья людей воскликнет дружно:Да приидет царствие Твое!Но пока... ужели беззащитнойЖертвой зла и смерти ненасытной,Старой лжи не в силах побороть,Ляжем мы, как мертвые ступени,Под шаги грядущих поколенийВ царство вечное Твое, Господь?..Разум полон вечного сомненья.Но безумно жаждет обновленьяСердце, сердце бедное мое.И пока не перестанет биться,Будет страстно верить и молиться:«Да приидет царствие Твое!»

1 марта 1882, <1894>

<p>Мудрецу</p> Речью уверенной, чуждой сомнения,В смерти, мудрец, ты сулишь мне покойИ нескончаемый отдых забвения,Сладостный отдых во тьме гробовой.«Смерть, – говоришь ты, – глаза утомленныеНам благотворной рукою смежит,Смерть убаюкает думы бессонные,Смерть наше горе навек усыпит».Знай же, мудрец, той мечте обольстительнойВсю мою веру я в жертву принес;Но подымается с болью мучительной,С прежнею болью упрямый вопрос:Что, если, там, за безмолвной могилою,Нам ни на миг не давая уснуть,Те же мученья, но с новою силоюБудут впиваться в усталую грудь?Что, если, вырвав из мрака ничтожногоДушу, бессмертную душу мою,Не потушу я сознанья тревожного,Жгучей тоски я ничем не убью?Буду о смерти мольбой бесполезноюЯ к безучастной природе взывать, —Но отовсюду холодною бездноюБудет упрямая вечность зиять,Вечность унылая, вечность бесцельная,Вечность томленья и мук без конца,Где не уснет моя скорбь беспредельнаяИ не изменится воля Творца;А надо мной в красоте оскорбительнойБудет злорадное небо сиять,Звездные очи улыбкой презрительнойБудут на стоны мои отвечать...Нет, перед страхом немой бесконечностиРазум твой гордый бессилен, мудрец...О, беспощадные призраки вечности,Кто же вас вырвет из наших сердец?

<1883>

<p>Мрамор</p> <p><emphasis>Сонет</emphasis></p> Ваятель видел сон: дыханье затаив,Казалося, глядит он, жаждой истомленный,Как весь из мрамора, пустынно молчалив,Возносится хребет в лазури распаленной.На нем – ни ручейка, ни муравы зеленой;Но млеет и горит искрящийся отлив...Он им любуется, художник упоенный,Про жажду он забыл, и в муках он счастлив...Тоскующий певец, ни мира, ни свободыСебе ты вымолить не можешь у природы;Ее краса и блеск души не утолят.Но, стройных образов ваятель вдохновенный,И в муках перед ней восторгом ты объят:Она – бездушная, твой мрамор – драгоценный!

<1884>

<p>«Уж дышит оттепель, и воздух полон лени…»</p> Уж дышит оттепель, и воздух полон лени,Порой на улице саней неровный бегКасается камней, и вечером на снегЛожатся от домов синеющие тени.В груди – расслабленность и кроткая печаль;Голубка сизая воркует на балконе,Меж колоколен, труб и крыш на небосклонеЯнтарные пары куда-то манят вдаль,И капли падают с карнизов освещенных,Щебечут воробьи на ветках обнаженных,Из городских садов, обвеянных весной,Уж пахнет сыростью и рыхлою землей;И черная кора дубов уж разогрета.Желанье смутное – в проснувшейся крови;Как семя под землей, так зреет стих любвиВ растроганной душе поэта.

1888

<p>«Летние, душные ночи…»</p> Летние, душные ночиМучат тоскою, веют безумною страстью,Бледные звездные очиДышат восторгом и непонятною властью.С колосом колос в тревогеШепчет о чем-то, шепчет и вдруг умолкает,Белую пыль на дорогеВетер спросонок в мертвом затишье вздымает.Ярче, все ярче зарница,На горизонте тучи пожаром объяты,Сердце горит и томится.Дальнего грома ближе, все ближе раскаты...

1888

<p>Смерть Всеволода Гаршина</p> Погиб и он – когда тот слух к нам долетел,Не верилось, и в страхе мы внимали,Мысль отрывалась вдруг от мелких, пошлых дел,От будничной заботы и печали;«И он, и он погиб», – бледнея, мы шептали.Нас ужас леденил нежданного конца;И что-то пронеслось, и душу нам смутило,И содрогнулися беспечные сердцаПред этой новою открывшейся могилой...Как будто все почувствовали вдруг,Что слишком близки нам его мученьяИ что недуг его – для всех родной недуг;Как будто поняли мы сердцем на мгновеньеПоследний вопль его предсмертных мук...Зачем так много сил дала ему природа?Ведь с чуткой совестью и страстною душойНельзя привыкнуть жить меж нас во тьме глухой…И он страдал всю жизнь, не находя исхода,Истерзан внутренней, незримою борьбой.О, горе тем, кто в наше времяПроснулся хоть на миг от рокового сна, —Каким отчаяньем душа его полна,И как он чувствует тоски гнетущей бремя!О, горе тем, кто смел доныне сохранитьЖивую душу человека,Кто не успел в себе сознанья задушитьИ кто во прах не пал пред идолами века!В нем скорбь за всех людей была так велика,Что, нежным ландышем главу к земле склоняя,На ниве жизненной он пал, изнемогая,Как будто ядом «Красного цветка»Была отравлена душа его больная...Друзья, вот бесконечный ряд могил, —Редеет круг бойцов... Не стало лучших сил.Все честное хороним мы послушно,Но долго ли еще нам, братья, хоронить?..Ведь жизнь теперь, как склеп, где так от труповдушно,Что скоро нам самим нельзя в нем будет жить...О, если правда в нас заглохла не совсем,И голос совести еще не вовсе нем, —Сюда, друзья, сюда на раннюю могилу!Оплачем юные надежды и мечты...Подавленную творческую силу,Оплачем нежные, убитые цветы,Мир отстрадавшему!.. Здесь, братья, мы сойдемсяНад гробом тесной, дружеской толпойИ в общей горести хотя на миг сольемся,И прах его почтим горячею слезой.

1888

<p>«Кой-где листы склонила вниз…»</p> Кой-где листы склонила внизГрозою сломанная ветка,А дождь сияющий повис,Как бриллиантовая сетка.И он был светел и певуч,И в нем стрижи купались смело,И там, где падал солнца луч,Они сверкали грудью белойНа фоне синих грозных туч.
<p>«В темных росистых ветвях встрепенулись веселые птицы…»</p> В темных росистых ветвях встрепенулись веселые птицы;Ласточки в небо летят с щебетаньем приветным,В небо, что тихо наполнилось светом денницы,Словно глубокая чаша – вином искрометным.И вот в победной багряницеБлеснуло солнце в облаках,Как триумфатор в колесницеНа огнедышащих конях.Все, что живет, в это утро – светло и беспечно,Ропщет один лишь поток, от мятежного горя усталый,И, как титан Прометей, безответные скалыОн оглашает рыданьем и жалобой вечной.

Май 1888, Боржом

<p>Два сонета</p>
<p>1. Лилия</p> С тех пор, как расцвела ты, бледная, немая,Доступная зари лишь розовым огням, —Никто не прижимал, о лилия святая,Горячих уст к твоим холодным лепесткам.Не зримая никем, без жалоб увядая,Последний вздох любви, последний фимиамОтдав безропотно пустынным небесам,Ты, одинокая, умрешь, благоухая.Но расцветешь опять, как там, в лесной глуши,Ты в сумерках моей тоскующей души,Цветок поэзии, цветок уединенный.И, набожный певец, в полуночной тишиСклонюсь я пред тобой с молитвой, умиленный,Как перед образом коленопреклоненный.
<p>2. Тайна</p> Январь кристаллами наполнил воздух льдистый.От ярких фонарей на улице огромной,От белых глобусов волною серебристойОбильно льется свет, чарующий и томный.В нем кружатся, летят и падают снежинки;Чуть радугой блеснут – и в сумрак бесконечныйУносятся навек алмазные пылинки,Очей не утолив красой недолговечной.Смотрю, но нет в душе старинного вопроса, —Пускай уносятся созвездий хороводы,Как этот снежный вихрь в немую даль хаоса,Пускай вся наша жизнь ничтожна и случайна,Но в призме радужной изменчивой природы —Я верю, верю – есть божественная тайна!

<1888>

<p>Свободная любовь</p> О, если хочешь ты, чтоб робко и смиренноЯ голову склонил к твоим ногам,Как побежденный —Напрасно!..Оставь меня, уйди! – еще ни перед кем,Ни пред одним земным кумиром, —Ни пред людьми, ни перед Богом, —Я не склонял свободного чела.Моей любви я не унижу,Я не паду во прах перед тобой, —Пусть лучше сердце разорветсяОт муки!Но если ты мне просто,Как брату брат,Как равный равному, протянешь рукуИ скажешь: «Вместе легчеИ веселей работать!»Как радостно схвачу я эту руку,Товарищ милый!Не дам тебе я неги и покоя,Не дам тебе я счастья и забвенья,Я не зову тебяНа пир веселый,На праздник жизни молодой, —Зову тебя на гордые страданья,На темную суровую работу,Зову тебя под ношей крестнойИзнемогатьИ, может быть, погибнуть, но затоСмотри, смотри, – какая ширь пред нами,Какая слава в муках и позоре!..И если сердце не трепещетНад этой бездной,Дай руку мне, свободная подруга,Порвем все цепи,Откроем крыльяНавстречу буре,Как два товарища-орла,Летим, летим под тучу грозовую.

1888?

<p>«Дома и призраки людей…»</p> Дома и призраки людей —Все в дымку ровную сливалось,И даже пламя фонарейВ тумане мертвом задыхалось.И мимо каменных громадКуда-то люди торопливо,Как тени бледные, скользят,И сам иду я молчаливоКуда – не знаю, как во сне,Иду, иду, и мнится мне,Что вот сейчас я, утомленный,Умру, как пламя фонарей,Как бледный призрак, порожденныйТуманом северных ночей.

Зима – весна 1889

<p>«Трепетные зори…»</p> Трепетные зориПотухают в море,В сумрачном просторе.И поднялся туман,И заснул океан.Мертвой зыби волны,Тяжки и безмолвны,Подымают челны.Мягко стелется мгла,И заря умерла.Звезды ночи радыИ, полны отрады,Тихо, как лампады,В небе блещут – и вновьВ сердце мир и любовь.

2 апреля 1889

<p>«Возьми бокал с вином, венок из роз одень…»</p> Возьми бокал с вином, венок из роз одень,Живи без помыслов, забот и упованья,Как будто завтра смерть, как будто каждый день —Последний день существованья...…………………………………………………………

1889

<p>Степь</p> Целый день – только гладь бесконечных полей,Только синее небо над ними…Как я рад, что здесь нет ни домов, ни людей,Что один я с цветами степными...Ароматною сыростью пахнет земля,И, как шелк, мурава зеленеет,Убегают в безбрежную даль тополя,Одинокая церковь белеет...Вот они, мои степи... Подальше от книг,От томительной жизни столицы, —Вновь я прост, как дитя, и свободен на миг,И беспечен, как вольные птицы...Ничего не желать, не мечтать, – всей душойС этой далью холодною слиться...Здесь, в природе – я чую с блаженной тоской —Правда, вечная правда таится!

<1889>

<p>«Мы в одной долине о любви мечтали…»</p> Мы в одной долине о любви мечтали,Чуждые друг другу, полные печали, —Ночью звезды те же к нам в окно глядели,Мы внимали той же соловьиной трели,И, следя, как меркнут на закате горы,Сколько раз встречались в небе наши взоры.И, любви не зная, оба одиноки —Были мы так близки, близки – и далеки...Мы нашли друг друга и, полны надежды,Любим беспредельно... Но зачем ты веждыГрустно опустила, стала молчаливей...Разве в этом мире можно быть счастливей?..Понял я, родная, сердце хочет сноваПрежней тихой грусти, сумрака ночного,Хочет звезд тех самых, что в окно глядели,И давно умолкшей соловьиной трели...Как о мертвом друге, с нежностью во взоре,В эти дни блаженства ты грустишь о горе.

<1889>

<p>Туман</p> Туманов млечных покрывалоДолины, горы, небесаИ необъятные лесаРевнивым облаком скрывало.Но вдруг безжизненная мгла,Цепляясь за верхушки леса,Как исполинская завеса,Разорвалась и поплыла...Открылся мир прекрасной грезы,И засинели небеса,Как благодарственные слезы,На розах вспыхнула роса.И мягкий свет упал на долы,На берег с пеною валов,На скалы – вечные престолы,Жилища царственных орлов.Уж море теплое дышало,И, торжествуя, предо мнойДо края небо трепеталоСвоей воздушной синевой.

1889?, Крым

<p>«Ты поклялась мне в любви...»</p> Ты поклялась мне в любви...Слушал я грустно и холодно,Сердце сжималось от боли и страха,Словно в тот миг предо мной святотатство свершилось…Клятвы любви!Клятвы – тяжелые, грубые цепи.Цепи любовь оскорбляют:Чувство великоеСветится внутренней правдойИ, безгранично свободное,Верит в себя и верить других заставляет.Разве так мало мы любим друг друга, что будемРабской, бессильной любвиВ клятвах опоры искать?..Милая, лучше мы сразу навек разойдемся,Лучше погибнем,Лучше мы с корнемВырвем из сердца любовь —Но не солжем, не солжем никогдаДруг перед другом.

<1890>

<p>«Кто нам решит…»</p> Кто нам решит,Что это – жажда любви или любовь?Страшно пред Богом, пред собственной совестью,Страшно сказать – «я люблю».Ведь для нас это слово —Не беззаботный призыв к наслаждению,Для нас это клятваВечного долга,Для нас – это крест,Крест отреченья и жертвы.Сказка любви,Светлая, лунная, нежная,Жаль прикоснуться к тебе,Надо и жаль превратить тебя в жизнь,Кровью и плотью облечь!Время несется,Люди не ждут,Жизнь беспощаднаяГрубой, костлявой рукою стучитсяВ двери Эдема.Что же нам делать?Разве с тобой мы не дети,Бедные, глупые!Сказки мы любим, а жизни боимся.Думать так страшно, так больно.Будем же дольше детьми,Отдадимся потокуСветлому,Позабудем о людях, о жизни, о горе.Дай мне склониться челом на колени твои,Дай мне слезами простыми и тихимиВыплакать счастье мое!..

<1890>

<p>«Как негодуют эти волны…»</p> Как негодуют эти волны,Как ропщет бурный океан,Непобедимый, злобы полный,Гранитом скованный титан!Но тщетно все: изнемогая,Падут мятежные валы,В борьбе за волю умирая,К подножью царственной скалы.А там, в венцах из звезд, как боги,Вершины снежные полныПрезренья к суетной тревоге,К борьбе и к ропоту волны.И, созерцая бесконечность,Не для земли они живут,С немыми звездами про вечностьБеседу тихую ведут.Но как решить, кто прав: вершины,В их созерцании немом,Иль эти гордые пучины,В борьбе и гневе роковом?

<1890>

<p>«О, нет, молю, не уходи…»</p> О, нет, молю, не уходи!Вся боль ничто перед разлукой,Я слишком счастлив этой мукой,Сильней прижми меня к груди.Скажи: «Люблю». Пришел я вновь,Больной, измученный и бледный.Смотри, какой я слабый, бедный,Как мне нужна твоя любовь...Мучений новых впередиЯ жду, как ласк, как поцелуя,И об одном молю, тоскуя:О, будь со мной, не уходи!..

<1890>

<p>«Как от рождения слепой…»</p> Как от рождения слепойСвоими тусклыми очамиНа солнце смотрит и порой,Облитый теплыми лучами,Лишь улыбается в ответНа ласку утра, но не можетЕе понять, и только светЕго волнует и тревожит:Так мы порой на смерть глядим,О смерти думаем, живые,И что-то в ней понять хотим,Понять не можем, как слепые...

1890

<p>«Как странник, путь окончив дальний…»</p> Как странник, путь окончив дальний,Вернувшись радостно домой,Вступает в дверь опочивальни,Где вечный сумрак и покой, —Где ложе, полное отрады,Где мирной роскоши дары —Сквозь шелк завесы луч лампады,Узорно-темные ковры:Так я гляжу на мир природы,На берег дремлющий, на лес,На упоительные воды,На даль темнеющих небес,И снова рад душой усталой,Что там, в природе, отдых ждет...О чем ты, сердце, горевало?Забудь, не стоит, все пройдет, —Пройдет любовь, пройдут мученья,И, погружаясь в тишину,Я, непробудным сном забвеньяУснув, от жизни отдохну.Без дум, без мук, без грезы прежнейЯ внемлю шелесту волны:Ах, эти звуки безмятежней,Еще спокойней тишины!..Так странник, путь окончив дальний,Вернувшись радостно домой,Вступает в дверь опочивальни,Где вечный сумрак и покой.

<1891>

<p>«Пусть темна моя дорога…»</p> Пусть темна моя дорога,Пусть ничтожно бытие,Но недаром чует БогаСердце скорбное мое:Кто под гнетом нестерпимымВечных мук готов был пасть,Но любил и был любимым,Тот не может жизнь проклясть!

<1891>

<p>Светляк</p> Сняла, шутя, с былинки нежной,С родного, бедного цветкаИ в сердце розы белоснежнойТы положила светляка.И роза кажется дворцомВолшебным, белым и прохладным,Вся озаренная лампадным,Зеленоватым огоньком.Но он потух... Мой друг, опятьВерни его родному полю:Он любит ночь, он любит волю, —В тюрьме не хочет он сиять!<1891>
<p>На древнем Форуме в Риме</p> Холод священный опять пробегает по сердцу, о камниПлощади древней, где жил Рима свободный народ!Что же так трогает душу в этом божественном прахе?Что мне, о Рим, до тебя, что мне до славы твоей?Разве я здесь меж развалин твоих не пришлец одинокий,Разве не скиф – я, не сын чуждой, холодной земли?Ни для какого величья, ни для какого народаБедной отчизне моей не изменю я вовек!..Но почему же твой Форум мне кажется новой отчизной?Чувствую в Риме себя сыном великой земли!Дети грядущих веков, дети России любимой,С общею жизнью племен жизнь нашей родины слить, —Вот ваш божественный долг!..

1891, Рим

<p>Сплин</p> <p><emphasis>Из Бодл</emphasis>эра</p>

Je suis comme le roi d’un pays pluvieux.

C<harle> B<audelaire>[46]Подобен я царю страны дождем обильной,Что в цвете лет – старик, богатый, но бессильный:Он презирает лесть своих учителей,Скучает меж собак и меж других зверей.Ни соколиною охотою, ни стономНародов, гибнущих перед его балконом, —Не занят он ничем, как тяжело больной.Его любимый шут балладою смешнойУже не веселит. С гербами лилий ложеВеликолепное на темный гроб похоже.И дамы, – им всегда прекрасны короли, —Изобрести наряд бесстыдный не могли,Чтоб удостоиться улыбки иль приветаОт повелителя, от юного скелета.Алхимик золото готовит, а меж темИз тела злой недуг не мог извлечь ничем,И даже ваннами из крови – их узналиОт римлян, их цари пред смертью вспоминали, —Не мог согреть он труп, в чьих жилах – навсегдаНе кровь, а мертвая, зеленая вода.

<1892>

<p>Неразрешимые вопросы</p> Если, Боже, хочешь всехТы спасти, зачем от векаСлишком слабым человека,Слишком сильным сделал грех?Если тело – прах и тленИ, любя его, нарушуТвой закон, зачем Ты душуЗаключил в постыдный плен?Если кроткий лишь спасен,То зачем Злой Дух, восставший,Дух Мятежный, все поправший, —Обаяньем окружен?Если смерть виновных ждет,То зачем же преступленье,Обещая упоенье,Ужасает и влечет?Если знанье – лишь обман,Если грех – пытать и мерить,Если надо только верить,То зачем мне разум дан?………………………………………………………………………………………………………………………………

1892

<p>Молитва язычника</p> Молчанье страшное Неведомого Бога!..«Ищите! – Ты сказал, – обрящете». Зачем,Зачем я верую! У Твоего порогаСтучуся в дверь, ищу, зову Тебя... Ты – нем!..И все-таки стою у Твоего порога...О, если б только луч, о, если б только знак!..Но Ты безмолвствуешь, и дней моих итогаТы ждешь, как Судия, как вездесущий Враг.Смотри, я падаю, я верю и страдаю,Под тяжестью креста, весь в тернях и крови,Молю и требую, и плачу, и взываю:Не справедливости, о нет, любви, любви!..Пощады, отклика, иль знаменья, иль чуда!К Тебе подъемлю взор, не знаю сам, зачем,Еще спасенья жду, не знаю сам, откуда...И верю, помоги!.. Но тщетно все: Ты – нем!

1892

<p>Надгробные цветы</p> На бледном мраморе, тоскуя, увядали —Последний дар любви, последний дар печали —Надгробные цветы, и с жадностью пилаИх нектор сладостный весенняя пчела,Не думая о том, кто с горькими слезамиИх на могилу нес дрожащими руками.И, беззаботная, в свой улей унесетОна с немых гробов благоуханный мед.

Весна 1892, Ницца

<p>Утренний гимн</p> Радость пробуждения,Ты сменила ночь.Мрачные видения,Уноситесь прочь!..Пред светилом царственнымВ утренних лучахВстанем с благодарственнымГимном на устах.Слышишь: дятел стукаетПо коре стволов,Ветерок баюкаетВенчики цветов.Надо мной колышетсяПозлащенный лес...Утром легче дышится,Глубже свод небес.В сердце – умиление,Веры детской жар.Каждое мгновение —Новый Божий дар.Пусть же омрачаемаСмертью жизнь моя,Но неисчерпаемаРадость бытия.Свет и пробуждение,Вы сменили ночь...Мрачные видения,Уноситесь прочь!

16 августа 1892

<p>Одна природа</p> Одно – всегда прекрасно,Одно – не изменяет,Что в небе так бесстрастно,Так далеко сияет.Обман – в словах великих,Обман – в любовных взорах,Но правда – в чащах диких,В тебе – дубровный морок.Любить того не стоит,Что в жизни сердце манит;Природа успокоит,Природа не обманет.Баюкая, обниметДетей своих усталых,Еще нежнее приметОтверженных и малых.Не лгу, не лицемерю:Я потерял дорогу.И уж давно не верюНи людям я, ни Богу.Но верю я донынеТому, что скажет колосИ моря вечный голос,И тишина пустыни.1892
<p>Два сонета Петрарки</p>
<p>1. «О красоте твоей молчать стыжусь, Мадонна…»</p> О красоте твоей молчать стыжусь, Мадонна,Ты в незабвенный день предстала мне такой,Что холоден с тех пор я к прелести иной,К иной любви душа навеки непреклонна.Как часто я гранить тебе сонет хочу,Но слишком тверд алмаз, напилок изменяет,И пред Лаурою душа изнемогает,И холодней мой стих, чем лед, – и я молчу.Открою ли уста, чтоб говорить – напрасно!Немеет песнь любви в груди моей безгласной,И ни единый звук к тебе не долетал...Едва мое перо касается бумаги —Ни вдохновения, ни мысли, ни отваги...И с первым опытом я струны покидал!
<p>2. «Лукавый бог любви, я вновь в твоей темнице...»</p> Лукавый бог любви, я вновь в твоей темнице...О пленник, покорись и воли не ищи:Все двери заперты, и отданы ключиТюремщиком твоей безжалостной царице.Уже я был рабом, когда заметил плен.(Клянусь, – хотя никто не верит мне, я знаю)С усильем вырвавшись из-за тюремных стен,О них со вздохами, жалея, вспоминаю.К темнице так привык, что воли не хочу,И порванную цепь повсюду я влачу...Таким огнем любви горит мой взор унылый,Что, если бы теперь ты видела певца,Сказала бы: «Судя по бледности лица,Друзья, мне кажется, он на краю могилы».

<1893>

<p>Спокойствие</p> Мы в путь выходим налегке,Тому, что жизнь пройдет, не веримИ видим счастье вдалеке,И взором прошлого не мерим.Но день за днем, за годом годУходит медленное время,И тяжесть прошлых лет растет,И сердце давит жизни бремя.Теперь, когда я вспомню вдруг,Как в жизни дней счастливых малоИ сколько сердце зла и мук,Чтоб только жить, судьбе прощало —В душе усталой нет следа, —Хотя и грешен я во многом, —Ни покаянья, ни стыдаНи пред людьми, ни перед Богом.И я молиться не хочу:Страданья веру победили,Нет даже слез – и я молчу,И мне спокойно, как в могиле.Зачем дрожать? О чем молить?И от кого мне ждать прощенья?Я сам не должен ли проститьТого, кто мне послал мученья!

<1893>

<p>Бумажные цветы</p> На ограде церковнойБожьей Матери ликИ с улыбкой любовной,И с печалью поник.Равнодушные лица,Пыль, и говор, и зной...Шумно бредит столица,Воздух пахнет весной.Распускаются почки...Над тобой, образок,Из бумаги цветочки —Неискусный венок,Слабо ветром волнуем...И на нем, горячи,Чуть дрожат поцелуемЗолотые лучи.Что Царице Небесной,Что Тебе, мой Творец,Дар любви неизвестной —Этот скудный венец?Но на миг я забылся,Зло я людям простил:Кто-то здесь и молился,И страдал, и любил.Пыльный венчик дорожеВсех душистых цветов...О, помилуй нас, Боже,Твоих грешных рабов!

10 мая 1893, С.-Петербург

<p>«В моей душе – ни трепета, ни звука…»</p> В моей душе – ни трепета, ни звука,И ни одной слезы в моих очах.Еще дрожать за эту жизнь?.. О скука!За эту жизнь! О малодушный страх.Я радуюсь порывам сладострастья,Усталости, и голоду, и сну,Страх смерти тонет в них и жажда счастья.Они приносят мрак и тишину.Но сердце мне, как тяжесть, давит время,И каждый день прошедший, каждый мигВсе прибавляет, отягчает бремя,Под ношею согбенный, я поник.Покой в душе, как в доме опустелом...И жизнь моя, как пыль в немых гробах:Что было некогда прекрасным телом,Теперь – безмолвный и холодный прах.

25 мая 1893, Луга

<p>Родное</p> Далеких стад унылое мычанье,И близкий шорох свежего листа...Потом опять – глубокое молчанье...Родимые, печальные места!Протяжный гул однообразных сосен,И белые сыпучие пески...О бледный май, задумчивый, как осень!..В полях – затишье, полное тоски...И крепкий запах молодой березы,Травы и хвойных игл, когда порой,Как робкие, беспомощные слезы,Струится теплый дождь во тьме ночной.Здесь – тише радость и спокойней горе.Живешь, как в милом и безгрешном сне.И каждый миг, подобно капле в море,Теряется в бесстрастной тишине.

Май 1893

<p>Серый день</p> Как этот серый день и нежен, и отраден!К нам, детям страждущим своим, как мать, полнаПрирода жалостью. И ветерок прохладен,И все смиренная объемлет тишина.Как благодарен я и как доволен малым!Не надо солнца нам: милей, чем яркий луч,Уютный полумрак – очам моим усталым —И темных хвойных игл, и теплых серых туч.Я смерти не боюсь и жизни покоряюсь:Как это облако, уснувшее вдали,И как цветы – без дум, я только наслаждаюсьСпокойствием небес, спокойствием земли...

18 июня 1893

<p>«Не надо желаний…»</p> Не надо желаний,Не надо боязни,Не надо страстей!Один только нуженВосторг беспредельный,Глубокий, бесстрастный,Как небо – в сияньеВечерней зари.Одно лишь прекрасно —Что кажется людямПреступным, безумнымИ страшным, как смерть!Привет вам, привет,Священные грезыВеликих безумцев —О том, что когда-тоИ было, и будет,О том, чего нет!Отец мой Небесный,Тебя я прославлюЗа то, что от сильных,Разумных и гордыхТы все это скрыл, —Открыл только детям,Мечтателям жалкимИ слабым, как я!

1893

<p>«Напрасно видела три века…»</p> Напрасно видела три векаДубов могучая краса:Рукою хищной человекаОбезображены леса.Здесь – листья мертвые черники,Берез обугленные пни...Здесь люди, сумрачны и дики,Влачат нерадостные дни.И скуден мох, и сосны тощи...Грустя, я вижу вас в мечтах,О, кипарисовые рощиНа милых южных берегах —И под скалою АртемидыРоскошно зыблющийся Понт,Как лоно нежной Амфитриды, —И необъятный горизонт,Родную сердцу Ореанду —Волшебный и далекий сон, —Я помню белую верандуВысоких греческих колонн.И запах волн в соленом ветре,И сквозь туман, в полдневный жар,Величье грозное Ай-Петри —И сакли бедные татар,Магнолий запах слишком сладкий,Подобный пряному вину,И жгучий день, и вечер краткий,И восходящую луну.И там, где слышен моря шелестВ скалах, изъеденных волной,Эллады девственную прелестьЯ чуял детскою душой.

1893

<p>Ода человеку</p>

«Ессе homo»[47]

Божественный родник чистейшего огня —В свободном разуме и в сердце человека:«Я – слово мира, – без меняОн глух и нем от века.Слабеет гром небес пред волею моею,И слезы чистые грозыНе стоят, Господи, одной моей слезы!..Умею связывать и разрешать умею.Все трепетания полночного эфираИ шорох листика в дубравной тишине,Все звуки, все лучи и все дороги мираСливаются в моей сердечной глубине.Природа для меня – как царское подножье!Я – человек, я – цель, я – радость, я – венец.Всего живущего начало и конец,Я – образ и подобье Божье!»

1893

<p>Песня во время грозы</p> Птичка с крыльев отряхаетКапли теплого дождя...Слышишь? – туча громыхает,К чуждым нивам уходя.Ветер с листьев отряхаетКапли светлого дождя...Сердцу нашему веселье —Только в голосе громов, —Олимпийское похмельеВечно радостных богов —И свобода, и веселье —Только в голосе громов!..Жизни! Жизни!.. Я тоскую...Нет ни счастья, ни скорбей...О, пошли грозу святую,Боже, родине моей!..Бури! Бури! Я тоскую...Дайте слез душе моей!..

1893

<p>Развенчанный лес</p> Как царь развенчанный стоит могучий лес.У ног его лежит пурпурная одежда...А в светлой глубине торжественных небесНе хочет умереть последняя надежда.Есть ласка вешняя и в нежности лучей,Уже слабеющих, склоненных и прощальных...Есть радость вешняя и в ясности моей,В бесстрастье этих дум, глубоких и печальных.Листы увядшие и мертвые шуршат.И как у мертвых тел, упитанных мастями,Унылый есть у них могильный аромат,Мне в душу веющий бесстрастными мечтами.И радует меня покой души моей,И сердце кроткая пленяет безнадежность.Объемлет всех врагов, объемлет всех друзей,Как ласка осени – прощающая нежность.

Сентябрь 1893

<p>Дети</p> Увы, мудрец седой,Как ум твой гордый пустИ тщетен – пред однойУлыбкой детских уст.Твои молитвы – грех,Но, чужд страстей и битв,Ребенка милый смех —Священней всех молитв.Родного неба весть —Его глубокий взгляд,Он рад всему, что есть,Он только жизни рад.Он с горней вышиныКак ангел к нам слетел,От райской тишиныПроснуться не успел.Душа хранит следыСвоих небесных грез,Как сонные цветы —Росинки Божьих слез.

29 декабря 1893

<p>DIES IRAE<a type="note" l:href="#n_48">[48]</a></p> Люди, опомнитесь! Вот она – смерть!Вот она, страшная, кроткая, вечная.Тайна над вами – небесная твердь,Тайна в сердцах ваших – жизнь бесконечная…Ваше проклятье – бессмысленный труд,Стадо слепое – толпа ваша грязная...Скука, безумье, обжорство и блуд,Жизнь ваша – смерть безобразная!..В небе звучит громовая труба,В темной земле мертвецы содрогаются,Полные тлена зияют гроба,Очи для вечного дня разверзаются.Как же нам стать пред лицом Судии,Солнцу подобного, грозно-великого?Как же подымешь ты очи твои,Полные мрака и ужаса дикого?Люди, опомнитесь!.. Дети Отца,Страшного Бога, судить вас грядущего,Не отвращайте от Света лица,Я заклинаю вас именем Сущего!..

Конец 1893

<p>Природа</p>
<p>1. «Когда под куполом огромного собора…»</p> Когда под куполом огромного собора,В таинственных лучах мерцающих лампад,При песнопениях торжественного хораЯ недвижим стою, потупив робкий взгляд,Очами строгими и полными укораУгодники с икон так пристально глядят,И над бесчисленной молящихся толпоюСтруится фимиам душистою волною, —Тогда я ужасом невольно поражен,И горько плачу я, томимый угрызеньем,Я сознаю опять, что к бездне приведен —Дорогою греха, сердечным ослепленьем,Воспоминания летят со всех сторон,И голос совести гремит мне осужденьем,И сердцу слабому так тесно, тяжело,И страшно мне поднять поникшее чело.
<p>2. «Когда же дивный храм природы…»</p> Когда же дивный храм природыВ лучах торжественного дняСвои блистающие своды, —Обитель мира и свободы, —Распростирает для меня.Когда в эфире ночи яснойМиров я вижу стройный хор,Что в небе движутся согласно,Толпой бессмертной и бесстрастнойПлывут в загадочный простор, —Тогда в отрадном умиленьеЯ слышу голос Божества,Я сознаю в благоговеньеСвое с природой единенье, —С ней связи древнего родства.Равно заботливо и щедроПитают влагой дождевойПрироды любящие недраИ ствол развесистого кедра,И цвет былинки полевой.Опять я в счастье верю твердо,И сердце радости полно.Сознанье шепчет мне так гордо:«Ты – звук всемирного аккорда,Ты – цепи жизненной звено».И вот стою под небесамиЯ в умилении святом,На все в природе, в Божьем храме,Гляжу я светлыми очамиС высоко поднятым челом.

<1894>

<p>Солнце и сердце</p> Сердце мое – неизменно, как Солнце...Верю я Солнцу и Сердцу.Видишь – приходят, уходятЗло и Добро,Вечно меняясь, как тучи под Солнцем.Ты же, о Солнце, великое Сердце, —Выше, чем тучи, чем Зло и Добро, —Ибо твоя олимпийская МудростьВечно смеется над Злом и Добром.Будь же, мой дух, лучезарным,Темные тучи рассей,Зло и Добро победи;Радость – для Сердца, сиянье – для Солнца, —Вот их единый закон!

1894

<p>Песня Солнца</p> Я наливаю колос хлебаБлагоухающим зерном,И наполняю чашу небаЯ золотым моим вином;Приди и пей – кто только жаждет!Что значит подвиг или грех?..Не бойтесь – надо всем, что страждет,Непобедим мой вечный смех!Из всех певцов – я лучший в мире:Как на эоловых струнах,Люблю играть на вечной лире —На золотых моих лучах.И песнь моя есть первый лепетВесенних листьев, гул морейИ в тучах радуг легкий трепет,И ужас бурь, и смех детей.И полны дивного значенья,В неоцененной красоте,Спят драгоценные каменья,Мои любимцы, в темноте, —Мои загадочные детиТам, под землею, ждут меня,Безмолвный ряд тысячелетийМой первозданный луч храня.Люблю, что молодо и смело,Люблю я силу в красотеИ нестыдящееся телоВ богоподобной наготе.Зачем, безумец, ты не внемлешь,Потупив взор слепых очей,И мертвым сердцем не приемлешьТы евхаристии моей?Приди и пей – кто сколько жаждет!Что значит подвиг или грех?Не бойтесь – надо всем, что страждет,Непобедим мой вечный смех!

11 августа 1894

<p>Октябрь</p> Уж вещий ворон каркал над дубровой,И мертвенного пурпура ветвейВихрь не щадил, свободный и суровый,Как древнего величия царей...И падает их пышная одежда,И бледен солнца луч сквозь облака,Как на бессмертье тщетная надежда,Как жалкое веселье старика.

<1894>

<p>Последние травы</p> Дни все короче, а ночи морознее...Вы, ни живые, ни мертвые, бедные, бледныеТравы осенние, поздние.Там, среди зябнущих, голых стволов,Вы из-под савана первых снегов,К солнцу с последней мольбой простираетесь,Не покоряетесь, —Тускло-зеленые, нежные, —Боретесь вы с белизною снегов,О, безнадежные!Солнца ненастного злые лучиНе согревают,Только играют,Как в поединке стальные мечи...Острые, злые лучи,Не лицемерьте!..Лживому солнцу, о травы, не верьте,Верьте покою, отдайтесь же смерти!Ниже, все ниже свинцовая твердь,Злая, как смерть... Над деревьями голымиКаркает ворон и крыльями машет тяжелыми,Празднует смерть...Ниже, все ниже свинцовая твердь.Сердце мое, как былинка, – в снегу, – безнадежное,Слабое, нежное!Солнцу не верь ты холодному,Вечно бесплодному,Страшному, злому, как смерть!..

1894

<p>Зимний вечер</p> О бледная лунаНад бледными полями!Какая тишина —Над зимними полями!О тусклая лунаС недобрыми очами...Кругом – покой велик.К земле тростник поник,Нагой, сухой и тощий...Луны проклятый ликИсполнен злобной мощи...К земле поник тростник,Больной, сухой и тощий...Вороны хриплый крикИз голой слышен рощи.А в небе – тишина —Как в оскверненном храме…Какая тишина —Над зимними полями!Преступная луна,Ты ужасом полна —Над яркими снегами!..

26 февраля 1895

<p>Дождь</p> Мы – бедные капли, мы – серые каплиХолодных упорных дождей,В болотах, где дремлют недвижные цапли,Мы слабые, вечные каплиВ безветрии мертвом ночей.Боишься ты нашего тихого звукаНа плоской равнине полей торфяных,Как будто отраднее смерть или мука,Чем наша покорная тихая скука.Боишься ты шепота струй дождевых.Мы жалкие, серые, что же мы значим,Не бойся, мы сделать не можем вреда,По крыше твоей только пляшем и скачем,Как дети большие, мы плачем и плачем,Ни ночью, ни днем не уснем никогда.И песню поем мы все ту же и ту же,Мы братья твои, ты от нас не беги:Как ты, умираем и тонем мы в луже,За нами – другие, и песню всю ту жеПоют, умирая во мраке и в луже,И тают в воде дождевые круги.И дремлют в болоте недвижные цапли,С опущенных перьев стекают струи,Мы – слабые капли, мы – бедные капли,Мы – тихая скука, мы – слезы твои.

28 июня 1895, Ораниенбаум

<p>Часы</p> Не наслаждение, не мука,Не вдохновение страстей,Удел живых – тупая скука,Пустое бремя лишних дней.Я не ропщу и не страдаю,Я к одиночеству привык:Часы, часы, я понимаюВаш утомительный язык.На жизнь смотрю я хладнокровно,Где нет друзей и нет врагов.И бьется сердце ровно, ровно,Как сердце мертвое часов.

31 августа 1895

<p>«Еще огнем горит мой взор…»</p> Еще огнем горит мой взор,Еще есть в сердце благородство,Но жизнь – какое в ней уродство,Какой бессмысленный позор.Я покорился и молчу:Кто гибнет – гибели достоин.Мой дух печален и спокоен,И не молюсь, и не ропщу.И с каждым шагом беспощаднейМой путь под ношей бытия.Была печальной жизнь моя,Хоть смерть не будет ли отрадней?

1895

<p>Сорренто</p> Ведут дороги длинныеМеж каменных оград,Сквозь рощи апельсинные —Эдема вечный сад.Кругом – благоуханиеБесчисленных плодов,И теплое дыхание,И сырость парников.Ручьи лепечут звонкие...И солнце в тихий лесСквозит сквозь щели тонкиеВ соломенный навес —Под эти крыши зимние,Где нежатся плоды...Зимой гостеприимныеЛимонные сады...Сорренто безмятежное,В дремотной тишинеТак тускло солнце нежное,Подобное луне,В твоих садах единственныхИ памятных навек,Как в сумерках таинственныхНа дне глубоких рек.Не водоросли чудные,На стенах травы спят,Их нити изумрудные,Как волосы, висят,Блестят росой холодною...А там, в сыром углу,Как будто сквозь подводную,Загадочную мглу, —Под кущей благовонною —От всех людей далек —Пред бледною МадонноюМерцает огонек.Здесь молит – ненасытное, —Здесь верит сердце вновьВ блаженство первобытноеИ в райскую любовь.

<1896>

<p>«Увы! Что сделал жизни холод…»</p> Увы! Что сделал жизни холодС душой печальною: туда,Где ты был радостен и молод,Не возвращайся никогда!Все так же розов цвет миндальный,И ночью море дышит вновь.Но где восторг первоначальный,Где наша прежняя любовь?Мгновенья счастья стали реже.На высях гор вечерний свет,Долины, рощи, волны – те же,И только молодости нет!

<1896>

<p>Перед грозой</p> Не пылит еще дорога, —Но везде уже тревога,Непонятная тоска.Утомительно для слухаГде-то ноет, ноет мухаВ тонкой сетке паука.И похож далекий громНа раскат глухого смеха.В черной тьме, в лесу ночном —Грозовой тяжелый запахУдушающего меха,В небе – гул глухого смеха.О тяжелый, душный запах!Этот мрак не успокоит, —Сердце бьется, сердце ноет.В сердце – вещая тоска.Где-то муха ноет в лапах,В страшных лапах паука...

<1896>

<p>Спокойствие</p> Мы близки к вечному концу,Но не возропщем на Создателя...Уже не в зеркале гадателя,Мы видим смерть лицом к лицу.Всю жизнь безвыходным путем,Сквозь щели узкие, бездонные,Во тьме, кроты слепорожденные,К могиле ощупью ползем, —К той черной яме, к западне,Где ожидает неизвестное, —Сквозь подземелье жизни тесноеИдем и бредим, как во сне,И шепчем: скоро ли конец?Верховной Воле покоряемся,За жизнь безумно не цепляемся,Как утопающий пловец...С печатью смерти на челеИскали правды в беззаконии,Искали в хаосе – гармонии,Искали мы добра во зле, —Затем, что нас покинул Бог:Отвергнув ангела-хранителя,Мы звали духа-соблазнителя,Но нам и Дьявол не помог.Теперь мы больше не зовем,Перед дверями заповедными,Блуждая призраками бледными,Мы не стучимся и не ждем.Мы успокоились давно:Надежды нет и нет раскаянья,И, полны тихого отчаянья,Мы опускаемся на дно.

<1896>

<p>Зимние цветы</p> В эти белые дни мы живем, как во сне.Наше сердце баюкает негаЧьих-то ласк неживых в гробовой тишинеУсыпительно мягкого снега.Если в комнате ночью при лампе сидишь,Зимний город молчит за стеною,И такая кругом бесконечная тишь,Как на дне, глубоко под водою.Даже снег в переулке ночном не хрустит.С каждым днем в моей келье все тише,Только саван холодный и нежный блеститПри луне на белеющей крыше.И подобье прозрачных невиданных роз —По стеклу ледяные растенья.Ночью в лунном сиянии чертит мороз —Невозможных цветов сновиденья.

<1897>

<p>Воля</p> Слышишь, где-то далекоПлачет колокол?Как душе моей легкоВ одиночестве!По неведомой тропе,В бледных сумерках,Ухожу к немой толпеСкал нахмуренныхОт врагов и от друзей.В тихой пропасти, —Только там, где нет людей,Легче дышится...В счастье друга не зови:Молча радуйся.Сердцу сладостней любви —Воля дикая.

<1897>

<p>«Синеет море слишком ярко…»</p> Синеет море слишком ярко,И в глубине чужих долинПод зимним солнцем рдеет жаркоБлагоуханный апельсин.Но, целомудренны и жалки,Вы сердцу чуткому милей,О, безуханные фиалкиРодимых северных полей!

<1897>

<p>Любовь к земному</p> Хотя влечет меня, о Боже,И тишина Твоих глубин, —Но мне пока еще дорожеЗнакомый шум земных долин.Хотя зовут ночные бездныИ в сердце нет весенних грез,Но вы мне все еще любезны,Листочки клейкие берез.Быть может, Господи, я грешен:Прости! Но солнцем кратких днейЯ все же более утешен,Чем темной вечностью Твоей.

Вторая половина 1890-х годов

<p>«Еще люблю тебя, родная…»</p> Еще люблю тебя, родная,Хотя, как смерть, любовь – тиха,Как зелень вечно молодаяНеумирающего мха.И пусть потух весенний пламень:Я душу верную твоюЛюбовью верною люблю,Как любит мох – надгробный камень.

<1899>

<p>«Октябрьский снег первоначальный…»</p> Октябрьский снег первоначальный…В тиши покинутых садовКак листья желтые печальныНа раннем саване снегов!Дивясь немых аллей безлюдью,На темном зеркале прудаКак режет лебедь белой грудьюСтекло предутреннего льда!И там, у солнечного брега,Как в первый раз побежденаСей мертвой белизною снегаЖивая крыльев белизна!

<1899>

<p>Stabat mater</p> На Голгофе, Матерь Божья,Ты стояла у подножьяДрева Крестного, где былРаспят Сын Твой, и, разящий,Душу Матери скорбящейСмертной муки меч пронзил.Как Он умер, Сын Твой нежный,Одинокий, безнадежный,Очи видели Твои...Не отринь меня, о Дева!Дай и мне стоять у Древа,Обагренного в крови,Ибо видишь – сердце жаждетПострадать, как Сын Твой страждет.Дева дев, родник любви,Дай мне болью ран упиться,Крестной мукой насладиться,Мукой Сына Твоего;Чтоб, огнем любви сгорая,И томясь, и умирая,Мне увидеть славу раяВ смерти Бога моего.

<1899>

<p>Опять весна</p> И опять слепой надеждеЛюди сердце отдают.Соловьи в лесах, как прежде,В ночи белые поютИ опять четы влюбленныхВ рощи юные бегут,Счастью взоров умиленныхСнова верят, снова лгут.Но не радует, не мучит,Негой страстною полна,Лишь бесстрастью сердце учитСердцу чуждая весна.

15 мая 1899

<p>«Люблю мой камень драгоценный…»</p> Люблю мой камень драгоценный:В его огне заключено —Знак искупленья сокровенный —В кровь претворенное вино.О сердце, будь как этот камень:Своей судьбе не прекословьИ претворяй в бессмертный пламеньВсех мук своих живую кровь.

1904

<p>«Кто ты, он или она…»</p> Кто ты, он или она,Мой сообщник ли таинственный,Мне сестра, или жена,Враг ли мой, иль друг единственный, —Я не знаю, но люблюС вечной нежностью напрасноюДушу темную твою,Душу темную и ясную.Если в жалости к себеМалодушно я упорствую, —Все же верен я тебеИ судьбе моей покорствую.Там, в заре иного дня,Где стезя светлеет мрачная,Знаю, встретишь ты меня —И свершится тайна брачная.

1904

<p>«Ослепительная снежность…»</p>

Л. H. В<ильки>ной

Ослепительная снежность,Усыпительная нежность,Безнадежность, безмятежность —И бело, бело, бело.Сердце бедное забылоВсе, что будет, все, что было,Чем страдало, что любило —Все прошло, прошло, прошло.Все уснуло, замолчало,Где конец и где начало,Я не знаю, – укачало,Сани легкие скользят,И лечу, лечу без цели,Как в гробу иль в колыбели,Сплю, и ласковые елиСон мой чуткий сторожат.Я молюсь или играю,Я живу иль умираю,Я не знаю, я не знаю,Только тихо стынет кровь.И бело, бело безбрежно,Усыпительно и нежно,Безмятежно, безнадежно,Как последняя любовь!

10 января 1906, Иматра

<p>Амалии</p> Ты – горящий, устремленный,В темноте открытый глаз.От руды неотделенныйИ невспыхнувший алмаз.Ты – стесненное ножнамиПламя острого меча.Пред святыми образамиНезажженная свеча.Но не бойся: многоцветный,Загорится твой алмаз.Первой бледности рассветнойНе пропустит жадный глаз.В Змея темного вопьетсяПламя светлое меча,И пред Господом зажжетсяНегасимая свеча.Ты откроешь ли мне душу,Как цветок – ночной росе.Хочешь – сны твои нарушу?Хочешь – спи и будь как все?Всем, кто спит, – видений сладость,Сонный плач и сонный смех,Но божественная радостьПробужденья – не для всех.Ты не можешь? Ты не смеешь?Берегись же: так уснешь,Что проснуться не успеешь,Жизнь без жизни проживешь.Ты едва открыла очи.Да иль нет? Ответь. Я жду.Нет? Ну, что же, доброй ночи,Спи спокойно. Я уйду.

1907, Париж

<p>Чужбина-родина</p> Нам и родина – чужбина,Всюду путь и всюду цель.Нам безвестная долина —Как родная колыбель.Шепчут горы, лаской полны:«Спи спокойно, кончен путь!»Шепчут медленные волны:«Отдохни и позабудь!»Рад забыть, да не забуду;Рад уснуть, да не усну.Не любя, любить я будуИ, прокляв, не прокляну:Эти бледные березы,И дождя ночные слезы,И унылые поля...О, проклятая, святая,О, чужая и роднаяМать и мачеха земля!

1907

<p>«Ты ушла, но поздно…»</p> Ты ушла, но поздно:Нам не разлюбить.Будем вечно розно,Вечно вместе жить.Как же мне, и зная,Что не буду твой,Сделать, чтоб роднаяНе была родной?

1907

<p>«Я всех любил, и всех забыли…»</p> Я всех любил, и всех забылиМои неверные мечты.Всегда я спрашивал: не ты ли?И отвечал всегда: не ты.Так дольних роз благоуханье,Увядших в краткий миг земной,Не есть ли мне напоминаньеО вечной Розе, об Одной?

<1908>

<p>«Ужель мою святыню…»</p> Ужель мою святынюТы не поймешь вовек,И я люблю рабыню,Свободный человек?Ужели тщетны муки, —Цепей не разорвать,И скованные рукиМогу ли целовать?

<1909>

<p>«В небе, зеленом, как лед…»</p> В небе, зеленом, как лед,Вешние зори печальней.Голос ли милый зовет?Плачет ли колокол дальний?В небе – предзвездная тень,В сердце – вечерняя сладость.Что это, ночь или день?Что это, грусть или радость?Тихих ли глаз твоих вновь,Тихих ли звезд ожидаю?Что это в сердце – любовьИли молитва – не знаю.

<1909>

<p>Да не будет</p> Надежды нет и нет боязни.Наполнен кубок через край.Твое прощенье – хуже казни,Судьба. Казни меня, прощай.Всему я рад, всему покорен.В ночи последний замер плач.Мой путь, как ход подземный, черен —И там, где выход, ждет палач.

<1909>

<p>Ночная песня странника</p>

Der du von Himmel bist

Goethe[49]Ты, о, неба лучший дар,Все печали исцеляющий, —Чем болезненнее жар,Тем отрадней утоляющий!Путь все тот же впереди —Что мне, грустный или радостный...Ах, устал я! Отдых сладостный,О, приди, приди!

13 сентября 1909, Гамбург

<p>«Люблю иль нет, – легка мне безнадежность…»</p> Люблю иль нет, – легка мне безнадежность:Пусть никогда не буду я твоим,А все-таки порой такая нежностьВ твоих глазах, как будто я любим.Не мною жить, не мной страдать ты будешь,И я пройду, как тень от облаков;Но никогда меня ты не забудешь,И не замрет в тебе мой дальний зов.Приснилась нам неведомая радость,И знали мы во сне, что это сон...А все-таки мучительная сладостьЕсть для тебя и в том, что я не он.

<1910>

<p>«На те холмы, в леса сосновые…»</p> На те холмы, в леса сосновые,Где пахнет горькая полынь,Уйти бы в верески лиловыеБлагоухающих пустынь.Там безмятежней грусть закатнаяИ умиленней тишина,Свежее в травах свежесть мятнаяИ непорочнее весна.А чуть блеснет сквозь хвои сонные,Как сквозь ресницы, луч светил, —Курятся смолы благовонные,Как дым бесчисленных кадил.

22 апреля 1910

<p>«И снилось мне: заря туманная…»</p> И снилось мне: заря туманная,В полях густеющая мгла,И сосен кровь благоуханная —Светлотекущая смола.И кто-то мне родимым голосомВсе то же на ухо твердит, —Так в сентябре несжатым колосомПустая нива шелестит.Но тайна слов тех не разгадана...Гори, последний свет, гори,И смолью сосен, дымом ладанаКурись, кадильница зари!

12 августа 1910

<p>«Затихших волн сиянье бесконечно…»</p> Затихших волн сиянье бесконечноПод низким, жарким солнцем декабря.Прозрачно все и так нетленно-вечно,Как мотылек в обломке янтаря.Багровых скал в бездонной чаше синейВолшебное сомкнулося кольцо.У ног моих ночной седеет иней,И дышит зной полуденный в лицо.О, зимних дней уютная короткость,В очаровании застывший лес,И хвойных игл недвижимая четкостьВ неизъяснимой ясности небес.О, райская, блаженная пустыня,Где и доднесь, как древле, сходит Бог,Где все – одна любовь, одна святыня —Уже и здесь нездешнего залог.И пусть на миг, – но сердце не забудетТого, что ныне сердцем я постиг.И знаю: там уже навеки будет,Что здесь – на миг.

1910, Эстерель-Агэ

<p>«Как наполняет храм благоуханье…»</p> Как наполняет храм благоуханьеСожженных смол,Так вересков наполнило дыханьеВечерний дол,И сладостно, как бред любви, жужжаньеДекабрьских пчел.

<1912>

<p>Осеннее-весеннее</p>
<p>1. «Еще роса на сжатый колос…»</p> Еще роса на сжатый колосХрустальной сеткой не легла,И желтых лент в зеленый волосЕще береза не вплела.О, как медлительно прощаньеСклоненных солнечных лучей!О, как торжественно молчаньеУже пустеющих полей!И мнится: кончены боренья,Исчезло время, смерть и зло, —И видит вновь, как в день творенья,Господь, что все добро зело.
<p>2. «Купальницы болотные…»</p> Купальницы болотные,Вы снова зацвели,О, дети беззаботные,Доверчивой земли!Поля уже пустыннее,Леса уже молчат,А ваш еще невиннееВесенний аромат.Весенние, осенние, —Начало и конец,Еще мне драгоценнееВаш золотой венец.Вы снова пламенеете,Как будто в первый раз:Вы любите, вы смеете, —И август – май для вас.

<1913>

<p>Не-Джиоконде</p> И я пленялся ложью сладкою,Где смешаны добро и зло;И я Джиокондовой загадкоюБыл соблазнен, – но то прошло;Я всех обманов не-таинственность,Тщету измен разоблачил;Я не раздвоенность – единственностьИ простоту благословил.Люблю улыбку нелукавуюНа целомудренных устахИ откровенность величавуюВ полумладенческих очах.Люблю бестрепетное мужествоВ пожатье девственной рукиИ незапятнанное дружествоБез угрызенья и тоски.Я рад тому, что ложью зыбкоюНе будет ваше «нет» и «да».И мне Джиокондовой улыбкоюНе улыбнетесь никогда.

1913

<p>«О, как порыв любви бесплоден…»</p> О, как порыв любви бесплоден,Мой огонек в ночных степях!Как бесполезно я свободен,Как безнадежно ты в цепях!Но пусть нас ужас ждет безвестный,Пусть вся в крови, едва дышаИ падая под ношей крестной,Влачится бедная душа.Любовь есть ожиданье чуда,Любовь безумно чуда ждет,Не знаю, как, когда, откуда, —Но знаю, что оно придет.

<1914>

<p>«Все кончается смертью, все кончается сном…»</p> Все кончается смертью, все кончается сном.Буйных надежд истощил я отвагу...Что-то устал я... ну-ка прилягу...Все кончается смертью, все кончается сном.Гроб – колыбель... теперь и потом...Было и будет, будет и было...Сердце любило, сердце забыло...Все кончается смертью, все кончается сном.

<1914>

<p>Отшельник и фавн</p> <p><emphasis>Из Гете</emphasis></p> Раз отшельник повстречалКозлоногого в пустыне.«Я пришел к твоей святыне, —Так смиренно Фавн сказал, —Помолись-ка в добрый час,Чтобы в рай пустили нас».«Я бы рад, – подвижник строгийОтвечает, – но прости:Не дадут вам козьи ногиВ царство Божие войти».«Чем мешает, – Фавн ответил,Вам козлиная нога?Уж не слишком ли строгаВаша милость? Я заметил,Как входили в рай святойИ с ослиной головой!»

<1914>

<p>«Опять горит меж темных сосен…»</p> Опять горит меж темных сосенВесны вечерняя звезда,И всех увядших милых весенМне вспоминается чреда.И пусть тоскую неутешнейС весною каждою, но естьВ дыханье первом неги вешнейДля сердца слышащего весть.И пусть вся жизнь – глухая осень;Ведет в правдиво-лживом снеМеня чреда увядших весенК неувядающей весне.

1914

<p>«О, мука вечной жажды…»</p> О, мука вечной жажды!О, тщетная любовь!Кто полюбил однажды,Тот не полюбит вновь.Смиренью учат годы:Как все, терпи, живи;Нет любящим свободы,Свободным нет любви.Узла ты не развяжешь,Не сможешь ты уйтиИ никогда не скажешь:«Я не люблю, – прости».Но жизни злая силаНавек меня с тобой,Как смерть, разъединилаПоследнею чертой.Мы любим и не любим,Живем и не живем;Друг друга не погубим,Друг друга не спасем.И, как о милой тени,Хотел бы я рыдать,Обняв твои колени, —И ничего не ждать.

1914

<p>«Я от жажды умираю…»</p> Я от жажды умираю,Дай мне пить, – тебя молю.Грех ли, свято ли, – не знаю,Только знаю, что люблю.Заколдованного кругаНикогда не разомкнешь,И таинственного другаОт себя не оттолкнешь.Счастлив я или страдаю,Гибну я или гублю,Ничего уже не знаю, —Только знаю, что люблю.

1914

<p>«Пусть же дьявол ликует…»</p> Пусть же дьявол ликует,Как еще никогда;Древний хаос бушует,И пылает вражда;Пусть любовь холодеет,Каменеют сердца, —Кто любить еще смеет,Тот люби до конца.

<1915>

<p>Из дневника</p>
<p>1</p> Я знаю: счастья будет мало,Еще страшнее будет жить,Но так устало, так устало,Устало сердце не любить,Что вот на все душа готова,И я судьбу благословлюЗа то, что я страдаю снова,За то, что снова я люблю.
<p>2</p> Мне жаль, что жизнь твоя бесследнойИ мимолетней сна пройдетИ что заря любви последнейНад жизнью темной не блеснет;Твои опущенные векиНикто не будет целовать,И не узнаешь ты вовеки,Какое счастье – счастье дать.
<p>3</p> Суждены пути нам розные, —Не сойдемся никогда.От былого годы грозныеНе оставят и следа.Но того, что сердцу радостно,Рок не может изменить:Быть любимым как ни сладостноВсе же сладостней любить.
<p>4</p> Уж хлопья снега вверх и вниз,Как мухи белые, летали,Уже цветы мои увяли,И умер, умер Адонис...И в черной стуже ноябряО светлом боге я тоскуюИ с тайной нежностью целуюХолодный пепел алтаря.
<p>5</p> Мне ничего не надо:В душе моей покой,И тихо сердце радо,Что я опять с тобой.С тобою быть – отрада;О большем не молю.Как тихо сердце радо,Как просто я люблю!
<p>6</p> Моей любви святая силаТебя навеки оградила;Мое спокойно торжество,И так, как ты меня любила,Ты не полюбишь никого.
<p>7</p> – Кто ты? Друг? – Не друг. – А кто же?– Я чужой среди чужих,Дальше всех и всех дороже —Твой таинственный жених.Наш чертог во мраке светит,Ризу брачную готовь:На пороге смерти встретитНас Бессмертная Любовь.
<p>8</p> Я край одежд Твоих лобзаю,Я жизнь готов Тебе отдать,Но не дерзаю, не дерзаюТебя по имени назвать.И пусть над жадною пучинойРазбита утлая ладья, —Моя любовь – Тебе Единой,Тебе Единой – песнь моя!

1915

<p>Кассандра</p> Испепелил, Святая Дева,Тебя напрасный Фэбов жар;Был даром божеского гневаТебе предзнанья грозный дар.Ты видела в нетщетном страхе,Как вьется роковая нить;Ты знала все, но пальцев пряхиТы не могла остановить.Провыла псица Аполлона:«Огонь и меч!» – народ не внял,И хладный пепел ИлионаКассандру поздно оправдал.Ты знала путь к заветным срокам,И в блеске дня ты зрела ночь.Но мщение судеб пророкам:Все знать – и ничего не мочь.

<1922>

<p>Вечерняя песнь</p> Склоняется солнце, кончается путь;Ночлег недалеко – пора отдохнуть.Хвала Тебе, Господи! Все, что Ты дал,Я принял смиренно, – любил и страдал.Страдать и любить я готов до концаИ знать, что за подвиг не будет венца.Но жизнь непонятна, а смерть так проста;Закройтесь же, очи, сомкнитесь, уста!Не слаще ли сладкой надежды земной —Прости меня, Господи! – вечный покой?

<1923>

<p>Песнь парок</p> <p><emphasis>Из «Ифигении» Гете</emphasis></p> «О, смертное племя,Бессмертных страшись!Бразды они держатВ предвечной деснице,И делают богиС людьми, что хотят.Кто ими возвышен,Тот бойся их дважды!На скалах и тучахРасставлены стульяУ трапез златых.Подъемлется распря —И падают гостиС бесчестьем и срамомВ ночные глубины,И, скованы мраком,Вотще правосудьяНевинные ждут.А боги пируют,В веселии вечном,У трапез златых;С вершин на вершинуСтупают чрез бездны, —И к ним из ущелийДыханье титанов,Задушенных в безднах,Восходит туманом,Как жертвенный дым.Свой взор благодатныйОни отвращаютОт целых родов,И вновь повторенныйЛик деда во внуках,Когда-то любимый,Узнать не хотят».Так пели три Парки.И старец-изгнанникВ подземной пещере,Той песне внимаяИ думая думуО детях и внуках,Качал головой.

<1924>

<p>Царскосельский барельеф</p>

Памяти В. А. Жуковского

Euridicen toto referebant flumine ripae

Vergilii, Georg. IV[50]Шел, возвращаясь из ада, Орфей со своей Евридикой.Все миновали преграды, и только на самом порогеОстановился и, клятву забыв, на нее оглянулся,Светом уже озаренную. «Горе! – она возопила. —Горе! Какое безумье тебя и меня погубило!Неумолимая участь обратно меня отзывает,Друг мой, прости же навеки! Дремой затуманились очи,И от тебя уношусь я, объятая тьмой бесконечной,Слабые руки к тебе я – уже не твоя – простираю!»Так простонала и дымом растаяла в воздухе легком.Ловит он тень ее, с ней говорит, но ее уж не видит...Там на высокой скале у пустынного Стримона плачетГорький певец, изливая печаль свою в хладных пещерах,И укрощаются звери, и дубы сдвигаются песнью.Так Филомела в тени сребролистого тополя плачет,Если птенцов из гнезда ее пахарь жестокий похитит;Плачет она по ночам, повторяя унылую песню,И наполняет стенящею жалобой темные дали...Раз он любил – и уже никогда никого не полюбит;В льдистой пустыне Рифеевой, в вечных снегах Танаиса,В полночи Гиперборейской певец одинокий блуждает,Тщетную милость Аида клянет и зовет Евридику...Презрены им Киконийские жены, но отомстили:В таинствах Вакха ночных, в исступленьях святыхрастерзалиЮное тело и по полю члены его разметали,Голову жалкую волны глубокого Эбра катили,А замирающий голос все еще звал Евридику.«О, Евридика!» – душа его повторяла и в смерти,И отзывалося эхо в прибрежных скалах: «Евридика!»

<1924>

<p>Псалом царя Ахенатона</p> Чудно явленье твое на востоке,Жизненачальник Атон!Когда восходишь ты на краю небес,То наполняешь землю красотой твоей.Ты прекрасен, велик, лучезарен, высок!Всю тварь обнимают лучи твои,Всех живых пленил ты в свой плен —Заключил в узы любви.Ты далек, но лучи твои близко;Шествуешь в небе, но день – твой след на земле.Когда же почиешь на западе —Люди лежат во тьме, как мертвые;Очи закрыты, головы закутаны;Из-под головы у них крадут – не слышат во сне.Всякий лев выходит из логова,Из норы выползает всякая гадина:Воздремал Творец, и безглагольна тварь.Ты восходишь – земля просвещается;Посылаешь лучи твои – мрак бежит.Люди встают, омывают члены свои,Облекаются в ризы свои.Воздевают руки, молятся;И выходит человек на работу свою.Всякий скот пасется на пастбище,Всякий злак зеленеет в полях;Птицы порхают над гнездами,Подымают крылья, как длани манящие;Всякий ягненок прыгает,Всякая мошка кружится:Жизнью твоей оживают, Господи!Лодки плывут вверх и вниз по реке;Все пути тобой открываются.Рыбы пляшут в воде пред лицом твоим;Проникают лучи твои в сердце морей.Ты образуешь зародыш в теле жены,В теле мужа семя творишь.Сохраняешь дитя во чреве матери,Утешаешь его, чтоб не плакало,Прежде чем его утешит мать.Шевелится ли птенчик в яйце своем —Ты даешь ему дыханиеИ силу разбить скорлупу.Выходит он из яйца, шатается,А голосом своим уже зовет тебя.Как многочисленны дела твои, Господи,Как сокровенны, Единый, Ему же нет равного!Создал ты землю по сердцу твоему,Когда никого с тобой не было в вечности;И человеков создал, и скотов полевых,И ходячее на ногах по земле,И парящее на крыльях в воздухе.Создал Сирию, Нубию, а также Египет.Каждый народ утвердил ты в земле его,Каждому все сотворил на потребу,Меру жизни и пищу отмерил им,Разделил племена их по говору,И по цвету лица, и по образу.Нил извел ты из мира подземного,Да насытишь благами людей твоих;Нил другой сотворил ты на тверди небес,Чтобы воды его низвергались дождем,Напояли диких зверей на горахИ поля и луга орошали.Как велики дела твои, Господи!Нил небесный ты дал чужеземцам,Нил подземный – египтянам.Кормишь всякий злак, как дитя свое.Времена года ты создал для тварей своих:Зиму – да прохлаждаются,Лето – да вкушают тепло твое.Создал небеса далекие,Дабы созерцать из них всю тварь свою.Приходишь, уходишь, возвращаешьсяИ творишь из себя, из Единого,Тысячи тысяч образов:Племена, города и селенья,И поля, и дороги, и реки, —Видят все вечное солнце твое.Твой восход – им жизнь, твой закат – им смерть.Когда полагал основание земли,Открыл ты мне волю свою,Сыну своему, вечно сущему, от Отца исходящему…Ты, Отец, в сердце моем,И никто тебя не знает,Знаю только я, твой сын,Ахенатон Уаэнра!Радость-Солнца, Сын-солнца-единственный!

<1926>

<p>«Плавает лебедь в воде замерзающей…»</p> Плавает лебедь в воде замерзающей,Но уже с трудом;Скоро сожмет ее лед мерцающийМертвым кольцом.Выйдет на лед птица белая,Будет скользить.Глупая, бедная,Не умеет ходить.А звездная тайна полночная,Как улыбка моя.И падает лебедь беспомощно,Как я, как я!

<1926>

<p>Вдруг</p> Иногда бывает так скучно,Что лучше бы на свет не смотреть,Как в подземном склепе, душно,И мысль одна: умереть!Может быть, России не будет, —Кто это понял до дна?Разве душа забудет,Разве забыть должна?И вдруг все меняется чудно,Сердце решает: «пусть!»И легко все, что было так трудно,И светла, как молитва, грусть.Кто сотрет главу Змия, —Знаю, веря, любя.Только из рук Господних, Россия,Только из них мы примем тебя!

1928

<p>Сонное</p> Что это – утро, вечер?Где это было, не знаю.Слишком ласковый ветер,Слишком подобное раю,Все неземное – земное.Только бывает во снеМилое небо такое, —Синее в звездном огне.Тишь, глушь, бездорожье,В алых маках межи.Русское, русское – БожьеПоле зреющей ржи!Господи, что это значит?Жду, смотрю не дыша,И от радости плачет,Богу поет душа.

1928

<p>Одуванчики</p> «Блаженны нищие духом...»Небо нагорное сине;Верески смольным духомДышат в блаженной пустыне;Белые овцы кротки,Белые лилии свежи;Геннезаретские лодкиТянут по заводи мрежи.Слушает мытарь, блудница,Сонм рыбаков Галилейских;Смуглы разбойничьи лицаУ пастухов Идумейских.Победоносны и грубы,Слышатся с дальней дорогиРимские медные трубы...А Равуни босоногийВсе повторяет: «Блаженны...»С ветром слова улетают.Бедные люди смиренны, —Что это значит, не знают.Слушают, не разумея;Кто это, сердце не спросит.Ветер с холмов ГалилеиПух одуванчиков носит.«Блаженны нищие духом...»Кто это, люди не знают,Но одуванчики пухомНоги Ему осыпают.

1928

<p>Я не был счастлив никогда</p> Я не был счастлив никогда,Из чаши сладостной я не пил.Так за годами шли года;Огонь потух, остался пепел.И в вечер поздний и туманныйОгня у пепла не прошу,Лишь теплотой благоуханной,Склонясь к нему лицом, дышу.О, пусть же все несовершенно, —Во всем – таинственная весть,И Бога моего смиренноБлагодарю за все, что есть.

1929

<p>Главное</p> Доброе, злое, ничтожное, славное, —Может быть, это все пустяки,А самое главное, самое главное,То, что страшней даже смертной тоски, —Грубость духа, грубость материи,Грубость жизни, любви – всего;Грубость зверихи родной, Эсэсэрии, —Грубость, дикость – и в них торжество.Может быть, все разрешится, развяжется?Господи, воли не знаю Твоей,Где же судить мне? А все-таки кажется,Можно бы мир создать понежней!

<1930>

<p>Пятая</p> Бедность, Чужбина, Немощь и Старость,Четверо, четверо, все вы со мной,Все возвещаете вечную радость —Горю земному предел неземной.Темные сестры, древние девы,Строгие судьи во зле и добре,Сходитесь ночью, шепчетесь все вы,Сестры, о пятой, о старшей Сестре.Шепот ваш тише, все тише, любовней;Ближе, все ближе звездная твердь.Скоро скажу я с улыбкой сыновней:Здравствуй, родимая Смерть!

<1930>

<p>Легенды и поэмы</p>
<p>Восточный миф</p> Взлелеянный в тиши чертога золотого,Царевич никогда не видел мук и слез,Про зло не говорил никто ему ни слова,И знал он лишь одно о силе черных гроз,Что после них в саду свежее пурпур роз.Он молвил раз: «Отец, мешает мне оградаСмотреть, куда летят весною журавли,Мне хочется узнать, что там, за дверью сада,Мне что-то чудится волшебное вдали...Пусти меня туда!..» И двери отворились,И, светлый, радостный, едва блеснул восход,Царевич выехал на север из ворот.Из шелка веера и зонтики склонились,Гремела музыка, и амброй дорогойКропили путь его, как свежею росой.Но вдруг на улице, усеянной цветами,В ликующей толпе он видит, как старикС дрожащей головой, с потухшими очамиНа ветхую клюку беспомощно поник.И конюха спросил царевич изумленный:«О что с ним?.. Взор его мне душу леденит...Как страшен бледный лик и череп обнаженный.Беги ему помочь!..» Но конюх говорит:«Помочь ему нельзя: то старость роковая,С тех пор, как потерял он юность и красу,Покинутый людьми, живет он, угасая,Забыт и одинок, как старый пень в лесу.Таков удел земной!..» – «О, если так, – довольно,Не надо музыки и песен, и цветов.Домой, скорей домой!.. Мне тягостно и больноСмотреть на счастие бессмысленных глупцов.Как могут жить они, любить и веселиться,Когда спасенья нет от старости седой;И стоит ли желать и верить, и стремиться,Когда вся жизнь – лишь бред! Домой, скорей домой!..»Семь дней прошло, и вновь, едва блеснул восход,Царевич выехал на полдень из ворот.Душистой влагою пропитанные тканиНад пыльной улицей раскинули навес,Светился золотом в дыму благоуханийХоругвий и знамен колеблющийся лес.Но в праздничной толпе, что весело шумела,Забытый, брошенный им встретился больной.И пес ему в пыли на ранах лижет гной,И в струпьях желтое, измученное телоОт холода дрожит, меж тем как знойный бредЗрачки воспламенил, и юноша несмелоСпросил о нем раба, и раб ему в ответ:«Недуг сразил его: мы немощны и хрупки,Как стебли высохшей травы: недуг – везде,В лобзаньях женщины и в пенящемся кубке,В прозрачном воздухе, и пище, и воде!..»И юноша в ответ: «О горе! жизнь умчится!Как детская мечта, как тень от облаков,И вот, где цель борьбы, усилий и трудов,И вот, во что краса и юность превратится!..О горе, горе нам!..» И бледный и немойВернулся в свой чертог царевич молодой.Семь дней прошло, и вновь, едва блеснул восход,Царевич выехал на запад из ворот.Гирлянды жемчуга таинственно мерцали,И дети лепестки раздавленных цветовЗа колесницею с любовью подымали,И девы, падая у ног коней, лобзалиНа мягком пурпуре разостланных ковровГлубокие следы серебряных подков.Но вдруг пред ним – мертвец: без страха, без надежды,Окутан саваном и холоден, и нем —В недоумении сомкнувшиеся веждыОн в небо обратил, чтобы спросить: зачем?Рыдали вкруг него – отец, жена и братья,И волосы рвала тоскующая мать,Но слышать не хотел он ласки и проклятья,На жаркие мольбы не мог он отвечать.И юноша спросил в мучительной тревоге:«Ужель не слышит он рыдающую мать,Зачем уста его так холодны и строги?..»Слуга ему в ответ: «Он мертв, он навсегдаУшел от нас, ушел неведомо куда,В какой-то чуждый мир, безвестный и далекий.И яму выроют покойнику в земле,Он будет там лежать в сырой, холодной мгле,Без помыслов, без чувств, забытый, одинокий,И черви труп съедят, и от того, кто жил,Исполненный огня, любви, надежд и страха,Останется лишь горсть покинутого праха.Потом умрут и те, кто так его любил,Кто ныне гроб его со скорбью провожают,За листьями листы под вьюгой улетают —И люди за людьми под бурею времен.Вся жизнь – о гибнущих один лишь стон печальный,Весь мир – лишь шествие великих похорон,И солнце вечное – лишь факел погребальный!..»И юноша молчал, и бледный, как мертвец,Без ропота, без слез вернулся во дворец.Как в нору зверь больной, настигнутый врагами,Бежал он от людей и в темном уголкеК колонне мраморной припал в немой тоскеПылающим лицом с закрытыми глазами,Забыв себя и мир, забыв причину мук,Лежал, не двигаясь – бесчувственный, безмолвный...Ночные сумерки плывут, плывут, как волны,И все темней, темней становится вокруг...С тех пор промчались дни; однажды, в час вечернийЦаревич вышел в степь; без свиты и рабов,Один среди камней и запыленных тернийГлядел он на зарю, глядел без прежних сновНа дальние гряды темневших облаков.И вдруг он увидал: по меркнущей дорогеВ смиренной простоте идет к нему старик:В приветливых чертах – ни горя, ни тревоги,И тихой благостью спокойно дышит лик.Он не был мудрецом, учителем, пророком,Простым поденщиком он по миру бродил,Не в древних письменах, не в книгах находил,А в сердце любящем, свободном и широком —Все то, что о добре он людям говорил.Одежда грубая, котомка за плечамиИ деревянный ковш – вот все, чем он владел,Но, дружный с волею, пустыней и цветами,На пышные дворцы он с жалостью глядел.С открытой головой, под звездной ширью небаНочует он в степи и не боится гроз,Он пьет в лесных ключах, он сыт лишь коркой хлеба;Не страшны для него ни солнце, ни мороз,Ни муки, ни болезнь, ни злоба, ни гоненья.Он жаждет одного: утешить, пожалеть,Помочь – без дум, без слов и разделить мученья,И одинокого любовью отогреть.Он весь был жалостью и жгучим состраданьемК животным, париям, злодеям и рабам,Ко всем страдающим, покинутым созданьям,Он их любил, как брат, за что – не зная сам.Он понял их нужду, он плакал их слезами,Учил простых людей и делал все, что мог,Страдал и жил, как все, не жалуясь на рок,И в будничной толпе работал с бедняками.Как удивился он – веселый, простодушный —Из уст царевича услышав детский бред,Что верить нечему, что в жизни цели нет,Что человек – лишь зверь порочный и бездушный.Меж тем как пламенный мечтатель говорил,Качал он головой с улыбкой добродушнойИ с кроткой жалостью одно ему твердил,Не внемля ничему: «О, если б ты любил!..»И от него ушел царевич раздраженный,Озлобленный, больной вернулся он в чертог,На ложе бросился, но задремать не мог,И кто-то в тишине холодной и бессоннойУпрямо на ухо твердил ему, твердилБезумные слова: «О, если б ты любил!..»Тогда он встал, взглянул на блещущие вазы,На исполинский ряд порфировых столбовС кариатидами изваянных слонов,На груды жемчуга, и пурпур, и алмазы,И стыд проснулся в нем, к лицу во тьме ночнойВся кровь прихлынула горячею волной:«Как в этой роскоши, не видев слез и муки,Я жизнь дерзнул назвать ничтожной и пустой,Чтоб, не трудясь, сложить изнеженные руки,Владея разумом и силой молодой!..Как будто мог понять я смысл и цель вселенной,Больное, глупое, несчастное дитя,Без веры, без любви решал я дерзновенноВопросы вечные о тайнах бытия.А за стеной меж тем – все громче крик и стоны,И холодно взирал я с высоты моей,Как там во тьме, в крови теснятся миллионыГолодных, гибнущих, истерзанных людей.На ложе золотом, облитый ароматом,Смотрел, как тысячи измученных рабовТрудились для меня под тяжестью оков,Упитанный вином, пресыщенный развратом,Я гордо спрашивал: «Как могут жить они,Влача позорные, бессмысленные дни?»Но прочь отсюда, прочь!.. Душе пора на волю —Туда, к трудящимся, смиренным и простым,О, только б разделить их сумрачную долю,И слиться, все забыв, с их горем вековым!О, только б грудь стыдом бесплодно не горела,Последним воином погибну я в борьбе,Чтоб жизнь отдать любви, я выберу себеГлухое, темное, неведомое дело.Не думать о себе, не спрашивать: зачем?На муки и на смерть пойти, не размышляя,О, лишь тогда в любви, в простой любви ко всемЯ счастье обрету, от счастья убегая!»

1887

<p>Старый Гуд</p> <p><emphasis>Осетинское предание</emphasis></p>

«Отец, о чем это стонет метель?..»

Из горских песенТам, где смерть и вечный холод,Бури вой и рев лавин,Старый Гуд живет, владыкаГор, потоков и стремнин.В ледниках за облакамиБелый снег – его постель,Черный вихрь – его одежда,Борода его – метель.И когда он над горамиМчится, бешенством объят, —Водопады цепенеют,Скалы вечные дрожат.Но однажды гений смерти,Этот дух враждебных сил,Одинокую пастушкуГор окрестных полюбил.Бог стихий неукротимых,Разрушенья мрачный богЦеловал в траве весеннейЛегкий след девичьих ног.Он хранил ее, лелеял,Баловал и на венкиЕй растил по горным кручамАлый мак и васильки.Чтобы мягче было ножкам —Мох зеленый расстилал,На пути ее горстямиЗемлянику рассыпал.А заблудится, бывало, —Через бешеный потокИзо льда ей перекинетОн серебряный мосток.Сколько раз ее от смертиОн спасал, но от грехаНе сберег, – его малюткаПолюбила пастуха.Старый Гуд не может сердцеГордой девы победить,И ревнует, и не знает,Как счастливцам отомстить.Раз любимого ягненкаНе могли они найти,Заблудились, – ночь и вьюгаИх застали на пути.Тьма кругом; зашли в пещеру,Разложили огонек;Озарился теплым светомИх уютный уголок.Между тем как за стеноюВой метели все грозней,Разговор их тише, тише,Поцелуи – горячей...Стонет Гуд, ревет от злобы, —А они за огоньком,Беззаботные, смеютсяНад ревнивым стариком.«Будь моей!..» – Она слабеет,Отдается... Вдруг скалаСтрашно вздрогнула, и буряВсю пещеру потрясла.Гром затих, – настала сразуТишина. Он поднял взгляд,Побледнел – и мщенье ГудаПонял, ужасом объят.Вход пещеры был заваленГлыбой камня, и страшнаПосле бешеной метелиГробовая тишина...Чтоб забыться на мгновенье,Он прижал ее к грудиИ шептал ей: «О подумай,Сколько счастья впереди!Будь моей... Не бойся смерти...Старый Гуд, любовь сильнейВсех стихий твоих враждебных,Всех мучений и скорбей!»Но прошло три дня, и голодПотушил у них в кровиТо, что вечным им казалось —Мимолетный жар любви.Разошлись они безмолвно,Как враги, и в их очахТолько ненависть блеснулаИ животный, дикий страх.По углам сидят, как звери,Смотрят пристально, без слов,И глаза у них сверкаютВ темноте, как у волков.На четвертый день он тихоВстал; безумьем взор горел,Он, дрожа, как на добычуНа любовницу смотрел.Бродит страшная улыбкаНа запекшихся губах,Нож сверкает в неподвижных,Грозно поднятых руках.Подошел, но вдруг протяжно,Словно ведьма иль шакал,В щель стены над самым ухомСтарый Гуд захохотал.А потом все громче, громче,Необъятней и страшнейЗагремела, бог могучий,Песня ярости твоей.Визг и хохот, словно в пляскеМчатся тысячи бесовИ скликаются пред битвойМиллионы голосов.Старый Гуд, кружась в метели,Опьяненный торжеством,Заливается, хохочетИ ревет сквозь вихрь и гром:«Не меня ли ты отвергла?Что же, радуйся теперь!Посмотри-ка, полюбуйся —Твой любовник – дикий зверь!»Но, из рук убийцы вырвав,В сердце собственное ножДева гордая вонзилаИ воскликнула: «Ты лжешь!Я сама ему на пищуКровь и тело отдаю,Я любовью победилаСилу грозную твою!..»Старый Гуд завыл от боли,Свод пещеры повалилИ несчастных под огромнойГлыбой скал похоронил.В ледники свои родныеВозвратился мрачный бог,Но напрасно было мщенье:Он забыть ее не мог.Оттого-то зимней ночьюЧей-то долгий, долгий стонПрозвучит порой в метели:«Горе мне, я побежден!..»

<1889>

<p>Родриго Испанская легенда</p> Жил-был честный Родриго, солдат отставной.Он со службы в село возвращался домой.Вот идет он и думает: «Что же,Верой-правдой царю тридцать лет я служил,И за все восемь медных грошей получил,Но веселость мне денег дороже,Я не буду роптать». Между тем по пути —Видит – нищий стоит: «Христа ради!» – «Прости!Вот копеечка, братец, не много,Да уж ты не взыщи: тридцать лет я служил, —И за все восемь медных грошей получил,Но не буду роптать я на Бога».И он дальше пошел, а бедняга опять:«Христа ради!» – И снова пришлось ему дать.Восемь раз подходил к нему нищий.И Родриго давал, все давал от души,Бедняку он последние отдал грошиИ остался без крова, без пищи.«Что ж, вольней мне и легче без денег идти».Он смотрел на цветы, шел и пел на пути:«Милосердных Господь не забудет».Говорил ему нищий: «Скажи мне, чегоТы хотел бы?» – «Чего? Вот мешок. Пусть в негоВсе войдет, что желаю!» – «Да будет!» —Молвил нищий, взглянул на него и исчез:То Христос был – Владыка земли и небес.И пошел себе дальше Родриго.Видит – площадь базарная, лавочник спит,Перед ним колбаса на прилавке лежитИ баранки, и хлеба коврига.«Полезайте-ка, эй!» – поманил их солдат,И в мешок колбаса и баранки летят, —Пообедал на славу Родриго.Он вернулся в родное село: земляковБыло жаль, да и нечего взять с земляков,Он забыл про мешок свой чудесныйИ работал в полях от зари до зари,Ближе к Богу в избушке своей, чем цари,До конца прожил добрый и честный.«Ох, грехи, – сокрушался порою бедняк, —Что же праздник – из церкви я прямо в кабак,Не могу удержаться, хоть тресни.Как не выпить с товарищем чарки, другой».Возвращался он за полночь пьяный домой,Распевая солдатские песни.Так он жил. Наконец Смерть пришла: «ПоскорейВ путь, Родриго!» – «Пойдем, я готов!» – и за нейОн пошел бодро, весело с палкойИ походным мешком: «Тридцать лет я служил,И за все восемь медных грошей получил!Что ж, мне с жизнью расстаться не жалко!»Он идет прямо к раю; со связкой ключейВ светлой ризе привратник стоит у дверей.Старый воин, как в крепость, бывало,Входит в рай победителем. «Эй, ты куда? —Молвил грозно привратник. – Не в рай ли?» – «Ну да!» —«Подожди-ка, голубчик. СначалаРасскажи, как ты жил?» – «Тридцать лет я служил,И работал, и свято отчизну любил.Разве мало, по-твоему?» – «Мало!Вспомни, братец, как часто ходил ты в кабак».Рассердился солдат, закричал: «Если так, —Полезай-ка в мешок!» – «Что с тобою,Как ты смеешь!» – «В мешок!» – «Слушай, братец...» —«В мешок!...»Тот ослушаться воли Христовой не мог,Делать нечего, влез с головоюОн в солдатский мешок; а Родриго меж темМолвил, гордо и смело вступая в Эдем:«Пусть темна наша жизнь и убога:Неужели тому, кто работал и жил,Кто родимой стране тридцать лет прослужил,Не найдется местечка у Бога».

<1890>

<p>«Пастырь добрый»</p> <p><emphasis>Легенда</emphasis></p> Пришел в Эфес однажды Иоанн,Спасителя любимый ученик,И юношу среди толпы заметилВысокого, прекрасного лицом.И восхотел души его для Бога,И научил, и, в вере утвердив,К епископу привел его, и молвил:«Меж нами – Бог свидетель: предаюТебе мое возлюбленное чадо,Да соблюдешь ты отрока от зла!»И град Эфес покинул Иоанн,И за море отплыл в другие страны.Епископ же, приняв ученика,Хранил его и наставлял прилежно,Потом крестил. Но отрок впал в соблазнИ стал к мужам безумным и блудницамНа вечери роскошные ходить,И пил вино. Ночным любодеяньемИ кражами он совесть омрачил.И увлекли его друзья в ущельеОкрестных гор, в разбойничий вертеп.Грабители вождем его избрали.И многие насилья он творилИ проливал людскую кровь...Два годаС тех пор прошло. И прибыл ИоаннОпять в Эфес и молвил пред народомЕпископу: «О, брат, отдай мне то,Что предал я тебе на сохраненье».Дивился же епископ и не знал,О чем глаголет Иоанн, и думал:«О некоем ли золоте меняОн испытует?» Видя то, УчительСказал ему: «Скорее приведиМне юношу того, что на храненьеДоверил я тебе». И, опустивГлаву, епископ молвил со слезами:«Сей отрок умер». Иоанн спросил:«Духовною ли смертью иль телесной?»Епископ же в ответ ему: «Духовной:К разбойникам на горы он ушел...»И в горести воскликнул Иоанн:«Но разве я пред Богом не поставилТебя хранителем его душиИ добрым пастырем овцы Христовой?..Коня, скорей коня мне приведи!»И на коня он сел, и гнал его,И гор достиг, и путника в ущельеРазбойники схватили. Он же молвил:«К вождю меня ведите». Привели.Суровый вождь стоял во всеоружье,Склонясь на меч. Но вдруг, когда увиделСвятителя, грядущего вдали, —Затрепетал и бросился бежатьВ смятении пред старцем безоружным.Но Господа любимый ученик,Исполненный великим состраданьем,По терниям, по остриям камней,Над пропастью, как за овцою – пастырь,За грешником погнался, возопив:«Зачем, мое возлюбленное чадо,От своего отца бежишь? Молю,Остановись и пожалей меня,Бездомного и немощного старца!Я слаб: тебя догнать я не могу...Не бойся: есть надежда на спасенье:Я за тебя пред Богом отвечаю...О, сын мой милый, верь: меня СпасительПослал тебе прощенье даровать.Я пострадаю за тебя: на мнеДа будет кровь, пролитая тобою,И тяжесть всех грехов твоих – на мне».Остановился отрок и на землюОружие поверг, и подошел,Трепещущий, смиренный, к Иоанну,И край его одежд облобызал,И, пав к ногам, воскликнул: «Отче!»Под ризою десницу от негоУкрыв: она была еще кровавой.Учитель же привел его в Эфес.И юноша молитвой и слезамиГрехи свои омыл, и в оный день,Когда пред всем народом в Божьем храмеК Святым Дарам разбойник приступил,Как над овцой любимой «пастырь добрый»,Над грешником склонился Иоанн;И радостью великою сиялоЛицо его, меж тем как подавалОн кровь и плоть Спасителя из чаши,И солнца луч обоих озарил —И патриарха с чашей золотою,И в белых ризах отрока пред ним,Как будто бы ученика ХристоваИ грешника соединил ГосподьВ одной любви, в одном луче небесном.

<1892>

<p>Шуточные стихотворения и дружеские послания</p>
<p>Ода Аларчину мосту</p> Опять мы здесь – окончен пост,Опять мы в стенах безмятежных,Где вкус так верен, ум так прост.Аларчин мост, Аларчин мост,Обитель муз и граций нежных.Где Вейнберг с длинной бородой,Где Гиппиус и Мережковский,Где веют в воздухе порой,Сменяясь быстрой чередой,То Хитрово, то Михайловский.Здесь Андреевский – Ламартин,Наш легкомысленный ораторИ легкой моды властелин,Всегда болтающий один —Петр Боборыкин, и сенатор —Муж с государственным умом,Поклонник Газе, друг законов,И Минский с пасмурным челом,Разочарованный во всем,С полдюженой своих мэонов.Не унывавший никогдаЖеланный гость на горизонте,С лучом рассвета иногдаВсходил, как поздняя звезда,Сей робкий юноша Висконти.О золотые вечера,О с Джиоржиадзе светлым <?> чаша,И парадоксами игра,И неизменная икра,Ты, утешительница наша.Аларчин мост, приют певцов,Прими торжественную оду,Тебя прославить я готовЗа величайший дар богов —За безграничную свободу!

1889 или 1890

<p>Полонскому</p> Желаю от души, Полонский, мой Учитель,Чтоб радость тихая вошла в твою обитель,И сына Фебова, Асклепия, молю,Да немощь исцелит докучную твою.Еще тому легка докучных лет обуза,С кем разделяет путь пленительная Муза —Бессмертно юная, и трижды счастлив тот,Кто гимн свой до конца восторженно поет…Чреду златых годов без горя и тревогиПошлите Якову Петровичу, о боги!..Я верю, из друзей поэта ни одинНе позабудет дня священных именин!

26 декабря 1892

<p><А. В. Половцову></p> Поклонник Муз и чистых Граций,Я жду тебя под сень дубов,Пушистых елей и акаций,Как Мецената ждал Гораций —Во мгле Тибурских вечеров.Одни за чаем на балконеМы можем в сельской тишинеПоговорить о Парфеноне,О Половецкой старине.Беседы гневным восклицаньемЗдесь Боборыкин не прервет, —Лишь стадо мирное с мычаньемВ полях темнеющих пройдет.И в светлом сумраке лампадыМы снова вызовем с тобой,Полны задумчивой отрады, —Святые призраки Эллады,Земли, обоим нам родной.

Июнь 1894

<p>Примечания</p>
<p>1</p>

Воля стоит над мышлением (лат.)

<p>2</p>

Ланчелотт (Ланселот) Озерный – герой романа Кретьена де Труа «Ланселот или Рыцарь Телеги» – один из рыцарей Круглого Стола, влюбленный в королеву Геньевру, жену короля Артура.

<p>3</p>

Уголино делла Герардеска, граф Донаротико, вождь гвельфов (сторонников римских пап и защитников интересов народа) Пизы. В 1288 г. пизанские гвельфы потерпели поражение от гибеллинов (сторонников императоров и аристократии) во главе с архиепископом Пизы Руджери дельи Убальдини. Уголино убил его племянника и был заключен в башне, ключи от которой бросили в Арно. Эту историю Уголино рассказывает Данте в «Божественной комедии» («Ад», песнь тридцать третья).

<p>4</p> Все проходящееЕсть только Символ…(Гете. «Фауст», II часть)
<p>5</p>

Ланч, обед (англ.).

<p>6</p>

Ваша бедная матушка (франц.).

<p>7</p>

Тетушка (франц.).

<p>8</p>

Вон! (франц.)

<p>9</p>

Идущие на смерть тебя приветствуют, Император Цезарь! (лат.)

<p>10</p>

Хлеб, рыба, волос (лат.)

<p>11</p>

Любить (лат.).

<p>12</p>

Горе побежденным! (лат.)

<p>13</p>

Счастливы владеющие (обладающие) (лат.).

<p>14</p>

Основной сказочный мотив этой поэмы тот же, что и в известной пьесе Кальдерона «Жизнь – только сон» (Примеч. автора).

<p>15</p>

Прозвище танцовщицы, дословно: решетка сточного люка (франц.).

<p>16</p>

Официант – кружку пива (франц.).

<p>17</p>

Конец века (франц.).

<p>18</p>

Никогда (англ.).

<p>19</p>

Свобода, равенство, братство (франц.).

<p>20</p>

Мне девятнадцать лет, я хорошо сложена и очень красива (франц.).

<p>21</p>

Идущие на смерть (лат.).

<p>22</p>

Идущие на смерть приветствуют тебя, император Цезарь (лат.).

<p>23</p>

Из глубины (взываю к Тебе, Господи) (лат.) – Псалом 129, 1.

<p>24</p>

Дочери Зевса и Фемиды, богини судьбы.

<p>25</p>

Трое друзей Иова: Елифаз Феманитянин, Вилдат Савхеянин и Софар Наамитянин (Книга Иова, 11, 11).

<p>26</p>

Гекуба – жена царя Трои Приама и мать Гектора – отважнейшего из троянских воинов, погибшего в поединке с Ахиллом.

<p>27</p>

Андромаха – жена Гектора.

<p>28</p>

Илион – Троя.

<p>29</p>

Омир – Гомер.

<p>30</p>

«Или! Или! ламма савахфани?» – «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты меня оставил?» (Евангелие от Матфея, XXVII, 46.) Христос произносит эти слова на арамейском языке.

<p>31</p>

Дориносимый – носимый на копьях. Образ заимствован из древнеримской истории: подобно тому, как дружина поднимала на копьях стоящего на щите царя, небесное воинство несет на копьях Господа Сил небесных.

<p>32</p>

Перевозчик теней умерших через Стикс – реку подземного царства (греч. миф.).

<p>33</p>

Здравствуйте, спокойной ночи (франц.).

<p>34</p>

Дети, пить молоко! (нем.)

<p>35</p>

Тиберий, Клавдий-Нерон (42 до н. э. – 37 н. э.) – римский император.

<p>36</p>

Фемистокл (ок. 525 – ок. 460 до н. э.) – афинский полководец.

<p>37</p>

Волк... увидел... пасущихся на горе... (лат.).

<p>38</p>

Зачем и почему (лат.).

<p>39</p>

Как, когда, чтобы, о если бы (лат.).

<p>40</p>

Слова Христа: «...если... не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Евангелие от Матфея, XVIII, 3).

<p>41</p>

Аристарх Самофракийский (1-я пол. II в. до н. э.) – греческий филолог; его имя стало нарицательным для обозначения доброжелательного критика и подлинного ученого.

<p>42</p>

Волшебница Армида – персонаж из поэмы Торкватто Тассо (1544 – 1595) «Освобожденный Иерусалим». В свои сады заманивала рыцарей-крестоносцев.

<p>43</p>

По-видимому, имеется в виду Катон Старший (234 – 149 до н. э.) – римский государственный деятель и писатель, поборник общественных интересов и чистоты нравов.

<p>44</p>

Цинциннат (V в. до н. э.) – римский патриций; по преданию, был олицетворением верности гражданскому долгу, доблести и скромности.

<p>45</p>

Сцевола, Гай Муций – по преданию, римский юноша-герой, пробравшийся в лагерь этрусков, чтобы убить этрусского царя. Будучи схвачен, сам опустил правую руку в огонь, чтобы показать презрение к боли и смерти.

<p>46</p> Я подобен королю некой ненастной страны.Ш<арль> Б<одлер> (франц.)
<p>47</p>

Ce человек (лат.).

<p>48</p>

День гнева (лат.).

<p>49</p>

Ты, кто от Небес... Гете (нем.).

<p>50</p>

Берега по всей реке повторяли: «Эвридика». Вергилий, Георг. IV (лат.).

/9j/4AAQSkZJRgABAgEASABIAAD/7Qc4UGhvdG9zaG9wIDMuMAA4QklNA+0AAAAAABAASAAAAAEAAgBIAAAAAQACOEJJTQQNAAAAAAAEAAAAeDhCSU0D8wAAAAAACAAAAAAAAAAAOEJJTQQKAAAAAAABAAA4QklNJxAAAAAAAAoAAQAAAAAAAAACOEJJTQP1AAAAAABIAC9mZgABAGxmZgAGAAAAAAABAC9mZgABAKGZmgAGAAAAAAABADIAAAABAFoAAAAGAAAAAAABADUAAAABAC0AAAAGAAAAAAABOEJJTQP4AAAAAABwAAD/////////////////////////////A+gAAAAA/////////////////////////////wPoAAAAAP////////////////////////////8D6AAAAAD/////////////////////////////A+gAADhCSU0ECAAAAAAAFQAAAAEAAAJAAAACQAAAAAEAAA5cAQA4QklNBBQAAAAAAAQAAAABOEJJTQQMAAAAAAWhAAAAAQAAAEQAAABwAAAAzAAAWUAAAAWFABgAAf/Y/+AAEEpGSUYAAQIBAEgASAAA/+4ADkFkb2JlAGSAAAAAAf/bAIQADAgICAkIDAkJDBELCgsRFQ8MDA8VGBMTFRMTGBEMDAwMDAwRDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAENCwsNDg0QDg4QFA4ODhQUDg4ODhQRDAwMDAwREQwMDAwMDBEMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwM/8AAEQgAcABEAwEiAAIRAQMRAf/dAAQABf/EAT8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAMAAQIEBQYHCAkKCwEAAQUBAQEBAQEAAAAAAAAAAQACAwQFBgcICQoLEAABBAEDAgQCBQcGCAUDDDMBAAIRAwQhEjEFQVFhEyJxgTIGFJGhsUIjJBVSwWIzNHKC0UMHJZJT8OHxY3M1FqKygyZEk1RkRcKjdDYX0lXiZfKzhMPTdePzRieUpIW0lcTU5PSltcXV5fVWZnaGlqa2xtbm9jdHV2d3h5ent8fX5/cRAAICAQIEBAMEBQYHBwYFNQEAAhEDITESBEFRYXEiEwUygZEUobFCI8FS0fAzJGLhcoKSQ1MVY3M08SUGFqKygwcmNcLSRJNUoxdkRVU2dGXi8rOEw9N14/NGlKSFtJXE1OT0pbXF1eX1VmZ2hpamtsbW5vYnN0dXZ3eHl6e3x//aAAwDAQACEQMRAD8A5QMLpgjSJkhv/VQomvg7mD+23/ySmDo4eO38vkoF53GIGvAaP7k1bootGnvZp/Lb/em2N7vZ/nBOXcDQ/IJg4+XzASVora3/AElf+cEto/fZ/nD+KaT4D/NHwS3O10b8do+HgkrRfa399n+cE+3QkOYSBw14J+6Ui4z2H9kJ53Au0kgzGnfwSVow18UlLSEkUP8A/9DlB38JH5fBDJG4ooB1gTq3SJ7+CEfpHzlNWnYKMpHSEvJOAkhZLkaJ9eE3dJSlMAQCOwMfeo6KcaR2j5cpJHXyRwf9iSnp8/FJFD//0eWb30mS3T5+aZjG2XEOO1gkvcImP5IsdW1znO/N3qQ4d8W/lQTq4+Mpq3szFVbg0l5E7ifoQAPaz/Cb/p/T9n8376fXU/SpkAPdJ7EMHj4XOaga/OU8D4JfVWnZn6dfd8/AA/1vzvzU4qbBO6YjiOT+b9ND7JQkqx2SPrqAJDi4iOwA/lfnOUW/RPhHPzTR4qQmPHTt8UlfTotKSUDhJFD/AP/S5ZsQ4HiW/lQnRuMIjfzp01br8/ND/OPxTVp2CpMp+yie3xTj/WEkKHOh+aWv3JR5pklL6Rx80QfRIPdv/flBTAG0k6w3T/OSSP2La/NJNKSKH//T5ZsQdYMt/KhH6R+OqK3h3kW/lQjO5NWnYLJ/j3TfBIad0kL6pJSmlJS4d/vUx9A+TJI/thQRBqw9/Z4/y0kjr5MO8/NJL5afxSRQ/wD/1OWbrPxbPzKEfpIrPzj3lv8A1SGYB1TVp2DFLt/enPISnv4pIVHbVNMJxCUhJSpCIwy106Qzn+2EPQojdu10/uaf548Ukj9i0d0k2sT/ABSRQ//V5ZhABJiAWk/JyRpfuIJZLZJHqMEQN0mX/uJMtfU4lm0zp7mhw/zXhzU5y7ojbTHlRV/6TTNVula2xNFg0O0RzL6x/wB/TGi3+SOQZezkaH8/+ynGQ8GdlXjHpMj/AKlML3DhtX/bTD+VqWvgr0+Kwpt1jbpz72djt/f93v8AanbRa8wzaTp+ewcmG/Sf+cpDJeBAZSRx/M1z9+3cmORaZ9lWvMVM/g1LXwT6fFY0vGpLPERZWefo/RefpQnAIDhoYYDoZ/OH5zf6yc5Fx0IrAP8AwVY5/sJnXWOaWHaGnmGNadP5TWtclqjTxW8/NJRnSP70kUP/2QA4QklNBAYAAAAAAAcAAgAAAAEBAP/iDFhJQ0NfUFJPRklMRQABAQAADEhMaW5vAhAAAG1udHJSR0IgWFlaIAfOAAIACQAGADEAAGFjc3BNU0ZUAAAAAElFQyBzUkdCAAAAAAAAAAAAAAAAAAD21gABAAAAANMtSFAgIAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAEWNwcnQAAAFQAAAAM2Rlc2MAAAGEAAAAbHd0cHQAAAHwAAAAFGJrcHQAAAIEAAAAFHJYWVoAAAIYAAAAFGdYWVoAAAIsAAAAFGJYWVoAAAJAAAAAFGRtbmQAAAJUAAAAcGRtZGQAAALEAAAAiHZ1ZWQAAANMAAAAhnZpZXcAAAPUAAAAJGx1bWkAAAP4AAAAFG1lYXMAAAQMAAAAJHRlY2gAAAQwAAAADHJUUkMAAAQ8AAAIDGdUUkMAAAQ8AAAIDGJUUkMAAAQ8AAAIDHRleHQAAAAAQ29weXJpZ2h0IChjKSAxOTk4IEhld2xldHQtUGFja2FyZCBDb21wYW55AABkZXNjAAAAAAAAABJzUkdCIElFQzYxOTY2LTIuMQAAAAAAAAAAAAAAEnNSR0IgSUVDNjE5NjYtMi4xAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAABYWVogAAAAAAAA81EAAQAAAAEWzFhZWiAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAWFlaIAAAAAAAAG+iAAA49QAAA5BYWVogAAAAAAAAYpkAALeFAAAY2lhZWiAAAAAAAAAkoAAAD4QAALbPZGVzYwAAAAAAAAAWSUVDIGh0dHA6Ly93d3cuaWVjLmNoAAAAAAAAAAAAAAAWSUVDIGh0dHA6Ly93d3cuaWVjLmNoAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAGRlc2MAAAAAAAAALklFQyA2MTk2Ni0yLjEgRGVmYXVsdCBSR0IgY29sb3VyIHNwYWNlIC0gc1JHQgAAAAAAAAAAAAAALklFQyA2MTk2Ni0yLjEgRGVmYXVsdCBSR0IgY29sb3VyIHNwYWNlIC0gc1JHQgAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAABkZXNjAAAAAAAAACxSZWZlcmVuY2UgVmlld2luZyBDb25kaXRpb24gaW4gSUVDNjE5NjYtMi4xAAAAAAAAAAAAAAAsUmVmZXJlbmNlIFZpZXdpbmcgQ29uZGl0aW9uIGluIElFQzYxOTY2LTIuMQAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAdmlldwAAAAAAE6T+ABRfLgAQzxQAA+3MAAQTCwADXJ4AAAABWFlaIAAAAAAATAlWAFAAAABXH+dtZWFzAAAAAAAAAAEAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAACjwAAAAJzaWcgAAAAAENSVCBjdXJ2AAAAAAAABAAAAAAFAAoADwAUABkAHgAjACgALQAyADcAOwBAAEUASgBPAFQAWQBeAGMAaABtAHIAdwB8AIEAhgCLAJAAlQCaAJ8ApACpAK4AsgC3ALwAwQDGAMsA0ADVANsA4ADlAOsA8AD2APsBAQEHAQ0BEwEZAR8BJQErATIBOAE+AUUBTAFSAVkBYAFnAW4BdQF8AYMBiwGSAZoBoQGpAbEBuQHBAckB0QHZAeEB6QHyAfoCAwIMAhQCHQImAi8COAJBAksCVAJdAmcCcQJ6AoQCjgKYAqICrAK2AsECywLVAuAC6wL1AwADCwMWAyEDLQM4A0MDTwNaA2YDcgN+A4oDlgOiA64DugPHA9MD4APsA/kEBgQTBCAELQQ7BEgEVQRjBHEEfgSMBJoEqAS2BMQE0wThBPAE/gUNBRwFKwU6BUkFWAVnBXcFhgWWBaYFtQXFBdUF5QX2BgYGFgYnBjcGSAZZBmoGewaMBp0GrwbABtEG4wb1BwcHGQcrBz0HTwdhB3QHhgeZB6wHvwfSB+UH+AgLCB8IMghGCFoIbgiCCJYIqgi+CNII5wj7CRAJJQk6CU8JZAl5CY8JpAm6Cc8J5Qn7ChEKJwo9ClQKagqBCpgKrgrFCtwK8wsLCyILOQtRC2kLgAuYC7ALyAvhC/kMEgwqDEMMXAx1DI4MpwzADNkM8w0NDSYNQA1aDXQNjg2pDcMN3g34DhMOLg5JDmQOfw6bDrYO0g7uDwkPJQ9BD14Peg+WD7MPzw/sEAkQJhBDEGEQfhCbELkQ1xD1ERMRMRFPEW0RjBGqEckR6BIHEiYSRRJkEoQSoxLDEuMTAxMjE0MTYxODE6QTxRPlFAYUJxRJFGoUixStFM4U8BUSFTQVVhV4FZsVvRXgFgMWJhZJFmwWjxayFtYW+hcdF0EXZReJF64X0hf3GBsYQBhlGIoYrxjVGPoZIBlFGWsZkRm3Gd0aBBoqGlEadxqeGsUa7BsUGzsbYxuKG7Ib2hwCHCocUhx7HKMczBz1HR4dRx1wHZkdwx3sHhYeQB5qHpQevh7pHxMfPh9pH5Qfvx/qIBUgQSBsIJggxCDwIRwhSCF1IaEhziH7IiciVSKCIq8i3SMKIzgjZiOUI8Ij8CQfJE0kfCSrJNolCSU4JWgllyXHJfcmJyZXJocmtyboJxgnSSd6J6sn3CgNKD8ocSiiKNQpBik4KWspnSnQKgIqNSpoKpsqzysCKzYraSudK9EsBSw5LG4soizXLQwtQS12Last4S4WLkwugi63Lu4vJC9aL5Evxy/+MDUwbDCkMNsxEjFKMYIxujHyMioyYzKbMtQzDTNGM38zuDPxNCs0ZTSeNNg1EzVNNYc1wjX9Njc2cjauNuk3JDdgN5w31zgUOFA4jDjIOQU5Qjl/Obw5+To2OnQ6sjrvOy07azuqO+g8JzxlPKQ84z0iPWE9oT3gPiA+YD6gPuA/IT9hP6I/4kAjQGRApkDnQSlBakGsQe5CMEJyQrVC90M6Q31DwEQDREdEikTORRJFVUWaRd5GIkZnRqtG8Ec1R3tHwEgFSEtIkUjXSR1JY0mpSfBKN0p9SsRLDEtTS5pL4kwqTHJMuk0CTUpNk03cTiVObk63TwBPSU+TT91QJ1BxULtRBlFQUZtR5lIxUnxSx1MTU19TqlP2VEJUj1TbVShVdVXCVg9WXFapVvdXRFeSV+BYL1h9WMtZGllpWbhaB1pWWqZa9VtFW5Vb5Vw1XIZc1l0nXXhdyV4aXmxevV8PX2Ffs2AFYFdgqmD8YU9homH1YklinGLwY0Njl2PrZEBklGTpZT1lkmXnZj1mkmboZz1nk2fpaD9olmjsaUNpmmnxakhqn2r3a09rp2v/bFdsr20IbWBtuW4SbmtuxG8eb3hv0XArcIZw4HE6cZVx8HJLcqZzAXNdc7h0FHRwdMx1KHWFdeF2Pnabdvh3VnezeBF4bnjMeSp5iXnnekZ6pXsEe2N7wnwhfIF84X1BfaF+AX5ifsJ/I3+Ef+WAR4CogQqBa4HNgjCCkoL0g1eDuoQdhICE44VHhauGDoZyhteHO4efiASIaYjOiTOJmYn+imSKyoswi5aL/IxjjMqNMY2Yjf+OZo7OjzaPnpAGkG6Q1pE/kaiSEZJ6kuOTTZO2lCCUipT0lV+VyZY0lp+XCpd1l+CYTJi4mSSZkJn8mmia1ZtCm6+cHJyJnPedZJ3SnkCerp8dn4uf+qBpoNihR6G2oiailqMGo3aj5qRWpMelOKWpphqmi6b9p26n4KhSqMSpN6mpqhyqj6sCq3Wr6axcrNCtRK24ri2uoa8Wr4uwALB1sOqxYLHWskuywrM4s660JbSctRO1irYBtnm28Ldot+C4WbjRuUq5wro7urW7LrunvCG8m70VvY++Cr6Evv+/er/1wHDA7MFnwePCX8Lbw1jD1MRRxM7FS8XIxkbGw8dBx7/IPci8yTrJuco4yrfLNsu2zDXMtc01zbXONs62zzfPuNA50LrRPNG+0j/SwdNE08bUSdTL1U7V0dZV1tjXXNfg2GTY6Nls2fHadtr724DcBdyK3RDdlt4c3qLfKd+v4DbgveFE4cziU+Lb42Pj6+Rz5PzlhOYN5pbnH+ep6DLovOlG6dDqW+rl63Dr++yG7RHtnO4o7rTvQO/M8Fjw5fFy8f/yjPMZ86f0NPTC9VD13vZt9vv3ivgZ+Kj5OPnH+lf65/t3/Af8mP0p/br+S/7c/23////uAA5BZG9iZQBkgAAAAAH/2wCEAAgGBgYGBggGBggMCAcIDA4KCAgKDhANDQ4NDRARDAwMDAwMEQwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwBCQgICQoJCwkJCw4LDQsOEQ4ODg4REQwMDAwMEREMDAwMDAwRDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDP/AABEIAUoAyAMBIgACEQEDEQH/3QAEAA3/xAGiAAAABwEBAQEBAAAAAAAAAAAEBQMCBgEABwgJCgsBAAICAwEBAQEBAAAAAAAAAAEAAgMEBQYHCAkKCxAAAgEDAwIEAgYHAwQCBgJzAQIDEQQABSESMUFRBhNhInGBFDKRoQcVsUIjwVLR4TMWYvAkcoLxJUM0U5KismNzwjVEJ5OjszYXVGR0w9LiCCaDCQoYGYSURUaktFbTVSga8uPzxNTk9GV1hZWltcXV5fVmdoaWprbG1ub2N0dXZ3eHl6e3x9fn9zhIWGh4iJiouMjY6PgpOUlZaXmJmam5ydnp+So6SlpqeoqaqrrK2ur6EQACAgECAwUFBAUGBAgDA20BAAIRAwQhEjFBBVETYSIGcYGRMqGx8BTB0eEjQhVSYnLxMyQ0Q4IWklMlomOywgdz0jXiRIMXVJMICQoYGSY2RRonZHRVN/Kjs8MoKdPj84SUpLTE1OT0ZXWFlaW1xdXl9UZWZnaGlqa2xtbm9kdXZ3eHl6e3x9fn9zhIWGh4iJiouMjY6Pg5SVlpeYmZqbnJ2en5KjpKWmp6ipqqusra6vr/2gAMAwEAAhEDEQA/AOdmnEV+R+muYg9BXfsMeaU4n5HGEdhv9/TIta0k9f7c21K9a9O574/g/QrXKKsAevuDuBTFVIABqjxx432NPo+X8P2cwVidlNAd9vCmYRsBxPt7YFduN6kV32FRjW29+tD0xUI+4qad8TcUIPE0+7qNsKu7VPw0r1yhWnh4/wCYx/E9TXwBpmVPoPh/t4qp8f8AOo65YUeA79d/1YrwIFT077fwxpicdBQDb5YFWkU2Ndvp+fgc3IdWqSevb8cv0n79Se9cvi23Wh+/FVlAe3Edqn/bzV2Hh2G/j2x4V+oI8R0r898qjV+mpqMVW/D32+X35fwnZTt9IO3j2xwBNQRWm4PfG9f2fwxVvden4mlfnmFNyelKde/bMAa1/rT6cwXtxJJ74q0AR3+/3GbfxAHzoMtlNOhr2GajH9n59cVcCab1p3H8MzMK7jwFTsdu+XTanbv1P343xBG/+fXFWwxFDX3O2bKHbuex6nNhV//Q57yIHv2wRZzCF5C1vDccoyqJcIZEVmZR6ipVR6gX4U5fzfY5ccQIr0x8ClmalDQDqO/JaZA8ixj9QRralbLsNOsuQqGrZr16bfv/AIt/EYmNViFf9xtjSmwNotfv9QtgRI/UmETOI1Zj6jtVgoFWZ+I36D9n7WKCTTi37xLmJBWjqY5Wf/WRvQWL/g5f9TI0B3pEpfzqVm1eIV46dZLWp/3lXp33EoyzqquSTpenrTcCO04jp+2vrUZf+N/jwO01kX5QrcQoOztFMx678kS2WM/7CVVxhe0INRKtDVEpGxI95B6aq3/PL/Y4gAdCvEe8FFfpZE+EaZpx7cmtWLV335evjP0sqhVOmaeyr0ZrZyx6/bb1xy6/58cTBsK8mNwtOkQETFgBQfviVC/F9o+jJ8OJs1qUJ4S1I+FAVJ5d6yUHweC8OeH5p4j3hWGohakWFmR13gff2/v/APglx41NCnFrCyJ6Ai3kFBv0dbkNXfj/AMY8DObAgPH9Yqf91N6f0kTpx2PXj9X/AOasoPa9aTHpxWiKVHclhVX2/lRP9hj80cR7wr/pNOXI6bYgdSqwygeHa5yv0knAp+j7Mk1Ab0pQRX+X/SKch+ztifPTlJdluHBG0a+jHQ/tVlPq+oOP2eMMXP8A4ryydNG5a6lZq8YkWKIr4cpX9X1GO393DGv/ABDH5rxHvCu2qx8So0uwFafGIbgMPb/eymb9LRjiRpWnbDqYZzy3/a/0v48Cn9HKuz3MrNSlEjiCDvy5NM0rf8Y/ST/L+PglgWNVVZLiXlx9R1jRFTf46Qs7vccF3X97bLy+H/LwUPNbPeFcapCxUNplgoA3KwTEkitKg3fjTlmOpx9P0dY7+EExIJFNq3WI8tOWiv8AWW+L4rlBEgVD0ItHBZ2H2v8AeuPl9j4P7zGsLFZWjR7hoeguHjRDXqK2wkc8W7/6T6n7f7HB2h5/avEfJFLq8ahg+k6a5JqC1vMSD8/rXTKGqx8V/wBxliRuf7mapO1eX+knj/scDEWHIoJpaDjS5MfGMbfHWLk8/wALfDG4+1/vpP2bU2TSKjSSxrQVmeISUIXf93G3PiWHGP4/+MnDGh5/atnyVzqa/wDVssQa1/uZ/wCNz75l1OMBV+oWjKK1ZopeZr1Bpcqn+r/k4iosn5DlNFSvAtGsnIdlKxtyRj/s41/nxpaxJBT1kAqCHVHr/qcClP8AVb/gsaHn9q2f6KKTVlVuTaVp8m2ymGYqCem31oH8c36UjHH/AHE2BUf8V3AY79TS6Hxf7HEh+jzwq88Qp+/LxLKa/wDFQjdAf9WZov8AXfGyRwujTW3OiU9RJlVWUMeKtVGdGSvwN+3z/wAjGh5/anil5IqTU0ntXh/RenQFw6+vFFMJkJ4sro0l1KnL+TlG37f82FxAHSgPt0A+jFVTjCQRUFiOX+Vt/wAa1xPbfbp8vHJDqxmbr3Nbnt8zWvTNjgBWq/cdq/qzYWL/AP/R56xr13p44rbNVyNzsdum/jucRO1D4DbbpisNQTWteNB4U3Br9GQlyLGH1BagLSrU9DyBAr0+Lp03xJhUmhovuK0H0Yoho68aqynmCd91qaUHWtMScq1SoCCtaDYUPagx6o6fEthKH4v1jb7soAAbbg/PGhfEVP3jt1OWKggjrsdxv8q9MUKnEVG461anbwxrBQAA3sV+jxH/ABLMSQvxRmv8x26+GNJAJC7DcUJ7U/z+zhVxFRUeO57eOV8Jp27mngMuhpUgd/b8Sa5unh8/D6MVbWh6bN3r2/VjSB0NP9Ufdl18dvCh6eOatQQd+1a4q6grSvzp/mMqhA6jpvtXYfj/AMDl79CK/P8AtOVQA77Up8/nirtugpy7UqMaQe4FfbHHZeldt9qfxzU3IA+dK4Fap3pv2zAV6bdq9QD7fZ6Y7j38fu/CmWtAB28K0274oXScZGb04ykZ+JUZvUYALVizgJX9puXBeOMUfL2FPvyyAB8O3UfP78o9KDt1PTClsU67eA7/AEY9VrG5UU9PixqaEqdth+3v9rj/ALL4cS+0d/s9sfGQVIU0bZgadafsjwPf/Y4FH6D9yonIxOafCB1p3BXbkMZU7fFUfgcer0iZQNzsWNK0P49sTNQfu+fjiOrKXKPu/S2G/wAvc/fXNmBPau3hmwsX/9Lnx47nYU7+2Pg+03ZaEPTwPX7ziZqPDHxVqaitBvuR1+WQlyLGH1BqMn1ENSDWqlaE1HxbD/jX+XEXIb4tlBNaDcCp+X7OLQcTMpkDBVJYmP7VV+JaV+GvIf8AA4hI1S8hVRyJYheg5EnYfTj1QeQ95a2FN/hFMui13+10rTvTKDkGoUHw644PWlF27eFNsUNEAb8u1APAdh3zEnfcAmtT3zEMOoHzzU36Cp3HXCrVT1qe/c1798sb7dfc++UDTsO9MeK04lOXfYgddv4Yqt6Uqeo7U/X3zfCa0Py+eZqe4+X9MoHxG3z7HFW69Kbdx2I8cw2p4V2Obbw67bVPTK77j/P6MVb3AqD71HQ199vbLApvQVHQk7f7WYUqOINf2e3b2zVFen4U2+WKtb9iD4+OYU6eO1csitCAa++/zp1rlUHQA18MUOGxr1r79cwpWh799umb4ehXc9RuPuywQTUjam9OnXFWwpO+/v2/X748BVikU1BBVhRdiTtQt+z1quMDDo6Dbr9AxReJiZdwVYMuxFSfhpUe37P+tgLIfoP3NIlI2ehKigJNaV22+dDjHoKV3YdfAU7YopVYyQKE7ilQT2PiOI/lxEk7bb/dsPl4YjqsuUfc5SajfcmtepPv3zZf+xoOvh9+bCxf/9PnhH+1TFYQCxqOVBSm/wB9VxNhSnbH29AWDbilfu+kZA8ixh9QWQ1MiEEgqSy0oGJXdQPc4ixYitact69t/fBNuEMy81LHf00G3KWn7ofS/H/iGINXoevyp+GPUoPIe8/oWdcdSu5P+f8AmcoUWgrvtRffxplnqAPo/DFDY6dTUb+3zzHY8d6inSgpUbUxtPhG/v2r+vHEtWlTUV2/XhVw6dfGv+fXMSPc1rT28fDMKEbjuR22p3zfDQkHYjf5eHzxVxqaVr09u2YDbrTr2H39MsHtUePjlEbnbv3/ALcUO3PU1r/n2zValCK17/rzBhTYfLv+rHNU1qvGv0V+/FKmVruOtO22atO1anLrv8XStaf59crlTbp9ApvtXFVwNNz08KZqkdAdvD+0ZQr26DL67g099xihrfpQe47ZhUnrv0/zNa47elRvv1Hj9HjjQB26dgP1fjirdP2f5fo+7Hrx4MDswIKk7jbYhv8AYfZygo2pQnwPX5Y4c1jKBdqihqOtNht7b4pHP4FdGW9OQo9Fb7YQnidxQsD+yOn+y/1sYQSD8S7b0P3Y8OTE1RuCCaiu3Trvx+I9/wDiWJ03rSh9j7d8A6+9MuUfd+lwZl6k+Ndv15scQKCqnfcHxGbCxf/U58w9qew/z98Ut1FWLdQNh2Ne1dsY23019sWtd2c0O/E7UPc+OQlyLGH1BQhA9WjgsxBCDt6h2Qt7b8v8tsSZial6liasT4nqT/lHrgm2UG4VdgzkrGzVoHbZGNA1fiPb4+fHA78gpqNx2PX5HHqUdB7ysoa9Nx0G/fLBJ2qPCg+yenYbHKO/ifbMBXw6d/lXvihr5fd9OWeg8Dmb7NQf86/dmNOp98VbBJ6kmpHXw6ZYpStRWuwFQfc7bZQ6Up3NR/n7Zfz707dvamEK3TejH7t/py24kjfpXrtlAU27+/8ATLJO3ceH9mKtFabipHc9dsoDbYD9Vcx6k9xtt1/Xtlggda1Gw3/r/HFDR6FvvpSgr3I8cbQbV2O2x3qP8/HHfCCaVHt/Ycw337dfEV+jFLQqOhqP6/7WOBIFAaU8KEjt9rG1INBUHetP7csA9KnvQVqB7fEd8VbJO/ttTv8ALp7Ze/VmHTqKDw+XwjKqynofpHb7gMrpv0+j6K4FXAE9136Ak1OPVU9Mkg9RQhqdt6A/a+ED/VxitTpUA7UxwkrGeSAqWHE/5Wxbf/U+1/L/ALLFR+gr1dfSdSSKmpI+gip6/T/wuJ0UUIr7dK/dXFBy9Ko2qwBFRuaVDUqG/m/ycYakUp9B/Wfuwjr70y5R9zYooqN6716A++bG70333qCe/jmwsX//1efnudvcj/bxa1+EvTutG9wfl8hiJrUmm/y8Pni0FKvUb0oG8D8/fpkJcixh9QWwbMtRy5AgE0oCRQORuOO9cQkWoNRuD3HQ1xWJiJUYbEniCdgGb4Af8/2sSeoO+1CASdz4H9WPUo6D3qfHfbf/AD/HHBWH7O+1G3+jwxpPWpoOpO56d8MPVtLeIJNYW8ssaRhnMtz8Rcc29VY51j5ojLz9Lgnqfu+GAnyv3KBaXn5dabdK/wBmMYmtab9vDBcBtY0aW7VrnhxEVuHMYdiTVppEpIsS0+JYOEsr/wC7Ivt4ncTW9wym3t47UBaMkDyOrNUn1K3MlwV24/By4Yb8kV5qK7j8eu3zxTah2+n/AGsHyraNJ9Z+pRw29uWha3jnm/fzL9ol5Hmnij/af0mROPpxx/vZeeM9W04Bms4FcjkI/WuixqzURR6hB+H4mc/5H874OLuBLLgPuQY/lHU0+E/wzN09xXrv9GCXaBbcL6EYl4UMqzSmQtSvNouTwgNX4xx9P+Tg+W7wuwiit+UjsEjiRpWlBDAceBrX1D+7Ebcv8n7OG/IrweYQpU7UG3YZgO3HftuT2wZJHFAWM1stA5YIkzEBQxT0uY51pJ8HrfE/Ff53540NAY42a2VnB4NSZwXZhVeS/wC6lT7XIf3rf6mPF5fcvAe8fb+pClSD0oa7HplHc9j3+gfPBL/V/TaMROZAAsdwZCSzbVBipw9PZ+P+7V/bfFZBZyMVWBrccyS0czT8UXqhidE+I/sM03+v8GDi8lECeVIGh3r49Rv/AJ0yyANiPoP9fngpZrR3atoSAK8frDF1HFgG5cKMeVH+xw+Hh/NlqIBN6ZtjIU3crO1HrThGhVPh3+D1/wBr7eG/IqIXyI511/Ug+NO1KHeoPX8MocSSKr050r1Hjt+ztg9jYVWNbIsRyMhS4duQoeMa8ov2GK/H/uzh+xG/LH3d801sLWZec5la5M6yfCJJCfVdoxGPXnkUJG1wXVEVP3UX7TiztsvBQJJG3d+PNLaU32oe/elK/Tig+ySzEVPwgeI3YnrX4cqgHt402+7LqyruTudu3Qb0wsQqL/dutCaEHbanRelO/wDK2J0r0ofH5V98eqfuSQCOJAY1IHTbvxb9r/m7lxxvTYUxHX3spco+79LdSwJY1JNSPwzZW1e/tT/MZsLB/9bn5/VSv+3itutS/IbAfI9e3bGMdjQbDt2+nFbX7bUrShrTcU75CXIsYfUFOHaVSPhZgVBpWnIcSaH25fFgd/hWor2qP14vEaSqo25VWo/Zr+0Kd8QJPGh9tv4DfHqUdB727edreZZ0SOR1BCLMgkTkV4q7RsCkhjr6iI68fU4csVF/eeokyyCOaMhoZ4o44nRqszsHiRD6kjP8cv2uP+TxwP2IHj+r5ZWxNa1/jjQ6heIjYEgKsLy2rrLCF5jbjJGksbA9VeKZZIpF/wBdftYtLqN/JNFNNcGZ4Wd4BMqSIjPu3CJ1MHX4kX0/TjZU9P7CYEBC1qRWgBP05b9dx9GJA6gKJEbAlesjgPRI6O1WJjQkAcv3akj4I6vy9Jfh/u/5EyzdTnlXgOZAYCONagf7qBChlgp8PoK3p/s4mCO7dzv12GOAAUipB6Glfx6UxoI4j3n5t/WJBIkvGPmoNGCKAa8qMVXivNOX7tv2OEX++8V+u3npmJZAgoQxjjRGJ7u0iryaWnJfUf4uHqf78fEOPSm/j0zdATQ/2Y0O4LxHvPzVFlfn6lE8BEEAi4n9jh/LjTI5LEhfjBD0HYnlUeDKfsUytxs3hWnh/n/wOYVPapOGgtnvK4SMKEKGoGC8lBWrCnOgPxSL9pP5ZMzSyGlCFK/ZKKF3Apz/AMpm/br9rEzUE9R8sw38CcFBeI95RMt9NNGsRSFIkJKxxRCNQSP3h+E/akKo0rN8XKKL7EUaxYmZ3C8CqEEcXLLUsNqK2+wX/I4M2M6dK0rufnlVPXoaY0O5eI95VGlc1BSMk1BorAkb8R9uvFa0Tj/vuL+T4tJN6pr6aJuxpEnAUYiin4m/dx0/dfyp9ppMT36AU8cwHLsD8+uNLZ719a1IG3vX8OnTLA/dkGhVmFNqUPWo+YPHGfCDX7iKVx4P7skU+Jh0H8orXfvhKj9BVFCGFyTuGUAUHKh5bin2vD/hv5cRrx/WKf1xRQfRag+Hl9G46D3H/BccZ9pq070r7e2AdfemXKPu/S4Nx7A+NRmzUH7VCfD8c2SYv//XgDHc069gP1bYrbLyZ+VSFWpp4VH4dMRrXFrTd2DV2WtBvSnzptkJcixh9QU4GAkRSQpf4OfXjy2rgY7KdqbbCmCID+8VQD8YKMRvsw+Iiv2WGB3JKknbp0P30x6lB5D4u6j2qOpyxsaHtTr1+45S0rXcbiv3DHqaU7fP36YoUyCKjr38cttyKdifnjyFoSN69/ltjSBUdh/YcVaG+461r7Y6nXf6T45Y2UEnvT7q9zlgbVPj32B+VemKtd6EU8f4++alNwQe58cs1r3O/Sm/68affbx9u+FWwD1Hh8jlbA08e/z8coMQR2oa+/scsig6+1egxQ1TfYCvhv8AhmrQUNNvH2zEU36+1PDLHXcmvXxO3+f7WKWhU/QT7U/AZdR1HTrTNUbA9ewrSnbxzBqClB70BP8An9+KHUrs1d+n9uPHwmg8Om33nGk7n7um4ze5BAHbFWyAN61od6dvvywP3bEDYkKSaDoOQNfoxo6/Lwrt9/jii/3Roa82CsPCm49q4lI/QVwJFu+w6gEmtRTfb9kdP9fEwK1IJrXYnFVEZt3JNGDLRR/LT4mpT3T9r+b4f5E/grsSO1D8/HAOvvTL+H3NdB8XX9Vc2ZuwrX3r/XNhQ//QgDU6Vp9+L2lEkZmHRTQdAK/tdN8QJ328PDxxa0Zg7sp3CkCpp12ruP5crlyLGH1BRhCiVQRsaq5H2gpB5MteO4AxClF7ClN+2CrYr6yhweDArJ1DBafER/L0wOzUWor2O4/WN8PUo6D4rAB0pvt89u+WO1NjStfEDNuQae3j7f59MwH3bUxQ4N8JDKPmNvvofDLYjYE1G/wnYD6MbQ1Pc0ym+Hc/Pr88VX+BJO/c9MwFF69e+3TKBI+EVJrtX2rjq96V3pXb9VDiruTfZ22FPf8ADrlULVNPv8ffvvjmAABJA96kj8MbXtXr934f8LhVaevWp79t/DLApSh+XjmYAmvYd6fr+1lrUmm/sB/mMUNUFafjTp26ZuRGw2H8Msg0HQHcgr3qPH6Mrbf+GKuLH3I7ZqitPs9B19icsEb+GUPbf5V/hilcAKDY+wG+3tQ44jbxA8O1cYa12NK12Hj8hl1B6bUO9P7MUOHXbatd8U39EnbdgrHbwqv3/FiYHh0Hh23x9AsVRQmoDfIiqivX+bFI/QqqzCBgrbM1GUHbbjQn54jQLtTau1PDBEdTauK0q248V2qff/VwPxqTt74B197KXKPu/S6hpupp18BmzBSv2y1Og9s2Fg//0efsfp9vDFbanJu9BQHfx9vHEGIO/wB2K2rDlJUVHA7A96j27ZXLkWMPqCyIcpAvajc6kkBabk/LEiSRWtKdfmfHFoamZQOm4YdBxAPKoP8Ak4HY7bE9iMPVHQe8/odQ+FDXv8hliopX7yK40Ch8PppTp1+7HqSOlKUFa7n8CMULSSATUE+I/szdDUfD8htuDl9amnzA79fnjWpWoNcVXjjx+0TQ7g/fjh3HvtQV/wA+uJgADr36ffjgQa7A+xr92KrhQ9G67U36HrlE71+7/axta9PpOURSp7nv88Kt/P78sGg8CeuNqOv6v1Ze3Yb+/wB2BDYYk/rrv+vKbrTt4f5jG+wI28D3+/L+fQ+OFLdfH7++bYnpX3+ebc77g+Nenjm3O5JrgQuoSKbbVr/Tb/rnN3G3vT9XjlCvTt2G+Y7d/l44VbGwFQKdOn9cU/3TUUIDAu1CNiKL7fzfsYxdj7jc/wCdMcDWI02owLe9R8H3fF/zViUj9C5WIt33otQD79PmOgxnJO7ff+O2LRxkWzPWigirddyAAKVPbEqkEcnHj9HjgHX3plyj7mvgNPiqRvT/ADObKNdhUEePap8T+1mwsX//0ueNUnY7frxezUl2NaED4R2Pj92JEAn+OK2wPJtjupG3z6ZXLkWMPqC2BWaRQN1Cs0m5H7sAl6n/AIj/AJfDA7Gvck+HQ+NcXtxylAIqm5kr04gEv1P8v2P+LOGIuCB4jb8flh6lHQfFavOhox/zpjhvSrbilB/DGgGhBG42+WWKHboNvHFDq02B6+IzPWux/wA6d/lmBNK5Tdd/xxVsVK9e+5ywPH6aY0L7b9/x7nLptUjbxxVupApsdu+YGo8eu3tmHgBt4ZifGuKuI6FfooOvjmoAamm3T2zUp/DMCRt2p0oMVbJPcD2PiMo8a79T7Y3cHbbrXHGlDUb+3TfFXV7138MoGvcU/DMPDsf9v76ZYHh0PenXFDq+O/35Y3qDt8hm960+eWATuOowq2AN6Hp2IxwNY2p9oMOR+Y+Eff44zod+34bYoKeiQGpRhyQg14kbdNita4lIVAVFpItBy5Ah96FT1U/7IKy/7PA9Cdtj4Hb8Nt8VWv1d2FaVoSOxoOtN+37Xw/yfFiPiy9PDpvXw64B197KX8PuXcX7Abd82MIWopUDwPXNhYP8A/9Pn7VBHfwOK29ObdzxoGHbfEugr/wAD4fPBFo1WYDfktDx9yBQZXLkWMPqHvUIgDIoI+EA8wdgQASRscQIHEAdNuvau30YvCAXqxChFZmrQ1UKfhp/lV44i1V70I64epR0HxaJ3Abp7bU6ZQ67AfI0/hmBNdvHbbwywTTfpTr1GKFvLbf3A8czEHpuK7U9/DNTb29+uY1HXFDYDcQfu+nwzUpU/T4ZhQj8TlgGnyxS6n0jfbtmI677d675q0FPoptT8c3sep3pirtu+X/n/AJ98bx7V27ZiCOop/Z1xVdy7dhQU7Db/AIlmoOv0Hp88b037/fl0P9B44q6tO9f4ZfbxG+VXvTNXp37gdsVXAg1r16Cm3tl1BpTt0+XfE61rvT23ywdwe+KrgAdz1p/n2xSlYCFI+F6uoNSeS/C23+6xRuXxfaZcS5bAACtetKnf78eoDQMTQNGwIr1YMONFNOqkV44lR+gr1AMDnbZgKbk/04inc4mOQGxI9h3H+1iy8haycdl5VZetaAEe3X/rjA4NTsPvxHX3plyj7nA17/MbfrzZiD1J38eubCxf/9TnxG4r/n/tYtbijtXwOx3+/ETStPpwRZ/3hoCzcTRRuanodshLkWMPqChFQOrciOALdOtB9n3riTCgHgKdO2LwsocMSfhVmWlOoU06/s/z/wCTgc7KNu3UDpTvj1KOg+LVNtx3A2y/fw/D9WN5fP8Aj+GOU17V7/T44oW7n5+PX/P6Msin9ntl1228Og/syjQD+JO3TFXdAPc7+/vjuRNQf8/pxnKgAHb2zDYb9Pu/piqoKNTsPEZjxpt2G5/2sZvjqbAnp1JP6/bFWz47/ryv8+n+ZplA+PX/AD7jMK9jirdPfK4itRup6065Y5dN+m4GbrXfc/snFWhX6PcZR40/UcdyrUmpHv75XInY7/Rirtuvb2y6g/59srcjfpl9Budu+38cVbC9/fb/AGsU2NsVB4sj8mH8wYUUjt8HGnH/AGWJ9OvUd/v6/RilQbYrQ8UlrXsxZaU5fzDj9n+XEqOvuXIa2ci8ejc+RUbbAfb+0Ov2Psf7LA4HWn9MFRKhtJjSjhqqAeoIGxFDX/mnniAWnTqegP34B197KfKP9VqpO56+NO30UzZiOy07dP8AP/hs2SYP/9Xn5p2JoO46jF7QK0rB6heDGq0J2FacWIqP5vixB+uw9u474tatRnruOJ26913I2+EZXLkWMPqHvUY6BwX6gFgB/MBiLDYcegpT6O23hi6GjVoSaEgdCSNx08PtYiRVafKnX78KOgUwBUnvX/a+/H0rsd8xp+Py+/N9kCpLHb2/X/HFDgTTrse/j8szEVoR3/X/AMRyiACa9fHM1CKdR2GKuHy26jtmFO30ZQ/CvWmWKjrXFW6geFfD9eVXbl49/f575W+Oow3P+fyxVrc9tzvXx+eOBoCK0A99vuxpObbuSD7dcVcwFK023Ff86ZY5BeXAEA7k1p0yunfbxFajLFAdzQjoen49sVaIHKgFCOvbbxylA2oNiN9tvuGPoOlfEgU8O5GV16dxtQfrxVw6bdd/v+gZewPWp8P6408u+WPx67f0xVcNwOnse3fFWobYIdvSclaDZvUHxc/8oemn+xxGm1D8unX9WKsD9XHw/Zf93QdeS1k5j7X+++DYlI6+5UVSbKR+OyvQv0AqBxr1r0fA/Hb4jQUrU9/bBUKk2Mz7bSKvX4txUeJ7UP8AzVgegG1ffrsD0Nd2+eMevvTLlGv5qw1IoCQO/Wn0/wDN2bHDbcdevuPu8c2Fi//W5+V36CtPw+nFbb4pGB3+Emvfah2Pj7YjQbClenTFLWhkappVSOlehGVy5FjD6gsgoZAeJL0YoB/NQlf8xiHIEdajbbBFsAWPweo5RjGoJHFx8QZeP23UKzKmI9SCTUbd9v49cPUoPIfFoEV3YU267D9eX1HWvv4401G1ak/M5ZYGvt+OKGq1GxNMs1oOn3dKVyj13+7xzFa/jt49e22Ku7V96j5++XQ0+zsOvbcY3v4npX8MsEdORB8PYYobrSnj2p7HK+XfwzeI236gH8NsunsPGo64pcBSh/ED9XTKCgj29surdAev05uTe1O2KtD4SOw+/wCealPE06gY6jbGgP8ALTan343etCCe9D498VbV+wFB165fI9D23NcaSWG9Nu5/z6ZVabU9+lD+GKr+p60G3U9vlucw26AE91yhxB3PHrsf7c1QOjfdXFV3KgqNidvHbripcmDff94RG1abFauKf8A/LA5p9HYYqA5hXkBQMypTiTQjk/8AlfCeH2sUjr7kRGOVnJQgjluvTbb4gPDf7WB++3z8D/ZghCy2bqK8S4cjoCQAoB3/AMv+VuP+zwNsdgtadgPf6cEevvTL+H3N9diK99zXfNjio3+DYCubJMX/1+et3p32AAFN8Wsy/qtw7qaGtOhBr8xiLCh33GwoMXswfVYqoYqv2W6EEgHqQo+lv+G45XLkWMPrHvWW5o9QAzhX9NSKitP5enLjy4/5WIbUFOm2/Wo28cViqWKdSVfhseviP9jjKg7ivY+BNBth6lHQLKDpWo2y6HoKDpuNsdyAofp+YzVB/YqOlcULKbdd/wDM5mJpuKL9B23xxK/ykdqdR8saSG+IDfc4q4CnXoO3b781WpsNhQDxrX9eWrUHGle+3fKJ7nfwxVsVG9Onie2WdgWX36+/y8MbXw/tyqHfxPY+P34q2TuAR17e2biSNt6Den8MsBvv6GoI2/CuYeFQKYq7ienQ9q1yqbb/AC2/VmoAB8W3fvTbtTfLoCwp06UPiMVaCAEmp8RmCkDwp8scOQ222Jp8/GuYMQNjT3rQVxVYelT+Ff6ZjSvw9B49ccSa7b+5A6/8NlcfGg6dz9436Yq0u1O39f14samBag1LH0z2Ap8e1P5iv/DYnx2r27/w6UxT4TCAf5v3YNQaU+PftU8f9likdfcqozCxkWtFLqQKUFfE/R/w382ICgrWtT/n1wSig2krlyG9QKVCg1FN2LA1H/GPAxBAINQAdxTwO3XBHr70y/h/q/pbDKPE1PyFPpzY0EH59iM2SYP/0Ofb8tvma4taj96wPWhJNO1Ry6b/AGf8+WInwpT2wRZBTKQxohB5VqdqjpQHev2T/ssrl9JYw+oe9RhejjhuzAqh2ryaqg/OuJheQ+0ffxNRWuKw8lloWAMisnJhXiXB3H3ceX7GIkBgta0oN+1Pww9SjoPeVo+j2OOBoTQ0232/DKNF6Co+WUNwO1PH3+eKFzV/bFD0O1fHGsadNh38fwxw5d3+iuU425HYf5OKtCop3PhTvm5VHant2yh08MslgOg2+eKuJNOm33j/ADOUNtqA13370/DMaGppv1J9/ozdCaU37fLFXGnXiPn8voy/YUNfnSnyzbHfag6kEg5thTYe/LfbvscVcW6VAFPDvmJU9QBXp165da7t4dBv/HG9qCpr374q4GnUAilN6mn3ZVSBTYeOWQKg/cM1F6kn6KinyxVxb5fCKVr+Gb7Ph45vCmw/Vm3r4+3TFV4JFGFBTw2ApihP7gIVG7sR7CgDCv8AKW/4jiYJG/Wnfv8Aqx+xhAA+25YcjuFVeJp/rE/8JieiR19yvHIV0+RCKo0gIO9Ayhem45NxY/s4Fpv2NO/9MWTitsxIHLltsa0FK/RviShSCe47DAOvvTPlH+quCsNq8etBuBmzUAPgK9iT/DNkmD//0efHbrsaUxe1J9X4XCihrUVFDQ4j7D5U/wBrFbanq8SOx2pv07VrvlcuRYw+oe9u1kZZCocRmZGhZ+NeKydT/q0X4+P7OBl5AAACu1a0/Xi0bhZPtheQZPUqfh5ggtXt/I3+s2KNZCJVa5eC25gGKNpllL9Oi2wm9Nf8ucxY2AVokDyQnHrUfMf5nMV39ztTrgz9HL0N1aRsf7lPrCs0vgUaESQxKe31uS255n06aJVMstvC7f3cUlzCHb/KVVduKVHHlM0WPEO8I4SgioPgf7cxHcMD4AdsFyafPDX6xLDFKKUt3ni9Zuh+GJXen/PT08r6jN0LxJKK/uGmiSaniELeH2V5eo2PEO8LwnuQlKb9/uzUBNQ1T4YL+oT7Ir27Tk/7zrcweqDXunPjX/I58/58oWFwzmCMRSyrTlHHPEzLU8aEcuPX7fBm4ft48Q7wvDLuQlDsdvl45VCaYNOmzklYnhncCsiW88UhQ0J4yEPxVqDszp/l402MjlhFJBPwHKQxTxNx8as7Rr8P+RzX+V8eId4Xhl3IU07D6R3zH2796YLSymkcpA0U9AzF4ZY2QKv2izOycFX+Z+OWumXEoLwNBNEnH1Jo7iExxcv9+s7x+mV/ab7H8rYOKPeF4T3IPvv2+z/mcsgEGm/6/lgn6m4HL1IjHSpnWVPSpvT469TT4U+1jfqUtQ3qQelUKLgzRiKpNBUlgw6ftJ8OHiHevDLuQ9Ce1fl7+GYH7/GuDk0yeRVmZoYrdiUF3LPEkPIfs8+RNf5UVObY5dJl4CWe6s7aJto5bm6jCyGv+60hM03hyZoVRFbm/wC7+LBxR7wngl3V79kAN9+2XTelPmDg39Fyx8XnurG2V6mF5ruJg/8AqLbG4k4/5cqQx/5eM+olB+/uLa3YgGNJJ1dm324/VvXWP/JadoVw8Q70cJ/BQwPQg0pTp4nHsCsKcqUZmZa7mijiT9//ABDFPq27K00AkHSNpkBYVp8DqXh7ftSL/kYyVSkaRckZyTIVjbnwqoHFiKp6j05MqPJw+BZOL/BjfRaIu+5ehb6o6l+Kc+VKndhQDp1p/wARxIEUI47joaUNTt74IjEhspSgJQOObAVXenAexPxFcDDl4U7A/wC1iOvvTL+H+quFBTjQjp4imbMBsafT7/0zZJi//9Ln+3Tt0JxeyKrPUHqjAqQG5VFCAGB61/lwO/WoPyNDXMkkkRLRMVYqV5ChqD1G4OQIsEd7CJog9yYfopmB431lXqF9SXk9ey1t6HpT7XDnlx6DOy1S/wBPRT1R7lo28PjV4U/5pwuaa4b7UjGpr4bmte2M5yin72QEbhg7Cg+dcjU+8fJlxQ/m/amh0IqSDf6ePGtzQHav++/+BxOTRWiVq3lg1KEpHcBj2NSOC7BTyZv5cLg8gH94/wDwR+fjmWSUbJM4puAGfr1xqfePkvFD+b9qYNoc8LeiZrOg+2yXEfpL2+NtuP8Aslxp0llVQLiyKn9mK4ViOm7Lx264A5v/ADv0oByPTw69NvDMJZRsHZOp2Yge+9fow1LvHyW4fzT80e+jHg1LyxYID+6S5Qk0NDxSg5eP+rjDpMr0UPbyilQqTI1fkO/Hqy4EMspAUyvTfbm1PurlepKdy8jE9TyO+Cpd4W4fzT80YdLYgVubMgdvWU/8a9v2sd+iJGNPXtSQSBWYb705r8P2N/hfAXOVq8pXJP2vjJr898oNKagSvv1Xm1Pp38cal3rcP5v2o86HIyeo93YrTs1wOW/Q04H/AD/lxR/L8ims9zZK6kgF5wKGlTuybUArhbym/nY1/wAtvn2P/NWWGkH+7ZKg7Hm3Xx3Ptu2NT/nD5LxQ/m/ajzpDrKifWrRnfpKsxZNxXYpG7t78I+XLKOkMGBNxa1O1VlLED9pmCxswX/hsBetcDb15KH7VJGrt40xoeQCgkeh7eowFKUNaEY1PvHyW4fzftR66SQyv69sGfryd1PXYOWjVRy7Ljk0l2k4rLCrEGjlyI241rxl48dqN9r/VwuZ3ZiWkd2J3LOxqfpNc3OShQs5HQjkxHvtVhjUu8fJeKH837UeNJYGguLVT1di8nEdxyKQ7/wCx/wCbsYum8WCLPbb/ALStIUrWm7el1p8XL7HD/gMB8nqT6jFiNzyYk+ArXMC43V3BNOjMK/cR0xqXf9i8UP5v2owafIdvUi+RLKAd+tY+rUx66a5dI0ntyW6FS5K7b8j6dRx/awv+OlOT8T1HI0NPbvlszVrzYk7k8mqT061w1Lv+xbh/NPzTKe2ezsmUyRyBwrBom5qVc7AkqjKw4tySTi2FvffNV615MeQ+KrEkivRq5ZBFQRue1CBjEEXZuyiUgaoVQpeWXbqW9/ur9ObKQ0NTste1OvvmyTF//9Pn7Hany6d8ZUdNvE9cUfv0xMfx/pkWtqteo3pvt4fLNyAFTv4H37+FfBsa2WvXv2+ff/P/AFcVcVBBI6DqemUFalCaHt1Pt2x/f6e38f8AjbE/2u/+x69O+BDZ96Ma713PzOUDQD4un2QNsd+yPl9H05Q7/L6fpwpcd9+Ve5A3+nfKqae59wfo3640fZb6Pl9GWep+nr/H/JwK6p+7xAy6kDtTeo2/hjO/3Y8/tdfp6/7eKtlmrvSo2ptllSo6UFTUdPvxg6n59scvU9eh/wBb/rnFXUrud6CvjQfPNxHQEGvTbx7ZZ6r0+0f9Xr+z/lZfb7+vT/ZYqtIrUDfwr7eOanU9j8sEJ3+1/svl398Sfr36np8sVW8SCKrT3NN/pp+rKC8d/wAO/wCGPXp9J6f5/a/mxMfR9n/P6cVVSGYVozb7n9n6OuNoT1G579RX2xp6/tfT9GOPXv0Pz+n/AI1/2OKuAFCTtXqQO+avxGgr1NPbLPb7Xf8Az/5pxvh06jp8z/n/AMFhVsEkgEVqfHx982YdB8u3Tv0/yc2KH//Z