Незаметно пролетело время, и когда принцессе предложили чай, уже поданный в столовой, она молвила: «Можно подать чай прямо сюда? Я не хочу терять ни одной минуты». Ко времени чаепития слоны уже разбрелись, покинув солонец; некоторые направились влево, в чащу, а остальные прошли под балконом и двинулись вправо по берегу озера. Принцесса отставила чашку чая и принялась перебирать пачку фотографий, когда я увидел водяных козлов, обоих самцов, которые стремительно выскочили на лесную полянку в направлении солонца. Я обратил внимание принцессы на этих животных, она потянулась за камерой, а фотографии соскользнули с колен на пол. Не говоря ни единого слова, вполне оправданных при подобных обстоятельствах, принцессе подали камеру, а оба козла, один от другого на корпус, плюхнулись прямо в озеро. Когда первый покрыл сорок ярдов, то споткнулся о затонувший пень, а второй, не мешкая ни на миг, тотчас же всадил в него рога. Один рог воткнулся несчастному животному в левую сторону крупа, а второй прошел между ногами и достал до желудка. Рога воткнулись так глубоко, что их обладатель даже протащил соперника вперед, прежде чем смог их высвободить. Раненое животное нырнуло, и под водой добралось до укрытия — большого пучка травы. Здесь вода доходила козлу до шеи, и он остановился, а противник кружил по мелководью, вызывающе тряс головой и наконец-то ушел в лес. Этот инцидент, который, очевидно, оказался финальным актом поединка, начавшегося в лесу, тоже был снят принцессой на кинопленку, а затем, отложив камеру в сторону, она подняла бинокль.

Вручая бинокль мне, она спросила: «Это кровь? Как вы думаете, он умирает?» Несомненно это была кровь. Кругом вода покраснела от крови и, судя по учащенному дыханию тяжело раненного зверя, я предположил, что, на мой взгляд, он погибнет.

Карра с семейкой присоединился к пяти бородавочникам и юной изящной самке бушбока[7]. Он опять привлек общее внимание. Две самочки-павианки, щеголяя друг перед другом, задумали завлечь в любовные сети своего дружка — обе они имели на него виды. Эта сцена ревности привела к потасовке, сопровождающейся пронзительным визгом. Карра прервал пререкания, наложив на всех троих подростков «дисциплинарное взыскание». Как раз перед этим он с довольным видом разлегся на солнышке, в то время как одна из его жен прочесывала сквозь пальцы его густую шерсть, выискивая постоянно докучавших паразитов. Ее же супружеские обязанности как раз в том и состояли, чтобы их поймать и обезвредить. И это зрелище удалось снять. Тем временем пять бородавочников, опустившись на колени, щипали невысокую траву у края солонца, а самый маленький из сыновей Карры деловито вскарабкался по задней ноге молодой самки бушбока, чтобы дернуть ее за хвост. Каждая попытка заканчивалась тем, что самка брыкалась и его сбрасывала — эта игра тоже потешила зрителей.

Ни принцесса, ни герцог не курили, а потому я, подверженный этой пагубной привычке, оставил кресло рядом с принцессой и отошел к самому краю балкона, где вскоре ко мне присоединился и сам герцог. Во время беседы я сказал, что Эрика Шиптона[8] знаю — читал статьи в «Таймсе» относительно «ужасного снежного человека» и видел сделанные им фотографии — отпечатки ног на снегу. Когда спросили моего мнения, ведь об «ужасном снежном человеке» ходило немало толков, я ответил, чем немало рассмешил герцога, что не верю, будто бы следы на снегу, сфотографированные Шиптоном, оставило четвероногое существо, но, с другой стороны, я далек от мысли обвинять самого Шиптона в подделке: подозреваю, что кто-то разыграл его самого. Я продолжил, что этот вопрос возбудил огромный интерес — что же собой представляет «снежный человек», а потому удивился, как же Шиптон не повернул назад по следам, до самого начала, а затем надо было идти по отпечаткам до конца. Этот вопрос, как заявил герцог, занимает его лично, и он расспрашивал самого Шиптона. Шиптон ему ответил, что следы начинались от скал, обдутых ветром, где уже не осталось снегового покрова, а довели они до таких же скал. Поэтому идти по ним было невозможно.

Однако время шло, и тени стали удлиняться. Множество животных, в сущности, куда больше, чем обычно встречаешь на «Трис Топс», выбрались из лесу на открытое пространство. В лучах уходящего солнца силуэты этих животных, вместе с бурным цветением капского каштана, отражались на глади озера, являя картину покоя и красоты, которую мог написать только вдохновенный художник. У меня же просто нет слов, чтобы ее выразить.

Я вернулся к принцессе; она вновь передала мне бинокль и сказала: «По-моему, бедное животное умерло». Внешне казалось, что смертельно раненный водяной козел мертв, но тут он поднял голову на кочке, на которой улегся, а затем заковылял к берегу, касаясь земли головой и шеей. Затем он лег опять, не делая никаких усилий. В течение нескольких минут он оставался в такой же позе. Но тут появились три слона. Вытянув хоботы, они обнюхали козла от головы до хвоста. Очевидно, этот запах им не понравился, они неодобрительно затрясли головами и тихо удалились. Раз козел уже не реагировал на присутствие слонов, мы сделали вывод, что он в конце концов пал, и тогда начальник охраны Паркер и я пошли на него поглядеть. Пока мы выходили из хижины и спускались по лестнице, мертвое животное уже исчезло. Видимо, его утащили два леопарда, чьи следы я видел на тропинке, когда направлялся в «Трис Топс». На этом же самом месте мы обнаружили лужу крови. Поблизости от лужи виднелся большой куст, а за ним — полусъеденные останки водяного козла. Мы нашли их лишь на следующий день.

Во второй половине дня и к вечеру принцесса делала подробные записи обо всех событиях, свидетельницей которых она оказалась, а также обо всех тех животных, которых она сняла. Я понял, что этот дневник предназначен в качестве подстрочного комментария для близких, которые будут смотреть ее сюжеты. Ей все еще предстоял визит в Австралию. Он так и не состоялся.

Пока на небе догорал великолепный закат, а мягкий лунный свет освещал сцену, пришлось камеры убрать. Мы разговаривали вполголоса сообразно обстановке и затронутым темам. Я сказал принцессе, что был глубоко опечален, когда узнал о болезни ее отца, и как сильно радовался, когда он, выздоровев, позволил себе предаться любимому спорту — охоте по перу. Сказал ей и о том, как расстроился, когда услышал в радиопередаче Би-Би-Си, что ее отец стоял без шляпы на сильном, пронизывающем ветру, когда махал ей, а она уже покинула Лондонский аэропорт. Я выразил опасения, как бы он не простудился; на это она ответила, что отец был всегда таким и никогда не думал о себе. Затем принцесса рассказала об обстоятельствах продолжительной болезни отца, об опасениях, страхах, надеждах и радостях всей семьи, когда он наконец-то вскинул трость к плечу и молвил: «Видно, я опять буду охотиться». Это был кризис в болезни, воодушевляющий перелом, добрый знак, когда король вновь ощутил прилив сил и вкус к жизни. Принцесса меня спросила, стрелял ли я куропаток[9]? Я ответил, что стрелять пытался, но большей частью неудачно. Принцесса согласилась, что попасть в шотландскую куропатку влет нелегко даже опытному охотнику, и с гордостью отметила, что король стрелял отлично — в первый день после выздоровления он добыл сорок три куропатки, причем с одним промахом. «Это отличный результат, — подчеркнул я, — за неделю охоты на куропаток я мазал множество раз». — «Верно, — ответила принцесса. — Отец — великолепный стрелок». И добавила, что и сегодня, 5 февраля, он опять на охоте и посвятит этому занятию и следующий день.

Мне приходилось слышать (кое-где было даже заявлено), будто принцесса, простившись с Его Величеством в Лондонском аэропорту, чтобы отправиться в Австралию, уже знала, что его никогда не увидит. В это я не верю. Я убежден: у юной принцессы, той ночью говорившей об отце с такой безмерной нежностью и гордостью и выражавшей горячую надежду, что после возвращения увидит его в полном здравии, не было и тени подозрения, что они прощаются навеки.

Доложили об обеде, и, покинув балкон, мы чинно прошли в столовую. Накрыли на семь персон, и я было удалился в самый конец комнаты, но принцесса сказала: «А разве вы не хотите отобедать с нами?» Раз она так спросила, герцог указал мне на кресло, предназначенное для него самого, и взял себе жесткий стул. По другую сторону длинного неотполированного обеденного стола стояли скамейки из самого грубого дерева, на которых, я полагаю, навряд ли сиживал герцог. Принимали нас Эрик и леди Бетти Уолкер, а роскошная трапеза, которую они обеспечили, была оценена весьма даже высоко. День, наполненный массой восторженных впечатлений, да свежий, чистый воздух «нагуляли» у всех сильнейший аппетит. Когда к столу подали кофе, внезапно вспыхнул спирт из спиртовки, и огонь перекинулся со стола на пол, устланный плетеными циновками. Пока предпринимались отчаянные попытки затоптать пламя, бой-африканец, который подавал к столу, не мешкая, первым его затушил мокрой одеждой. Через минуту спиртовку убрали, заправили ее вновь, и стол был освещен. Впоследствии на «Трис Топс» был совершен налет, и этого весьма расторопного слугу захватили вместе с постелями, провизией, кухонными принадлежностями и всеми предметами, которые можно унести из хижины. Судьба его осталась неизвестной: либо его косточки выбелило африканское солнце, либо сам он примкнул к террористам. После обеда принцесса и сопровождающие лица вернулись на балкон. В неверном лунном свете на солонце увидели пять носорогов. Цапля, семейство поганок, слоны и прочие животные исчезли, а лягушки, было затянувшие свои вокальные упражнения, тут же замолкли.

Покинув высоких гостей — они остались на балконе, пока не взошла луна, — и захватив свою старую зимнюю шинель, служившую мне в годы войны, я спустился вниз и уютно устроился на верхней ступеньке тридцатифутовой лестницы. Я провел так много долгих ночей на ветвях деревьев, что эти несколько часов на ступеньке не показались мне долгими; в сущности, это была одна радость. Радость чувствовать, что имею честь хотя бы на одну ночь охранять жизнь самой милостивой дамы, которая, с Божией помощью, взойдет на английский трон. А с этим днем потянется целая их череда, и все они пройдут в мире и спокойствии. Ведь я в этом нуждался, и на это были направлены все мои помыслы.

Взошла луна, и в сердце дебрей сгустилась кромешная ночь. Нельзя было ничего разглядеть, если не считать змеи, которая вползла на лестницу так, что я даже не ощутил колебаний. В нескольких футах от меня, если глядеть в просвет сквозь листву фикуса, болтался манильский канат, перекинутый через шкив. С его помощью втаскивали багаж и провизию с земли в верхние комнаты. Вскоре канат натянулся, но я не услышал ни малейшего звука. Кто-то, ступающий на мягких лапах, разлегся на конце каната или же принялся об него тереться. Несколько минут прошло в томительном ожидании; лестница не дрожала. Вдруг канат дернулся опять. Наверное, это леопард, чьи следы я увидел на тропинке. Он хотел подняться по лестнице, но, обнаружив, что она уже занята, ушел прочь. Эта лестница, хоть и крутая, никак не могла служить препятствием для такого зверя-верхолаза, каковым является леопард, и, насколько я знал, скорее наоборот. Упомянутая мною платформа служила леопардам наблюдательным постом или же местом, где можно отоспаться ночью. В отличие от индийских джунглей африканский ночной лес на редкость молчалив, и, если не считать случайной ссоры носорогов, я услышал за всю ночь лишь заунывный вой гиены, лай бушбока и крик древесного дамана[10].

С первым проблеском зари я умылся, побрился и, поднявшись к домику, нашел принцессу уже сидящей на балконе. В руках она держала экспонометр, чтобы определить освещенность, прежде чем снимать старого носорога, который явился на солонец. В Африке светлеет быстро, и, как только первые лучи солнца упали на эту сценку, нетерпеливая принцесса приступила к съемке. Когда она снимала носорога, герцог обратил ее внимание на второго — он тоже пришел на солонец. Очевидно, оба зверя были закоренелыми недругами; они, не долго думая, бросились навстречу друг другу, словно их грандиозная битва была специально подстроена ради высоких гостей.

Нападая и отступая, как маневрируют опытные боксеры, выбирающие позицию, два носорога лупили друг друга, пока пришелец не решил, что благоразумие куда выгоднее доблести, и, вызывающе храпя, затрусил в лес, позволив принцессе наконец-то выпить желанный горячий чай, который подала леди Бетти.

Хотя спала она всего лишь несколько часов, глаза принцессы оживленно сияли, а лицо было свежим, как распустившийся бутон — никаких искусственных средств, дабы подчеркнуть румянец щек. Много лет назад одним зимним днем я стоял на берегах Ганга и глядел на принцессу рядышком с ее дедом так же близко, как и сейчас, очевидно, она унаследовала этот чудесный цвет лица.

Тем временем носороги ушли; лишь одна белая цапля застыла у края озера, и только семейка поганок разрезала водную гладь. Камеры и бинокли убрали. Мы пошли в столовую на завтрак, состоявший из яичницы-болтуньи с беконом, тостов, мармелада, кофе, на сей раз поданного без приключений, а также отборных, сладчайших фруктов, которыми способна снабдить только Африка. Сейчас не было необходимости беседовать вполголоса, и, когда мы позавтракали, я заметил, что принцесса — единственный член королевской семьи, который спал на дереве, а также вкушал обед и завтрак, приготовленные тоже на ветвях.

Наконец появился эскорт под командованием Эдварда Уиндли, чтобы провести по лесу королевскую семью и приближенных к ожидающим машинам; тут счастливая, сияющая принцесса обернулась, помахала на прощанье и произнесла: «Я еще вернусь!» Вскоре после возвращения в королевский охотничий домик принцессу известили, что отец ее, о котором она говорила с теплотой и гордостью, прошлой ночью скончался во сне.

Не представляю себе такую же молодую чету, которая провела столь счастливые и беззаботные часы в «Трис Топс» с 2 часов дня 5 февраля до 10 часов утра 6 февраля, как принцесса Елизавета и герцог Филипп. Что же касается меня, то мне была оказана высокая честь и привилегия — провести эти же часы в их обществе, и они никогда не изгладятся из моей памяти.

В журнале было записано количество гостей и животных, которых они видели. На следующий день после посещения «Трис Топс» принцессой мне вернули журнал, чтобы я мог об этом написать. Кроме перечисления лиц из числа королевских приближенных и отмеченных ими животных, а также связанных с ними эпизодов, я добавил: «Впервые в истории юная леди поднялась на дерево принцессой на один день, испытала здесь, как записала сама в журнале, „самые захватывающие впечатления“, а следующим днем спустилась с дерева Королевой; да благословит ее Господь!»

Нынче от фикуса и хижины, удостоенной визита принцессы Елизаветы и герцога Эдинбургского (а за четверть века — посетителей всех частей Земного шара), остался всего лишь обгорелый пень, торчащий на пепелище. Когда-нибудь из этого пепла возродится новый «Трис Топс» и на другом балконе новое поколение будет глядеть на птиц и зверей. Но всем нам, кто помнил величавое старое дерево и гостеприимную хижину, «Трис Топс» уже не вернуть.