Объединенные в один том две книги (вторая написана совместно с братом Чарльзом) всемирно известного путешественника и исследователя, великого гуманиста Давида Ливингстона дадут возможность современному читателю реально представить, как, в каких условиях проходила научная, исследовательская деятельность одного из первых европейцев, решивших более 150 лет назад проникнуть в таинственный мир Африки, как этому человеку удалось завоевать любовь коренного населения.
V 1.0 by prussol
В жизни человека необходима романтика. Именно она придает человеку божественные силы для путешествия по ту сторону обыденности. Это могучая пружина в человеческой душе, толкающая его на великие свершения.
Среди исследователей Африки Новейшего времени, зарубежных и отечественных, совершенно особое место занимает Давид Ливингстон – личность действительно необыкновенная. Об этом я задумался еще давно, более полувека тому назад, когда впервые попал на берег реки Замбези вблизи замбийского города, носящего имя Ливингстона.
Шли 60-е гг. XX в., завершалось освобождение стран Африки. И молодые независимые государства почти повсеместно уничтожали символы колониального прошлого – сносили статуи европейских монархов, генералов, губернаторов, переименовывали названные в их честь города, площади, улицы. Но город, возникший в начале XX в. вблизи одного из крупнейших в мире водопадов и получивший название Ливингстон, сохранил его и после того, как британская колония Северная Родезия стала в 1964 г. Республикой Замбия.
Водопад образует река Замбези, низвергающаяся здесь во всю свою почти двухкилометровую ширь по базальтовому уступу высотой более ста метров и устремляющаяся в узкую теснину. Шум от падающей воды слышен за много километров до того, как приблизишься к водопаду. А вблизи него мириады брызг образуют иногда такую туманную завесу, что и солнечные лучи с трудом пробиваются через нее. Коренные жители называли водопад Моси-оа-Тунья – «Гремящий дым».
В 1855 г. к этому водопаду вышел со своими спутниками Давид Ливингстон и назвал его в честь своей королевы – Виктория. Так и поныне он звучит по-английски – Victoria Falls. «Виктория-Фолс» стало и названием примыкающего к району водопада заповедника, в котором, почти как и во времена Ливингстона, можно видеть стада слонов, бегемотов, буйволов, многих других млекопитающих, сотни видов тропических птиц.
Имя же самого Ливингстона носят в Африке водопады в нижнем течении реки Конго, где она служит границей между бывшей французской колонией, а теперь Республикой Конго, и Республикой Заир, бывшей бельгийской колонией. Водопады Ливингстона до начала строительства здесь в 1968 г. гигантской заирской электростанции Инга представляли собой каскад из тридцати с лишним невысоких порогов и водопадов, следовавших друг за другом на протяжении более трехсот километров. ГЭС Инга сильно изменила ландшафт большой африканской территории по сравнению не только с далекой эпохой Ливингстона, но даже со временем, когда на этих порогах работал пишущий сегодня эти строки.
Очень важно то, что имя Давида Ливингстона не забыто и здесь, что его уважают в Африке даже за пределами тех земель, по которым проходили главные маршруты его миссионерских и исследовательских путешествий полтора века тому назад. Причина этого кроется в особенностях личности Ливингстона, в его поведении и деятельности, нашедшей отражение в опубликованных трудах путешественника, в многочисленных книгах на разных языках об этом замечательном человеке.
Каждый, кто впервые приезжает в Лондон, обязательно постарается посетить одну из главных достопримечательностей Соединенного Королевства – Вестминстерское аббатство. Это не только памятник средневековой готической архитектуры, но и воплощение национальной истории – место коронации и погребения английских королей, усыпальница самых знаменитых людей Англии – государственных деятелей, военных героев, писателей и поэтов, ученых и путешественников. В нескольких шагах от входа в аббатство под его величественными сводами хранится и прах Давида Ливингстона. На черной мраморной доске надпись:
<…>
В 1874 г. сюда, в почетную гробницу были торжественно опущены останки Давида Ливингстона. Но нет в ней его сердца. Оно захоронено сразу после кончины путешественника в маленькой африканской деревушке Читамбо в глубине Черного континента. Сердце Ливингстона навсегда осталось в Африке, где он снискал мировую славу миссионера-исследователя, где встретил свой последний час и где, как мы видели, имя его не забыто и уважаемо.
Прежде чем подробнее рассказать о том, за что Давид Ливингстон снискал всемирное признание как исследователь и гуманист, остановимся хотя бы бегло на основных вехах его биографии.
Давид Ливингстон родился в Блантайре в Шотландии 19 марта 1813 г. в бедной набожной шотландской семье. Он рано познал нужду и тяжелый труд. С десяти лет Давид стал работать на хлопчатобумажной фабрике по двенадцать, а иногда и по четырнадцать часов в день. И все же он находит силы учиться в свободные часы. Много занимается самообразованием, а в 1836 г. даже начинает учебу на медико-хирургическом факультете в Глазго.
За материальной поддержкой для продолжения учебы Давид обращается в Лондонское миссионерское общество, и с тех пор его жизнь так или иначе всегда с ним связана. Будучи на практике в лондонской больнице Чаринг-Кросс, Давид почти случайно знакомится с Робертом Моффатом, который начал вести миссионерскую деятельность в Южной Африке еще в 1816 г. Встреча эта была для Ливингстона судьбоносной: она привела его в Африку и свела с будущей женой, дочерью Моффата, – Мэри.
В 1840 г. 27-летний Давид Ливингстон получает диплом врача и официальное звание миссионера и отправляется в самом конце года (как оказалось навсегда!) в Африку. Плавание из Ливерпуля в Капскую колонию было долгим. В пути капитан корабля обучает молодого миссионера астрономии, навигации, определению географического положения по звездам. Только в июле 1841 г. Ливингстон добирается до миссионерской станции Моффата – Курумана. Ливингстон старается быстрее освоить местные языки, чтобы его проповеди были более доходчивы, работает в типографии, которую устроил Моффат, создавший грамматику языка аборигенов.
Ливингстон неоднократно надолго покидает Куруману, чтобы изучать ее ближние и дальние окрестности. В феврале 1843 г. он совершает один, верхом на воле, особенно далекое путешествие, желая подыскать место для собственной миссионерской станции. Сюда, в Маботсе, в конце того же года он переезжает с молодой женой Мэри, строит дом, школу, молельню. Но разные обстоятельства заставили Ливингстона оставить Маботсе. Он переселяется с женой еще на сто километров севернее, в Чонгуан. Здесь находится «резиденция» местного вождя, покровительствующего Ливингстону. Миссионер вновь начинает строительство, сам обжигает кирпичи для своего дома, занимается кузнечным делом, разводит сад и огород.
Но местность контролируется бурами, настроенными против миссионеров из Англии. Они препятствуют оседанию Ливингстона и здесь. Начинается новый переезд. В Колобенге миссионер строит сам уже третий свой дом в Южной Африке. Временно он с женой и первым ребенком, Робертом, живут в простой хижине. В июле постройка большого каменного дома завершена. Кроме того, Ливингстон строит в Колобенге школу и прочный дом для местного вождя, который вскоре принимает христианство.
Это была большая удача для миссионера, но тогда же «дремавшая с юношеских лет страсть к исследованиям проснулась в нем», как писал о Ливингстоне его немецкий биограф Герберт Вотте. Весной 1849 г. Ливингстон решает отправиться в дальнее путешествие с чисто исследовательскими целями. Он давно хотел увидеть таинственное озеро к северу от Колобенга, которое никто из европейцев еще не видал. Так произошло первое географическое открытие Ливингстона – озеро Нгами.
Ливингстон достиг южного края самого большого «белого пятна» в центре Африканского материка. Где-то тут, в неведомых еще европейцам просторах, зарождались великие реки Африки – Нил, Конго и Замбези. Загадка местонахождения их истоков издавна волновала умы географов. Оказавшись вблизи этой области, Ливингстон не мог отказаться от попытки разгадать ее. Все меньше его теперь привлекала оседлая миссионерская жизнь. И когда через два года после знакомства с озером Нгами он добрался до многоводной реки Лиамбье, которая оказалась в действительности средним течением Замбези, Ливингстон окончательно посвятить себя исследованию неизведанных краев. Он остался верен этому до последнего своего часа.
В 1852 г. Ливингстон организует первую из своих крупных, по существу уже чисто исследовательских, экспедиций. Он вновь направляется в долину Замбези, поднимается вверх по реке почти до ее истоков, пересекает водораздел ее бассейна с бассейном реки Конго и уже по ней достигает побережья Атлантического океана. Затем путешественник возвращается в глубь континента и вдоль течения Замбези проходит до ее устья на восточном побережье Африки. Так, в 1856 г. Ливингстоном было завершено пересечение этого материка по широте от Атлантического океана до Индийского.
Прошло 16 лет с того времени, когда Ливингстон покинул родину. Он давно уже мечтал навестить в Англии родителей и встретиться с женой и четырьмя детьми, о которых не имел вестей три года. 12 июля 1856 г. Ливингстон отплыл в Англию. Еще по пути на родину он узнал о том, что отец его умер. Только в декабре Ливингстон встретился с женой и детьми в порту Саутгемптон. В Лондоне он навестил свою престарелую мать, жившую с его сестрами. Вскоре после приезда в британскую столицу Ливингстону в торжественной обстановке вручили золотую медаль Королевского географического общества. Ливингстон долго уклоняется от множества приглашений, чтобы закончить рукопись своей книги. И осенью 1857 г. он сдает ее издателю.
Затем наступает триумф популярности путешественника. Его чествуют в Шотландии, приглашают делать доклады об Африке в Глазго, Лидсе, Бирмингеме, Ливерпуле, Манчестере. Всех поражает исключительная скромность, обходительность Ливингстона, но в то же время и большая активность. Он безрезультатно пытался улучшить свои сложные отношения с Лондонским миссионерским обществом. Вышедшую книгу Ливингстона в этом обществе встретили недружелюбно. Упрек заключался в том, что для миссионера книга слишком «светская», в ней много географии и естественных наук, но недостаточно миссионерства. Ливингстон возражал: «Я служу Христу даже в том случае, когда провожу астрономические наблюдения или забиваю буйвола, чтобы накормить людей».
Во многом под воздействием восторженного общественного мнения британское правительство объявляет о поддержке будущих путешествий Ливингстона. В феврале 1858 г. ему присваивают звание британского консула «в независимых областях Африки». Это дает Ливингстону 500 фунтов стерлингов в год, что с лихвой возмещает потерю им мизерного миссионерского жалованья. Апогей триумфа – продолжительная аудиенция у королевы Виктории. В начале марта 1858 г. Давид Ливингстон с братом Чарльзом, женой, ожидающей пятого ребенка, и младшим сыном Осуэллом отплыли в Африку.
Все мысли Давида, которыми он делился с братом Чарльзом, были заняты организацией новой экспедиции. Для участия в ней он пригласил и Чарльза. Более всего Давиду Ливингстону хотелось вернуться в бассейн Замбези, чтобы внести большую ясность в исследование этой обширной области. И в 1858–1864 гг. он осуществляет свои планы. Особо ценным в результатах новой экспедиции было установление очертаний принадлежащего к системе Замбези большого озера Ньяса, о котором до этого у европейцев были только смутные представления. О величайших же трудностях, опасностях и лишениях, постоянно преследовавших мужественного исследователя в этом, предыдущих и последующих его путешествиях, читатель сам узнает из лежащей сейчас перед ним книги.
В годы, когда начались путешествия Ливингстона, мировая географическая общественность большое внимание уделяла упомянутой нами выше проблеме установления истинных истоков Нила. Этот вопрос занимал умы ученых, начиная с античных времен. Когда Ливингстон путешествовал в пределах бассейнов Замбези и Конго, его соотечественник Джон Спик обнаружил в восточной части Экваториальной Африки неизвестное европейцам огромное озеро. Он дал ему имя английской королевы – Виктория. Спику удалось установить прямую связь верховий Нила с озером Виктория. Однако тогда многие исследователи Африки, в частности и Давид Ливингстон, продолжали считать или допускали, что главный исток Нила должен находиться южнее озера Виктория.
Поэтому главной задачей новой экспедиции, начавшейся в 1866 г., Ливингстон считал поиск самого южного истока великой африканской реки. Экспедиция продолжалась более семи лет и стала последним путешествием Ливингстона. Впервые английское правительство поддерживало экспедицию Ливингстона. Для ее охраны был выделен даже небольшой отряд солдат-сипаев (выходцев из Индии). Но неудачи преследовали Ливингстона с начала и до конца путешествия. Быстро дезертировали сипаи. Вскоре было разграблено почти все имущество экспедиции, украдены медикаменты. Оставшийся без охраны, лекарств, многого другого, необходимого в пути и для научных наблюдений, Ливингстон был очень ослаблен давней малярией и новыми тяжелыми тропическими недугами.
В конце 1866 г. среди европейцев распространились слухи, основанные на рассказах беглецов из экспедиции Ливингстона, о его гибели. К этому времени Ливингстон был уже всемирно известным путешественником, и потому на его поиски в 1867 г. был направлен отряд во главе с британским лейтенантом Э. Д. Янгом. Он ранее принимал участие в одной из экспедиций Ливингстона. Янг его не нашел, но поиски пропавшего временно прекратили, так как в Занзибар доставили несколько писем Ливингстона, свидетельствовавших о том, что он жив и продолжает исследования в районе озер Мверу и Бангвеулу.
Затем опять сведений о Ливингстоне долго не поступало. Исходя из широкого интереса к судьбе знаменитого путешественника, владелец американской газеты «Нью-Йорк Геральд» Джеймс Гордон Баннет решил послать на поиски Ливингстона одного из своих способных репортеров, тридцатилетнего Генри Мортона Стэнли (1841–1904). Его настоящее имя было Джон Роулендс. Он родился в Уэльсе, в юности эмигрировал в США, где его усыновил коммерсант Генри Мортон Стэнли, давший приемному сыну свое имя. Фамилия репортера Стэнли стала известна всему миру после того, как он отыскал 10 ноября 1871 г. Ливингстона.
А тогда, «в дебрях Африки», как озаглавит одну из своих будущих книг Генри Стэнли, недалеко от установленных Ливингстоном верховий Луалабы-Конго, состоялась историческая встреча убеленного сединами ветерана исследований
Экваториальной Африки и смотревшего на него с восхищением молодого репортера. В этот момент Стэнли, по его признанию, не подозревал, что ему самому в последующие десятилетия предстоит вписать в историю исследования Африки и ее колонизацию немало ярких страниц.
Стэнли снабдил Ливингстона разными припасами, а главное, лекарствами. Несколько месяцев они путешествовали вместе, но в марте 1872 г. Стэнли решил возвратиться на восточное побережье, откуда начинал маршрут поисков Ливингстона. Стэнли уговаривал его вернуться вместе с ним, но упрямый старый шотландец не хотел возвращаться на родину, пока окончательно не решит все еще волновавшие его проблемы: по-прежнему уточнение водораздела между бассейнами Луалабы-Конго и Замбези, а также установление «истинных» верховий Нила. По просьбе Ливингстона Стэнли увез с собой его письма и накопившиеся дневники.
Когда после поисков Ливингстона Янг вернулся в Англию, он тут же издал в 1868 г. в Лондоне небольшую книгу «Поиски Ливингстона». Подобным же образом поступил в 1872 г. и Стэнли, опубликовавший в Англии книгу «Как я нашел Ливингстона».
…А путешественника-исследователя продолжали терзать сомнения в том, что установленные им верховья Луалабы все-таки могут оказаться верховьями Нила. Еще 31 мая 1872 г. в своем дневнике Ливингстон писал: «Все время нахожусь в сомнении и беспокойстве по поводу источников Нила. У меня слишком много оснований испытывать неуверенность. Великая Луалаба может оказаться рекой Конго, а Нил в конце концов более короткой рекой. Источники текут на север и на юг, и это как будто говорит в пользу того, что Луалаба – Нил, но сильное отклонение к западу говорит в пользу того, что это – Конго».
По существу, все установленное Ливингстоном на карте в его последнем путешествии уже содержало правильные ответы на мучившие его много лет географические вопросы. Однако сам он полного ответа на них не успел получить. В ночь на 1 мая 1873 г. Ливингстон скончался в селении Читамбо, затерянном среди болот, окружающих озеро Бангвеулу.
Не ставя целью в этой вступительной статье к книгам Ливингстона заниматься детальным анализом научного значения его путешествий и печатных трудов, остановимся все же очень кратко на их общей оценке.
К середине XIX в. на карте Африки самым большим «белым пятном» была та часть материка, которая примыкала к экватору с юга и находилась вдали от побережий. Оставались загадкой для науки истоки Нила, верховья Конго и Замбези, очертания и даже само существование Великих африканских озер, водораздел между стоком в Атлантический и Индийский океаны. Все это пространство оказалось полем деятельности европейского первопроходца – Ливингстона, а почти все приведенные выше «загадки» были решены благодаря его путешествиям, наблюдательности и научной одаренности.
Именно поэтому в истории исследования Африки время его путешествий, охватившее примерно три десятилетия, принято называть «ливингстоновским периодом» исследования Африки. Давид Ливингстон не только расшифровал сложный рисунок гидрографической сети упомянутого «белого пятна», но еще и сокрушил существовавший с античных времен миф о системе высоких гор, якобы расположенных на всем пространстве этого «пятна», которое во всех направлениях пересекли экспедиции Ливинстона. Вот за все это, совершенное им в почти немыслимых по трудности условиях, Ливингстон считается великим путешественником.
Масштаб и значение географических открытий Ливингстона сделали его крупнейшим исследователем Африки, но отнюдь не меньше он сделал и как великий гуманист своей эпохи. В условиях почти полного господства расистских взглядов, когда африканцев считали «низшими существами», Давид Ливингстон смело заявил во всеуслышание, что он не верит ни в умственную, ни в нравственную, ни в какую-либо иную отсталость африканцев. Ливингстон на деле вел себя как искренний друг африканцев, и они верили ему, неизменно помогали, проявляя к миссионеру и путешественнику не только уважение, но нередко и самую искреннюю любовь.
Молва о «белом докторе» – друге африканцев шла впереди караванов Ливингстона, двигавшихся туда, где иногда вообще не видели белых людей или, увы, относились к ним враждебно, часто имея на то достаточно оснований. Путешествия Ливингстона проходили всего за 20–30 лет до начала полного колониального раздела Африки. Повсюду с помощью местных князьков и арабских работорговцев продолжалась охота за «черными рабами». В этих условиях жизнь Ливингстона как гуманиста была, по существу, большой личной трагедией.
Глубоко верующий христианин по воспитанию и убеждениям, Ливингстон с самых первых лет своей миссионерской деятельности понял, что африканцам нужно не одно только «Божье слово», но и конкретная помощь в улучшении их быта и здоровья. Он всегда был врачом не только души, но и тела, учил африканцев грамоте, некоторым ремеслам, прививал навыки улучшения сельскохозяйственного производства.
Совершенно искренне Ливингстон верил, что формальный запрет работорговли, принятый Великобританией, принесет благо африканцам, а потому начальную английскую колонизацию он воспринимал как прогрессивное явление. От зрелища кровавых последствий этой колонизации Ливингстона избавила смерть в возрасте всего шестидесяти лет.
Для судеб истинно великих людей характерно, что со временем их имена не тускнеют. Наоборот, часто возрастает интерес к ним и даже не столько к их делам, сколько ко всей их жизни, характеру, поведению, облику. Так и к личности Давида Ливингстона интерес не угасает и через сто с лишним лет после его смерти. При этом не только на его родине или там, где совершались его знаменитые путешествия, но даже в такой далекой от тех мест стране, как наша Россия.
С середины XIX в. в России вообще проявлялся большой интерес к географическому познанию Земли – к кругосветным путешествиям, к исследованию Азии, Африки и Южной Америки. Научная общественность в стране была хорошо осведомлена, в частности, и о путешествиях Давида Ливингстона еще при его жизни, главным образом благодаря публикациям Русского географического общества. За поисками «пропавшей» последней экспедиции Ливингстона в России следили вместе со всем образованным миром и одновременно с ним узнали о знаменитой встрече Ливингстона и Стэнли в 1871 г. в глубине Африки. Книга Стэнли «Как я нашел Ливингстона» уже через год появилась в русском переводе в Санкт-Петербурге.
Всего через пять лет после выхода в Лондоне первой книги Ливингстона «Путешествие по Южной Африке с 1840 по 1856 г.» ее русский перевод выходит в российской столице, где она переиздается и в 1868 г. В советское время эта книга выходит в новом переводе в 1947 г. и переиздается в 1955 г. Точно так же через два года после появления в Лондоне второй книги Ливингстона «Путешествия по Замбези с 1858 по 1864 г.», написанной вместе с братом Чарльзом, ее перевод издается у нас в 1867 г. Вновь в России эту книгу издают в 1948 г. и переиздают в 1956 г.
Посмертная книга путешественника «Последние дневники Давида Ливингстона» вышла в Лондоне в 1874 г. Краткое ее изложение появилось в России в 1876 г., а полный перевод только в 1968 г. На этой книге, не вошедшей в данное издание трудов Ливингстона, мы несколько подробнее остановимся дальше, чтобы жизнь Ливингстона и его облик сегодняшний читатель представлял бы полнее. Это целесообразно и потому, что прежние издания трудов Ливингстона или его биографии на русском языке вышли много десятков лет тому назад, став в большинстве своем почти библиографической редкостью.
Книга «Путешествия и исследования в Южной Африке с 1840 по 1855 г.» вышла в Москве в 1955 г. со вступительной статьей старейшего российского географа-африканиста, профессора Московского университета и автора учебника «География Африки» Александра Сергеевича Баркова (1873–1953). Увидеть это издание книги Ливингстона вышедшим в свет моему покойному учителю не довелось. За прошедшие с тех пор десятилетия многое в Африке, да и в оценке истории ее исследования, изменилось. Некоторые из публикуемых сегодня примечаний того времени можно было бы с позиции современных научных наблюдений уточнить (например, об «усыхании Африки», структуре макрорельефа Центральной и Южной Африки и т. п.), но для широкого круга читателей такие дополнения не существенны для понимания написанного самим Ливингстоном.
В 1956 г. русское издание книги Давида Ливингстона и его брата Чарльза «Путешествие по Замбези с 1858 по 1864 г.» готовил Иван Изосимович Потехин (1903–1964), основатель и первый директор Института Африки в Академии наук. В подготовленных им примечаниях стоит обратить особое внимание на то, как еще более полувека тому назад И. И. Потехин писал о недопустимости использования слова «негр», идет ли речь о жителях стран Африки или о потомках рабов-африканцев, вывезенных в Северную и Южную Америку. В произведениях же Ливингстона, его современников и продолжателей в деле изучения Африки, сталкиваясь со словом «негр», надо мысленно понимать его как означающее «африканец» или «абориген».
В 1968 г. в предисловии к русскому переводу последних дневников Ливингстона, написанном мною при участии двух моих учеников, которых судьбой мне суждено пережить, говорится: ««Последнее путешествие…» лучше и полнее, чем другие книги Ливингстона, раскрывает перед нами личность великого путешественника, его смелость и самоотверженность, скромность и простоту, его большую и благородную душу».
Глядя на Африку времен Ливингстона и его глазами, наш современный читатель, конечно, не со всеми суждениями и оценками шотландца согласится. Но время меняет многое и нас вместе с ним. И если, например, в изданиях трудов Ливингстона в советское время никак нельзя было избежать в предисловиях, примечаниях, комментариях хоть малой хулы на его деятельность как христианского миссионера, то сегодня мы с чистой совестью можем наконец высоко оценить и его пастырский подвиг. А в общечеловеческом отношении вся его жизнь и особенно конец ее – героизм.
«Последнее путешествие…» – сухая, отрывистая повесть о героических буднях, повседневных лишениях тяжело больного человека, умирающего от тропической малярии, бесконечно усталого, без лекарств, в лохмотьях, постоянно голодного. И в этих условиях Ливингстон продолжает идти к намеченной им цели, полностью связанной уже только с наукой, с созданием полноценной карты незнаемой пока цивилизованным человечеством части нашей общей Земли. Даже умирая, он продолжал думать только о волновавшей его в конце жизни географической проблеме – великих водоразделах Экваториальной Африки. Последние слова его, обращенные к слуге и другу африканцу Суси, были об этом: «Сколько осталось дней пути до реки Луапулы?»
Полное название последней книги Давида Ливингстона в русском ее издании в 1968 г. не переведено. Мы можем лишь прочитать его по-английски на иллюстрации оригинальной обложки книги. Оно звучит так: «Последние дневники Давида Ливингстона в Центральной Африке с 1865 до его смерти, продолженные рассказом о его последних днях и страданиях, полученным от его преданных слуг Чума и Суси Горацием Уоллером». Трудно не испытать волнения, когда читаешь этот рассказ о пути тела великого путешественника, которое из глубины Африки несли на своих плечах африканцы к берегу океана, откуда оно могло быть отвезено на родину Ливингстона.
Последняя запись его слабеющей рукой датирована 27 апреля 1873 г. В ночь на 1 мая путешественник скончался. Исхудавшее донельзя тело миссионера с вынутыми внутренностями, которые захоронили на месте его смерти, 14 дней держали под палящими лучами солнца. Затем высушенное тело завернули в плотную ткань, обложили древесной корой и обшили парусиной. Позже эту оболочку залили еще смолой.
Только в конце октября 1873 г. караван с останками Ливингстона достиг района, где встретил британский отряд под командой 29-летнего флотского лейтенанта Верни Ловетта Камерона. Этот шотландец, сородич путешественника, был послан на помощь Ливингстону. Камерон опоздал. Лейтенант сначала был против движения каравана с телом путешественника по опасному пути к океану. Он предлагал перенести тело покойного в Шупанге на берегу Замбези, где была похоронена жена Ливингстона. Но африканцы твердо стояли на том, что Ливингстон хотел быть похороненным на родине.
Камерон уступил. Двух своих спутников-англичан он отправил сопровождать караван с телом путешественника по ранее намеченному маршруту. Сам же решил завершить намеченные Ливингстоном исследования. Свои путешествия в 1873–1875 гг. Камерон описал в двухтомной книге «Пересекая Африку», вышедшей в Лондоне в 1877 г. (в России эту книгу впервые выпустили только в 1981 г. в издательстве «Наука»).
А караван в феврале 1874 г. достиг побережья в 30 милях от Занзибара. За телом Ливингстона туда прибыл британский консул на Занзибаре. О благодарности африканским спутникам путешественника, донесшим тело своего господина, учителя и друга, англичане на Занзибаре даже не подумали. Но Уоллер, издавая в Лондоне последние дневники путешественника, не только не забыл о них, но, как сказано выше, дополнил книгу записью их рассказов о конце жизненного пути Ливингстона.
Дополнения Горация Уоллера заканчиваются словами, которые должен знать каждый, кто познакомится сейчас с двумя первыми книгами Ливингстона: «Мы многим обязаны пятерым – Суси, Чуме, Амоде, Абрахаму и Мабруку, и это нужно сказать со всей твердостью. Если географы получили новые данные, если им стали известны новые открытия, новые теории в том виде, какой только Ливингстон мог им придать, то нужно, чтобы мы понимали, какую роль сыграли эти люди в сохранении и доставке нам ценных материалов… Никто не может дивиться этому достижению больше тех, кто знает Африку и трудности, которые пришлось преодолеть участникам этого предприятия. Так смерть Ливингстона не меньше, чем его жизнь, свидетельствовала о доброжелательности и доброте, живущих в сердце африканца».
Это было написано 130 лет тому назад, но прямо перекликается с теми словами об Африке и Ливингстоне, с которых начинается наша вступительная статья, подтверждая еще раз, что Давид Ливингстон был не только крупнейшим путешественником и исследователем, но и великим гуманистом XIX века.
В 1840 г. я сел на корабль, отправляющийся в Африку, и после трехмесячного путешествия прибыл в Кейптаун [Кейптаун].[1] Пробыв там недолго, я отправился дальше, обходя кругом бухты Альгоа, и скоро перешел в глубь страны, в которой провел в безвозмездных медицинских и миссионерских трудах шестнадцать последующих лет моей жизни, с 1840 до 1856 г.
Моя жизнь в Африке не только не благоприятствовала усовершенствованию в литературном языке, вырабатываемом привычкой к письму, но, как раз наоборот, она сделала литературный труд скучным и утомительным. Я охотнее исходил бы снова весь континент из конца в конец, чем взялся бы написать новую книгу. Гораздо легче совершать путешествие, чем описывать его. Я намеревался по прибытии в Африку продолжать свои умственные занятия, но так как для меня было неприемлемым пользоваться готовыми плодами рук людей, среди которых мне предстояло жить, то, кроме преподавания, я принялся за плотничество и всякого рода ручной труд, утомлявший и делавший меня неспособным к умственному труду в вечерние часы. Недостаток времени для самообразования был единственным предметом сожаления во время моих путешествий по Африке. Помня об этом, читатель примет во внимание, что он имеет дело просто с ищущим света любителем науки, которому свойственна тщеславная мысль считать себя еще не слишком старым, чтобы учиться. В таком популярном произведении, как это, опущено много различных подробностей, но я надеюсь дать их в другом труде, предназначаемом для читателя-ученого.
Основные инструкции, полученные мною от администрации Лондонского миссионерского общества, заставили меня, как только я доехал до Курумана, или Латакоо, самой отдаленной от Кейптауна миссионерской станции, устремить свои взоры на север. Не задерживаясь в Курумане дольше, чем это нужно было для отдыха быков, сильно утомившихся после продолжительного путешествия от бухты Альгоа, я, в обществе другого миссионера, отправился в страну, занимаемую баквейнами, где в то время находился вождь Сечеле с его племенем, живший тогда в Шокуане. Вскоре мы вернулись в Куруман, который является чем-то вроде главной станции в стране, и, пробыв там три месяца, уехали в Лепе-лоле [Литубаруба], на пятнадцать миль к югу от Шокуане. Здесь я почти на полгода порвал всякую связь с европейским обществом, с той целью, чтобы получить точное знание языка туземцев, и, благодаря такому тяжелому самоограничению, ближе и глубже узнал особенности, способы мышления, законы и язык баквейнов, принадлежащих к бечуанской народности. Это принесло мне неоценимую пользу в моих сношениях с ними.
В эту вторичную мою поездку в Лепелоле я начал приготовления к оседлому жительству, занявшись сооружением канала для проведения в сад воды из источника, в котором в то время было много воды, но который теперь совершенно высох. Успешно закончив эти приготовления, я отправился на север, чтобы посетить племена бакаа, бамангвато и макалака,[2] живущие между 22 и 23° ю. ш. До меня в горах Бакаа был какой-то торговец, который вместе со своими людьми погиб от лихорадки. Обходя северную часть базальтовых возвышенностей около Летлоче, я был всего только в десяти днях пути от нижнего течения р. Зоуги, название которой у туземцев было тождественным с названием оз. Нгами, и я мог бы тогда же (в 1842 г.) открыть это озеро, если бы это открытие было моей единственной целью. Большую часть путешествия я совершил пешком, потому что быки, на которых мы поехали, заболели.
Дорогой мне пришлось слышать, как некоторые из присоединившихся к нам попутчиков-туземцев, не знавших, что я немного понимаю их разговор, обсуждали мою наружность и физические качества: «Он – не сильный, он совсем тонкий и только кажется толстым, потому что вставляет себя в эти мешки (брюки); он скоро свалится с ног». Эти слова заставили заговорить во мне мою шотландскую кровь. Я постарался не уступать им в быстроте и шел целыми днями, совершенно презирая усталость, до тех пор, пока они не выразили надлежащего мнения о силе моих ног.
Когда я вернулся в Куруман для того, чтобы доставить свой багаж к намеченному месту поселения, то следом за мной пришло известие, что оказавшее мне весьма дружественный прием племя баквейнов изгнано из Лепелоле баролонгами, так что моим надеждам на устройство поселения пришел конец. Вспыхнула одна из тех периодически возникающих войн, которые с незапамятных времен случаются здесь из-за обладания скотом, и эта война так изменила отношения между племенами, что я вынужден был снова отправиться на поиски подходящего места для миссионерской станции.
Когда мы шли на север, то нашим взорам предстала яркая комета, возбудившая любопытство у всех туземцев, которых мы посещали по пути. Появление кометы 1836 г. сопровождалось внезапным вторжением матабеле, самых жестоких врагов бечуанского народа, и они поэтому думали, что и настоящая комета может предвещать такое же бедствие или может быть предзнаменованием смерти какого-нибудь великого вождя.
Так как в Куруман меня сопровождало несколько человек из племени бамангвато, то я должен был возвратить этих людей с их багажом к вождю Секоми. Возникла необходимость нового путешествия к месту пребывания этого вождя, и – первый раз в моей жизни – я проехал несколько сот миль верхом на быке.
На обратном пути в Куруман я облюбовал для миссионерской станции прелестную долину Мабоца (25° 14 ю. ш., 26°30 в. д.) и переехал туда в 1843 г. Здесь произошел случай, о котором меня часто расспрашивали в Англии и который я намеревался держать в запасе, чтобы, будучи уже в преклонных летах, рассказать о нем своим детям, но настойчивые просьбы моих друзей превозмогли это намерение. У бакат-ла, жителей деревни Мабоца, вызвали сильную тревогу львы, которые ночью ворвались в их скотный загон и уничтожили несколько коров. Львы нападали на стадо даже среди бела дня. Это было необыкновенное явление, и причиной его бакатла считали колдовство. «Мы отданы во власть львов соседним племенем», – говорили они. Они вышли один раз охотиться на львов, но, будучи в подобных случаях несколько трусливее бечуан, возвратились обратно, не убив ни одного.
Кейптаун времен Ливингстона
Известно, что когда один из львов бывает убит, то все остальные, почуяв опасность, покидают эту местность. Поэтому, когда львы еще раз напали на стадо, я отправился вместе с туземцами на охоту, чтобы помочь им уничтожить хищника и тем избавиться от бедствия. Мы застали львов на небольшой, заросшей деревьями возвышенности, длиной около мили. Люди оцепили возвышенность кругом и, поднимаясь по ней, постепенно сблизились вплотную. Находясь внизу на равнине вместе с туземным учителем Мебальве, весьма замечательным человеком, я увидел одного льва, который сидел на скале внутри замкнувшегося теперь круга людей. Прежде чем я мог сделать выстрел, Мебальве уже выстрелил в него, и пуля ударилась о камень, на котором сидел зверь. Он сейчас же укусил то место, в которое ударилась пуля, как собака кусает палку или камень, брошенные в нее; затем, соскочив со скалы, он прорвался через раздавшийся перед ним круг людей и убежал невредимым. Люди боялись напасть на него, вероятно, вследствие своей веры в колдовство. Когда из людей был снова образован круг, мы увидели внутри его еще двух львов, но побоялись стрелять, чтобы не попасть в людей, и они дали уйти также и этим зверям. Если бы бакатла действовали по принятому обычаю, то они бросали бы свои колья в зверей в момент их попытки к бегству. Увидев теперь, что мы не можем добиться от этих людей, чтобы они убили одного льва, мы направились обратно в деревню, но, когда мы огибали конец возвышенности, я увидел, что один из хищников, как и прежде, сидит на скале, только на этот раз нас с ним разделяли кусты. Находясь приблизительно в 30 ярдах [27 м] от него, я хорошо прицелился через кусты и выстрелил. Люди сразу закричали: «Убит! Убит!» Другие кричали: «Тот человек [Мебальве] тоже убил его, пойдемте к нему!» Я не заметил, чтобы кто-нибудь еще, кроме меня, стрелял в зверя, но увидел, как там, за кустами, у льва поднялся от ярости хвост, и я, повернувшись к народу, сказал: «Подождите немного, пока я еще раз заряжу ружье». Когда я забивал шомполом пули, кто-то закричал. Вскочив и полуобернувшись, я увидел, что как раз в этот момент лев прыгнул на меня. Я стоял на небольшом возвышении; он схватил меня за плечо, и мы оба вместе покатились вниз. Свирепо рыча над самым моим ухом, он встряхнул меня, как терьер встряхивает крысу. Это встряхивание вызвало во мне оцепенение, по-видимому, подобное тому, какое наступает у мыши, когда ее первый раз встряхнет кошка. Это было какое-то полусонное состояние: не было ни чувства боли, ни ощущения страха, хотя я отдавал себе полный отчет в происходящем. Нечто подобное рассказывают о действии хлороформа больные, которые видят всю операцию, но не чувствуют ножа. Такое состояние не было результатом мыслительного процесса. Встряхивание уничтожило страх, и я, оглядываясь на зверя, не испытывал чувства ужаса. Вероятно, это особенное состояние переживают все животные, убиваемые хищником… Повертывая свою голову, чтобы освободиться от тяжести лапы, которую лев держал на моем затылке, я увидел, что его взгляд направлен на Мебальве, который, находясь в 10–15 ярдах [9—13 м] от нас, хотел выстрелить в него. Но его кремневое ружье дало осечку на оба курка, и лев мгновенно оставил меня и, бросившись на Ме-бальве, вцепился зубами в его бедро. В это время другой негр, которому я однажды спас жизнь, когда его вскинул на рога буйвол, хотел ударить льва копьем. Оставив Мебальве, лев вцепился негру в плечо, но в этот момент возымела действие пуля, попавшая в него, и он упал мертвым.
Все вышеописанное произошло в несколько мгновений и было последней вспышкой предсмертной агонии льва. Для того чтобы уничтожить связанные с ним магические чары, бакатла на следующий день сожгли его труп, который, по их словам, был крупнее всех виденных ими прежде. У меня, кроме раздробленной кости руки, осталось еще одиннадцать ран в мягких тканях плеча…
Названия различных бечуанских племен происходят от названий некоторых животных. Возможно, что это является остатком обоготворения животных в древние времена, как это было у египтян. Название «бакатла» означает «они обезьяньи», «бакуена» – «они крокодиловы», «батлапа» – «они рыбьи»; каждому племени свойствен какой-то суеверный страх перед животным, по имени которого оно названо. Для обозначения их племенной принадлежности ими употребляется при разговоре слово «бина» – «танцевать»; когда хотят узнать, к какому племени они принадлежат, то их спрашивают: «Что вы танцуете?» Танец в древности был, вероятно, частью религиозного культа. Ни одно племя никогда не употребляет в пищу мясо того животного, которое является его тезкой; у них существует специальное слово «ила», выражающее понятие ужаса или отвращения к убийству такого животного. В именах отдельных личностей сохранились следы существования в древности многих ныне вымерших племен, например, «батау» – «они львовы», «банога» – «они змеевы», хотя таких племен теперь не существует. В названиях африканских племен весьма часто встречается личное местоимение «они» (ба-ма, уа, ва, или ова, ам-ки и т. д.), причем слогом «мо» или «ло» обозначается отдельная личность. Так, «моквейна» – «единичная личность из племени баквейнов», а «локоа» – «единичный белый человек, англичанин», в то время как «макоа» – «англичане».
Я стал жить среди племени бакуена, или баквейнов, которые под управлением своего вождя Сечеле находились тогда в местности, называемой Шокуане. С первой же встречи с этим вождем я был поражен его умом и умением располагать к себе людей.
Когда Сечеле был еще мальчиком, его отец, Мочоазеле, был убит своими же людьми за то, что он отобрал себе жен у богатых князьков своего племени. Детей его не тронули, и их друзья призвали вождя макололо, Себитуане, который был тогда поблизости, прося его восстановить детей Мочо-азеле в их царственных правах. Себитуане ночью окружил город баквейнов, и, как только начался рассвет, его глашатай громко объявил, что они пришли отомстить за смерть Мочо-азеле. Вслед за этим люди Себитуане, осадившие город, произвели сильный шум, стуча своими щитами. Поднялась ужасная паника, и началась свалка, как во время пожара в театре. Макололо пускали в ход свои копья с такой ловкостью, с какой они только одни умели ими пользоваться. Себитуане отдал своим людям приказ сохранить жизнь детям погибшего вождя, и один из воинов, встретив Сечеле, спас ему жизнь, ударив его по голове так, что он потерял сознание. Сечеле, восстановленный в правах вождя, всей душой привязался к Себитуане.
Сечеле взял себе в жены дочерей у трех подвластных ему князьков своего племени, которые, вследствие своего кровного родства, оставались ему верными в дни его испытаний. Это – один из установившихся способов укреплять верность народа своему вождю. Управление у них – патриархальное, каждый, в силу отцовства, является естественным начальником для собственных детей. Дети строят свои хижины вокруг хижины отца, и чем больше у него детей, тем большим уважением он пользуется. Поэтому дети считаются величайшим благом и с ними хорошо обращаются. В каждом круге хижин около центра у костра находится место, называемое «котла»; здесь они работают, едят или сидят и толкуют о текущих новостях. Бедняк строится около «котла» богача и считается его сыном. У любого князька вокруг собственного семейного круга хижин имеется группа таких же кругов, а в множестве таких отдельных «котла» вокруг одного, самого большого, находящегося в непосредственно окружающих «котла» вождя, живут его жены и ближайшие родственники. Женитьбой на дочерях князьков самого вождя, как это было в случае с Сечеле или его братьями, он привязывает к себе князьков и делает их своими верноподданными. Негры любят быть в родстве со знатными семействами. Если вы встретитесь в пути с компанией незнакомых вам негров и если они не заявят вам с первого же слова, что главный среди них доводится родственником дяде такого-то вождя, то вы можете услышать, как он шепчет своим спутникам; «Скажите ему, кто я такой». За сим следует обычно перечисление по пальцам некоторой части родословного дерева, и это заканчивается многозначительным заключением, что глава данной компании приходится троюродным братом некоему известному вождю.
Родственное кафрам племя
Перехожу к краткому описанию нашего пребывания среди бакуена, или баквейнов. Когда мы [Ливингстон и его жена] приехали к ним с намерением поселиться среди них, то купили себе под сад небольшой участок земли, хотя совершать покупку в стране, где сама мысль о покупке вообще являлась новостью, едва ли было необходимо. Полагалось просто, чтобы мы попросили себе подходящее место и заняли его, как это делает всякий, принадлежащий к их племени. Но мы объяснили им, что хотели бы избежать споров из-за этого участка в будущем, когда он будет представлять собою ценность или когда у власти будет какой-нибудь неразумный вождь, который может заявить претензию на все здания, сооруженные нами с большим трудом и затратами. Эти аргументы были признаны удовлетворительными. За участок земли было отдано мануфактуры приблизительно на 5 фунтов стерлингов; кроме того, мы пришли к соглашению о предоставлении нам такого же участка земли во всяком другом месте, куда племя баквейнов может переселиться. Подробности этой сделки звучали весьма странно для слуха туземцев, но, несмотря на это, они охотно на все согласились.
По отношению к ним мы держали себя просто, как поселенцы, не проявляя никакого стремления к власти или контролю. Мы действовали на них только путем убеждения; занимаясь обучением их и в частной беседе и публично, я хотел, чтобы они поступили так, как подскажет им их собственная совесть. Мы никогда не хотели, чтобы они поступали правильно только в угоду нам, и не намеревались порицать их, если они поступали дурно, даже если мы сознавали всю неразумность такого отношения к ним. Мы убедились в том, что наше обучение благотворно действовало на людей, пробуждая в них новые и лучшие стремления. Мне положительно известно пять случаев, когда, благодаря нашему влиянию на общественное мнение, была предотвращена война; а когда в отдельных случаях мы не имели успеха, то эти люди поступали не хуже, чем до нашего прибытия в их страну. Подобно всем африканским народам, баквейны проявляют необычайную остроту и смышленность, когда дело идет об их житейских делах и интересах. Ко всему, что находится вне сферы их непосредственного наблюдения, их можно назвать индифферентными и тупыми, но в остальных вещах они обнаруживают больше понимания, чем его можно встретить у наших необразованных крестьян. Они необычайно хорошо знают все, что касается коров, овец, коз, и точно знают, какого рода корм нужен каждой породе скота; для посева различных злаков они с полным знанием дела выбирают строго соответствующие разновидности почвы. Они хорошо знакомы с особенностями диких животных. Они прекрасно осведомлены также в руководящих принципах своей текущей политики.
Место, на котором мы поселились среди баквейнов, называлось Чонуане. В первый же год нашей жизни там случилась такая засуха, которая время от времени случается даже в самых благоприятных местностях Африки.
Вера в способность или власть вызывания дождя посредством колдовства есть одно из наиболее укоренившихся верований в этой стране. Вождь Сечеле славился между туземцами как «дождевой доктор», и сам он слепо верил в это. Он часто уверял меня, что для него гораздо труднее отказаться от веры в это, чем во что-либо другое. Я сказал ему, что единственно возможным способом орошения садов было бы проведение канала от хорошей непересыхающей реки. Эта мысль была немедленно принята, и скоро весь народ двинулся к р. Колобенг за 40 миль. Канал был проведен. В течение первого года этот эксперимент дал блестящий результат. За мою помощь, оказанную баквейнам при постройке четырехугольного дома для их вождя, они соорудили канал и плотину. Под моим наблюдением они построили также собственную школу. Наш дом на р. Колобенг, давшей название поселку, был третьим по счету, сделанным моими руками. Один туземный кузнец научил меня сваривать железо, и, совершенствуясь в этом, так же как и в плотничестве и в садоводстве, – благодаря отрывочным сведениям в этой области, полученным мною от мистера Моффета, – я стал искусным почти во всех ремеслах, а так как моя жена могла делать свечи и мыло и шить одежду, то мы достигли почти всего, что можно считать необходимым для благоустройства семьи миссионера в Центральной Африке, именно, чтобы муж был мастером на все руки вне дома, а жена – тем же самым внутри дома.
Порт-Элизабет – исходный пункт первого путешествия Ливингстона
На втором году снова не выпало ни одного дождя. На третий год последовала такая же необычная засуха. За два года не выпало 10 дюймов [25 см] осадков. Река Колобенг иссякла, погибло такое множество рыбы, что отовсюду сбежались на небывалое пиршество гиены, но они не в состоянии были уничтожить массы гниющей рыбы. Около берега в тине был найден среди своих жертв старый большой крокодил. Четвертый год был таким же неблагоприятным; для полевых посевов не было достаточно дождя. Хуже этого не могло быть ничего. Все глубже и глубже копали мы на дне реки по мере того, как вода в ней уходила дальше в землю; мы старались добыть хоть немного воды, чтобы спасти фруктовые деревья для лучших времен, но напрасно. Иглы, месяцами лежавшие на воздухе, не ржавели, и смесь серной кислоты с водой, употребляемая для батареи, вся испарялась в воздух, вместо того, чтобы впитывать воду в себя, как это происходило бы у нас в Англии. Все листья на туземных растениях поникли, стали вялыми и сморщились, хотя и не засохли, а листья мимозы в полдень оставались закрытыми, что бывает обычно только ночью. В разгаре этой ужасной засухи странно было видеть крошечных муравьев, снующих всюду с присущей им быстротой. В самый полдень я ввел шарик термометра в глубь почвы на 3 дюйма [7,5 см] и увидел, что ртуть стоит на 132–134° [49,7—50,4 °C]; если на поверхность почвы положить какого-нибудь жука, то он несколько секунд бегает туда-сюда и подыхает. Но этот ужасный зной только усилил энергию длинноногих черных муравьев; они никогда не утомляются; кажется, будто органы их движения одарены такой же неутомимостью, какую физиологи приписывают работающей без устали сердечной мышце человека. Где же эти муравьи достают себе влагу? Для того чтобы наш дом был недоступен для термитов, он был построен на твердом железистом конгломерате, но, несмотря на это, они все-таки появились; в эту знойную пору каждый из них был способен каким-то образом увлажнять почву и делать замазку для постройки своих галерей; это делается ими всегда ночью (чтобы их не могли заметить птицы в то время, когда они всюду снуют в поисках излюбленной ими растительной пищи). Когда мы вскрыли внутренность жилища термитов, то оно, к нашему удивлению, оказалось тоже увлажненным. И, однако, кругом нигде не было ни единой росинки, и у термитов не могло быть также подземного хода к речному руслу, находившемуся в 300 ярдах [275 м] от дома, так как дом был построен на камне.
Дождь все не выпадал. Поведение негров во время этой засухи было замечательным. Женщины расстались с большей частью своих украшений, чтобы купить на них зерно у более счастливых племен. Дети бродили всюду в поисках съедобных луковиц и корней, а мужчины занимались охотой. Около источников близ р. Колобенг собралось очень много диких животных – буйволов, зебр, жирафов, цессебе, кам, антилоп, носорогов и т. д., и для ловли их в прилегающих к источникам местностях были устроены специальные ловушки, называемые «хопо».
Хопо состоит из двух изгородей, поставленных одна к другой под углом в форме римской цифры V, причем ближе к суживающемуся углу эти изгороди делаются толще и выше. В самом углу они не соединяются вплотную, а образуют узкий проход длиною в 50 ярдов [45 м], заканчивающийся обрывом в яму; глубина ямы – 6–8 футов [до 2,5 м], а длина и ширина ее – 12–15 футов [до 4,5 м]. Края ямы покрываются настилом из бревен и особенно тщательно – ближе к проходу, там, где животные должны в нее падать, а также в дальнем конце, где они могут пытаться выбраться из ямы. Бревна, таким образом, образуют навес, частично закрывающий яму с краев, и благодаря этому навесу уйти из ямы почти невозможно. Зияние ямы тщательно маскируется зеленым тростником, что делает его совершенно незаметным. Изгороди нередко делаются около мили в длину; и приблизительно на столько же отстоят друг от друга их концы. Выходя на охоту, все племя образует кольцо вокруг местности, прилегающей к широкому проходу между концами обеих изгородей, и охотники, сближаясь друг с другом, обязательно оцепляют в замкнутом таким образом пространстве большое количество диких животных. Когда люди, образующие кольцо оцепления, сблизившись вплотную друг с другом, своими криками загоняют животных в узкую часть хопо, то другие, ранее укрывшиеся там охотники начинают кидать в перепуганных животных свои копья; животные бросаются к единственному выходу, образуемому суживающимися изгородями, и одно за другим падают в яму, пока она вся не наполнится живой массой. Некоторые животные выбираются из ямы по спинам других. Это – страшное зрелище. Приходя в дикий восторг, люди вонзают копья в грациозных животных; несчастные твари, загнанные в яму, задавленные тяжестью мертвых и умирающих своих сотоварищей, заставляют вздыматься время от времени всю эту массу, задыхающуюся в предсмертной агонии.
Яма, которой заканчивается хопо
Баквейны часто убивали в нескольких хопо от 60 до 70 голов крупного скота в неделю. В охоте принимали участие все – и богатые, и бедняки. Мясо оказалось прекрасным противодействием по отношению к неприятным последствиям исключительно растительной пищи. Когда бедняки, у которых не было соли, были вынуждены питаться одними кореньями, они часто страдали от расстройства желудка. Впоследствии мы часто имели возможность наблюдать такие случаи. Когда в данной местности не бывает соли, то одни только богатые бывают в состоянии покупать ее. Туземные лекари, понимавшие причину болезни, обычно предписывали соль в виде составной части назначаемых ими лекарств. Так как у них лекарств не было, то бедные обратились за помощью к нам. Мы поняли суть дела и с этого времени лечили болезнь, давая по чайной ложке соли, минус все остальные лекарства. Такое же действие производят молоко и мясо, хотя и не так быстро, как соль. Спустя долгое время, когда у меня самого в течение четырех месяцев не было соли, я совсем не испытывал потребности в ней, но зато появилась мучительная потребность в мясе и молоке. Эта потребность ощущалась мною все время, пока я питался исключительно растительной пищей, а когда я достал себе мясное блюдо, то, хотя мясо было сварено в чистой дождевой воде, у него был такой приятно-солоноватый вкус, как будто оно слегка было пропитано солью. Весьма ничтожного количества молока и мяса оказалось достаточно, чтобы подавить в себе мучительное желание и мечту о жарком из жирной говядины и о большой кружке холодного густого молока, льющегося с бульканьем из большой шарообразной бутылки; и тогда я мог понять благодарность, так часто выражаемую мистрис Ливингстон со стороны бедных баквейнских женщин, находящихся в интересном положении, за небольшое количество того и другого.
Другой враждебной силой, с которой должна была бороться миссия, было соседство буров, живущих в Кашанских горах [Мегалисберг]. Этих буров не следует смешивать с кейптаунскими поселенцами, которых иногда также называют бурами. В целом они представляют собой трезвое, трудолюбивое и весьма гостеприимное крестьянство. Но те из них, которые по разным причинам спаслись бегством от английского суда и примкнули к дезертирам и ко всяким другим разновидностям дурных людей в их отдаленных убежищах, к сожалению, люди совершенно другого сорта.
Буры были и теперь являются большими противниками английского закона за то, что он не делает различия между черными и белыми людьми. Они обиделись за мнимый ущерб, причиненный им в результате освобождения порабощенных ими готтентотов, и решили создать свою республику, в которой без помехи могли бы «обходиться с черными надлежащим образом». Нет нужды добавлять, что «надлежащее обхождение» всегда заключало в себе существенный элемент рабства, именно принудительный и бесплатный труд.
Один из их отрядов под управлением покойного Гендрика Потжейтера проник вглубь до Кашанских гор, откуда известным кафром Дингааном был изгнан вождь зулусов, или кафров, Мозиликаце; бечуанские племена, которые только что избавились от жестокой власти этого вождя, оказали им радушный прием. Буры пришли с престижем белых людей и освободителей; но бечуаны скоро убедились в том, что «если Мозиликаце был жесток к своим врагам, то он был добр к побежденным, а буры, уничтожив своих врагов, сделали своих друзей рабами». Племена, которые все еще удерживают видимость независимости, вынуждены бесплатно выполнять для буров все полевые работы, удобрять почву, полоть, жать, строить плотины и каналы и в то же самое время должны были содержать самих себя. Я видел собственными глазами, как буры пришли в одну деревню и, по своему обыкновению, потребовали двадцать или тридцать женщин для прополки огородов; я видел, как эти женщины отправились выполнять бесплатно этот тяжелый труд, неся свою пищу на головах, детей – на спине и орудия своей работы – на плечах. Все буры, начиная с их начальников – Потжейтера и Джерта Кригера, хвалились своей гуманностью, проявившейся в создании справедливого порядка. «Мы заставляем их работать на нас на том основании, что мы разрешаем им жить в нашей стране».
У меня нет никакого предубеждения ни в пользу этих буров, ни против них. Во время нескольких поездок, совершенных мною к этим несчастным порабощенным туземным племенам, я никогда не избегал белых, но старался быть им полезным и давал их больным лекарства без денег и вообще без всякой платы. Воздавая им должное, я заявляю, что они относились ко мне с неизменным уважением. Но, к великому сожалению, это – совершенно опустившиеся люди, испытывающие отвращение к чернокожим из-за своего глупого предубеждения против окраски их кожи.
Этот новый вид рабства, сделавшийся у них обычаем, служит для возмещения недостатка рабочих рук на полевых работах. Домашних же слуг они добывают себе во время набегов на соседние племена. Португальцы могут рассказать о таких случаях, когда черные, благодаря своей страсти к крепким напиткам, настолько опускаются, что продают сами себя в рабство. Но никогда на памяти людей не было ни одного случая, чтобы бечуанский вождь продал кого-либо из своих людей или какой-нибудь бечуан – своего ребенка. Отсюда у буров необходимость в набегах для похищения детей. Даже те единичные буры, которые не хотели бы принимать в этом участие, редко могут устоять против искусной выдумки о подготовляющемся будто бы восстании среди обреченного работорговцами племени и против представляющейся возможности поживиться при разделе награбленного скота. Для человека любой цивилизованной страны трудно представить себе, чтобы люди, обладающие общечеловеческими свойствами (а буры нисколько не лишены лучших свойств нашей природы), осыпав ласками своих детей и жен, все, как один, отправлялись хладнокровно расстреливать мужчин и женщин, правда, другого цвета кожи, но таких же людей, которым свойственны чувства привязанности к своей семье. В домах буров я разговаривал с детьми, которые, по их словам и по словам их хозяев, были похищены, и в нескольких случаях я находил родителей этих несчастных детей, хотя по постановлению, одобренному предусмотрительными бюргерами, следовало уводить только таких маленьких детей, которые скоро забыли бы и родителей и родной свой язык. Это было задолго до того, как я мог поверить рассказам о кровопролитиях, передаваемым очевидцами из туземцев, и если бы у меня не было других доказательств, кроме их рассказов, то я, вероятно, и до настоящего дня продолжал бы скептически относиться к их сообщениям. Но когда я убедился в том, что сами буры – одни оплакивают и обвиняют, а другие – гордятся кровавыми подвигами, в которых они принимали деятельное участие, то я вынужден был допустить достоверность сообщений туземцев и постараться найти объяснение этой неестественной жестокости. Единственное объяснение ее заключается в следующем. Буры живут среди туземных племен, более многочисленных, чем они; селения буров расположены около источников, удаленных один от другого на много миль; ввиду этого они все время чувствуют неуверенность и непрочность своего положения. Первый вопрос, который они задают прохожему, это вопрос о том, спокойно ли вокруг них, и когда они получают от недовольных или завистливых туземцев донесения, направленные против какого-нибудь из соседних племен, то им представляется, будто бы это племя подготовляет восстание. Тогда суровые меры представляются неотложной необходимостью даже и более мягко настроенным среди них, и каким бы кровопролитным ни было последующее избиение, оно не вызывает у буров угрызений совести. Это – жестокая необходимость для водворения мира и порядка. Конечно, покойный Гендрик Потжейтер сам весьма искренно верил в то, что он является великим умиротворителем страны.
Но почему туземцы, во много раз превосходящие буров численностью, не восстанут и не уничтожат их? Потому, что буры живут среди бечуанов, а не кафров, хотя никто никогда не узнал бы от бура, в чем их различие. В истории нет ни одного случая, когда даже те из бечуанов, у которых есть огнестрельное оружие, напали бы на буров или на англичан. Когда на бечуанов нападали, они защищали себя, как это было в одном случае с Сечеле, но они никогда не начинали сами наступательной войны против европейцев. О кафрах же мы должны сказать совершенно иное, и разница между ними и бечуанами для граничащих с ними буров была всегда настолько очевидной, что с того времени, как эти «великолепные дикари» стали располагать огнестрельным оружием, ни один бур никогда не пытался поселиться в стране кафров или встретиться с ними лицом к лицу на поле боя. Буры вообще проявляли заметную антипатию ко всяким иным способам ведения войны, кроме использования дальнобойных орудий, и в своих передвижениях, подойдя бочком к женственным бечуанам, они предоставили англичанам улаживать споры их, буров, с кафрами и оплачивать английским золотом их войны.
Баквейны, живущие на Колобенге, имели перед своими взорами зрелище нескольких племен, обращенных бурами в рабство. Бакатла, батлокуа, баукенг, бамосетла и еще два других баквейнских племени стонали от гнета принудительного неоплачиваемого труда. Но бурами это считалось не столь великим злом, как то обстоятельство, что молодые люди этих племен, желая иметь собственный скот, – единственный способ достигнуть уважения и значения в глазах своих сородичей, – имели обыкновение уходить в поисках заработка в Кэпскую колонию. Проработав там три или четыре года на сооружении каменных запруд и плотин у голландских фермеров, указанные молодые люди бывают очень довольны, если к концу этого времени они могут вернуться к себе с тремя или четырьмя коровами. Подарив одну из своих коров вождю, они навсегда становятся в глазах своего племени людьми, достойными уважения. Эти добровольцы, называемые у голландцев мантатами, пользовались у них большим уважением. Им платили по шиллингу в день и выдавали по большому караваю хлеба на шесть человек ежедневно.
Многие из этих туземцев, которые раньше видели меня в двенадцати сотнях миль от Кэпа [Кейптаун], узнавали меня и приветствовали громким радостным смехом, когда я проезжал мимо них во время их работы в Рогевельде и Боккефельде, находящихся на расстоянии нескольких дней пути от Кейптауна. Я беседовал с ними и с людьми, для которых они работали, и нашел, что существующий порядок вполне удовлетворял обе стороны. Я не думаю, чтобы в области Ка-шан [Мегалисберг] нашелся хотя бы один бур, который отрицал бы, что ими в результате ухода рабочей силы в колонию был издан закон, лишающий таких рабочих скота, приобретенного тяжелым трудом, на том весьма убедительном основании, что если им нужна работа, то пусть работают на нас, своих хозяев, причем буры нагло заявляют, что платить им за труд они не будут. Я всегда питаю искреннюю благодарность судьбе за то, что я не был рожден в стране рабов. Никто не может представить, как отрицательно действует система рабства на самих рабовладельцев, которые были бы не хуже других людей, если бы не этот странный дефект, мешающий им почувствовать, как низко и неблагородно не платить за оказанные услуги. Жить обманом для них становится таким же естественным делом, как жить по средствам – для всех остальных людей.
Для читателей может оказаться небезынтересным краткое описание нашей хозяйственной жизни в Африке. Так как покупать все необходимое для нашего устройства было негде, то мы изготовляли сами непосредственно из сырья все, в чем нуждались. Вам нужен кирпич для постройки дома, – вы должны отправиться в лес, срубить дерево, выпилить из него дощечки и приготовить из них форму для кирпича; материал для окон и дверей тоже стоит в лесу; а если вы хотите, чтобы туземцы относились к вам с уважением, вы должны построить себе дом приличных размеров, что требует огромных физических усилий. Туземцы не могут быть для вас хорошими помощниками потому, что хотя баквейны и очень охотно работают за плату, но у них есть одна странная особенность: они не могут строить прямоугольных зданий. Как все бечуаны, они делают свои жилища круглыми. При постройке трех больших домов, сооруженных мною в разное время, я должен был класть своей правой рукой каждый кирпич или жердь, когда их нужно было положить под прямым углом.
Хижина кафров (племени зулу)
Жена моя сама молола муку и пекла хлеб: для этого на месте муравейника была выкопана большая яма и сооружена импровизированная печь с каменной пластинкой вместо дверцы. Иногда устраивали на ровном месте хороший костер и когда вся земля на этом месте накаливалась, то клали тесто на маленькую сковородку с короткой ручкой или прямо на горячую золу. Над тестом ставили вверх дном какую-нибудь металлическую посуду, подгребали к ней кругом золу, а затем делали небольшой костер сверху. Из теста, смешанного с небольшим количеством закваски, оставленной от прежнего печения, и постоявшего час-другой на солнце, благодаря такому способу приготовления, получался превосходный хлеб. Пользуясь кувшином как маслобойкой, мы сами делали масло, сами изготовляли свечи, отливая их в формочке; мыло делали из золы растения соляк или из древесной золы, получая необходимую щелочь продолжительным кипячением ее.
Когда мы жили на Колобенге, то в отношении снабжения хлебом во время засухи всецело зависели от Курумана. Один раз наше положение ухудшилось до того, что мы питались отрубями; чтобы превратить отруби в муку, нужно было смолоть их последовательно до трех раз. Мы очень нуждались в мясном питании, которое, кажется, является более необходимым для жизни, чем считают вегетарианцы. Мы не могли надеяться на регулярное получение мяса. Сечеле, по праву вождя, получал грудину от каждого животного, убитого на его территории или за ее пределами, и он обязательно присылал нам каждый раз во все время нашей жизни там щедрую долю мяса. Но эти получки по необходимости были столь нерегулярными, что иногда мы вынуждены были питаться саранчой. Саранча является настоящим благодеянием для этой страны; заклинатели дождя предлагают иногда вызвать ее посредством своих заклинаний. По вкусу она вполне съедобна, но запах у нее неодинаковый в зависимости от растений, которыми она питается. Саранчу и мед следует есть вместе, это физиологически обосновано. Иногда ее высушивают на огне и толкут, и в таком виде, немного приправленная солью, она бывает очень вкусной. Сохраняется она месяцами. Вареная она невкусная, но жареную саранчу я предпочел бы креветкам, хотя, если бы было возможно, я уклонился бы и от того, и от другого.
Во время путешествий мы иногда очень страдали от недостатка мяса. Это было особенно чувствительно для моих детей, и туземцы, выражая свое сочувствие, часто давали им крупных гусениц, которые, кажется, были для них приятны; насекомые эти не могли быть вредными, потому что сами туземцы поглощали их в огромном количестве. Другой род пищи, которую наши дети ели с удовольствием, это необыкновенно крупные лягушки, называемые «матламетло». По представлению туземцев, эти огромные лягушки, которые, будучи приготовленными, выглядят как крупные цыплята, выпадают из грозовых туч, потому что после грозового ливня наполненные водой впадины моментально становятся заселенными этой громко квакающей и ворчливой живностью. Явление это имеет место в самых сухих местах пустыни, как раз там, где для неопытного взгляда не заметно никакого признака жизни. Будучи однажды застигнут ночью в Калахари в таком месте, где в продолжение двух суток у нас не было надежды достать воды для нашего скота, я был изумлен, услышав в прекрасный тихий вечер кваканье лягушек. Идя в направлении этих звуков до тех пор, пока я не убедился, что эти музыканты находятся между мной и нашим костром, я разочарованно констатировал, что их могла радовать единственно только надежда на дождь.
Впоследствии я узнал от бушменов, что матламетло устраивают себе норы около корней одного кустарника и укрываются в них во время засушливых месяцев. Так как они редко выходят из нор, то отверстия этих нор используются разными пауками, которые затягивают их своей паутиной. Лягушки обзаводятся, таким образом, окном и бесплатной занавеской. Никому, кроме бушменов, не пришло бы в голову искать лягушку под паутиной, сотканной пауком. В том случае, о котором я рассказываю, я совершенно не мог обнаружить лягушек. Когда они бросаются во впадины, наполняемые грозовым ливнем, то сразу, одновременно со всех сторон раздается пенье их хора, объявляющего о своем «схождении с облаков». Обнаружение в пустыне во время засухи матламетло вызвало скорее разочарование: я привык считать, что лягушки квакают только тогда, когда они сидят по горло в воде. В других местах, после долгого пути по безводной пустыне, эту музыку считают приятнейшим для слуха звуком, и я вполне могу понять симпатию, которую выразил к этим животным Эзоп, сам африканец, в своей басне о мальчиках и лягушках.
Навозный жук – самое полезное из всех насекомых, так как его вполне можно назвать жуком-санитаром. Где этих жуков много, как, например, в Курумане, там во всех деревнях и воздух и земля чисты; как только навоз появляется на земле, сейчас же слышится жужжание этих крылатых санитаров, привлеченных сюда запахом навоза. Они сразу же откатывают его во все стороны в виде шаровидных кусков, величиною с бильярдный шар; когда они достигают места, подходящего по своей влажности для откладывания яиц и для безопасности юного потомства, то они подкапывают под этим шаром землю до тех пор, пока не поместят его весь в образовавшуюся ямку и не забросают его сверху. Затем они откладывают в закопанную массу свои яички. Когда личинки растут, то, прежде чем они выйдут на поверхность земли и начнут самостоятельную жизнь, они съедают всю внутренность шара. Жуки с их гигантскими шарами выглядят как Атлант со вселенной на спине, только движутся они назад, толкая шар задними ножками, опустив голову вниз, так, как если бы мальчик, стоя на голове, катил снежный ком, толкая его ногами.
Бушмены Капской колонии
Я давно задумал совершить путешествие к оз. Нгами через пустыню и начал собирать о ней сведения, какие только мог. Секоми, вождь племени бамангвато, знал дорогу к озеру, но он тщательно сохранял ее в тайне, потому что окрестности озера изобиловали слоновой костью и он периодически вывозил ее оттуда в большом количестве. Она обходилась ему самому необычайно дешево.
Сечеле, который высоко ценил все европейское и всегда ясно сознавал собственные выгоды, естественно, стремился обеспечить себе возможность воспользоваться выгодами, предоставляемыми этой заманчивой областью. По возрасту и происхождению Сечеле был старше и выше Секоми, потому что, когда единое первоначально племя распалось на мелкие племена бамангвато, бангвакеце и баквейнов, баквейны сохранили наследственное преемство вождей; поэтому их вождь Сечеле обладал преимуществом перед Секоми, вождем племени бамангвато. Когда они ездили вдвоем на охоту, то Сечеле по праву брал себе головы всех животных, которых убивал Секоми.
По моему совету Сечеле послал к Секоми людей с просьбой разрешить мне пройти по его дороге. Эта просьба сопровождалась предоставлением ему быка в качестве подарка от нас. Мать Секоми, которая имела большое влияние на сына, отказала мне в разрешении, потому что мы не задобрили ее подарком. Это вызвало вторичное посольство от нас; был послан самый знатный человек из племени баквейнов, который повел еще одного быка для Секоми и одного – для его матери. И это тоже было встречено отказом. Нам было сказано: «По дороге к озеру находятся матабеле, смертельные враги бечуанов, и если они убьют белого человека, то весь его народ будет обвинять в этом нас».
Точное местоположение оз. Нгами, по крайней мере за полстолетия, было указано туземцами, которые посещали его, когда в пустыне выпадали дожди, более обильные, чем теперь; было сделано много попыток дойти до него, проходя через пустыню в указанном направлении, но это оказалось невозможным даже для грикуа, которые, будучи близкими по крови к бушменам, вероятно, более способны переносить жажду, чем европейцы. Было ясно, что единственный шанс на успех заключался в том, чтобы обойти пустыню, а не идти через нее. Лучшим временем для такой попытки был бы конец дождливого сезона, март или апрель, потому что в это время нам, наверное, попадались бы болота, которые всегда пересыхают во время бездождного зимнего периода. О своем намерении я сообщил путешественнику, полковнику Стилу и маркизу Туидейлу, а маркиз поставил об этом в известность майора Вардона и Освелла. Все эти джентльмены увлекались охотой и исследованиями в Африке; первые двое из них, наверное, завидовали Освеллу, богатство которого позволило ему покинуть Индию, чтобы заново пережить радости и невзгоды жизни в пустыне.
Прежде чем рассказывать о событиях этого путешествия, я позволю себе дать читателям некоторое представление о великой пустыне Калахари, чтобы они могли в некоторой степени знать ее природу и понять те трудности, с которыми мы должны были встретиться.
Пространство от р. Оранжевой на юге, с широты 29°, простирающееся до оз. Нгами на север и приблизительно от 24° в. д. почти до западного побережья, названо пустыней просто потому, что на нем не имеется рек и очень мало воды в колодцах. Калахари отнюдь не лишена растительности и населения, так как она покрыта травой и многочисленными ползучими растениями; кроме того, местами в ней встречаются кустарник и даже деревья. Поверхность ее замечательно ровная, хотя в разных местах ее прорезают русла древних рек. По ее непроторенным равнинам бродят огромные стада антилоп, которым нужно лишь очень немного или совсем не нужно воды. Ее жители – бушмены, или бакалахари – занимаются охотой на животных, на бесчисленных грызунов и на немногочисленных представителей кошачьих пород, которые питаются грызунами. Почва ее состоит из мелкого блестящего песка, почти полностью кварцевого. Русла древних рек содержат много аллювиальных наносов, а так как под палящими лучами солнца почва сильно затвердела, то в некоторых из них, во впадинах, на несколько месяцев в году остается дождевая вода.
Трава в этой замечательной местности растет отдельными пучками, между которыми находятся голые промежутки, иногда занятые ползучими растениями, корни которых, залегающие глубоко в земле, делают для этих растений мало чувствительным вредоносное действие зноя. Количество растений, имеющих клубневые корни, очень велико; структура их корней имеет целью обеспечить растение питанием и влагой во время засушливых периодов, когда ни того, ни другого невозможно получить ниоткуда. Здесь мы встречаем растение, не принадлежащее к клубненосным видам, но сделавшееся таким в условиях, в которых клубень необходим в качестве источника, поддерживающего жизнедеятельность растения. То же самое происходит в Англии с одним видом винограда, корень которого снабжен клубнем для той же самой цели. Растение, о котором я говорю, принадлежит к тыквенным; оно дает маленькие, съедобные огурцы ярко-красного цвета.
Другое растение, называемое «лерошуа», является настоящим благодеянием для жителей пустыни. Оно небольшое; листья у него длинные и узкие, стебель – не толще, чем воронье перо. Раскапывая его корень, мы на глубине одно-го-полутора футов [30,5 см или 45 см] доходили до клубня величиной часто с голову маленького ребенка; сняв с него кожу, мы находили в нем массу ячеистой ткани, наполненную соком, напоминающим по вкусу сок молодой репы. Благодаря глубокому залеганию этих клубней в земле, их сок обладает приятной прохладой и свежестью.
В других частях этой страны, где длительный жар иссушает почву, можно встретить еще одно такое растение, называемое «мокури». Это ползучее травянистое растение откладывает под землей несколько клубней; некоторые из них бывают величиной с человеческую голову, клубни откладываются под землей горизонтально, на окружности в ярд [91,5 см] и больше. Туземцы ударяют камнем по земле в пределах этой окружности и по разнице звука определяют место, где под землей находится водоносный клубень. Затем они копают землю и на глубине около фута [30,5 см] находят его. Но самым удивительным растением в этой пустыне является «кенгве», или «кеме» (Cucumis caffer), кафрский арбуз. В те годы, когда дождей выпадает больше, чем обычно, пространства страны бывают буквально покрыты этими арбузами. Это случается обычно раз в 10–11 лет, и последние три раза такие годы совпадали с исключительно влажным сезоном. Тогда животные всевозможных пород и названий, в том числе и человек, вдоволь наслаждаются ими. Слон, истинный царь лесов, упивается тогда его соком, так же как и различные виды носорогов. С одинаковой жадностью поедают арбузы и разные породы антилоп, львы, гиены, шакалы и мыши; все они знают и высоко ценят этот благодетельный для всех дар. Однако не все из этих арбузов одинаково съедобны. Одни из них – сладкие, другие же – настолько горькие, что буры все их вообще называют «горькими арбузами». Туземцы отбирают их один за другим, ударяя по ним топориком и прикладываясь к разрезу кончиком языка. Таким образом они быстро отделяют сладкие от горьких. Горькие арбузы вредны, сладкие же очень полезны. Это свойство одного и того же растительного вида давать одновременно и горькие и сладкие плоды наблюдается также и у съедобного красного огурца, часто встречающегося в этой стране. Его плод имеет около 4 дюймов [10 см] в длину и около полутора дюймов [3,7 см] в толщину Зрелый плод имеет ярко-красный цвет. Многие из них – горькие, другие, наоборот, очень сладкие. Даже арбузы, посаженные в огороде, могут делаться горькими, если где-либо поблизости есть горькие «кенгве», потому что пчелы переносят пыльцу с одних на другие.
Население в этой области страны состоит из бушменов и бакалахари. Первые представляют собой, вероятно, аборигенов южной части континента, а последние – остатки ранее эмигрировавших бечуанов. Бушмены живут в пустыне по собственной воле, а бакалахари вынуждены к этому, но и тем и другим в огромной степени свойственна любовь к свободе. Бушмены по языку, расе, обычаям и по наружности являются исключением среди других негров; это – настоящий бродячий народ: они никогда не обрабатывают землю и не держат никаких домашних животных, за исключением никудышных собак. Бушмены так близко знакомы с особенностями и свойствами диких животных, что следуют за ними во время их передвижений и занимаются охотой на них, переходя, таким образом, с места на место и ограничивая размножение этих животных в такой же степени, как и хищные звери. Основным питанием бушменов является мясо диких животных, а собираемые женщинами коренья, бобы и плоды пустыни служат дополнением к нему. Те, кто живет на жарких, песчаных равнинах пустыни, имеют худощавое, сильное телосложение и способны выносить самые суровые лишения. Многие из них низкого роста, хотя и не карлики. Привезенные в Европу представители этого племени были подобраны все крайне отталкивающей наружности, подобно собакам уличных разносчиков; в результате у англичан сложилось такое же представление о всем племени в целом, какое произвели бы отдельные, наиболее отталкивающие типы англичан, если их показать в Африке с целью охарактеризовать всю английскую нацию. Что они похожи на бабуинов, это в известной степени верно, так как именно бабуины и другие обезьяноподобные в некоторых отношениях необыкновенно похожи на человека.
Бушмены
О племени бакалахари давно сообщалось, что это – самое древнее из бечуанских племен. О них говорили, что они владели огромными стадами крупного рогатого скота, о чем упоминает Брус, пока не были ограблены и загнаны в пустыню новыми пришельцами, принадлежащими к их народности. Живя с тех пор на тех же равнинах, где живут и бушмены, подвергаясь воздействию того же климата, перенося также жажду и столетиями питаясь одинаковой с бушменами пищей, они представляют собой незыблемое доказательство того, что местность сама по себе не может объяснить расовых различий. Бакалахари упорно сохраняют любовь бечуанов к земледелию и к домашним животным. Каждый год они возделывают мотыгой землю под огороды, хотя часто все, на что они могут надеяться, это только арбузы и тыквы. Они заботливо выращивают небольшие стада коз, хотя, как я сам видел, им приходится с трудом доставать для них воду из маленьких колодцев, набирая ее в скорлупу страусовых яиц или просто черпая ложкой. Обыкновенно они сближаются с «влиятельными людьми» из живущих поблизости к пустыне разных бечуанских племен для того, чтобы доставать себе копья, ножи и табак в обмен на шкуры животных. Они добывают эти шкуры, охотясь на небольших хищников кошачьей породы, а также на шакалов двух видов – темного и золотистого; у первого, «мотлосе» (Megalotis capensis, или Cape fen-nec), – самый теплый из всех мехов, какие только есть в этой стране; из шкуры второго, «пукуйе» (Canis mesomelas и C. aureus), выделывают очень красивые плащи, называемые кароссами. Следующими по ценности являются: «ципа», или маленький оцелот (Felis nigripes), «туане», или рысь, дикая кошка, пятнистая кошка и другие мелкие животные. Добывают также во множестве шкуры «пути» (небольшая антилопа) и «пурухуру» (горный козел), не говоря о шкурах львов, леопардов, пантер и гиен.[3] За время моего пребывания среди бечуанов ими были сшиты кароссы более чем из 20 000 шкур; часть из них пошла на местных жителей, а часть была продана торговцам; многие из них, как я думаю, нашли дорогу в Китай. Баквейны покупали у восточных племен табак, а на него покупали у бакалахари шкуры, дубили их, шили из них кароссы и затем уходили на юг, чтобы купить на них телок. Мне часто задавали вопрос: «Много ли коров у королевы Виктории?»
Семья бушменов
Одно бечуанское племя часто причиняет им обиды и наносит ущерб, вынуждая отдавать шкуры, которые они берегут, быть может, для своих друзей. Бакалахари – робкие люди и в физическом отношении похожи на аборигенов Австралии. У них тонкие ноги и руки и большой отвислый живот – следствие грубой и неудобоваримой пищи, которой они питаются. В глазах их детей вы не увидите блеска. Я никогда не видал, чтобы их дети играли. Несколько бечуанов могут прийти в деревню, где живут бакалахари, и безнаказанно распоряжаться всем; но когда эти же авантюристы встречаются с бушменами, они бывают вынуждены сменить высокомерно-деспотический тон на тон раболепной лести; бечуаны знают, что если они ответят отказом на требование от них табака, то бушмены, вольные дети пустыни, могут решить дело в свою пользу посредством отравленной стрелы.
Деревянный снаряд бушменов для вызывания дождя
Страх перед такими посещениями со стороны людей чужого бечуанского племени заставляет бакалахари избирать себе место жительства далеко от воды. Нередко они прячут в ямы запасы своего продовольствия, засыпают их песком, сделав над этим местом костер. Когда они хотят запасти питьевую воду, то их женщины отправляются за ней, неся на спине мешки или сетки с двадцатью или тридцатью сосудами. Эти сосуды состоят из цельной скорлупы страусовых яиц с отверстием на одном конце, в которое может войти палец. Каждая женщина берет стебель тростника длиною около 2 футов [около 60 см], привязывает к одному его концу пучок травы и опускает его в яму, выкопанную до такой глубины, как только может достать рука. Затем вокруг стебля тростника крепко утрамбовывается мокрый песок. Взяв в рот свободный конец стебля, женщина образует в зарытом пучке травы род вакуума, благодаря чему туда собирается вода и быстро поднимается по стеблю в рот. Рядом со стеблем на несколько дюймов [1 дюйм равен 2,54 см] ниже рта сосущей воду женщины кладется на землю яйцо. По мере того как она высасывает воду глоток за глотком, вода эта идет по соломинке в яйцо. Воду заставляют идти по наружной поверхности соломинки, а не внутри ее. Если бы кто-нибудь попытался пустить изо рта струю воды в бутылку, поместив ее несколько ниже рта, то он скоро понял бы мудрость этой выдумки бечуанской женщины, заключающуюся в том, что струя воды направляется в сосуд посредством соломинки. Вся вода проходит, таким образом, через рот женщины, как через насос, и когда воду приносят домой, то ее тщательно прячут.
Я был в их деревнях, где если бы мы действовали как власть имущие и обыскали бы каждую хижину, то ничего не нашли бы; но когда мы спокойно сидели и терпеливо ждали, то в конце концов у жителей деревни создавалось о нас всегда благоприятное мнение, и женщины обыкновенно приносили неизвестно откуда яйцо, полное драгоценной влаги.
Следует заметить, что так называемая пустыня[4] отнюдь не является бесполезным пространством. Помимо того что она поддерживает существование множества мелких и крупных животных, она кое-что поставляет на мировой рынок. Она доставила убежище многим беглецам и прежде всего целому поколению бакалахари, а за ними – другим бечуанам, когда их земля была опустошена настоящими кафрами, называемыми «матабеле». Баквейны, бангвакеце и бамангвато – все убежали в пустыню Калахари, а мародеры матабеле, которые пришли с богатого водой востока, при попытках гнаться за ними погибали там сотнями. Один из вождей бангвакеце, который был хитрее других, подослал к матабеле путеводителей, чтобы обманом завести их в местность, где на сотни миль невозможно найти ни капли воды, вследствие чего они погибли. Погибли также и многие баквейны, которые могли бы рассказать нам о прошлых временах.
Такова была пустыня, через которую нам предстояло ехать, область, являвшаяся прежде для бечуанов предметом страха из-за большого количества змей, которые кишели в ней, питаясь разными видами мышей. Эта пустыня страшна также из-за неизбежной жажды, которую приходилось терпеть бечуанам, так как посуда для воды была у них слишком малоемкой для расстояний, которые нужно было им пройти, прежде чем достигнуть ближайшего колодца.
Как раз перед прибытием моих спутников на Колобенг с озера пришли несколько человек, заявляя о том, что они посланы вождем Лечулатебе просить меня посетить его страну. Они с таким жаром рассказывали об огромном количестве слоновой кости, которую можно там увидеть (загоны для скота, сделанные из огромных клыков слона, и т. д.), что наши путеводители баквейны возымели неудержимое стремление добраться до озера, что как раз и было для нас желательно. Приход послов Лечулатебе был весьма кстати, так как мы узнали, что дорога, по которой они пришли, была непроходимой для повозок.
В конце мая приехали Освелл и Меррей, и к 1 июня 1849 г. мы тронулись в неведомую нам область. Направляясь на север и проехав ряд покрытых лесом возвышенностей, тянущихся до Шокуане, где прежде жили баквейны, мы вскоре вышли на большую дорогу, ведущую к племени бамангвато; дорога эта шла большей частью по руслу одной древней реки, или вади, которая в свое время протекала, вероятно, с севера на юг. Прилегающая к ней местность – совершенно ровная, покрыта лесом, кустарником и густой травой; деревья по большей части принадлежат к одному виду акации, называемому «монато», который появляется немного южнее этой области и встречается всюду до Анголы. Листьями этого дерева питается по ночам крупная гусеница, называемая «нато», которая, чтобы избежать жгучих лучей солнца, спускается днем с дерева и зарывается в песок около его корней. Люди откапывают ее и очень любят есть в жареном виде; она – приятного вкуса, напоминающего вкус овощей. Когда она должна превратиться в куколку, то тоже зарывается в землю, но и тогда ее ищут для того, чтобы есть. Если она сохраняется нетронутой, то выходит из куколки на свет красивой бабочкой.
Почва в этих местах песчаная, и кое-где имеются следы, указывающие на то, что в некоторых местах, где теперь нет воды, прежде были колодцы и водопой для скота.
Боатланама, следующая наша остановка, – прелестное местечко среди сухой пустыни. Колодцы, из которых мы должны были доставать воду для скота, глубоки, но хорошо наполнены. Поблизости от них мы обнаружили несколько деревень, населенных бакалахари, и большое количество антилоп, газелей, цесарок и маленьких обезьян.
Затем следовала остановка в Лопепе. Это место представляет другое доказательство усыхания страны. Когда я проезжал там первый раз, Лопепе было большим болотом с вытекающей из него на юг рекой, но на сей раз мы могли лишь с большим трудом напоить здесь наш скот, копая на дне колодца.
В Машуе, где мы нашли в каменистой песчаниковой впадине неиссякающий запас чистой воды, мы сошли с дороги, ведущей к возвышенностям Бамангвато, и направились на север, в пустыню. Напоив свой скот у колодца, называемого Лоботани, находящегося к северо-западу от Бамангвато, мы отправились отсюда к источнику, называемому Серотли, находящемуся уже в Калахари. Местность вокруг него покрыта кустарником и деревьями из породы каких-то бобовых с лиловыми цветами. Почва состоит из мягкого белого песка, чрезвычайно утомляющего быков, потому что колеса увязают в нем и тащатся с трудом. В Серотли мы нашли несколько углублений, похожих на те, которые остаются после того, как буйволы или носорог вываляются в грязи. В углу одного из таких углублений показалась вода, которую наши собаки не замедлили бы вылакать, если бы мы не прогнали их. И все-таки это было несомненной поддержкой почти для восьмидесяти быков, двадцати лошадей и сорока человек. Наш путеводитель Рамотоби, который провел в пустыне всю свою молодость, заявил, что хотя мы и не видим ничего, но воды тут под рукой имеется вдоволь. Мы усомнились в этом и вынули лопаты, но наши проводники, презирая помощь этого нового для них оружия, начали весьма энергично разгребать песок руками. Единственный запас воды, который нам обещали на предстоящие семьдесят миль, т. е. на трехдневный путь, мы должны были добыть здесь. С помощью лопат и пальцев нами были вырыты две ямы в 6 футов [1,8 м] глубиной с диаметром почти такой же величины. Наши проводники особенно настойчиво требовали, чтобы мы не пробили твердого слоя песка, лежавшего на дне выкопанных ям: они знали, что если его пробить, то вода исчезнет. И они были совершенно правы, потому что вода находится, по-видимому, над этим слоем, состоящим из вновь формирующегося песчаника. Ценность этого совета была проверена в случае с одним англичанином, принадлежащим отнюдь не к самым блестящим умам, который, не придав значения предупреждению туземцев, разрыл насквозь этот песчаный слой в колодце у Моготлуани: вода сейчас же ушла вниз, и колодец стал бесполезным. Когда мы дошли до этого слоя, то увидели, что как раз на том уровне, где мягкий песок соприкасается с твердым слоем, со всех сторон сочится вода. Дождавшись, когда она наконец накопилась, мы могли в этот вечер напоить лошадей, но так как для быков воды не хватило, мы отослали их назад к Лоботани, где, промучившись жаждой целых четверо суток, они получили наконец вдоволь воды. Мы берегли лошадей, потому что они были необходимы для охоты на диких животных, мясом которых питалась наша многочисленная экспедиция. На следующее утро мы увидели, что вода в ямах просачивается быстрее, чем накануне, как это всегда бывает в таких источниках, потому что при просачивании расширяется проход для нее. Вместе с водой в колодец выносится песок, и запас воды, отвечавший вначале потребностям лишь нескольких человек, становится достаточным для всего нашего скота. В этих-то местах, где происходит просачивание воды, бакалахари достают ее для себя, а так как такие места находятся обыкновенно в руслах древних рек, то описанное явление происходит, вероятно, от скопления дождевой воды, стекающей в эти русла; в некоторых случаях эти подпочвенные воды могут быть настоящими источниками, которые прежде поддерживали течение реки, но теперь уже не выходят на поверхность.
Несмотря на то что добытой нами воды было совершенно недостаточно для антилоп, большое количество этих грациозных животных паслось вокруг нас; убитые антилопы оказались не только хорошо упитанными, но в желудках у них находилось порядочно воды. Я тщательно исследовал их пищевод, чтобы увидеть, нет ли в нем каких-нибудь особенностей, объясняющих, каким образом это животное может по целым месяцам обходиться без воды, но ничего не обнаружил. Другие животные, такие, как антилопа «дуйкер» (Cephalopus mergens), или пути [у бечуанов], горный козел (Fragulus rupestris), или пуру-хуру, каменный козел (Oryx capensis), или кукама, и дикобраз (Hystrix cristata), по временам бывают в состоянии по целым месяцам жить без воды, поддерживая свое существование луковицами и клубнями, содержащими влагу. С другой стороны, некоторых животных не увидишь нигде, как только поблизости к воде. Присутствие носорога, буйвола и гну (Catoblepas gnu), жирафы, зебры и одной разновидности антилопы, называемой «паллаг» (Antilope melampus), всегда является верным признаком воды, самое большее в 7 или 8 милях от того места, где их находишь; но можно видеть сотни антилоп южноафриканской породы (Boselaphus oreas), каменных козлов, толо, или вилорогих антилоп (Strepsiceros capensis), а также прыгунов, или южноафриканских газелей (Gazella euchore), без всякой гарантии для заключения о наличии воды в 30–40 милях от места их обнаружения. Действительно, вид упитанной, лоснящейся южноафриканской антилопы в пустыне не опроверг бы мысли о возможности для человека умереть там от жажды. Я думаю, однако, что эти животные могут существовать здесь только в том случае, когда в растениях, служащих им пищей, имеется влага, потому что в год необычайной засухи стада этих антилоп и страусов во множестве сбегались из пустыни к р. Зоуге, и на берегах этой реки было убито тогда много страусов. Пока в подножном корме имеется влага, они редко нуждаются в воде. Но если путешественник увидит следы носорога, буйвола или зебры, то он пойдет по ним с полной уверенностью, что, не пройдя нескольких миль, он придет к воде. Вечером на второй день нашего пребывания в Серотли одна гиена, внезапно показавшись в траве, подняла панику среди нашего скота. Такой коварный прием нападения является вполне рассчитанным, и это трусливое животное всегда пользуется им. Смелость гиены очень похожа на смелость индюка, который бросается на животное и хочет клюнуть его, если оно убегает, но останавливается, если животное спокойно стоит на месте. Семьдесят наших быков, перепуганные гиеной, убежали и попали прямо в руки Секоми, посетить которого мы не имели особенного желания, так как он недоброжелательно относился к нашим намерениям. Если бы в подобных обстоятельствах наш скот попал в руки кафров, они присвоили бы его, но здесь кража скота – явление небывалое. Секоми прислал нам обратно наших быков, настойчиво советуя отказаться от попытки проехать через пустыню: «Куда вы идете? Вы погибнете от зноя и жажды, и тогда все белые люди будут обвинять меня в том, что я не спас вас». Мы ответили посыльным, что белые люди припишут нашу смерть собственной нашей глупости и безрассудству (тлгого, э тсата), так как мы не намерены допустить, чтобы наши спутники и проводники вернулись раньше, чем положат нас в могилу. Мы послали Секоми хороший подарок и просили передать ему наше обещание, что, если он разрешит подчиненным ему бакалахари держать для нас колодцы открытыми, мы пошлем ему такой же подарок при нашем возвращении.
Истощив все свое красноречие в бесплодных стараниях убедить нас вернуться теперь же, князек, возглавлявший посольство, осведомился: «Кто ведет их?» Оглянувшись кругом, он с выражением непритворного презрения на лице воскликнул: «Это Рамотоби!» Наш проводник Рамотоби принадлежал к племени, управляемому Секоми, но перебежал от него к Сечеле. Так как в этой стране беглецов всегда хорошо принимают, и впоследствии они могут даже посетить свое племя, то Рамотоби не угрожала никакая опасность, если бы даже то, что он делал, было направлено непосредственно против интересов его вождя и его племени.
Местность вокруг Серотли – совершенно ровная, и почва состоит из мелкого белого песка. На безоблачном небе там исключительно ярко и ослепительно сияет солнце. Каждая отдельная группа деревьев и кустарника, отделенная от других открытой поляной, так похожа на всякую другую, что если вы отойдете в сторону от колодцев в любом направлении, хотя бы только на четверть мили, вам будет очень трудно вернуться к ним. Однажды Освелл и Меррей ушли охотиться на антилоп в сопровождении проводника-бакалахари. Совершенно однообразный характер местности заставил потерять дорогу даже этого сына пустыни. В результате между ними и проводником последовал совершенно озадачивающий разговор. Одна из наиболее употребительных у туземцев фраз – «киа итумела» – «спасибо тебе», или «я очень доволен»; джентльмены были хорошо знакомы с ней, а также со словом «меце» – «вода». Но есть выражение, очень похожее на него по звучанию – «киа тимела» – «я плутаю»; прошедшее время от него – «ки тимеце» – «я заблудился». Все трое бродили как потерянные, пока не зашло солнце; и вот, благодаря смешению глагола «заплутаться» с глаголом «быть благодарным» и словом «вода», между ними в течение всей этой ужасно холодной ночи несколько раз повторялась с перерывами приблизительно такая беседа: «Где наши повозки?»
Подлинный ответ: «Не знаю. Я заблудился. Я никогда не плутал прежде. Я совсем сбился с дороги».
Воспринятый ответ: «Не знаю. Я хочу воды, я вполне доволен. Я вам благодарен».
«Доведи нас до повозок, и у тебя будет вдоволь воды».
Подлинный ответ (проводник говорит с рассеянным видом, оглядываясь кругом): «Каким образом я заблудился? Может быть, колодец там, может быть, нет. Я не знаю. Я заблудился».
Воспринятый ответ: опять что-то насчет благодарности; он говорит, что очень доволен и опять упоминает о воде.
Недоуменный и блуждающий взгляд проводника-бакала-хари, напрягающего свою память, принимается за признак слабоумия, а повторное выражение им благодарности понимается как стремление смягчить их гнев.
«Ну и хорошую же шутку сыграл с нами Ливингстон, дав нам этого идиота. Не будем больше ему доверять. Что хочет сказать этот парень, толкуя все время только о благодарности да о воде? Эй, ты, идиот! Веди нас к повозкам, там получишь и мясо, и воду… Не отколотить ли его, чтобы вернуть ему сообразительность?» – «Нет, не стоит, тогда он совсем убежит, и нам будет еще хуже, чем теперь».
Охотники вернулись к повозкам на следующий день благодаря собственной сообразительности, которая от пребывания в пустыне делается изумительно быстрой, и мы весело смеялись, когда они рассказали о своих полуночных беседах. Подобные ошибки случаются часто. Кто-нибудь может попросить переводчика сказать, что он является членом семьи вождя белых людей. «Да ты говоришь, как вождь» – следует ответ, означающий, что вождь может сказать любую нелепость, на которую никто не осмелится возразить. Вероятно, они от того же самого переводчика узнали, что родственник вождя белых людей очень беден, едва ли имеет что-нибудь в своей повозке. Я иногда испытывал беспокойство по поводу невысокого мнения, которого туземцы были о моих друзьях-охотниках; так как я считал, что охота чрезвычайно благоприятствует выработке мужественного и благородного характера и что борьба с дикими животными весьма способствует воспитанию хладнокровия и присутствия духа в критических обстоятельствах, то я, естественно, заботился о том, чтобы у туземцев составилось о моих соотечественниках высокое мнение. «Неужели у этих охотников, которые приехали издалека и которые выполняют такой тяжелый труд, совсем нет дома мяса?» – «Напротив, это очень богатые люди, они всю свою жизнь могут ежедневно убивать быков». – «И все-таки они приехали сюда из-за этого сухого мяса, которое никогда не сравнится с говядиной!» – «Это так, но они делают это для игры» (понятие спорта неизвестно в их языке). Это объяснение вызывает смех и заключение: «Ах, тебе лучше знать», или просто – «Твои друзья – дураки».
Когда в колодцы, выкопанные нами, набежало наконец столько воды, что мы могли напоить весь наш скот, то во второй половине дня мы выехали из Серотли. Но так как солнце даже зимой всегда сильно жжет днем, – а в это время была зима, – то повозки наши весьма медленно тащились по глубокому вязкому песку, и до захода солнца мы продвинулись всего на 6 миль. Мы могли ехать только или вечером или утром, потому что даже один день езды под раскаленным солнцем по вязкому песку свалил бы с ног наших быков. На следующий день мы проехали мимо Пепачью (известковый туф); так называлась впадина, окаймленная туфом, в которой иногда бывает вода, но которая теперь высохла. Наш циклометр[5] показал, что мы отъехали от Серотли только на 25 миль.
Рамотоби был недоволен медленностью нашего передвижения и сказал нам, что, так как следующий запас воды находится впереди в трех днях пути, то, если мы будем ехать так медленно, мы никогда не доедем туда. Крайние усилия нашей прислуги, щелканье бичей, пронзительные крики и удары плетью выудили у несчастных животных только 19 миль. Так мы продвинулись от Серотли на 45 миль, и наши быки были изнурены ездой по мягкому грунту гораздо больше, чем если бы они проехали вдвое большее расстояние по твердой дороге и при наличии воды; а нам предстояло, насколько мы могли судить, еще 30 миль такого же изнурительного пути. В это время года трава так высыхает, что растирается руками в порошок; поэтому несчастные животные едва жевали ее, не проявляя никакого желания прикоснуться к такому корму, и жалобно мычали, чуя воду, которая была у нас в повозках. Но мы все решили достигнуть своей цели; поэтому попытались спасти лошадей, послав их с проводником вперед, чтобы прибегнуть к последнему средству, если бы у быков не хватило сил. Меррей поехал вперед с ними, а мы с Освеллом остались, чтобы ехать по их следам, пока быки были в состоянии тащить повозки, намереваясь затем послать вперед также и быков.
Лошади быстро уехали от нас; но на третий день утром, когда мы думали, что они, наверное, уже недалеко от воды, мы вдруг увидели их опять у самых наших повозок. Проводник, наехав на свежие следы нескольких бушменов, которые шли в направлении, противоположном тому, в каком мы должны были ехать, повернул следом за ними. Дело в том, что в ловушку, устроенную одним бушменом, попала антилопа. А Меррей весьма доверчиво последовал за Рамотоби по следу бушменов, хотя этот след уводил их от воды, которую все мы разыскивали. Он присутствовал при убиении антилопы, снятии шкуры, разделе мяса и затем, после целодневного блуждания, очутился у самых наших повозок!
В это утро мы шли вместе с Рамотоби, и он сказал мне: «Когда мы дойдем до ложбины, то нападем на большую дорогу Секоми, за которой находится река Мококо». После завтрака некоторые из людей, которые ушли вперед по узкой тропинке, ввиду того что на ней были обнаружены следы животных, особенно любящих воду, вернулись обратно с радостным известием о «меце», т. е. о воде, показывая в подтверждение достоверности этого известия грязь на своих коленях. Трогательно было видеть, как быки бросились в болото, полное превосходной дождевой воды. Глубже и глубже входили они в воду, пока не погрузились по самое горло, и тогда остановились, медленными глотками вбирая в рот освежающую влагу. Пили они так много, что их спавшиеся перед этим бока раздались, готовые лопнуть. Когда они вышли на берег, то по телу у них пробегала внезапная судорога, и вода часто извергалась у них обратно через рот; так как они по целым дням ничего не ели, то скоро они принялись щипать траву, а травы там всегда чрезвычайно много. Это болото называлось Мазулуани.
Дав скоту отдохнуть на этом месте, мы отправились по сухому руслу р. Мококо вниз. Название реки относится к водоносному пласту, о котором говорилось выше; в этом древнем русле он содержит достаточно воды, чтобы поддерживать в некоторых местах невысыхающие колодцы. Теперь Рамо-тоби заверил нас, что мы не будем больше страдать от жажды. В русле Мококо нам два раза попадалась дождевая вода, прежде чем мы достигли Мокаконияни, где вода, находящаяся в других местах под землей, выходит на поверхность туфа.
Прилегающая к Мококо местность вся покрыта низкорослым колючим кустарником, травой и кое-где группами терновника, называемого «подожди немножко» (Acacia detinens). Около другого источника, Лотлакани, тремя милями ниже, мы первый раз встретили пальмиры, которые видели в Южной Африке; я насчитал их двадцать шесть.
Древняя Мококо ниже, наверное, соединялась с другими реками, потому что она становится шире и превращается в большое озеро. То озеро, которое мы разыскивали, является лишь очень маленькой частью древнего озера. Мы заметили, что, где бы муравьед ни делал себе нору, он вместе с землей выбрасывает раковины, одинаковые с раковинами, находящимися в озере и теперь.
Когда мы оставили Мококо, то Рамотоби, кажется, в первый раз потерял дорогу и не знал, какое направление следует взять. Только один раз, будучи еще мальчиком, он ходил на запад от Мококо. Когда Освелл ехал верхом впереди повозок, то он случайно заметил бушменку, которая убегала, пригнувшись к земле, чтобы ее не увидели. Думая, что это – лев, он поскакал к ней галопом. Она решила, что ее хотят взять в плен, и стала отдавать нам все свое небольшое имущество, состоящее из веревочных капканов. Но когда я объяснил ей, что нам нужна только вода и что если она приведет нас к воде, то мы заплатим ей, она согласилась проводить нас к одному источнику. Было уже к вечеру, но она быстро шла впереди лошадей и через 8 миль указала нам воду – Нчокоцы. Доведя нас до воды, она хотела уйти домой, но так как было уже темно, то мы предложили ей остаться. Она все еще считала себя нашей пленницей. Думая, что она может убежать ночью и не желая, чтобы она унесла с собой представление о нас как о дурных людях, мы дали ей кусок мяса и нитку хороших больших бус. Увидев бусы, она рассмеялась, и все ее сомнения рассеялись.
Соляные блюдца
У Нчокоцы нам первый раз попалось множество соляных блюдец, покрытых эффлоресценцией извести, вероятно, нитрата. Одно соляное блюдце, окружность которого равна 20 милям, совершенно скрыто от взоров, если подходить к нему с юго-востока, потому что кругом него находится полоса деревьев, называемых «мопане» (Bauhinia). Когда перед нашими взорами внезапно предстала поверхность блюдца, заходящее солнце набросило красивую голубую дымку на ее белую корку, отчего в целом она выглядела так, как будто бы это было озеро. При виде этого зрелища Освелл бросил свою шляпу вверх и крикнул «ура», что заставило бедную бушменку и баквейнов счесть его за сумасшедшего. Я был несколько позади него и обманулся так же, как он; но так как мы с ним прежде условились, что взглянем на озеро вместе, в одно и то же мгновение, то я был раздосадован тем, что он увидел его первым. Мы никак не думали, что долгожданное озеро находилось дальше чем в 300 милях от нас. Одной из причин нашей ошибки было то, что, говоря о р. Зоуге, ее часто называли так же, как и озеро, именно Нока еа Батлетли (река Батлетли). Мираж, представший перед нашими взорами на этих солончаках, был чудесным. Нигде, по моему мнению, он не может достигать такой степени очарования, как здесь, над солончаковой корой. Не нужно было ни капли воображения, чтобы создать самую точную картину огромных масс воды: волны колыхались одна за другой, и деревья так живо отражались на поверхности, что даже скот, который не был на привязи и жажда которого не была вполне удовлетворена солоноватой водой Нчокоцы, все – лошади, собаки, а с ними и готтентоты – устремились к обманчивой воде. Стадо зебр казалось в мираже таким похожим на слонов, что Освелл принялся седлать свою лошадь, чтобы охотиться на них; но внезапный прорыв в дымке сразу уничтожил эту иллюзию. Глядя на запад и северо-запад от Нчокоцы, мы видели поднимающиеся вверх столбы черного дыма, как от паровозов, и мы были уверены, что он поднимается от горящих камышей на Нока еа Батлетли.
Старый готтентот
4 июля мы поехали на лошадях в ту сторону, где предполагали найти озеро, и нам все казалось, что мы видим его, но когда, наконец, мы подъехали к воде, то оказалось, что это р. Зоуга, текущая на северо-запад. На противоположном ее берегу находилась деревня племени бакуруце; люди этого племени живут среди племени батлетли, для языка которого является характерным особый щелкающий звук; батлетли владеют громадными стадами крупного рогатого скота. Они, кажется, родственны семейству готтентотов.
Лошадь Освелла, при его попытке переехать через реку, увязла в тинистом берегу. Двум баквейнам и мне удалось помочь ему выбраться, подойдя к нему вброд. Люди отнеслись к нам радушно и сообщили, что эта река выходит из оз. Нга-ми. Эти сведения обрадовали нас, потому что теперь мы почувствовали себя на верном пути к нашей цели. По их словам, для нашего пути понадобится четыре недели. Мы были уже на берегу Зоуги и, следуя по ней, сможем достичь озера.
Готтентотский крааль
На следующий день, когда мы были в особенно хорошем расположении духа, к нашему костру подошли и подсели двое людей из племени бамангвато, которые были посланы Секоми с приказом прогонять с нашего пути всех бушменов и бакалахари, чтобы они не могли ни помогать нам, ни указывать дорогу. Мы все время видели на своем пути их свежие следы. Они следили за нашим медленным продвижением вперед и очень хотели узнать, как мы находили дорогу к воде, не прибегая к помощи бушменов. «Теперь вы дошли до реки», – сказали они. От сознания выигранной игры мы пришли в веселое настроение и не испытывали ни к кому недоброжелательных чувств. Казалось, что и у них не было никаких враждебных чувств к нам, но после дружелюбного по внешности разговора с нами они, однако, принялись выполнять до конца инструкции своего вождя. Поднимаясь впереди нас вверх по р. Зоуге, они распространяли всюду слухи, будто бы мы намеревались ограбить все племена, живущие по реке и в окрестностях озера. Но когда они прошли половину пути, главный из них заболел лихорадкой и умер. Его смерть имела хорошие последствия, потому что население деревень ставило ее в связь с клеветой, возводимой ими на нас. За слухами, распространяемыми вождем Секоми, они разгадали его желание, чтобы наше предприятие не удалось нам, и хотя первый раз они явились к нам с оружием в руках, но доброе и приветливое обращение с ними вызвало полнейшее доверие к нам с их стороны.
Старые готтентоты
Проехав вперед 96 миль [около 180 км], мы поднялись на берег этой красивой реки и узнали, что находимся довольно еще далеко от оз. Нгами. Тогда мы решили оставить в Нгабисане всех быков и все повозки, за исключением самой маленькой, принадлежащей Освеллу, в надежде на то, что быки ко времени нашего возвращения наберутся сил, а сами двинулись дальше. Бечуанский вождь этой области разослал всему населению приказ – оказывать нам содействие, и мы были радушно приняты людьми племени бакоба, родственными по языку северным племенам. Сами они называют себя байейе, т. е. люди, но бечуаны называют их бакоба, – это название заключает в себе, в известной степени, понятие рабства. Бакоба никогда не воюют. У них есть предание, что их предки при первых же испытаниях войны, которым они подверглись, заболели медвежьей болезнью, а когда она прекратилась, они отказались воевать навсегда. Они всегда покорялись власти любой шайки, которая овладевала местностью, прилегающей к рекам, где они особенно любят селиться.
Готтентотский начальник Ян-Африканер и его жена
Они делают себе весьма примитивные челноки, выдолбленные из цельного ствола дерева с помощью железного скобеля; если дерево бывает кривое, то и челнок делается кривым. Мне нравился открытый нрав этих людей, и я предпочитал сидению в повозке место в одном из их челноков. Я обнаружил, что они смотрят на свои примитивные челноки, как араб на верблюда. Во время своих поездок по реке предпочитают спать в челноках, а не на берегу. «На земле у вас, – говорят они, – есть львы, змеи, гиены и другие враги, но в челноке за тростником ничто не причинит вам вреда». Свойственная им робость является причиной частых посещений их деревень голодными чужеземцами. Когда мы плыли по реке, у нас в челноке стоял на огне горшок с варевом, а приближаясь к деревням, мы съедали его. Я считал, что, насытившись вдоволь, мы можем теперь с совершенным благодушием смотреть на всяких незваных гостей и в доказательство того, что нами съедено все до последнего кусочка, показать им горшок.
Поднимаясь таким образом по реке, живописно окаймленной по берегам лесом, мы доехали до большого, впадающего в нее притока. Это была р. Тамунк'ле. Я спросил, откуда она течет. «Она течет из страны, где много рек, так много, что никто их не сосчитает, и в той стране много больших деревьев!» Это было первым подтверждением того, что я слышал прежде от баквейнов, а именно что эта далекая страна не была «большим песчаным плато», как думали некоторые. С того времени все сильнее и сильнее овладевала мною надежда на открытие водного пути в совершенно еще не исследованную и густо населенную область, и когда мы достигли озера, то эта мысль заняла такое огромное место в моих планах, что само открытие озера казалось делом маловажным. Когда в моей груди впервые пробудились чувства, вызванные перспективой открытия новой области, я писал, что эта перспектива «может возбудить во мне такой энтузиазм, без которого никогда не совершалось в мире ничего прекрасного и великого».
Озеро Нгами
Спустя 12 дней после того, как мы оставили в Нгабисане свои повозки, мы подошли к северо-восточной оконечности оз. Нгами и 1 августа 1849 г. спустились к широкой его части. В первый раз прекрасное зрелище глади этого озера открылось взорам европейцев. Направление озера, как представлялось по компасу, было с северо-северо-востока на юго-юго-запад. Говорят, что южная его часть выпукло изгибается к западу и что у своей северо-западной оконечности оно принимает в себя с севера р. Таукхе. Когда мы смотрели на юго-юго-запад, то не могли обнаружить горизонта: мы не могли составить никакого представления о величине озера, иначе как только по сообщениям жителей его окрестностей. Поскольку, по их словам, его можно обойти кругом в три дня, то, считая по 25 миль [46 км] пути в день, длина его береговой линии равна 75 милям [около 140 км]. По другим догадкам, представлявшимся мне позже, величина его окружности колеблется в пределах между 70 и 100 милями [130–185 км]. Оно неглубокое, потому что я много раз видел, как один туземец плыл от его северо-восточной оконечности на своем плоскодонном челноке на протяжении 7 или 8 миль [около 13–15 км], отталкиваясь шестом; из-за мелководья оно никогда не будет иметь большого значения в качестве торгового пути. В период, предшествующий ежегодному приливу воды с севера, озеро так мельчает, что скот лишь с большим трудом может подойти к воде по его заросшим тростником тинистым берегам. Берега у него всюду низкие; на западе есть один участок берега, лишенный деревьев; это показывает, что вода сошла с него очень давно.[6] Это – одно из многих доказательств усыхания страны, встречающихся в ней повсюду. На том участке лежит много погибших деревьев; некоторые из них завязли в тине под водой. Байейе, которые живут на озере, рассказывали нам, что когда начинается ежегодное наводнение, то вода несет не только огромные деревья, но даже антилоп, газелей и цессебе; деревья постепенно гонит ветром на противоположную сторону, где они вязнут в тине.
Когда воды в озере много, она бывает совершенно свежая, но с падением ее уровня она становится солоноватой, а вода, которая идет вниз по р. Тамунк'ле, оказалась такой прозрачной, холодной и мягкой, что чем выше мы по ней поднимались, тем более нам приходила в голову мысль о тающем снеге. Мы обнаружили, что эта местность по сравнению с той, из которой мы приехали, является, несомненно, впадиной, самое низкое место которой занимает оз. Кума-дау; точка кипения воды, показанная гипсотермометром, находилась только между 207,5 и 206° [78,2 и 77,6 °C], допуская высоту не более 200 футов [около 70 м] над уровнем моря. Значит, придя сюда с Колобенга, мы спустились более чем на 200 футов [70 м]. Это – южная и самая низменная часть большой речной системы, большие русла которой ежегодно наполняются водой тропических дождей. Небольшая часть этой воды, которая производит наводнение в областях, находящихся далеко на севере, заходит на юг до 20–21 ° ю. ш. – широты северной оконечности озера, и, вместо того чтобы затопить местность, вливается в озеро, как в бассейн. Вода сходит по р. Ембхарраг, разделяющейся на две реки – Тзо и Таукхе. Река Тзо, в свою очередь, разделяется на Тамунк'ле и Мабабе. Тамунк'ле вливается в Зоугу, а Таукхе – в озеро. Наводнение начинается в марте или апреле, и стекающие вниз воды находят себе путь в руслах всех этих рек, высохших к этому времени на всем своем протяжении, за исключением лишь нескольких болотистых мест, чередующихся с длинными промежутками сухого дна. Само озеро очень низкое. Зоуга является только продолжением р. Тамунк'ле, и один рукав озера доходит до того места, где кончается одна и начинается другая. Тамунк'ле – узкая и мелкая река, тогда как Зоуга – широкая и глубокая. Никогда не наблюдалось, чтобы узкий рукав озера, который выглядит на карте продолжением Зоуги, принимал другое направление. Вода в нем – стоячая, как и в озере.
Таукхе и Тамунк'ле, будучи, по существу, одной и той же рекой и получая воду из одного источника (русло Ембхарраг или Варра), никогда не могут обогнать друг друга. Если бы это было возможно или если бы Таукхе могла наполнить озеро, чего никогда не случалось в Новейшее время, тогда этот маленький рукав оказался бы удобным спуском, препятствующим наводнению. Если озеро когда-нибудь окажется ниже дна Зоуги, то немного воды из Тамунк'ле может идти в него, вместо того чтобы стекать в Зоугу: тогда у нас была бы река, текущая по двум направлениям, – но здесь это никогда не наблюдалось, и сомнительно, чтобы это вообще могло произойти в данной местности. Когда Зоуга оставляет Тамунк'-ле, она – широка и глубока, но по мере того, как вы спускаетесь по ней на протяжении 200 миль [370 км], постепенно становится уже; затем она впадает в Кумадау – маленькое озеро, шириною в 3–4 мили [5,5–7,5 км] и длиной в 12 миль [22 км]. Подъем воды, которая выше начинает течь в апреле, в озере не замечается до конца июня. В сентябре реки перестают течь. Когда воды бывает гораздо больше, чем обычно, немного ее течет дальше Кумадау по руслу, впервые увиденному нами 4 июля; если бы ее было еще больше, то она могла бы идти и дальше в высохшее каменистое русло Зоуги, которое все еще можно видеть далее на восток. Наполнение этой части речной системы водой, как будет полнее объяснено ниже, происходит в руслах, выработанных для гораздо более обильного течения. Она напоминает заброшенный восточный сад, где можно видеть плотины и оросительные каналы, но где можно полить водой лишь небольшую часть сада, потому что главная плотина и шлюзы приведены в негодность. Что касается Зоуги, то русло у нее превосходное, но в него никогда не стекает столько воды, чтобы оно заполнилось, и прежде чем река находит себе путь за пределами Кумадау, течение сверху прекращается, и то, что осталось на месте, подвергается испарению. Верхние части ее русла более широки и вместительны, чем нижние, направленные к Кумадау. Вода не столько всасывается, сколько теряется, разливаясь по пустому руслу, из которого она исчезает под действием ветра и солнца. Я уверен, что здесь не бывает так, чтобы какая-нибудь река уходила в пески и терялась в них.
Главной целью моего прибытия на озеро было посещение Себитуане, великого вождя племени макололо; он жил, как мне сообщили, приблизительно на 200 миль дальше. Теперь мы должны были попасть к той ветви племени бамангвато, которая называется батауана. Вождем батауана был молодой человек по имени Лечулатебе. Себитуане покорил его отца, Мореми, и Лечулатебе получил воспитание, будучи пленником и находясь среди байейе. Его дядя, человек рассудительный, выкупил его из плена и, собрав вместе большое количество семейств, отказался от власти в пользу племянника. Как только Лечулатебе пришел к власти, он вообразил, что настоящий способ выказать свои способности заключается в том, чтобы поступать вопреки советам дяди. Когда мы пришли, дядя советовал ему оказать нам гостеприимство, – поэтому подающий надежды юноша презентовал нам только козла. По принятому обычаю следовало бы быка. Тогда я предложил своим спутникам развязать козла, пусть идет, в качестве живого намека, к своему хозяину. Однако они не захотели оскорбить его. Будучи знаком с туземцами и их обычаями лучше моих спутников, я знал, что этот ничтожный подарок являлся оскорблением для нас. Мы хотели купить себе несколько коз или быков. Лечулатебе предложил нам вместо них слоновые клыки. «Нет, мы не можем их есть, нам нужно чем-нибудь наполнить желудок». – «И я не могу их есть, но я слышал, что белые люди очень любят эти кости, поэтому я предлагаю их, а коз я хочу положить в собственный желудок». Один сопровождавший нас торговец покупал тогда слоновую кость; он брал десять крупных клыков за мушкет, стоивший 30 шиллингов. Клыки называли «костями». У меня на глазах было восемь случаев, когда клыкам сдохшего слона предоставляли гнить вместе со всеми другими костями. Батауана никогда до этого не бывали на рынке, но менее чем через два года после открытия нами озера среди них нельзя было найти ни одного человека, который не понимал бы огромной ценности этого товара.
На другой день после нашего прибытия на озеро я обратился к Лечулатебе с просьбой дать нам проводников к Себитуане. Так как Лечулатебе очень боялся этого вождя, то он отказал в этом, боясь, как бы другие белые люди не прошли туда и не дали Себитуане пушек. Лечулатебе хотел, чтобы торговцы шли только к нему; тогда обладание огнестрельным оружием доставило бы ему такое преимущество, что Себитуане боялся бы его. Напрасно было объяснять ему, что я хочу установить мир между ними, что Себитуане был отцом для него и для Сечеле, что Себитуане так же хотел видеть меня, как и он, Лечулатебе. Он предлагал мне сколько угодно слоновой кости, лишь бы я не ездил к Себитуане. Но когда я отказался от нее, он нехотя согласился дать мне проводников. Однако на следующий день, когда мы с Освеллом готовились к отъезду с одними только лошадьми, мы получили снова отказ. Подобно Секоми, который ставил нам преграды на нашем пути к озеру, Лечулатебе послал к байейе своих людей с приказом отказать нам в переезде через реку. Я употребил много усилий для того, чтобы соорудить плот в одном узком месте, и много часов проработал в воде, но сухой лес был так подточен червями, что плот не мог вынести тяжести и одного человека. Тогда я не знал еще, что в Зоуге очень много крокодилов и что, работая в воде, я мог бы стать жертвой их зубов. Сезон был в разгаре; и так как Освелл с присущим ему великодушием вызвался съездить в Кэп и привезти оттуда лодку, то мы решили опять отправиться на юг.
Спускаясь вниз по Зоуге, мы имели теперь время разглядеть ее берега. Берега эти очень красивы. Они состоят из мягкого известкового туфа, образующего дно всего этого бассейна. На одной стороне, о которую ударяются волны, они крутые, а другая сторона имеет пологий склон, заросший травой. На пологих склонах реки байейе устраивают западни для животных, которые приходят к реке пить воду. Эти западни представляют собой ямы от 7 до 8 футов [от 2 до 2,7 м] глубиной с отверстием в 3 или 4 фута [около 1 метра] шириной. Яма постепенно суживается вглубь до 1 фута [30 см] ширины на самом дне. Отверстие ямы имеет вид удлиненного квадрата (единственная вещь квадратной формы, которую могут делать бечуаны, все остальное у них – круглое). Длина наружного отверстия ямы приблизительно равна глубине. Яма суживается книзу для того, чтобы животное, вклинившись в яму и барахтаясь в ней, крепко увязло там благодаря собственной тяжести. Такие ямы делаются обыкновенно попарно. Между парой ям остается стенка толщиною в 1 фут [около 30 см] у самого верха. Благодаря этому, когда животное чувствует, что передняя часть его корпуса падает в яму, и оно, стараясь не упасть всем корпусом, делает сильный прыжок, отталкиваясь от земли задними ногами, то, прыгнув вперед, оно неизбежно попадает во вторую яму всем корпусом. Ямы эти весьма тщательно маскируются; вся выкопанная земля уносится на некоторое расстояние, чтобы у животных не могло возникнуть подозрений. Отверстие ямы закрывается сверху камышом и травой, которые засыпаются мокрым песком, чтобы это место по виду ничем не отличалось от окружающего пространства. В эти ямы не раз попадал кое-кто из наших товарищей даже тогда, когда специально отыскивали их, чтобы в них не попадал наш скот. Если бык видит яму, то он осторожно обходит ее. Старые слоны, идущие впереди стада, сметают с ям маскирующий их покров по обе стороны пути к воде. Мы слышали о таких случаях, когда старейшие из этих умных животных вынимали из такой западни попавших туда молодых.
Великолепные деревья украшают эти берега. Близ слияния реки с озером растут два огромных баобаба (Adansonia digitata), или мована. На этом месте мы определили широту (20°21 ю. ш.). Определить долготу озера мы были не в состоянии, так как наши часы не годились. Можно предполагать, что этот пункт находится между 22 и 23° в. д. Самый большой из двух баобабов имел в обхвате 76 футов [около 23 м]. Кое-где среди деревьев, не встречавшихся на юге, показывается пальмира.[7] Дерево мокучонг, или мошома, дает плоды посредственного вкуса, но само оно может служить чудесным образцом красоты в любой части света. Ствол его идет часто на изготовление челноков. Моцоури, дерево, дающее розовую сливу с приятным кисловатым соком, имеет темную вечнозеленую листву, похожую на листву апельсинового дерева, а по своей форме оно напоминает кипарис. Была зимняя пора, и мы не видели больше никакой флоры. Растения и кустарники были сухие. Но, как и на других обширных пространствах Африки, здесь было много индиго. Мальчики, которые красят его соком сделанные из соломы украшения, называют его могетоло, или «изменитель». В этой стране есть два вида хлопка; люди, принадлежащие к племени машона, делают из него материю и окрашивают ее соком могетоло в синий цвет.
Новые разновидности африканских антилоп (покур и лече), открытые Д. Ливингстоном и его спутниками
На южном берегу мы обнаружили множество слонов. Они приходят пить ночью и, удовлетворив свою жажду (при этом они пускают воду вверх и обливаются ею, и слышно бывает, как они пронзительно визжат, наслаждаясь свежестью воды), уходят обратно в глушь гуськом, словно по ниточке, и никогда не расходятся в стороны раньше, чем пройдя 8– 10 миль, – так велик их страх перед этими ямами. Здешние слоны ниже ростом, чем на юге. На Лимпопо, например, они ростом в 12 футов [более 3,5 м], а здесь в 11 футов [3,5 м]; далее к северу мы видим их ростом только в 9 футов [немного более 2,5 м]. Вилорогая антилопа, или толо, оказалась здесь также меньше, чем те, которых мы привыкли видеть. Мы увидели здесь куабаоба, или пряморогого носорога (Rhinoceros oswelli), являющегося разновидностью белого носорога (Rhinoceros simus), и обнаружили, что направленный кзади его рог не нарушает его зрительной линии, вследствие чего этот вид проявляет больше осторожности, чем его родичи.
Мы открыли совершенно неизвестный прежде вид антилопы, называемой лече, или лечве. Это красивая «водяная» антилопа светлого коричневато-желтого цвета. Рога у нее такие же, как у Aigoceros ellipsiprimnus, водяного козла, или тумоги бечуанов, – они поднимаются от головы легким наклоном назад, затем изгибаются вперед. Грудь, живот и глазные орбиты у них почти белые, а передняя часть и лодыжки темно-коричневые. У самцов имеется небольшая грива такого же желтоватого цвета, как и вся остальная кожа, а на хвосте имеется пучок черных волос. Лече никогда не уходит от воды дальше, чем на милю. Излюбленным ее местом являются островки на болотах и реках; она совершенно неизвестна в центральном водном бассейне Африки. Обладая порядочной дозой любопытства, антилопа эта имеет очень благородный вид, когда, подняв голову, внимательно смотрит на приближающегося к ней незнакомца. Когда она решает удрать, то пригибает голову к шее и кладет на шею рога, затем начинает бежать, сначала рысцой вперевалку и кончая галопом и прыжками через кусты, подобно паллагу. Она непременно бежит к воде и пересекает ее последовательными прыжками, как будто при каждом прыжке она отталкивается ото дна. Сначала ее мясо нам нравилось, но потом надоело.
Каждый год с наступлением разлива вниз идут большие стада рыбы. Больше всего бывает кефали (Mugil africanus). Ее ловят сетями. Glanis siluris – крупная, широкоголовая рыба без чешуи, с колючками, называемая туземцами «мосала», достигает огромной величины и упитанности. Рыба эта так велика, что когда человек несет ее, взвалив себе на плечо, то ее хвост достает до земли. Она питается растениями и многими своими особенностями похожа на угря. Подобно большей части лофоидных рыб, она способна удерживать в какой-то части своей крупной головы большое количество воды, благодаря чему может оставлять реку и даже зарываться в тине высохших болот, не погибая от этого. Другая рыба, близко напоминающая эту и названная доктором Смитом Clarias capensis, широко распространена во всей Внутренней Африке и часто оставляет реки, чтобы питаться в болотах. Когда болота пересыхают, большое количество этой рыбы вылавливается людьми. Часто бывает видно, как плывет, подняв голову над водой, темно-коричневая водяная змея с желтыми пятнами на коже; она совершенно безвредна, и байейе употребляют ее в пищу.
Байейе называют до десяти видов рыб, которые водятся в их реке; в своих песнях, прославляющих Зоугу, они говорят: «Спешно отправленный посыльный всегда принужден проводить ночь в пути, благодаря обилию пищи, которую ты предлагаешь ему». Байейе живут больше рыбой, к которой бечуаны на юге относятся с отвращением; они помногу ловят ее посредством сетей, сплетенных из тонких, крепких волокон Hibiscus'a, который растет в изобилии во всех влажных местах. Лесы их удочек сделаны из «ифе», или, как его теперь называют, Sanseviere angolensis, растения с очень крепкими волокнами, в изобилии растущего всюду от Колобенга до Анголы; в качестве поплавков употребляются кусочки одного водяного растения, у которого в каждом сочленении имеются клапаны, задерживающие в клетках воздух. Сети плетут таким же способом, как и мы. Они также бьют рыбу специальными копьями с легкой рукояткой, которая хорошо плавает на поверхности воды. Очень ловко бьют они гарпуном гиппопотама; так как зазубренное лезвие гарпуна привязано к очень крепкой бечеве, сделанной из молодых листьев пальмы, то животное, соединенное с челноком этой бечевой, не может уйти от него иначе, как только разбив его вдребезги, что оно нередко и делает или прямо зубами, или ударом задней ноги.
По возвращении к бакуруце мы увидели, что лодки, в которых они ездят ловить рыбу, сделаны просто из связанных вместе больших пучков камыша. Такая лодочка могла бы быть готовым импровизированным понтоном для переправы через всякую реку.
Вернувшись на Колобенг, я оставался там до апреля 1850 г. и затем, в обществе мистрис Ливингстон, трех наших детей и вождя Сечеле, который купил себе собственную повозку, отправился, чтобы переехать Зоугу в нижнем конце, намереваясь следовать по северному ее берегу до Тамунк'ле, а затем подняться по этой реке, чтобы посетить на севере Себитуане. Секоми распорядился засыпать колодцы в Серотли, которые вырыли с таким трудом, поэтому мы избрали более восточное направление – через горы Бамангвато и мимо Летлоче. Секоми спросил, почему я миновал его в первую свою поездку Я ответил ему, что, зная о нежелательности для него моей поездки к озеру, я не хотел с ним ссориться. «Хорошо, – сказал он, – ты победил меня, и я доволен».
Мы расстались с Сечеле у брода, так как он очень хотел посетить Лечулатебе. С большим трудом ехали мы по северному лесистому берегу Зоуги. Для того чтобы можно было пробираться через лес, мы должны были срубать много деревьев. Нам пришлось понести большие потери в быках, попадавших в ямы-западни. Когда байейе узнали о нашем приближении, они с готовностью раскрыли эти ямы; но до этого мы не могли обвинять никого, зная, что это – установившийся обычай страны, как бы он ни расходился с нашими интересами.
Освелл посвятил остаток сезона охоте на слонов; туземцы повсюду объявили, что из всех охотников, когда-либо приезжавших сюда, он – наилучший. Охотился он без собак. Интересно, что слон – это благородное животное – в присутствии тявкающих дворняжек бывает так охвачен беспокойством, что в это время делается совершенно неспособным заметить человека. Слон делает неуклюжие попытки раздавить их, падая на колени, а иногда прислоняется лбом к небольшому дереву и, посмотрев сначала на одну, а потом на другую сторону дерева, толкает его вперед и вниз, как будто посредством этого он хочет задержать своих противников. Единственное, чего должен опасаться охотник, это как бы собаки не побежали к хозяину и тем самым не направили к нему слона. Всем было известно, что Освелл убивает ежедневно по четыре крупных слона. Мы имеем основание гордиться его успехами, потому что туземцы по нему составили высокое представление о мужестве англичан. Когда туземцы хотели польстить мне, они, бывало, говорили: «Если бы ты не был миссионером, то ты был бы таким же, как Освелл, ты тоже охотился бы без собак».
Приближаясь к месту слияния Зоуги с Тамунк'ле, мы получили сведения о том, что на берегах Тамунк'ле во множестве водится муха цеце. Таким образом, перед нами вырос барьер, которого никогда не ожидали встретить, и так как из-за этого наши повозки могли совсем остаться в пустыне и нам нечем было бы питать наших детей, то мы были вынуждены с сожалением переехать обратно через Зоугу и вернуться на Колобенг.
Вскоре к нам прибыли послы от вождя Себитуане, который слышал о наших попытках поехать к нему и прислал приглашение посетить его и его страну. Съездив по представившейся надобности в Куруман и собравшись снова в дорогу, мы еще раз тронулись в путь и добрались с помощью одного проводника до Нчокоцы, предоставленные дальше на некоторое время самим себе.
Мы быстро ехали по суровой, совершенно плоской стране. Тонкий слой почвы, лежащей на известковом туфе на протяжении нескольких сот миль, позволяет расти мелкой, низкой, но приятной для взоров траве, а также деревьям баобабу и мопане. В некоторых местах этого пространства мы обнаружили большие соляные блюдца, одно из которых, Нтветве, имеет пятнадцать миль [28 км] в ширину и сто в длину [185 км]. На его горизонте можно определять широту так же хорошо, как на море.
Хотя эти любопытные места кажутся совершенно ровными, все они имеют слабый уклон к северо-востоку, куда медленно стекает дождевая вода, покрывающая иногда все это пространство. Следует напомнить, что как раз это и есть направление Зоуги. Таким путем вся растворенная в воде соль переносится в этом направлении к одному блюдцу, называемому Чуанца; на поверхности этого блюдца мы видели наслоение соли и извести толщиной в полтора дюйма [около 4 см]. На всех других блюдцах имеется эффлоресценция извести, а некоторые покрыты толстым слоем раковин. Раковины эти тождественны с раковинами моллюсков, находящихся в оз. Нгами и р. Зоуге.
В этой стране в каждом соляном блюдце на одной стороне имеется источник. Я не помню ни одного исключения из этого правила. Вода этих источников солоноватая и содержит нитрат соды. Однажды нам встретилось два источника, и в одном из них вода была более соленая, чем в другом. Если бы вода насыщалась солью, проходя через ее залежи, то ее невозможно было бы пить; в нескольких случаях, когда соль, содержащаяся в блюдце, в котором появляются эти источники, удалялась человеком, новых ее отложений не происходило. Поэтому вероятно, что отложения соли являются остатками древних, слегка солоноватых озер, большая часть которых должна была высохнуть в процессе общего усыхания. Примером этого может служить оз. Нгами, вода которого с падением ее уровня становится солоноватой, и этот взгляд находит себе подтверждение в том факте, что в самых глубоких впадинах или низменных долинах, из которых нет выхода, найдено огромное количество соли; в 30 милях [55 км] к югу от Бамангвато находится ключ, температура которого выше 100° [37,7 °C], и он не дает отложений соли, несмотря на то, что в сильной степени насыщен ею.
Когда на ровной поверхности этой страны – с преобладанием в ней туфа – попадаются отложения соли, то большие пространства ее бывают лишены растительности благодаря азотнокислым солям, растворяющим туф, что приводит почву в состояние, не благоприятствующее произрастанию растений.
В этом туфе мы обнаружили много колодцев. Одно место, называемое Матломаган-яна, или «цепи», является настоящей цепью таких непересыхающих источников. Так как они бывают наполнены водой даже в те периоды, когда не выпадает дождя, и напоминают в этом отношении реки, о которых говорилось выше, то они, вероятно, получают воду, благодаря ее просачиванию из речной системы отдаленной страны. Около этих источников мы нашли много бушменских семейств; в противоположность бушменам, живущим на равнине Калахари, которые отличаются низким ростом и светло-желтым цветом кожи, это – высокие, рослые парни, с темным цветом кожи. Один жар сам по себе не делает кожу черной, но жар вместе с влагой создает, кажется, самый прочный темный цвет.
Браслет бушменов, украшенный раковинами
Один из этих бушменов, по имени Шобо, согласился быть нашим проводником в пустыне между этими источниками и страной Себитуане. Шобо не подал нам никакой надежды на то, что мы встретим воду раньше чем через месяц. Однако гораздо раньше, чем мы ожидали, в одном месте нам попалась цепь болот, содержащих дождевую воду. Невозможно передать, в какое ужасное положение попали мы, оставив это место. Единственной растительностью был какой-то кустарник, растущий в глубоких песках; ни одна птица, ни одно насекомое не оживляли этой унылой картины; из всего, что мне приходилось когда-либо видеть, это, безусловно, было самое непривлекательное зрелище. В довершение всего наш проводник Шобо потерял дорогу на следующий же день. Вечером мы задобрили его, и он ходил по всем направлениям компаса, но находил только следы слонов, которые приходили сюда во время дождливого сезона; потом он сел на землю и прерывающимся голосом сказал: «Никакой воды, одна земля; Шобо спит, он терпит неудачу; одна земля», затем он прехладнокровно свернулся клубком и заснул. Наши быки страшно устали и изнывали от жажды; на утро четвертого дня Шобо, заявив, что он ничего не знает, исчез совсем. Мы поехали в том направлении, в каком видели его в последний раз, и около 11 часов увидели птиц, а затем след носорога. Тогда мы распрягли быков, и они, очевидно, угадав инстинктом, куда ведет этот след, бросились прямо по нему, а он вел к р. Мабабе, которая выходит из Тамунк'ле и тогда находилась к западу от нас. Почти весь запас воды в наших повозках был уничтожен одним из слуг, и к вечеру ее очень немного осталось для наших детей. Это была очень тревожная ночь, а утром чем меньше оставалось воды, тем больше хотелось пить нашим маленьким плутишкам. Мысль о том, что они могут погибнуть на наших глазах, была ужасна. Если бы я слышал упреки в том, что причина катастрофы заключается единственно во мне, это было бы для меня почти облегчением, но ни единого укора не сорвалось с губ их матери, хотя полные слез глаза без слов говорили о ее душевном состоянии. Но к вечеру пятого дня, к невыразимому нашему облегчению, несколько людей вернулись с запасом воды. До этого времени мы никогда не знали настоящей цены этой драгоценной влаги.
Рисунки бушменов, мелко врезанные на твердом камне
Бросившись по следу, ведущему к р. Мабабе, наш скот, вероятно, проходил через небольшой участок леса, в котором водилась цеце, насекомое, вскоре ставшее для нас истинным наказанием. Шобо нашел себе путь к байейе. Когда мы приехали на реку, он вдруг появился откуда-то во главе нескольких человек; желая показать своим друзьям, как много значит его персона, он с самоуверенным видом подошел к нам, приказал всей своей кавалькаде остановиться, разложить костер и вынуть табак, а сам хладнокровно сел и закурил трубку. Это был такой неподражаемо естественный способ пустить пыль в глаза, что мы все остановились, чтобы полюбоваться происходящим, и хотя перед этим он бросил нас в самом критическом положении, нам всем понравился этот Шобо, прекрасный образчик удивительного народа – бушменов.
На следующий день мы приехали в одну деревню, населенную банаджоа, племенем, территория которого простирается далеко на восток. Они жили по берегам болота, в котором оканчивается Мабабе. У них погиб урожай зерна (Holeus sorgnum), и они теперь питались исключительно корнем одного растения, которое они называют «цитла»; оно принадлежит к семейству ароидных; его корень содержит много сладкого на вкус крахмала. Высушенный, смолотый в муку и доведенный до брожения, он представляет собой неплохое блюдо. Женщины банаджоа полностью выстригают себе голову и кажутся темнее бечуан. Хижины их построены на сваях, и внизу по ночам устраивается костер для того, чтобы дым отгонял москитов, которых на Мабабе и Тамунк'ле гораздо больше, чем в других местах страны. Ночью мы должны были проезжать через другой район, где водится цеце, и поэтому, чтобы предохранить свой скот от падежа, перевели его на северный берег.
Здесь уместно будет сделать несколько замечаний о мухе цеце (Qlossina morsitans).[8] Она немного больше обыкновенной мухи и такого же коричневого цвета, как обыкновенная пчела; поперек задней части ее тела имеются три или четыре желтые полоски; крылья значительно выдаются в стороны. Муха эта необыкновенно проворна; при обыкновенной температуре она ловко увиливает при попытке поймать ее рукой, но на утреннем холоде и вечером бывает менее проворна. Путешественник, у которого единственным видом транспорта является скот, услышав один раз характерное жужжание этой мухи, никогда не может забыть его потом. Всем хорошо известно, что укус этого ядовитого насекомого – верная смерть для быка, лошади и собаки. Хотя во время этого путешествия на наш скот и не нападало очень много насекомых, однако мы потеряли тридцать три крупных, сильных быка.
Самая замечательная особенность укуса цеце заключается в совершенной его безвредности для человека и диких животных и даже для телят этих животных, пока они сосут маток. Мы лично никогда не испытывали от них ни малейшего вреда, хотя жили два месяца на месте их распространения, которое, в данном случае, как и в ряде других, было резко ограниченным, потому что они кишмя кишат на южном берегу р. Чобе, в то время как на северном берегу, куда был водворен наш скот, всего в 50 ярдах [около 45 м] от южного берега, не было ни одного экземпляра мухи. Это тем более бросалось в глаза, что мы часто видели, как туземцы перевозили на северный берег мясо, сплошь облепленное этими насекомыми. По-видимому, яд вводится не жалом и не с яичками, откладываемыми под кожу.
Если предоставить мухе свободно сидеть на руке, то можно видеть, как она впускает в глубь кожи средний из трех стержней, составляющих ее хоботок; затем она немного извлекает его, и он делается темно-красным, а ее жало начинает быстро двигаться. Опавший до этого живот разбухает, и если ее не потревожить, то, когда живот наполнится, она спокойно улетает. Последствием укуса бывает легкое зудящее раздражение, но не большее, чем после укуса комара. У быка такой укус не вызывает сразу никаких плохих последствий. Он не пугается этой мухи так, как пугается овода. Но через несколько дней этот укус вызывает следующие симптомы: взгляд быка становится блуждающим, животное все время шевелит ноздрями, шерсть на нем вздымается, как будто ему делается холодно, под челюстями появляется опухоль, а иногда такая же опухоль бывает около пупка; хотя животное продолжает хорошо щипать траву, оно худеет, причем мышцы его становятся очень вялыми; такое состояние длится часто месяцами; затем наступает понос, до крайности обессиливающий животное, так что оно не может есть и погибает в состоянии крайнего истощения. Часто бывает, что, еще не потеряв своей упитанности, животное скоро погибает при явлениях вертячки, по-видимому, от действия яда на мозг. Быстрая перемена температуры, вызванная тропическими дождями, ускоряет течение болезни, но обычно исхудание прогрессирует месяцами, и, что бы мы ни делали, животное погибало в мучениях.
Муха цеце
Мул, осел и коза обладают такой же невосприимчивостью к яду цеце, как человек и дикие животные. Из-за этого бича многие из племен, живущих по р. Замбези, не могут держать никаких домашних животных, кроме козы. Наши дети часто бывали укушены, но не чувствовали никакого вреда. Мы видели вокруг себя множество зебр, буйволов, кабанов, антилоп, спокойно пасущихся в местах наибольшего распространения цеце и не тревожимых ее укусами так же, как и быки, когда они в первый раз получают фатальный яд в свою кровь. Между лошадью и зеброй, между буйволом и быком, овцой и антилопой разница не так велика, чтобы можно было удовлетворительно объяснить это явление. Разве человек не в такой же степени домашнее животное, как собака?
Бушмен
Макололо, которых мы нашли на р. Чобе, были рады нам, а так как их вождь Себитуане находился приблизительно на 20 миль ниже по течению реки, то мы с Освеллом отправились на челноках в его временную резиденцию. Как только он услышал, что белые люди ищут его, он приехал из города Нальеле в Сешеке и теперь проехал еще сто миль, чтобы приветствовать нас у себя. Он находился на одном из островов, окруженный своими князьками. Когда мы приехали, он занимался пением. Здешнее пение больше напоминало церковную музыку, чем звуки «ээээ», «аааа», обычные в песнях бечуанов на юге. Они продолжали петь несколько секунд после того, как мы подошли к ним. Мы рассказали Себитуане о трудностях, с которыми встретились в пути, сказали, как мы рады, что они наконец закончились теперь, когда мы доехали до него. Он выразил нам свою радость и добавил: «Ваш скот весь искусан цеце и, наверное, падет, но не беда; у меня есть быки, и я дам вам их столько, сколько вам нужно». По своему неведению мы тогда думали, что если мухи так мало кусали наш скот, то от этого не должно произойти для него вреда. Затем он преподнес нам в качестве угощения целого быка и кувшин меду и поручил нас заботам Магале, который возглавлял посольство от этого вождя к нам на Колобенг и который теперь хотел присвоить себе все, чем мы пользовались по праву гостей. Нам дали покрыться ночью выделанными бычачьими шкурами, не уступавшими по мягкости материи; так как, по обычаям туземцев, не полагалось ничего возвращать обратно вождю, то этими одеялами завладел Магале. Задолго до наступления дня пришел Себитуане и, сев у костра, который был разложен для нас около наших постелей, рассказал нам о своей жизни, о трудностях и невзгодах, которые пришлось испытать ему в молодости, когда он переходил через ту же самую пустыню, через которую много лет спустя прошли мы. Жизненный его путь весьма замечателен, и сам он является, несомненно, величайшим из людей этой страны. Высокий, стройный, крепкого сложения, с оливковым цветом кожи, немного лысый, он был спокоен и сосредоточен и при разговорах откровеннее всех других вождей, с которыми я встречался. Как воин он был величайшим из всех, о ком было слышно за пределами колонии. Вступить в общение с белыми людьми было мечтой всей его жизни. Себитуане не только подчинил своей власти все черные племена, живущие на необъятных пространствах страны, но заставил бояться себя даже грозного Мозиликаце. Он владел искусством привязать к себе и своих и чужих. Он был очень доволен доказательством нашего доверия, которое мы оказали ему, привезя с собой наших детей, и предлагал показать нам свою страну, чтобы мы сами могли выбрать место, где нам остановиться.
Однако, достигнув того, чего он так пламенно желал, – вступить в общение с белыми людьми, он заболел воспалением легких и вскоре умер. С его смертью власть перешла, как он хотел, к его дочери, Ма-Мочисане. Теперь нам предстояло увидеться с этой женщиной, которая жила в Нальеле, в 12 днях пути на север. Поэтому мы должны были оставаться на месте, ожидая от нее извещения, и, когда оно пришло, мы узнали, что нам предоставлено право совершенно свободно ехать в любое место, которое нам по душе. Итак, мы с Освеллом совершили путешествие, покрыв 130 миль [240 км] к северо-востоку до Сешеке, и в конце июня 1851 г. были вознаграждены, открыв в центре материка р. Замбези. Это было делом огромной важности, потому что о существовании этой реки в Центральной Африке прежде совсем не знали. Все португальские карты представляют ее поднимающейся на восток далеко от того места, где мы теперь находились.
Оружие бушменов
Мы увидели ее в конце сухого сезона, в то время, когда воды в реке бывает меньше всего, и все-таки это была глубокая река от 300 до 600 ярдов [приблизительно от 270 до 550 м] в ширину. Освелл сказал, что даже в Индии он никогда не видел такой красивой реки. В период ежегодного наводнения она поднимается на 20 футов [около 6 м] и заливает всю прилегающую к ней местность на 15–20 миль [27–37 км].
Страна, по которой мы ехали от Чобе, была совершенно плоской, кроме тех мест, где встречаются большие термитники или их остатки в виде возвышений в несколько футов высотой. Они обычно покрыты финиковыми и другими пальмами. Местами имеются целые леса, состоящие из мимоз и мопане. Страна между Чобе и Замбези иногда затопляется, и поблизости к Чобе и ее берегам встречаются большие болотистые участки.
Макололо живут между этими болотами, так как такие заросшие тростником глубокие реки представляют собой естественную защиту от врагов. До этого времени макололо будто бы никогда не слыхали о том, что людей продают и покупают. Они говорят, что относятся к этому неодобрительно, но мы убедились в том, что они занимаются работорговлей. Макололо очень любят оружие, и, когда при нас проезжие мамбари предложили им восемь старых ружей, макололо взяли их в обмен на большое число мальчиков; эти мальчики не были их собственными детьми, а пленниками, принадлежащими к разным покоренным ими племенам. Я не знал ни одного случая, чтобы в Африке отец продал свое дитя. Впоследствии макололо были подучены сделать набег на племена, живущие на востоке; мамбари условились с ними пустить самим в дело ружья для того, чтобы захватить пленных, а макололо должны были овладеть скотом. В этом году они продали по меньшей мере 200 рабов. Во время этого набега макололо встретились с арабами из Занзибара, которые подарили им три английских мушкета и получили взамен около 30 пленников.
Обсуждая это дело с моим спутником, мы пришли к мысли, что если снабжать невольничий рынок изделиями европейских фабрик путем законной торговли, то торговля рабами станет невозможной. Представлялось вполне осуществимым поставлять те товары, из-за которых люди расстаются теперь со своими слугами, в обмен на слоновую кость и другие произведения страны и, таким образом, пресекать работорговлю в самом начале. Это можно было бы осуществить, создав большую дорогу от побережья к центру страны.
Женщины бушменов с кароссом, амулетом и украшениями
Так как у меня не было надежды на то, что буры позволят мне заниматься спокойно просвещением туземцев, я решил спасти свою семью от риска, связанного с проживанием в этой нездоровой местности, где всюду свирепствовала лихорадка, отправить их в Англию и вернуться одному, с целью исследовать страну в поисках здоровой местности, которая могла бы стать центром цивилизации, и сделать внутренность страны доступной каким-нибудь путем или с восточного, или с западного берега. Это решение привело меня обратно в Кэп в апреле 1852 г., когда в первый раз за 11 лет я увидел культурную жизнь.
В 1852 г., отослав свою семью на родину в Англию, я отправился из Кейптауна в последнее свое путешествие. Это путешествие продолжалось от южной оконечности материка до столицы Анголы Сан Паоло де Лоанда, находящейся на западном побережье, а оттуда – наискось, через южную часть Центральной Африки до Келимана на восточном ее побережье. Ехал я, как всегда, в неуклюжем, тяжеловесном кэпском фургоне, запряженном девятью быками; меня сопровождали баквейны, двое мужчин и две молоденькие девушки; последние приехали в Кэп в качестве нянь с нашими детьми и теперь возвращались обратно на Колобенг. Путешествие по Африке в повозке описывалось слишком часто, и мне не остается сказать ничего, кроме того, что оно представляет собой длительный пикник, полезный для здоровья и приятный для людей не слишком требовательных, довольствующихся лишь свежим воздухом.
Наша дорога на север шла почти посредине того конусообразного массива суши, который образует Кэпский мыс. Если мы разделим мысленно этот конус на три зоны, или продольные полосы, то найдем, что климат, ландшафт и население каждой из них имеют свои отличительные признаки. Это особенно заметно за пределами колонии. Местами кажется, что одна полоса является продолжением другой и переходит в нее, но в целом деление это подтверждается их несходством.
Крещеные кафры-хламбе
В восточной зоне часто встречаются горы, покрытые всюду вечнозелеными деревьями, которым нисколько не вредят ни пожары, ни засуха (Strelitzia, Zamia horrida Portulacaria afra, Schotia speciosa, Euphorbias, Aloes arborescens). Склоны горных ущелий на побережье покрыты строевым лесом. Эта зона сравнительно хорошо орошается протекающими по ней реками и ручьями. Количество выпадающих за год дождей здесь значительно.
Жители, кафры, или зулусы, высокого роста, мускулисты и хорошо сложены; они отличаются энергией, смелостью и хитростью; в общем, они вполне оправдывают характеристику, данную им военным начальством белых: «великолепные дикари». Оставляя в стороне черную окраску их кожи и курчавые, как шерсть, волосы, они по красивому телосложению и форме черепа могли бы равняться с лучшими из европейцев.
Зулусский колдун
Следующую зону, занимающую центр континента, едва ли можно назвать холмистой, потому что имеющиеся здесь холмы очень невысоки. Эта зона состоит из больших, слегка холмистых равнин. Здесь нет высоких гор, есть немного источников и еще меньше рек. Дождей здесь выпадает не так много, и засухи бывают по несколько лет. Без искусственного орошения здесь невозможно выращивать ни один из европейских злаков.
Жители этой зоны, бечуаны, по происхождению, очевидно, одной ветви с вышеупомянутыми племенами и очень похожи на них, будучи земледельческим и пастушеским племенем, но сравнительно с кафрами они более робки и ниже последних по своему физическому развитию.
Улица в бечуанском городе Курумане
Западная зона еще ровнее центральной и становится неровной только около побережья. Она заключает в себе огромную равнину пустыни Калахари, отличительной особенностью которой является чрезвычайная скудость водой и, несмотря на это, довольно обильная растительность.
Вероятная причина недостаточности дождевых осадков на этой обширной равнине заключается в том, что на большей части пространства внутри страны преобладают восточные ветры с легким уклоном на юг. Влага, воспринятая атмосферой с Индийского океана, отлагается на гористом восточном склоне материка; когда движущиеся массы воздуха доходят до самого высокого места, то это бывает как раз на границе великой равнины, или, поскольку речь идет о Калахари, на границе больших нагретых равнин внутри страны; там, встречаясь с разреженным воздухом этой раскаленной сухой поверхности, восходящее тепло еще более способствует удержанию в воздухе остатков влаги и, в соответствии с увеличением «гигрометрической» его силы, средняя и западная части страны могут получать лишь очень редкие ливни.
Бечуанский тростниковый танец в лунном свете
Это же явление, имеющее здесь место в гигантском масштабе, наблюдается и на Тэйбл Маунтин («столовая гора») в Кэпе, где оно вызывает развертывание облачного слоя, или «скатерти». Юго-восточный ветер заставляет подниматься на высоту по меньшей мере 3000 футов [около 900 м] массу воздуха, равную диаметру горы; распространение воздушных масс наверху, вместе с сопутствующим ему холодом, сразу же создает образование на вершине горы облака; влага, находящаяся в воздушных массах, становится видимой; плавно поднимающиеся и сменяющиеся одни другими массы воздуха производят непрерывное образование облаков, причем верх этой массы паров, или «скатерть», является плоским и кажется недвижным, но на подветренной стороне клубы густого пара все время вздымаются и опускаются, и когда они достигают внизу того места, где большая плотность воздуха и более высокая его температура усиливают способность воздуха удерживать влагу, то там облака совершенно исчезают.
Вырезанные из дерева ложки и ковши кафров
И вот, если бы вместо впадины на подветренной стороне Тэйбл Маунтин у нас была приподнятая нагретая равнина, то облака, которые клубятся и исчезают над этой стороной, как это бывает в настоящее время при юго-восточном ветре, могли бы давать немного дождя при поднятии их с наветренной стороны и находясь вверху; но тогда жара усиливала бы то свойство воздуха, которое он теперь получает на более низком уровне при опускании на подветренную сторону, и вместо обширной страны с флорой, состоящей из Disa grandiflora, Gladiolus, тростников и лишаев, которые мы видим на Тэйбл Маунтин, у нас была бы только скудная растительность Калахари.
Почему на равнинах Калахари должно быть много растительности, можно объяснить, исходя из геологической структуры страны. Большая центральная равнина страны, которая, опускаясь внутрь, образует как бы чашу, окаймлена, как бахромой, поднятыми породами; ее дно составляют древнейшие силурийские породы. Эта впадина во многих местах растрескалась и заполнена изверженными траппами и брекчиями, и в их массах часто содержатся обнажившиеся участки более древних пород, как это видно по ископаемым, которые в них находятся. И вот, хотя огромные пространства равнины были так денудированы, что от первоначальных форм ее теперь остались лишь небольшие следы, все же весьма вероятно, что на этих огромных пространствах остается доминирующей форма впадины. И так как на тех склонах, на которые дождя выпадает больше всего, породы имеют наклон к центру, то они, вероятно, и проводят воду под равнины, мало орошаемые дождем. Существование источников со стоячей водой, которые, благодаря новому и более глубокому выходу, становятся неиссякаемыми ручьями, может подтвердить тот взгляд, согласно которому вода проходит на дно центральной котловины с ее окраин; и тот факт, что вызывающая у нас удивление северная речная система, которая, если верить туземцам, создает приток воды в источниках Матломаган-яна («звенья»), проявляет свое животворное действие и под равнинами Калахари, не выходит за пределы возможного.
Своеобразная структура поверхности страны может объяснить, почему между двадцатой и тридцатой параллелями в Южной Африке и теми же параллелями в Центральной Австралии существует такая разница в растительности. Недостаток растительности одинаково присущ некоторым местам как в центре Южной Африки, так и в Австралии; разница эта происходит, вероятно, вследствие влияния артезианских колодцев на огромные пространства Африки, которые не имеют населения только вследствие недостатка воды на самой их поверхности. По крайней мере, позволительно немного поразмышлять над причинами более обильной растительности в Африке, так как, от какой бы причины ни происходило это обилие, в нем для Южной Африки заключается надежда на ее будущее, которое для Центральной Австралии безнадежно.[9]
Дорога, по которой мы в это время следовали, шла или в середине или по краю вышеупомянутой западной зоны, пока мы не достигли широты оз. Нгами, где начинается совершенно иная местность. Она имеет безжизненный вид. Так как зиме предшествовала сильная засуха, то многие из фермеров потеряли две трети своего скота. Ландшафт здесь был непривлекательный; лишенные деревьев темно-бурые холмы и скудная растительность на равнинах заставили меня подумать, что эта местность больше заслуживает названия пустыни, чем Калахари. Говорят, что когда сюда впервые пришли европейцы, то она была сплошь покрыта зеленым ковром, но вместе с антилопами, которые паслись на нем, исчезла и сама трава, и ее место заняли культуры мезембри-антемума и крассула.
Интересно наблюдать, как в природе, в борьбе за существование, самые несходные организации всецело зависят одни от других. Распространение трав, которые прежде росли здесь, зависело от травоядных животных, разносивших всюду их семена. Когда, вследствие исчезновения антилоп, рассеивание семян прекратилось, то на эти сообщества растительности гибельно подействовали африканские засухи. Но, чтобы противостоять мертвящему действию засушливости, было уже наготове другое семейство растений. Это – мезем-бриантемумы. Пока почва продолжает оставаться нагретой и сухой, семенная коробка этих растений остается плотно закрытой и, таким образом, сохраняет невредимой способность семян к прорастанию в продолжение самого знойного периода; но как только выпадает дождь, семенная коробка раскрывается и высыпает свое содержимое как раз в момент наибольшей вероятности их прорастания. У других растений, наоборот, семенная коробка лопается, и семена высыпаются от действия на них жары и засухи.
Одно из растений этого семейства – Mesembryanthemum edule – съедобно; у другого имеется клубневый корень, который можно есть сырым; у всех растений этого рода толстые мясистые листья, поры которых обладают способностью поглощать и удерживать в листьях влагу из весьма сухой атмосферы и почвы; если в самый разгар засухи разломить лист, то в нем можно обнаружить большое количество сока. Растения, принадлежащие к этому семейству, находятся и дальше к северу, но там обилие трав мешает их распространению.
Деревянные сосуды и нож готтентотов. Резной сосуд бушменов
Однако они всегда готовы и там заполнить собою всякое пустое пространство, которое может оказаться на месте преобладающей теперь растительности. Если бы там исчезла трава, то это не уничтожило бы животных, потому что им был бы обеспечен запас питания.
Так как в стране, где бывают засухи, это новое растение удобнее для скотоводства, чем трава, то буры уничтожают траву, подражая тому способу, каким антилопы рассевали ее семена. На ферму привозится несколько возов семян ме-зембриантемума, немного прикрытых сверху жесткой травой, и ставится в том месте, куда загоняют на ночь овец. Так как овцы каждый вечер понемногу едят эти семена, то места, где они пасутся, усыпаются семенами таким простым способом и с такой регулярностью, которую можно превзойти только ценой затраты неимоверных усилий. В течение нескольких лет такое место становится овцеводческой фермой, потому что на таком корме овцы достигают высшей степени упитанности. Как уже было сказано, некоторые растения из этого семейства снабжены дополнительными приспособлениями, позволяющими им легко переносить засуху, именно клубнями удлиненной формы, настолько глубоко сидящими в земле, что они бывают вполне защищены от действия солнечного зноя; клубни эти служат резервуарами влаги и питательных соков в продолжение тех периодов бездождья, которые постоянно повторяются даже в самых благоприятных по климату местах Африки. Я коснулся этой особенности растений потому, что она часто наблюдается вообще в растительном мире пустыни.
Медленное продвижение по колонии делало для нас интересным почти все встречающееся нам по пути. Прежде всего обращают на себя внимание различные названия местностей; эти названия указывают на то, что здесь когда-то были буйволы, южноафриканские антилопы и слоны, которые теперь находятся за сотни миль отсюда. Небольшое количество Blesbucks (Antilope pygarga), гну, каменных козлов и страусов (Struthio camelus) продолжают, подобно бушменам, поддерживать здесь свое существование и теперь, когда все другие животные уже исчезли. Услышав звуки выстрелов, первым из них удаляется всегда слон, самое умное из всех животных, а гну и страус, наиболее осторожные и вместе с тем самые глупые, уходят всегда последними. Когда здесь появились первые эмигранты, то готтентоты владели огромными стадами прекрасного скота, но у них не было ни лошадей, ни ослов, ни верблюдов. Туземный скот, наверное, был приведен на юг с северо-северо-востока, потому что туземцы повсюду указывают именно там исходный пункт своих передвижений. Оттуда они привели с собой овец, коров, коз и собак.
Не доезжая до р. Оранжевой, мы увидели остатки миграции южноафриканской газели (Gazella euchore) или цепе. Газели идут из пустыни Калахари. Когда мы первый раз увидели этих газелей за пределами колонии, то, говорят, их было больше сорока тысяч. Я не могу определить количество потому, что газелей видишь повсюду на обширных пространствах этой страны; когда они едят, ходят или грациозно вскидывают свои рога, то невольно любуешься их трепетными движениями. Питаются газели главным образом травой. И так как они уходят с севера в то время, когда травы там бывает больше, чем в другое время года, то их передвижение вызвано не скудостью корма. Недостаток воды тоже не может быть причиной миграции, потому что антилопа – одно из самых выносливых в этом отношении животных. По своей натуре они очень любят широкие поляны, поросшие низкой травой, откуда они могут видеть приближающихся к ним врагов. Бакалахари знают это и пользуются в своих целях их инстинктом; они выжигают большие участки высокой травы и кустарника для того, чтобы создать открытые участки, по которым любят бродить эти антилопы.
Охота на антилоп
Инстинкт подобного рода обнаруживает не только южноафриканская антилопа. Когда обыкновенные наши быки попадают в местность, заросшую высокой травой, то у них усиливается пугливость. С увеличением возможности для их врагов притаиваться в травяном покрове, у них усиливается чувство опасности своего положения. Часто они в ужасе отскакивают от неясно вырисовывающегося силуэта другого быка. Южноафриканская антилопа, у которой этот инстинкт сильно развит и которая является стадным животным, становится очень беспокойной, когда трава в Калахари достигает высокого роста, поэтому естественно, что более редкая растительность бесплодного юга побуждает их стада повернуть в этом направлении. По мере продвижения вперед и увеличения их численности корм становится все более и более скудным. Чем дальше они идут, тем меньше находят корма, пока, наконец, в поисках средств к существованию они бывают вынуждены переплыть через реку Оранжевую и сделаться настоящим бичом для фермеров-овцеводов, потому что в этой местности для антилоп недостаточно излюбленного ими травяного корма. Если им попадется на пути поле пшеницы, то тучи саранчи не произведут такого полного опустошения, какое производят они. Является вопросом, возвращаются ли они когда-нибудь обратно, потому что никто никогда этого не видел. Многие из них погибают от недостатка корма, потому что страна, в которую они пришли, не в состоянии поддерживать их жизнь; остальные разбредаются по колонии, а в такой обширной стране места хватает на всех. Не лишено вероятия, что, несмотря на постоянное истребление их огнестрельным оружием, они еще долго будут здесь держаться.
Воины-зулусы
Переехав через р. Оранжевую, мы прибыли на независимую территорию, населенную племенами грикуа и бечуанами. Грикуа представляют собою помесь туземцев с европейцами. Те грикуа, о которых я говорю, голландского происхождения – через браки голландцев с готтентотками и бушменками. Первое поколение этой смешанной расы считает себя выше второго. Все они обладают в некоторой степени характерными чертами своих родителей.
Прежде грикуа и бечуаны одевались почти так же, как и кафры, если в данном случае можно вообще говорить об одежде. У женщин спереди висела на груди связка кожаных тесемок длиной приблизительно в 18 дюймов [около 45 см], а на плечи была накинута сзади выделанная кожа овцы или антилопы, оставляющая грудь и живот обнаженными. Мужчины носили кусок кожи величиной с тулью шляпы, который служил просто для приличия, и такой же плащ, как у женщин. Чтобы защитить свою кожу от действия солнечного зноя в дневное время и от холода во время ночи, они все тело намазывали смесью из жира с охрой, а голову – смешанной с жиром толченой синей сланцевой слюдой. Мелкие частички блестящей слюды, падающие на тело, на бусы, на медные кольца, считались лучшим украшением, удовлетворявшим вкус самого требовательного щеголя.
Прочное положение станции, называемой Куруманом, зависит всецело от прекрасного неиссякающего источника, имеющего это название. Источник выходит из-под траппа, и так как при выходе на поверхность он имеет температуру 72° по Фаренгейту [27,1 °C], то он выходит, вероятно, из древних силурийских сланцев, образующих первобытную равнину материка. За время моего пребывания здесь я никогда не мог заметить, чтобы сила, с которой бьет из-под земли вода этого источника, сколько-нибудь уменьшалась. В сорока милях за куруманскими полями указывают на другие места, где на памяти еще живущих теперь людей водились гиппопотамы и в болотах могли тонуть люди и скот. Убыль воды следует приписать главным образом общему усыханию страны, а частично и объему оросительных сооружений по обе стороны потока на этой миссионерской станции. Это последнее обстоятельство имело бы больше значения, если бы оно не совпадало с исчезновением множества источников на обширном пространстве страны.
Не входя в подробности этой черты здешнего климата, можно заметить, что район Курумана является примером усыхания южной местности, которая сравнительно была так же богата водой, как богаты ею в настоящее время места, лежащие к северу от оз. Нгами. Всюду встречаются русла старых рек и следы потоков, и везде можно видеть устья давно высохших источников; вода, которая целыми столетиями била из этих источников, придала овальную форму их узким выходным щелям.[10] По сторонам источников из этих древних вод в изобилии отложился туф. Многие из опустевших источников перестали давать воду потому, что край отверстия, поверх которого била вода, стал теперь слишком высоким, или оттого, что поднятие западной стороны этой области слишком повышает уровень поверхности над скоплениями воды, находящимися внизу; стоит только сделать скважину на более низком уровне, как вода потечет не переставая. Некоторые из древних источников около Курумана восстановлены бечуанами, которые иногда проявляют чувство самолюбия, работая по целым месяцам над глубоким бурением; однажды взявшись за дело, они считают уже долгом чести упорно добиваться своего, невзирая на слова одного миссионера, который сказал, что они никогда не могут заставить воду подняться на возвышенность.
Интересно отметить трудолюбие буров, живущих в этой области. Они проводят длинные и глубокие каналы, идущие с низкого места и поднимающиеся вверх к месту, лишенному малейшего намека на существование под ним воды, если не считать реденького камыша и особого вида жесткой травы красноватого цвета, растущей во впадине, которая в старину была, наверное, устьем источника, но теперь заполнена мягким туфом. В других случаях указанием на подземную воду является камыш, который растет не во впадине, а на длинном песчаном гребне в 1–2 фута [30–60 см] высотой. Глубокий поперечный разрез, сделанный через верхнюю часть такого гребня, вознаграждает затраченные на него усилия потоком бегущей из него воды. Причина, по которой поверхность почвы, скрывающая под собой воду, возвышается над общим уровнем местности, заключается в том, что по поверхности ветер всегда несет много пыли и мелкого песка, а изгороди, кустарники и деревья, естественно, задерживают их и заставляют отлагаться. Камыш в данном случае выполняет роль живой изгороди, а влага, оседающая в виде росы по ночам, прочно скрепляет песок между его корнями, и в результате вместо впадины образуется бугор. Говоря об этом, можно добавить, что в этой части страны нет других непересыхающих источников, кроме тех, которые выходят из подземного траппа, образующего наполнение древней долины. И поскольку основной фонд воды находится, по-видимому, над древними силурийскими сланцами, выстилающими дно котловины, то представляется в высшей степени вероятным, что в некоторых местах артезианские колодцы выполняли бы ту же роль, которую выполняют теперь эти глубинные прорезы.
Ландшафт этой части страны в продолжение большей части года имеет светло-желтую окраску, а в месяцы дождливого сезона – приятный для глаз зеленовато-желтый цвет. На западе виднеются возвышенности, а к востоку от них находятся сотни миль покрытых травой равнин. Большие участки на этих совершенно плоских равнинах покрыты известковым туфом, лежащим на совершенно горизонтальном слое траппа. Растительность здесь состоит из прекрасной травы; эта трава растет на туфе среди низкорослых кустов терновника, называемого «подожди немножко» (Acacia detinens), с его цепкими колючками, похожими на рыболовные крючки. Там, где эти породы не показываются наружу, поверхность состоит из желтого песка, на котором между ягодными кустами, называемыми моретлоа (Crewia flava) и мохатла (Tarchonanthus), всюду растет высокая жесткая трава. Древесина мохатлы, по виду совершенно зеленая, горит ярким огнем благодаря содержащемуся в ней ароматическому смолистому веществу. В менее открытых местах попадается отдельными группами мимоза (Acacia horrida и A. atom-phylla), а также много дикого шалфея (Salvia africana), различные стручковые (Ixia), а луковичные с большими цветками: Amaryllis toxicaria и A. brunsvigia multiflora (первая луковица – ядовитая) доставляют хороший материал в виде высохших мягких шелковистых чешуек для набивки матрацев.
Здесь мы всегда видели одно любопытное растение – нго-туане. Оно бывает сплошь усыпано красивыми желтыми цветами, обладающими таким сильным и приятным запахом, что весь воздух кажется наполненным их ароматом. Оно представляет собой замечательное исключение из общего правила, так как в сухих частях Африки почти все цветы не имеют запаха или же имеют неприятный запах. Кроме того, оно содержит в себе сильный яд: один француз, выпив глоток или два настоя из его цветов, внезапно лишился сил.
Когда Сечеле узнал, что мы не можем больше оставаться с ним на р. Колобенг, он отослал своих детей к мистеру Моф-фету в Куруман для обучения их всем наукам белых людей. Моффет очень охотно согласился на увеличение своей семьи, прибавив к ней пять человек.
Задержавшись в Курумане около двух недель вследствие поломки колеса у повозки, я не мог присутствовать при нападении, произведенном бурами на баквейнов. Известие об этом я получил в Масебеле, от жены Сечеле. Сама она с ребенком укрылась в расщелине скалы, с которой буры вели обстрел. Ребенок начал плакать, и она, опасаясь, как бы это не привлекло внимания буров, ружья которых при каждом залпе появлялись прямо над ее головой, сняла со своей руки браслеты, чтобы ими, как игрушками, успокоить дитя. Она привезла мистеру Моффету письмо, которое говорит само за себя; переведенное почти буквально, оно гласит следующее:
Друг моей сердечной любви и всецело доверяющего тебе моего сердца, я – Сечеле. Я погублен бурами, которые напали на меня, хотя я не виноват перед ними. Они требовали, чтобы я принадлежал к их царству, а я отказался; они требовали, чтобы я не пропускал англичан и грикуа (на север). Я отвечал, что они – мои друзья, и я не могу препятствовать никому из них. Они приехали в субботу, и я умолял их не начинать боя в воскресенье, и они согласились. Они начали в понедельник утром на рассвете, и стреляли во всю мочь, и сожгли огнем город, и рассеяли нас. Они убили шестьдесят моих людей и взяли в плен и женщин, и мужчин, и детей. И мать Балерилинг (прежней жены Сечеле) они тоже взяли в плен. Они взяли весь скот и имущество баквейнов; они разграбили дом Ливингстона, увезя все его имущество. Число их повозок было восемьдесят и пушка; и после того, как они утащили мою собственную повозку и повозку Макабе, тогда число их повозок (считая пушку – за одну) было восемьдесят восемь. Все имущество охотников (известные английские охотники, которые охотились и занимались исследованиями на севере) было сожжено в городе. А из буров было убито двадцать восемь. О, мой возлюбленный друг, теперь моя жена идет навестить детей, и Кобуе Гае проводит ее к тебе.
Описание это вполне согласуется с рассказом туземного учителя Мебальве и с сообщением, сделанным самими бурами в общественной прессе колонии. Баквейнов никогда не обвиняли в краже скота, о которой мы так часто слышали около страны кафров, и если бы за время моей жизни среди баквейнов когда-нибудь произошел хоть один случай кражи, то я, наверное, знал бы об этом. Единственным обвинением, выдвигаемым против них в газетах, было только то, что «Сечеле становится слишком дерзким». Предъявленного ему требования – подчиниться бурам и не пропускать на север английских торговцев – как будто и не существовало. Весть об этом разбойничьем набеге на баквейнов, усугубленная угрозами по моему адресу за то, что я как будто бы подучил их убить буров, вызвала по всей стране такую панику, что я не мог нанять себе ни одного человека для сопровождения меня на север. Я уже упоминал о способах ведения бурами войны; во всех предшествующих грабительских набегах их на туземцев убитые всегда бывали только на стороне последних; но когда именно то племя, среди которого жил англичанин, осмелилось, защищаясь, пролить также и их кровь, это было сочтено за несомненную улику против меня. На мою голову призывали месть, раздавались угрозы немедленно организовать погоню за мной в случае, если я осмелюсь поехать через их область, а так как к этому добавлялось еще, будто бы английское правительство предоставило их власти все туземные племена, то неудивительно, что я месяцами задерживался в Курумане из-за полной невозможности достать себе провожатых…
Наконец, мне удалось найти себе трех человек, осмелившихся ехать со мной на север. 20 ноября мы выехали из Курумана вместе с торговцами Джорджем Флеммингом и X. Е. Резерфордом. Чтобы избежать встречи с бурами, мы ехали по краю калахарской пустыни, а иногда и по самой пустыне. В 1852 г. выпало больше дождей, чем обычно, и это было завершением одиннадцати– или двенадцатилетнего цикла, в течение которого такое явление, как говорят, имело место три раза. Результатом этого был необычайно большой урожай арбузов. Мы имели удовольствие встретиться с Дж. Мэкейбом, возвращающимся с оз. Нгами. Он беспрепятственно дошел до озера от одного пункта, находящегося несколько южнее Колобенга, следуя прямо через пустыню. Этот энергичный путешественник полностью подтвердил сообщения об урожае арбузов; его скот более трех недель поддерживал соком арбузов свое существование, и когда им попалась наконец вода, то скот отнесся к ней совершенно равнодушно. Подойдя к оз. Нгами с юго-востока, этот путешественник переехал через р. Таукхе и обошел все озеро с севера, являясь единственным пока европейским путешественником, который действительно видел его все. Вычисленные им размеры озера больше, чем данные Освеллом и мною; по его расчетам, окружность озера равна приблизительно 90 или 100 милям [165–185 км].
Иногда во время сухого сезона, наступающего после зимы и предшествующего дождям, по пустыне дует с севера на юг горячий ветер. Когда он доходит сюда, то кажется, что идет из раскаленной печи. Он редко продолжается дольше трех дней. По оказываемому им действию он напоминает гарматан Северной Африки. Ветер настолько лишен влаги, что лучшие мои английские сундуки и вся утварь, сделанная из выдержанного дерева, перекоробились, так же как и все деревянные предметы, изготовленные не в Африке. Когда он дует, то воздух бывает так насыщен электричеством, что если держать против ветра пучок страусовых перьев, то этот пучок электризуется с такой же силой, как от электрической машины, и вызывает в протянутой руке сокращение мышц, сопровождаясь отчетливо слышным треском.
Когда дует этот горячий ветер, и даже в другое время, то благодаря сильной насыщенности атмосферы электричеством, при малейшем движении каросса, или плаща, который носят туземцы, на поверхности его вызывается целый поток маленьких искр. Я наблюдал это явление первый раз, когда однажды вместе со мной ехал в повозке один вождь. Увидев, что мех его плаща при каждой встряске повозки совершенно ясно светился, я провел рукой по нему и увидел, что он мгновенно испустил целый поток ярких искр, сопровождающихся отчетливым треском. «Неужели ты не видишь этого?» – спросил я вождя. «Нам показали это не белые люди, – ответил он. – Задолго до того, как белые люди пришли в нашу страну, это уже было у наших отцов известно в древности». К сожалению, я ни разу не осведомился о названии, которое они дают этому явлению, но я не сомневаюсь в том, что такое название в их языке имеется. Согласно Гумбольдту, Отто фон Герике первый наблюдал это явление в Европе, а оно, оказывается, столетиями было известно бечуанам. Но бечуаны смотрели на это явление глазами быка.
По отношению к физическим явлениям природы человеческий разум здесь по сей день остался таким же инертным, как это было когда-то в Англии. Здесь не получила развития ни одна наука. Туземцы очень мало рассуждают о вопросах, которые не связаны непосредственно с требованиями желудка.
Севернее Курумана мы видели над равнинами большие стаи каменных стрижей (Cypselus apus). В одной стае, когда она пролетала над нами к камышам, было около четырех тысяч птиц. Очень немногие из этих птиц выводятся и вырастают в этой стране. Я часто наблюдал их и установил, что спаривание у них, по-видимому, никогда не имеет здесь места; здесь никогда не наблюдается ни специфического преследования самки самцом, ни какой-нибудь характерной игры. Есть здесь также и другие птицы, которые всегда живут стаями и, как цыгане, передвигаются с места на место даже в период размножения, который в этой стране имеет место между холодным и жарким временем года; холод оказывает здесь почти такое же влияние, как животворящее весеннее тепло в Европе. Не те ли это перелетные птицы Европы, которые возвращаются сюда, чтобы вскармливать и растить здесь своих птенцов?
31 декабря 1852 г. мы доехали до г. Литубарубы, управляемого Сечеле и заимствовавшего свое название от той части хребта, на которой он расположен. Я никогда не видел баквейнов такими худыми и изможденными, как в этот раз. Буры угнали у них большую часть всех их коров и восемьдесят здоровых рабочих быков. Большой запас провизии, оставленный двумя офицерами, капитанами Годрингтоном и Уэббом, чтобы обеспечить себе обратную дорогу на юг, также был увезен бурами. По возвращении на это место, где они ожидали найти свое имущество, они нашли только трупы баквейнов. Весь хлеб, одежда и утварь баквейнов погибли в огне пожара, который буры зажгли в городе во время боя, пользуясь для этого услугами приведенных ими с собой туземцев из покоренных племен. Поэтому оставшиеся в живых обитатели города были совершенно истощены от голода.
Намереваясь поехать лично к английской королеве с жалобой на буров, Сечеле отдал приказ, чтобы, пока он ездит, никто не совершал мстительных действий, но несколько молодых людей осмелились напасть на группу буров, возвращавшихся с охоты; буры струсили и убежали, а молодые люди захватили их повозки и доставили их в Литубарубу. Это, по-видимому, привело верховное командование буров к догадкам, будто баквейны намерены начать против них партизанскую войну. Но эта «кафрская война» была на самом деле только в зародыше и не пошла дальше той стадии, на которой туземцы поняли, что самая выгодная и успешная система – это система игры в прятки.
Встревоженные буры из множества своих людей послали к баквейнам четырех уполномоченных просить о мире! Это было при мне, и я услышал условие, предъявленное вождем: «Дети Сечеле должны быть возвращены к нему». Никогда еще не видел я людей, которые столь нечаянно и всецело очутились в западне, как эти буры. Каждый проход и каждое ущелье в горах были заняты отрядами сильных вооруженных баквейнов; если бы уполномоченные не наобещали гораздо больше того, что они хотели выполнить, то этот день был бы для них последним. После набега дети Сечеле находились у коменданта Шольца, который хотел сделать их своими рабами. Я был в Литубарубе, когда маленький мальчик Хари, сын Сечеле, был возвращен своей матери. Его мать и другие женщины приняли его с потоком молчаливых слез.
Говорят, будто бы в некоторых местах к рабам относились мягко и добросердечно. Буры говорят о себе, что они – лучшие хозяева и что если бы готтентоты были рабами англичан, то англичане обращались бы с ними хуже буров; трудно представить себе, что могло бы быть хуже. Я записал имена нескольких десятков мальчиков и девочек, многих из которых я знал как своих школьников, но я не мог успокоить плачущих матерей надеждой на то, что их дети когда-нибудь вернутся из рабства.
Бечуаны вообще очень привязаны к детям. Маленький ребенок, ковыляющий на своих ножках около взрослых людей, когда они едят, обязательно получит горсть лакомства. Эта любовь к детям может объясняться патриархальным строем их жизни. Всякий маленький чужеземец, очутившийся на их территории, увеличивает собою собственность всего общества, и о нем сразу же докладывают вождю. Мальчики более желанны, чем девочки. Негры называют родителей по именам детей. Наш старший мальчик носил имя Роберта, поэтому после его рождения они назвали мистрис Ливингстон, Марию, – Ма-Роберт, т. е. мать Роберта.
Поля баквейнов с зернохранилищами
Буры знают по опыту, что никакой закон о преследовании беглых рабов не может иметь силы в этой дикой стране, где для взрослых пленников так легко бежать; поэтому у них установился обычай увозить только маленьких детей, которые могут забыть своих родителей и остаться навсегда рабами. В домах буров я не один раз видел похищенных ими грудных детей; прежде этот факт отрицался ими.
Среди баквейнов наблюдается чрезвычайно мало болезней. У них совсем нет чахотки и золотухи, а психозы и водянка головы очень редки. Рак и холера совершенно неизвестны. Около двадцати лет назад по всей стране прошли черная оспа и корь, вызывая большие опустошения в населении. Хотя после этого на побережье произошла вторичная вспышка оспы, но с тех пор ни та, ни другая болезнь не посещали Внутреннюю Африку. В отношении оспы туземцы в некоторых местах применяли прививку из вакцины, смешанной со скотским навозом, делая эту прививку на лбу. Чтобы добыть материал для прививки, они в одной деревне использовали больного с необычайно бурно протекавшей инфекцией, когда почти вся деревня была опустошена злокачественной сливной формой этой болезни. Я не могу понять, как им пришла в голову сама мысль о прививке; такая прививка практиковалась баквейнами еще в то время, когда они не имели ни прямого, ни косвенного общения с южными миссионерами.
Негры никогда не позволяют подвергать исследованию труп умершего человека и тщательно скрывают место, где они хоронят покойника. В этом отношении я всегда должен был удовлетворяться лишь догадками. Баквейны часто хоронили своих покойников в той самой хижине, в которой они умерли, опасаясь, как бы колдуны (балои) не выкопали из земли их близких и не использовали в целях своего дьявольского искусства части трупа. Едва несчастный больной испускает последний свой вздох, как негры спешат его похоронить. Для того чтобы не трудиться над выкапыванием могилы, они часто превращают в могилу нору муравьеда. За время моего пребывания среди баквейнов было два случая, когда за таким поспешным погребением последовало возвращение домой покойников, которые, как оказалось, были похоронены живыми и очнулись в могиле от длительного обморока.
Когда при заболеваниях и несчастных случаях у туземцев мне приходилось оказывать им помощь, прибегая к хирургии, то все они, как мужчины, так и женщины, переносили операцию не поморщившись и без того крика, от которого, до введения в практику хлороформа, молодые студенты в операционной падали, бывало, в обморок. Женщины гордятся тем, что они способны выносить боль. Когда мне нужно было извлечь колючку из ноги одной маленькой девочки, ее мать обратилась к ней с такими словами: «Смотри, Ма, ты женщина, а женщина не плачет». Для мужчины слезы считаются позором. Когда мы проезжали однажды мимо одного из глубоких колодцев в пустыне Калахари, то один мальчик, игравший около самого колодца, упал в него и утонул. После того как выяснилось, что не было никакой надежды спасти его, отец его принялся горько плакать. Это было проявление безнадежного, беспросветного горя, и за все время это был единственный случай, когда я видел плачущего мужчину.
Все прилегающие к пустыне местности от Курумана до Колобенга или Литубарубы и дальше вплоть до широты оз. Нгами представляют замечательно благоприятные условия для здоровья. Не только туземцы, но и те из европейцев, здоровье которых было расстроено климатом Индии, находят эти места способными восстановить разрушенное здоровье и вообще благоприятствующими здоровью. Известны случаи, когда с побережья приходили сюда больные с жалобами, близко напоминающими жалобы чахоточных, и все они поправлялись здесь от одного только климата. Нужно всегда иметь в виду, что для лиц, жалующихся на легкие, климат побережья действительно хуже климата, не подверженного влиянию морского воздуха. Никто из посещавших эти местности не преминет с удовольствием вспомнить о дикой цыганской жизни в повозках во время путешествий, необычайно благотворно отражающейся на здоровье.
Освелл находит, что этот климат гораздо лучше, чем климат Перу. К сожалению, недостаток приборов помешал мне получить точные научные данные по этому предмету для медицинского мира. Если бы приезд сюда не был сопряжен с большими расходами, то я без колебаний рекомендовал бы всем, страдающим болезнями легких, эти окраины пустыни Калахари как самый лучший для них курорт. Это – полная противоположность нашему холодному, сырому английскому климату. Зима здесь совершенно сухая, а так как за время зимы, т. е. от начала мая до конца августа, не выпадает ни единой капли дождя, то сырость и холод никогда не бывают здесь одновременно. Каким бы жарким ни выдался день на Колобенге, термометр до выпадения дождей в самой прохладной части нашего дома поднимался до 96° [36,2 °C].
Это не вызывало у нас ни того ощущения горячей влажности, ни той расслабленности, которые так хорошо известны в Индии и на побережье самой Африки.
По вечерам воздух здесь становится восхитительно прохладным, и самый жаркий день сменяется приятной свежестью ночи. Самая сильная жара не действует так угнетающе, как сырой воздух. Сильное испарение, наступающее вслед за выпадением дождя, делает дождливый период самым приятным временем для путешествия. Нет ничего лучше этого ощущения мягкости, которое переживаешь каждое утро и каждый вечер в течение всего года; вам не хочется, чтобы температура менялась в ту или другую сторону, и вы можете до полуночи сидеть на воздухе, не думая ни о простуде, ни о ревматизме; вы можете ложиться спать на воздухе и смотреть на луну, пока не придет сон. В продолжение многих месяцев здесь едва ли когда выпадает роса.
Оставаясь в течение пяти дней у несчастных баквейнов и увидев последствия войны, о которых, не видя их своими глазами, невозможно составить соответствующего представления, мы приготовились к отъезду и выехали от них 15 января 1853 г.
21 января мы доехали до колодцев Боатланамы и в первый раз нашли их пустыми. Лопепе, которую я раньше видел небольшой речушкой, вытекающей из большого, заросшего камышом болота, тоже высохла. Так как вода горячего соленого источника Серинана была непригодной для питья, то мы поспешили к Машуе из-за ее восхитительной воды. Во время поездки по этой местности здесь часто ощущается сильный и очень неприятный едкий запах. Запах этот порождается большим, черным как смоль муравьем, называемым «лешонья». Муравей имеет около дюйма [2,54 см] в длину. Когда его тревожат, он испускает едкий запах, как вонючка. Пахучее его выделение, должно быть, летучее, как эфир; если раздражать насекомое прутом даже в 6 футов [1,8 м] длиной, то сейчас же почувствуешь этот запах.
Нам попадались черепахи. Когда они не откладывают еще яиц, то представляют очень приятное блюдо. Множество их следов шло к соленому источнику, из-за такого необходимого для жизни продукта, как соль, они проходят очень большие расстояния. За отсутствием соли они часто едят древесную золу. Удивительно, как эти пресмыкающиеся держатся в этой стране. Когда их потревожишь, то они не могут убежать, и люди во множестве их истребляют. Молодых черепах берут из-за их щита. Женщины делают из этих маленьких щитов коробки, набивают их душистыми корнями и обвешивают ими себя. Более взрослые черепахи идут в пищу, а их щиты прямо как есть, необделанные, превращаются в посуду для пищи или для воды. При таких обстоятельствах черепахи продолжают существовать в этой стране и не переводятся исключительно из-за своей окраски. Желтая и темно-коричневая окраска их щита способствует тому, что, благодаря одинаковому цвету окружающей травы и валежника, они остаются незамеченными. Хотя они и предпринимают неуклюжие попытки к бегству, когда к ним приближается человек, но вся их надежда на спасение в конце концов заключается в костяном панцире, с которого безуспешно соскальзывают даже зубы гиены. Когда это долгожизненное существо хочет откладывать яйца, оно зарывается в землю, забрасывая ею кругом весь свой щит и оставляя на виду только самую верхушку его; затем черепаха зарывает яйца, и они остаются в земле до того времени, когда начнут выпадать дожди и появится свежая травка; тогда детеныши с совершенно мягкими еще щитами выползают наружу и без сопровождения и ухода матери начинают самостоятельную жизнь. Их пищей является нежная травка и одно растение, называемое тотона; местом их частых посещений бывают груды золы и пепла, и так же часто их можно видеть в тех местах, где на поверхности почвы имеются налеты азотнокислых солей. Они очень любят соль.
Я много расспрашивал бушменов и бакалахари, близко знакомых с особенностями и жизнью диких животных, и они рассказали мне много интересного, особенно о хищниках. Хищники, оказывается, бывают подвержены разным болезням, и, больные, они становятся просто жалкими. Львы, когда у них портятся зубы, худеют и погибают. Когда лев становится слишком старым, чтобы ловить добычу, он часто принимается за охоту на коз в деревнях; вышедшие ночью из хижины женщина или ребенок тоже становятся его жертвами. В старости это становится для него единственным способом поддерживать свое существование. Отсюда и возникло представление, будто бы лев, однажды отведавший человеческого мяса, предпочитает его всему. Но людоедом всегда оказывается старый лев, и когда он преодолевает свой страх перед человеком настолько, что приходит из-за коз в самую деревню, то люди говорят: «У него износились зубы, он скоро начнет умерщвлять людей». И они тут же признают необходимым немедленно действовать и решают уничтожить его. Когда лев живет далеко от людей или же, как бывает иногда, он испытывает непреодолимый страх перед бушменами и бакалахари, то, как только болезнь или старость берут над ним верх, он начинает ловить мышей и других мелких грызунов и даже есть траву; туземцы, увидев в его помете непережеванную растительную пищу, идут по его следам в полной уверенности, что они найдут его где-нибудь под деревом едва способным двигаться, и там без труда расправляются с ним. Быть может, лев ест траву в качестве лекарства, как собаки.
У хищников страх перед человеком бывает часто чрезвычайно сильным, что доказывают хорошо проверенные случаи, когда львицы, находясь около городов, – откуда пламенем костров безвозвратно изгнаны все крупные животные, – утоляли свой голод, пожирая своих маленьких львят. При этом нужно сказать, что достаточно бывает только одного запаха от следов человеческих ног, чтобы лев избегал близости к деревне, однако бывают и исключения: когда мы перевозились на Колобенг, то в Чонуане около наших наполовину опустевших домов бродило столько львов, что туземцы, оставшиеся с мистрис Ливингстон, боялись вечером показаться за дверь. Известно, что собаки здесь тоже повинны в чудовищно противоестественном пожирании своих щенков, вероятно, это вследствие громадной потребности в животной пище, которую испытывают также и жители деревень.
Если лев встречается днем, – обстоятельство, отнюдь не часто случающееся в здешних местах с путешественниками, – и если предвзятое мнение не заставляет их ожидать увидеть что-то «благородное» или «величественное», то они увидят перед собой животное немного побольше самой большой собаки, которую им приходилось видеть, и очень близко напоминающее своими чертами собаку. Его морда совсем не похожа на обычное изображение льва; нос у него несколько продолговатый, как у собаки, совсем не такой, каким изображают его наши художники, хотя они и могли бы получше изучить его в зоологических садах; свои представления о величественности льва художники обычно выражают тем, что рисуют морду льва похожей на старуху в ночном колпаке. Когда лев встречается с человеком в дневное время, то сначала он стоит секунду или две, пристально глядя на него, затем медленно поворачивается и так же медленно отходит шагов двенадцать, все время озираясь через плечо; затем он принимается бежать легкой рысцой, и когда думает, что его уже не видно, то убегает во всю прыть, как борзая собака. Днем и в светлую лунную ночь лев, как правило, ни в малейшей степени не опасен для человека, если последний сам не нападет на него, за исключением того времени, когда львом овладевает инстинкт размножения, который заставляет его смело идти навстречу любой опасности. Если в это время случится, что человек идет с той стороны, откуда дует ветер, то и лев и львица оба в ярости бросаются на него, как собака, когда она бывает со щенками. Это бывает не часто, и мне известны лишь два или три таких случая. В одном случае, когда ветер дул с той стороны, где проходил человек, лев набросился на него и укусил его раньше, чем он мог взобраться на дерево, а в другой раз при таких же обстоятельствах лев вцепился зубами в ногу человека, ехавшего на лошади. Однако при лунном свете уверенность в своей безопасности была у нас так велика, что мы в это время редко связывали своих быков, предоставляя им свободно лежать около повозок, но если в темную ненастную ночь поблизости есть лев, то можно быть почти уверенным, что он отважится утащить быка. Приближается он всегда крадучись, если только не ранен. Однако всегда бывает достаточно только видимости какой-нибудь ловушки, чтобы заставить его отказаться от намерения сделать последний решительный прыжок на облюбованную им жертву. Это – характерная черта всех кошачьих пород. Когда в Индии, с целью дать возможность охотнику ночью застрелить тигра, привязывают козу к колу, то, если кол вбит прямо на поляне, тигр так быстро сдергивает козу своей лапой, что никто не успевает прицелиться в него; чтобы он медлил, не осмеливаясь на решительные действия, выкапывают на поляне небольшую яму и привязывают козу к колу, водруженному в этой яме; в ухо козы вкладывают небольшой камень, заставляющий ее все время блеять. Когда тигр видит кажущуюся ему ловушку, то он только бродит вокруг ямы и позволяет охотнику, который лежит притаившись, сделать верный прицел.
Когда лев бывает очень голоден и лежит где-нибудь выжидая, то при появлении в поле его зрения какого-нибудь животного он начинает красться к нему. В одном случае, когда человек крадучись подползал к носорогу и случайно оглянулся назад, он, к своему ужасу, вдруг увидел, что за ним самим крадется лев; он избежал гибели только тем, что прыгнул, как кошка, на дерево. Однажды в Лопепе львица прыгнула на круп лошади Освелла, и когда мы подъехали к нему, то увидели на лошади следы когтей; рука Освелла была оцарапана. Лошадь, почувствовав на себе льва, поскакала, а всадник, зацепившись за терновый куст, был сброшен на землю и потерял сознание. Его спасли собаки. Другой английский джентльмен (капитан Годрингтон) был захвачен врасплох точно таким же образом, когда он не занимался охотой на львов; обернувшись назад, он наповал убил льва выстрелом в шею. Лошадь Годрингтона однажды нечаянно убежала, но, зацепившись в одном месте уздой за пень, простояла там два дня; когда ее нашли, то вся почва вокруг нее была покрыта следами львов. Очевидно, они побоялись напасть на взнузданную лошадь, опасаясь, что это ловушка. В другой раз ночью два льва подходили на 3 ярда [около 3 м] к быку, привязанному к повозке, и к барану, привязанному к дереву, и стояли рыча, но сделать прыжок побоялись. Был еще один случай в Машуе, когда ночью все люди, крайне утомленные трудами предыдущего дня, спали, и даже два сторожа свалились и крепко заснули около почти потухшего костра. Лев подошел на три ярда к костру и, вместо того чтобы прыгнуть, поднял рев; он не последовал голосу инстинкта и не доставил себе мясного блюда только потому, что быки были привязаны к кустам; потом он отошел на бугор, находившийся от нас на расстоянии 300 ярдов [270 м] и всю ночь громко ревел, и рев его все еще продолжался утром, когда мы все отправились в путь.
Из всего, что я когда-либо слышал о львах, нет ничего, что давало бы возможность приписывать ему свирепость или, наоборот, благородное великодушие, приписываемое им иными. Он не обладает благородством, свойственным породам ньюфаундленда или сенбернара. Что касается его огромной силы, то в ней не может быть сомнения. Масса мускулов вокруг его челюстей, плеч, передних лап свидетельствует действительно о чудовищной силе. Но сила их, кажется, уступает силе мускулов индийского тигра. В большинстве случаев проявления этой силы, которые я видел, когда, например, лев утащил быка, он не несет его в зубах, а тянет или волочит тушу по земле. Бывают случаи, когда львы прыгают на круп лошади, но никто никогда не видел их на шее жирафа. Они не прыгают на круп даже южноафриканской антилопы, но стараются свалить ее с ног, разрывая когтями. Освелл и Вардон однажды видели, как три льва пытались свалить с ног буйвола и в течение некоторого времени не были в состоянии сделать это, несмотря на то что буйвол был смертельно ранен пулей.
Лев, нападая на животное, всегда хватает его за бок ближе к задней ноге или прямо за горло, под челюстью. Интересно, пытается ли он когда-нибудь вцепиться животному в загривок? Бок – обычное место, в которое он впивается зубами, и этой частью туши он начинает лакомиться прежде всего. Туземцы очень сходятся со львами во вкусах при выборе наиболее лакомого куска. Кишки и покрытые жиром внутренности составляют полный обед даже для самого крупного льва. Иногда во время такого обеда, принюхиваясь, близко подходит шакал и частенько платится за свою отвагу жизнью от одного только удара львиной лапы. Наевшись до отвала, лев быстро засыпает, и тогда с ним легко разделаться. Охота на льва с собаками менее опасна, чем охота на тигра в Индии, потому что собаки, выгоняя льва из укрытия и заставляя его отчаянно защищаться, дают охотнику достаточно времени для обдуманного прицела и меткого выстрела.
Где больше диких животных, там и львы водятся в пропорционально большем количестве. Львов никогда не увидишь стаями. Но иногда шесть или восемь львов, вероятно, целое семейство, охотятся на добычу вместе. Когда человек ходит по улицам Лондона, то он скорее может быть раздавлен колесами экипажей, чем, находясь в Африке, будет съеден львами. Из всего, что я слышал о львах, ничто не может заставить людей, обладающих обыкновенной смелостью и предприимчивостью, отказаться от поездки в Африку.
То чувство, которое побудило современного художника изображать льва в утрированно искаженном виде, заставляет сентиментальных людей считать рев льва самым страшным из всех звуков в мире. Мы всегда слышим о «величественном реве царя зверей». Конечно, когда в этой стране вы слышите рев льва во время непроглядной черной ночи при страшных раскатах грома, когда каждая вспышка ослепительной молнии оставляет вас в еще большей темноте, а дождь при этом льет с такой силой, что ваш костер гаснет и вы не можете даже под деревом укрыться от ливня, когда вы не можете сделать выстрела, так как у вас подмочен порох, то тогда этот рев может вызвать страх. Но если вы находитесь в уютной комнате или даже в повозке, то это совсем другое дело; здесь вы его слышите без всякого страха или тревоги. Глупый страус ревет так же громко, как лев, и однако человек никогда не страшится этого звука. Разговоры о величественном реве льва – только величайшая болтовня. Когда несколько лет назад я говорил об этом, то к моим словам отнеслись с сомнением, и я с тех пор стал тщательно осведомляться у европейцев, которые слышали рев льва и крик страуса, – могли ли они обнаружить какую-нибудь разницу между тем и другим; мне всегда отвечали, что когда лев был на некотором расстоянии, то они не могли обнаружить никакой разницы. Туземцы утверждают, что существует разница между началом звука у того и у другого. Следует сказать при этом, что, конечно, есть значительная разница между певучим звуком голоса льва, когда он бывает сыт, и между его низким грубым рычанием, когда он голоден. Вообще кажется, что голос у льва имеет более грудной, а у страуса – более гортанный оттенок, но я по сей день могу с уверенностью различать их, только зная, что страус ревет днем, а лев – ночью.
Шерсть у африканского льва имеет рыжевато-коричневый цвет, как у некоторых мастифов [английских догов]. Самец имеет большую гриву, которая внушает мысль о сильной властности. У некоторых из них концы волос гривы – черные; этих львов называют черногривыми, хотя в целом волосы гривы желтого, рыжевато-коричневого цвета. Во время открытия оз. Нгами Освелл и Вардон застрелили два экземпляра другой разновидности льва. У одного из них, старого льва, от его зубов остались только обломки, и изношенные его когти совершенно затупились; у другого, убитого в самом расцвете сил, были превосходные, сверкавшие белизной зубы; оба были самцы, но ни у того, ни у другого совсем не было гривы. Живущие в окрестностях озера львы ревут реже, чем южноафриканские. Мы почти не слышали их рева.
Помимо человека, истребляющего львов, существует еще много препятствий, ограничивающих чрезмерное их размножение. Лев редко нападает на взрослых животных; часто, когда им бывает схвачен, например, теленок буйвола, мать всегда бросается на выручку, и ее удар часто бывает для льва смертельным. Один найденный нами мертвый лев был убит именно таким образом, а на р. Лиамбье (Замбези) у другого льва, издохшего близ Сешеке, были все признаки, показывающие, что он получил смертельный удар от буйвола. Интересно, нападает ли когда-нибудь лев один на один на буйвола? Необычайная сила львиного рева по ночам в тех случаях, когда бывает умерщвлен буйвол, показывает, по-видимому, что нападение в этих случаях производится не одним, а несколькими львами.
Был еще случай, когда на одной равнине стадо буйволов не допустило до своих телят большое количество львов; все самцы стада выступили вперед, нагнув головы и угрожая львам рогами, а телята с самками оставались позади. Один удар рогами может убить наповал самого сильного льва. Мне говорили, что в Индии даже домашние буйволы чувствуют свое превосходство над некоторыми дикими животными; видели, например, как буйволы загнали тигров на бугор с таким ревом, как будто они наслаждались этим спортом. К слонам львы никогда не подходят близко, разве только к маленьким, которые иногда становятся их добычей; завидя царственного слона, всякое животное удаляется; и все-таки взрослый слон может стать более легкой добычей, чем носорог. Лев всегда опрометью убегает при одном только появлении последнего.
В местности, прилегающей к Машуе, водится большое количество различных видов мышей. Почва там до того изрыта их норами, что нога на каждом шагу уходит в нее. Одной разновидностью этих маленьких тварей сделаны небольшие копны сена высотой около 2 футов [0,6 м] в высоту и несколько более в ширину. То же самое делается ими в областях, покрываемых ежегодно снегом, с очевидной целью, но догадаться о причинах такой заготовки сена в африканском климате очень трудно.
Где много мышей, там должно быть много змей, потому что змеи питаются мышами. Поэтому кошка является хорошим препятствием для проникновения в дом этих ядовитых пресмыкающихся. Иногда, впрочем, несмотря на все предосторожности, змеи находят себе дорогу в дом; но даже и самые ядовитые породы кусают только тогда, когда им самим угрожает явная опасность, например когда на них наступят или когда наступает период их спаривания. Находясь в этой стране, не испытываешь ничего похожего на тот страх и отвращение к змеям, которые мы можем переживать, сидя в уютной английской комнате и занимаясь чтением о них. И все-таки это отвратительные существа, и чувство отвращения к ним, по-видимому, инстинктивно. Когда я делал дверь для нашего дома в Мабоце, то случайно в нижнем ее углу осталось отверстие. Однажды рано утром ко мне пришел один человек за вещью, которую я ему обещал дать. Я сейчас же подошел к двери, – а было еще темно, – и наступил на змею. И в тот момент, когда я почувствовал, как вокруг моей ноги обвивается холодная чешуя змеиной кожи, во мне разом проснулся дремлющий инстинкт, и я подпрыгнул выше, чем прыгал когда-либо и чем могу надеяться сделать это когда-нибудь еще, и стряхнул змею с ноги. Вероятно, я наступил на нее близко к голове и тем помешал ей укусить меня.
Некоторые из змей особенно ядовиты. Одна змея темно-коричневого, почти черного цвета, убитая на Колобенге, имела в длину 8 футов 3 дюйма [2 м 53 см]. Этот вид (пикахолу) снабжен таким большим количеством яда, что когда на змею нападает много собак, то первая укушенная ею собака погибает моментально, вторая – приблизительно через пять минут, третья – через час, а четвертая может жить несколько часов. Таким же точно образом эта змея причиняет огромную убыль скота в скотных загонах. Одна из змей, убитых нами на Колобенге, продолжала целыми часами выделять из зубов прозрачный яд уже после того, как ее голова была отрублена. Это была, вероятно, та змея, которая известна под названием «плюющей змеи»; думают, что она может брызгать ядом в глаза, когда ветер благоприятствует ее усилиям. Все змеи имеют потребность в воде и в поисках ее проходят большое расстояние до Зоуги и других рек и болот. Есть здесь еще другая опасная змея – надутая гадюка и другие виды гадюк. Одна из них, называемая туземцами «нога пуцане», или «козья змея», издает ночью крик, совершенно одинаковый с блеяньем козленка. Я сам слышал однажды такой звук в таком месте, где никогда не могло быть никакого козленка. Туземцы думают, что этим блеяньем змея заманивает к себе путешественников. Некоторые разновидности змей, будучи встревожены, издают особый запах, по которому люди узнают об их присутствии в доме. Есть здесь также и кобры (Naia haje Смита) разных цветов и разновидностей. В раздражении они поднимают голову приблизительно на 1 фут [около 30 см] над землей и угрожающе надувают шею, очень быстро высовывая и втягивая обратно свой язык; неподвижно устремленные на вас ее стеклянные глаза сверкают гневом. Есть еще несколько видов из рода Dendrophis, как, например, Bucephalus viridis, или зеленый древолаз. В поисках птиц они взбираются на деревья, и тогда все находящиеся по соседству птицы скоро обнаруживают их присутствие, слетаются и поднимают тревожный крик. Их зубы приспособлены не столько для выделения яда, сколько для удержания в пасти животного или птицы, которыми они овладели. У Dasypeltis inornatus имеются небольшие зубы, устроенные так, что они могут пронзать яичную скорлупу, не раздавливая ее. Яйцо вбирается целым в пасть и втягивается в глотку дюйма на два [около 5 см] за голову. Находящиеся в этом месте пищевода особые зубы ломают скорлупу, не проливая содержимого, что неизбежно случилось бы, если бы передние зубы у этой змеи были большие; затем содержимое яйца высасывается. Есть здесь и безвредные и даже съедобные змеи. Из съедобных пород пользуется известностью большой питон, меце паллаг, или тари. Самые большие экземпляры этой породы имеют в длину 15 или 20 футов [4,5–6 м]; они совершенно безвредны и поддерживают свое существование мелкими животными, главным образом грызунами. Иногда их жертвами становятся горный козел и паллаг, которых они всасывают в свою сравнительно небольшую пасть по способу боа-констриктора. Одна застреленная нами змея этой породы имела в длину 11 футов 6 дюймов [около 3,5 м] и была толщиной в ногу человека. Когда пуля пробила ей позвоночник, она была еще в состоянии поднять голову футов на пять (метра на полтора) от земли и угрожающе открыть пасть, но все-таки была больше склонна уползти. Бушмены и бакалахари очень любят ее мясо; каждый из них уносит свою долю как бревна, на плечах.
Некоторые люди из племени байейе, с которыми мы встретились у потока Себитуане, заявляли, что они будто бы не терпят никакого вреда от укусов змей, и ловко показывали, как змеи, не имеющие ядовитых зубов, ранят их руки. С целью обратить на себя внимание они также глотают яд. Но доктор Эндрью Смит подверг испытанию их искренность, предложив им взять в руки действительно ядовитую змею и дать ей укусить себя, от чего они, конечно, отказались.
Возвышенности Бамангвато являются частью горного хребта, называемого Бакаа. Этот хребет поднимается над окружающими его равнинами приблизительно на 700 или 800 футов [около 215–245 м]; он состоит из больших масс черного базальта. Хребет представляет собой, вероятно, позднейшую серию вулканических пород в Южной Африке. На восточной оконечности этих возвышенностей имеются любопытные блюдообразные впадины такой величины, что они производят впечатление кратеров. Внутри впадины находятся призматические отдельности. Верхушки этих призм имеют вполне отчетливую шестиугольную форму как основание сотовой ячейки, но призмы не отделены друг от друга. Во многих местах можно увидеть потоки застывшей лавы. Когда мы сидели, бывало, вечером после жаркого дня, то всегда слышали, как базальтовые массы раскалываются и падают грудами обломков, сопровождая падение особым звенящим звуком, который заставляет людей думать, будто эта порода содержит много железа. Иногда огромные, нагретые солнцем массы этой породы, раскалываясь под действием внезапно наступающего холода, скатываются вниз по склонам возвышенностей и, ударяясь друг о друга, образуют выбоины, в которых люди из племени бакаа нашли себе убежище от врагов. Многочисленные трещины и расщелины, оставшиеся в этой породе, лишили врагов бакаа возможности выкурить их оттуда, как это было сделано бурами с народом манкопане.
Этот базальтовый массив длиной около 6 миль [11 км] приподнял горные породы как на востоке, так и на западе; смещенные пласты являются древними силурийскими сланцами, которые образовали дно великой первобытной котловины и, подобно всем позднейшим вулканическим породам этой страны, имеют по соседству горячий источник, называемый Серинане.
Это последние возвышенности, которые мы должны будем видеть месяцами. Далее страна состоит из больших участков туфа, на которых очень мало почвы и растительности, за исключением травы, растущей отдельными пучками, и терновника «подожди немножко»; участки туфа окружены обширными песчаными равнинами, заросшими травой. Эти равнины однообразного желтого цвета, поросшие травой и кустами моретлоа и махатла, образуют основную характерную черту страны. В продолжение большей части года преобладающим цветом ландшафта является желтый и светло-коричневый. Баквейнские возвышенности в этом отношении представляются единственным исключением на всей плоской поверхности, потому что они сверху донизу покрыты зелеными деревьями, и долины здесь тоже самого приятного зеленого цвета.
Деревья на возвышенностях – большие, и даже в долине страны баквейнов растет не кустарник, а деревья. Если вы посмотрите на север с возвышенностей, которые мы теперь оставляем, то вы увидите, что лежащая перед вами страна имеет одинаковый характер со страной баквейнов. Она представляется плоскостью, покрытой лесом; деревья, из которых состоит лес, – обыкновенной величины от 20 до 30 футов [6–9 м] в высоту; но когда вы поедете по этому лесу, то окажется, что он необычайно густой и ваша повозка может лишь с большим трудом проходить между деревьями.
Ни в одной части этой страны невозможно выращивать ни одну из европейских зерновых культур без искусственного орошения. Туземцы садят дурру, или сорго, кукурузу, тыквы, арбузы и различные сорта бобов, но урожай всецело зависит от дождя.
Единственным орудием для обработки земли у них является мотыга; весь труд обработки ложится только на женщин. В этом отношении бечуаны очень похожи на кафров. Мужчины у них занимаются охотой, доят коров, и на них лежит весь уход за скотом; они занимаются выделкой кожи, шьют одежду и во многих отношениях могут считаться классом портных.
28 января. По дороге к Летлоче, отъехав около двадцати миль за Бамангвато, мы нашли порядочный запас воды. В этой стране вода является такой насущной проблемой, что первое, о чем мы спрашивали прохожих, это – попадалась ли вам вода? Первое, о чем туземец осведомляется у своих соотечественников, это – есть ли где дождь? И хотя туземцы отнюдь не лживый народ, они всегда отвечают на это следующее: «Не знаю, нет дождя, мы убиты солнцем и голодом». Если у них спрашивают о новостях, они всегда начинают так: «Новостей нет, я слышал только одну ложь», и затем уже рассказывают все, что они знают.
Это место было самой дальней северной станцией мистера Гордона Кемминга. Наш дом на Колобенге находился в самой излюбленной охотниками стране; мимо нас иногда пробегали носороги и буйволы, и я однажды застрелил двух буйволов из двери своего дома. В настоящее время охотники не нашли бы там столько животных, потому что у туземцев появилось много огнестрельного оружия и все эти прекрасные животные исчезли, как снег весной. В более отдаленных областях, где нет огнестрельного оружия, диких животных можно найти в гораздо большем количестве, чем когда-либо на своем веку встретил их мистер Кемминг, наш знаменитый охотник. Однако цеце является непреодолимым барьером для охоты с лошадью, а европейцы не могут охотиться без лошади. Когда слон бросается на охотника, то шаг у слона при этом бывает хотя и не быстрый, но такой широкий, что скорость его бега равняется легкому галопу хорошей лошади. Как бы ловко ни охотился молодой спортсмен на фазанов и лисиц с гончими собаками, он хорошо сделал бы, если бы остановился, прежде чем решиться на явный риск такого страшного нападения. Когда слон бывает разъярен, то пронзительный крик или рев этого огромного зверя больше всего напоминает мощный рев паровозного гудка, услышанного в непосредственной близости к паровозу; непривыкшая к нему лошадь, вместо того чтобы умчать своего всадника от опасности, задрожав от ужаса, остается на месте как вкопанная. Часто ноги бедных лошадей так плохо слушались их, что они даже падали, предоставляя своим всадникам быть растоптанными насмерть, или бывало и так, что всадник, потеряв присутствие духа, предоставлял лошади ринуться вскачь под дерево и раскраивал себе череп о низко нависший крепкий сук.
Проехав дальше за Летлоче, мы увидели в одном месте, называемом Канне, несколько колодцев, тщательно обнесенных кругом изгородями. Это было сделано бакалахари, жителями находившейся поблизости деревни. А впереди нам предстояло ехать без воды 60 миль [около 110 км] по весьма утомительной для быков дороге, потому что большая часть этой дороги идет по глубокому сыпучему песку. Есть там одно топкое место, вокруг которого сошлось множество бушменок с посудой из страусовых яиц и тростинками. Мазулуане теперь был без воды, а в Мотлаце ее было слишком мало, поэтому мы послали своих быков далеко к глубокому колодцу Нкауане, и половина их потерялась в дороге. Когда их наконец нашли, то оказалось, что они целых пять дней были без воды. Как и всегда, нам встретилось много южноафриканских антилоп, несмотря на то что в этих местах они редко могут достать глоток воды. Многие равнины покрыты здесь на большом пространстве только одной травой без деревьев, но все же вы редко видите лишенный деревьев горизонт. На этих равнинах обыкновенно всегда видишь страуса, спокойно щиплющего траву в таких местах, где никто не может незаметно приблизиться к нему. Так как наша повозка движется в наветренную сторону, то страус, пасущийся на равнине, думает, что она намеревается обойти его, и он стремглав бросается с подветренной стороны и пробегает с милю или около того так близко к нашим передним быкам, что иногда глупую птицу настигает выстрел. Когда страус принимается бежать, то все дикие животные следуют его примеру. Я видел однажды, как туземцы при охоте на него пользовались его глупостью. Он мирно щипал траву, бродя по долине, открытой с двух сторон. Несколько человек принялись бежать по долине, делая вид, что они намереваются отрезать ему путь к отступлению в ту сторону, откуда дул ветер. И хотя он мог бы спастись, если бы бросился в обратную сторону, но он упрямо хотел пробежать мимо людей и поэтому был пронзен копьем. При бегстве он никогда не уклоняется в сторону от направления, которое однажды принято им, и только прибавляет шагу.
Когда страус мирно пасется, длина его шага равняется 20–22 дюймам [около 0,5 м]; когда он просто ходит, но не щиплет траву, она равняется 26 дюймам [66 см], но когда он бывает испуган, то длина шага достигает 13–14 футов [около 4 м]. По моему наблюдению, он делает в последнем случае тридцать шагов в десять секунд. При быстром беге страуса глаз едва может различать его ноги. Если принять средний его шаг при быстром беге в 12 футов [более 3,5 м], то мы имеем скорость в 26 миль [48 км] в час.
Самка страуса начинает класть яйца раньше, чем она найдет место для гнезда. Поэтому всюду можно видеть отдельные яйца, брошенные самкой на произвол судьбы; они часто становятся добычей шакалов; бечуаны называют эти яйца «лесетла». Гнездом, в котором высиживается большая часть откладываемых яиц, является простая ямка около 1 ярда [около 0,9 м] в диаметре и в несколько дюймов глубиной. Самка не всегда склонна идти на риск, связанный с приисканием себе гнезда, и часто откладывает яйца в чужом гнезде; в одном гнезде находят до сорока пяти ее яиц. Самец и самка помогают друг другу высиживать яйца, но так как число самок несравненно больше, то, вероятно, бывают случаи, когда самки выполняют эту обязанность до конца. Я несколько раз видел новый выводок под присмотром самца, который, для того чтобы отвлечь внимание преследующих от цыплят на себя, сделал очень удачную попытку казаться хромающим, как это всегда делает зуек. Когда цыплята еще слишком малы, чтобы убежать далеко от опасности, они приседают и остаются неподвижными на месте, но когда они вырастают приблизительно до величины курицы, то достигают изумительной быстроты ног. Пойманные живыми, страусы легко делаются ручными, но в прирученном состоянии они бесполезны.
Яйцо страуса обладает очень большой жизнеспособностью. Когда одно яйцо, хранившееся более трех месяцев в комнате при температуре в 60° [22,7 °C], разбилось, то обнаружилось, что в нем был живой цыпленок, частично уже развившийся. Бушмены, найдя гнездо страуса, тщательно избегают прикасаться к яйцам или оставлять около гнезда следы своих ног. Они идут к гнезду обязательно против ветра и, чтобы унести из него несколько яиц с собой, они удаляют их из гнезда при помощи длинной палки; устраняя этим у самки всякие подозрения, они предоставляют ей возможность месяцами продолжать высиживание остальных яиц, как мы делаем с домашней птицей.
Выслеживая страусов и охотясь на них, бушмены ползут на животе несколько миль, чтобы успешно подкрасться к этой птице; от них требуется исключительная ловкость. И все-таки количество добываемых ежегодно страусовых перьев показывает, что число убитых страусов должно быть весьма значительным, поскольку на крыльях и хвосте у этой птицы перьев очень немного. Самцы страусов черного как смоль цвета, а их перья, являющиеся предметом торговли, белого цвета. Нельзя представить себе лучшего приспособления к климату Калахари, где страус водится в изобилии, чем его пушистые перья, потому что они дают ему прекрасную тень со свободной вентиляцией под ними. Самка страуса темного коричневато-серого цвета, и такую же окраску имеют подрастающие самцы.
При нападении и опасности страус всегда ищет спасения в бегстве, но когда за ним гонятся собаки, то можно видеть, как он оборачивается к ним и с огромной силой наносит одной из них такой удар ногой, что иногда переламывает ей спину.
Восьмого февраля 1853 г. из Мотлацы мы поехали вниз по Мококо, которая на памяти ныне живущих людей была настоящей рекой. Мы сами видели однажды, как сильный грозовой ливень заставил ее принять прежний вид настоящей реки, несущей свои воды на север.
В разных местах этого края бамангвато держат большие стада овец и коз. Где только встречается соль и растет кустарник, там эти животные достигают полной упитанности. Козье молоко, вследствие своей густоты, свертывается не так легко, как коровье, но туземцы открыли, что сок плода одного пасленового растения, толуане, будучи подмешан к молоку, производит быстрое его створаживание. Бечуаны наливают молоко в мешки, сделанные из недубленой кожи, из которой полностью удалена шерсть. Подвешенное на солнце, молоко в мешках скоро свертывается. Вынув внизу из мешка затычку, удаляют сыворотку и добавляют в мешок свежее молоко и так делают до тех пор, пока весь мешок не наполнится густым кислым творогом, который, когда к нему привыкают, кажется восхитительным. Богатые примешивают его к каше, в которую они превращают всякую пищу, и так как от такой прибавки каша становится питательным и укрепляющим блюдом, то иногда по адресу бедных и слабых физически людей слышится презрительная фраза: «Эти люди едят кашу на воде». Это блюдо у туземцев занимает место нашего ростбифа.
Дождливый сезон в этом году держался дольше обычного времени. У Нчокоцы термометр в самом прохладном тенистом месте показывал 96° [36,2 °C]. На Колобенге такая высокая температура была предвестником близости дождя. В Курумане дождь можно считать неизбежным, когда температура поднимается там выше 84° [31,7 °C], а на далеком севере, прежде чем можно ждать охлаждающего действия испарений от дождя, она поднимается выше 100° [37,7 °C]. Здесь шарик термометра на глубине 2 дюймов [около 5 см] в земле показывал 128° [48,2 °C]. Вся местность вокруг Нчокоцы выглядела выжженной, и на глаза очень утомительно действовал ослепительный блеск от белого налета соли, которым покрыты всюду встречающиеся здесь обширные блюдца.
На огромных равнинах, по которым мы ехали под ослепительными, палящими лучами солнца, всюду виднелись стада зебр, гну и иногда буйволов. Целыми днями стояли они около колодцев, глядя в них жадными взорами, мучаясь невыносимым желанием получить хоть каплю содержащейся в них тошнотворной воды. Пользоваться безвыходным положением этих бедных животных и убивать их из ружья одно за другим без малейшей мысли об использовании их мяса, шкуры и рогов является просто бессмысленной жестокостью. Когда в них стреляют ночью, то животные чаще бывают ранены, а не убиты. У раненых животных жажда настолько усиливается, что они в отчаянии медленно подходят к воде, которую вы достали из колодца, невзирая на опасность: «Хотя я умираю, мне нужно пить». А страус, даже когда он не ранен, при всей своей осторожности не может противиться крайнему желанию утолить палящую его жажду. Пользоваться его несчастным положением значило бы поступать подобно бушменам, которые получают именно таким путем большую часть добываемых ими страусовых перьев, но они при этом едят и мясо страуса и поэтому заслуживают оправдания.
Мы ехали по бесконечному блюдцу Нтветве, на котором, как на безбрежном море, можно было определять географическую широту. Поверхность огромных пространств этой страны состоит из известкового туфа с очень тонким почвенным покровом на нем. Повсюду на этой твердой, ровной поверхности в изобилии растут баобабы и деревья «мопане». Проехав около двух миль за северный край блюдца Нтветве, мы распрягли своих быков, сделав стоянку под широко раскинувшимися ветвями великолепного баобаба, который на языке бечуанов называется «мована». На высоте 3 футов [около 1 м] от земли окружность его ствола равнялась 85 футам [почти 26 м].
Деревья мована являются в этой стране самым поразительным примером живучести растений. Поэтому для нас было полной неожиданностью, когда в нескольких милях от места нашей стоянки мы напали на засохший баобаб. Из волокон, извлекаемых из коры баобаба, туземцы делают крепкие веревки. Часто со всего ствола снизу до высоты, достижимой для рук человека, бывает содрана вся кора, что оказалось бы гибельным для любого другого дерева, но на баобаб это не оказывает никакого действия, кроме того, что заставляет его посредством процесса грануляции выгнать новую кору. Обдирание коры туземцами производится часто, поэтому нередко можно видеть, что диаметр нижних 5–6 футов [1,5–2 м] ствола у баобаба немного меньше диаметра вышележащих его частей. Даже те оставшиеся на дереве куски коры, которые при обдирании ствола отделились от него внизу, но еще соединены с ним вверху, продолжают расти и очень напоминают метки, сделанные кафрами на шее у быков: кафры отдирают снизу лоскут кожи от тела, не отрывая его сверху и оставляя его свисать и болтаться. Никакое наружное повреждение, даже повреждение, причиняемое огнем, не может уничтожить баобаб, так же как невозможно причинить ему чувствительный вред изнутри. Баобаб всегда бывает внутри пустым, т. е. имеет дупло. Я видел одно дерево, внутри которого могли улечься и спать двадцать или тридцать человек, как в большой хижине. Порубка этого удивительного дерева не уничтожает его жизнедеятельности и живучести. В Анголе мне пришлось видеть ряд случаев, когда срубленное и лежащее на земле дерево продолжало и после этого расти в длину. Так обстоит дело с большей частью деревьев, растущих в этом климате.
Дерево мопане (Bauhinia) отличается тем, что его листья дают очень мало тени. Во время дневного зноя каждая пара листьев складывается вместе и стоит почти отвесно, так что тень от них ложится на землю в виде тонкой линии. На листьях мопане находятся маленькие личинки одного насекомого, покрытые сладким клейким веществом. Туземцы собирают их в большом количестве и употребляют в пищу. На этом же дереве водятся лопане, большие гусеницы в 3 дюйма [около 7,5 см] длиной, питающиеся его листьями; гусеницы тоже разделяют судьбу личинок.
Во время пути невольно приковывает к себе внимание мощь растений, пробивающих поверхность отложений туфа. Растущее в небольшой расщелине дерево мопане, увеличиваясь в размерах, разрывает и приподнимает вокруг себя большие куски породы, подвергая их расщепляющему действию атмосферы. Дерево это очень твердое, почему португальцы и называют его железным деревом. Оно красивого красного цвета.
Доехав до Рапеш, мы попали к нашим старым друзьям – бушменам, управляемым Горойе. Этот Горойе – типичный представитель своего племени; его сын Моканца и другие все были ростом по меньшей мере в 6 футов [1,8 м], и кожа у них более темная, чем у южных бушменов. У них всегда достаточно пищи и воды, и так как они посещают р. Зоугу так же часто, как дикие животные, среди которых они живут, то их жизнь резко отличается от жизни обитателей безводных равнин Калахари. В целом – это веселая, жизнерадостная компания, с которой приятно иметь дело. Они никогда не лгут.
Достигнув Унки, мы попали в местность, в которой задолго до нашего прибытия прошли освежающие дожди. Вся она была покрыта травой, и все деревья были в полном цвету. Вместо унылого ландшафта в окрестностях Кообе и Нчоко-цы нашим взорам открылось приятнейшее зрелище. Все водоемы были наполнены водой, воздух оглашался веселым щебетаньем птиц. Так как теперь дикие животные везде беспрепятственно находили воду, то они сделались снова очень осторожными и пугливыми, и их нельзя было обнаружить даже в их излюбленных местах.
Продолжая путь от Кама-Кама на север, мы въехали в густой кустарник могононо, через который можно было пробираться, только постоянно работая топором. В течение двух дней трое людей из нашей партии прокладывали нам дорогу, не выпуская из рук топора. У этого кустарника красивые серебристые листья и сладкая на вкус кора. Слон со своим изысканным вкусом любит его и много ест. Выехав из зарослей кустарника на равнину, мы увидели много бушменов, которые позже оказались очень полезными для нас. Выпавшие прежде дожди были очень обильными, но теперь большое количество водоемов уже высохло. В них в изобилии росли лотосы, а берега были покрыты каким-то низкорослым душистым растением. Иногда с этих высохших болот до нас доносился приятный освежающий ветерок, и с ним доходил какой-то приятный запах, вызывавший и у меня и у всех других чихание, а 10 марта (когда мы находились на 19°16 ю. ш. и 24°24 в. д.) мы вынуждены были сделать непредвиденную остановку вследствие того, что четверо людей из нашей партии заболели лихорадкой. Я видел раньше случаи этой болезни, но не мог сразу распознать именно африканскую лихорадку. Я думал, что это просто приступ желчной болезни, возникшей от обильного мясного питания, потому что у нас в пути всегда было много мяса крупных диких животных, но через несколько дней, помимо первых заболевших, которые скоро поправились, у нас слегли все люди, кроме одного баквейна и меня. Этот уцелевший баквейн управлялся с быками, а я ухаживал за больными и иногда уходил с бушменами охотиться на зебру или буйвола для того, чтобы у них не пропадало желание оставаться с нами.
Здесь первый раз за все время моего путешествия я располагал свободным временем, чтобы применить на практике любезные указания моего учителя мистера Маклира, и я определил несколько долгот по расстоянию луны от других светил. Сердечность, с которой этот знаменитый астроном и искренне расположенный ко мне человек обещал помочь в вычислениях и в проверке моей работы, более чем что-нибудь другое воодушевила меня к настойчивому проведению астрономических наблюдений во все время моего путешествия.
Трава здесь была такой высокой, что наши быки начали обнаруживать беспокойство, и однажды ночью появление гиены заставило их броситься от испуга в лес, находившийся к востоку от нас. Поднявшись утром 19 марта с постели, я узнал, что с ними убежал и мой юноша баквейн. Это часто бывает у людей его племени. Они бегут вместе со скотом, даже если скот бывает напуган львом. Молодые люди бегут опрометью вместе с животными по несколько миль через чащу кустарника, пока не обнаружат, что паника немного улеглась. Тогда они принимаются свистеть, созывая скот, как они делают, когда доят коров. Собрав и успокоив стадо, они остаются с ним до утра в качестве сторожей. Обыкновенно, когда они возвращаются домой, их голени бывают в сплошных ссадинах от колючек. Каждый молодой человек знает, что все его товарищи поступят так же, не думая ни о какой другой награде, кроме похвалы вождя. Наш парень Кибопечое побежал вслед за быками, но в своем стремительном беге сквозь густую чащу леса потерял их. Разыскивая быков, он оставался в лесу весь следующий день и всю ночь. Утром в воскресенье, когда я решил уже отправиться на поиски, то вдруг увидел его около повозки. Он нашел быков поздно вечером в субботу и был вынужден простоять около них всю ночь.
Самое удивительное во всем этом было то, как он ухитрился без компаса и в такой местности найти дорогу домой, пригнав около сорока быков.
Лес, через который мы теперь медленно и с трудом пробирались, становился с каждым днем все гуще, и мы на каждом шагу задерживались, расчищая себе дорогу топором; листва на деревьях была здесь гораздо гуще, чем дальше к югу. Листья больше всего перистой и полуперистой формы и представляются исключительно красивыми, когда их видишь на фоне неба. В этой части страны растет много видов мотыльковых.
До настоящего момента Флеминг все время помогал прокладывать путь для своей повозки, но к концу марта он совсем выбился из сил, так же как и его люди. Я не мог управляться один с двумя повозками, поэтому я поделил с Флемингом остаток воды, составлявший половину каски, и продолжал путь без него с намерением вернуться к нему, как только мы достигнем следующего водоема. Начался сильный дождь. Весь день я занимался валкой деревьев, и при каждом ударе топора мою спину обдавало градом крупных капель воды, что во время тяжелой работы, когда вода лилась со спины мне в ботинки, действовало весьма освежающе. К вечеру мы встретили нескольких бушменов, которые вызвались проводить нас к одному болоту. Кончив работу, я прошел с ними в поисках этого болота несколько миль. Когда сделалось темно, бушмены выказали себя очень любезными людьми, которыми могут быть не только цивилизованные люди: они шли впереди, предупредительно ломали нависавшие над дорогой и преграждавшие нам путь ветки и указывали на упавшие деревья, о которые можно споткнуться.
Так как в болоте, к которому они меня привели, вода высохла, то мы скоро вынуждены были снова двинуться на поиски. Один из бушменов вынул игральную кость и, метнув ее, сказал, что бог приказал ему идти домой. Он метнул ее и во второй раз с целью убедить меня в этом, но результат вышел противоположный, поэтому он остался и оказался мне очень нужным, так как мы снова потеряли быков, угнанных от нас львом на очень большое расстояние.
О львах в этих местах слышно не часто. Львы, кажется, испытывают полезное для бушменов чувство неизъяснимого страха перед ними. Когда бушмены обнаруживают, что лев совершенно сыт, они идут за ним по его следу и так тихо подходят к нему, что это не нарушает его сна. Подойдя ко льву близко, один из бушменов стреляет в него из лука за несколько шагов отравленной стрелой, а его товарищ в этот же самый момент набрасывает на голову зверя свой кожаный плащ. Неожиданность заставляет льва потерять присутствие духа, и он быстро отскакивает в сильнейшем смятении и страхе.
Наши друзья показали мне яд, которым они смазывают наконечники стрел. Это внутренности одной гусеницы, называемой «н'гва». Она всего полдюйма [немного более сантиметра] в длину. Бушмены выжимают из гусениц внутренности и высушивают их на солнце. После потрошения гусеницы они тщательно очищают ногти, потому что даже ничтожное количество яда, попавшее в царапину, оказывает действие, подобное действию трупного яда. Агония при этом бывает такой сильной, что человек режет самого себя, требует материнской груди, как будто становится снова грудным ребенком, или убегает от человеческого жилья в состоянии буйного помешательства. Действие яда на льва бывает столь же ужасным. Издали бывает слышно, как он громко стонет от боли; приходя в ярость от невыносимых страданий, он кусает деревья и землю.
Так как бушмены пользуются репутацией людей, умеющих лечить раны, отравленные этим ядом, то я спросил их, как они достигают излечения. Они сказали, что для этой цели они назначают самое гусеницу в комбинации с жиром. Они втирают в ранку также жир, утверждая, что гусенице н'гва требуется жир, и когда она не находит себе жира в теле человека, то она убивает человека; «мы даем ей то, что ей нужно, и она бывает довольна» – довод, который может понравиться и просвещенным людям.
Наиболее часто употребляемый для отравленных стрел яд представляет собой млечный сок дерева евфорбии (Euphorbia arborescens). Он особенно опасен для лошадиных пород. Если его примешать к воде какого-нибудь болота, то целое стадо зебр погибнет от действия этого яда, не отойдя и двух миль от болота. Но он не убивает быков или людей. На них он действует только как слабительное. Это средство употребляется во всей стране; в некоторых местах, чтобы усилить его отравляющее действие, добавляют еще змеиный яд и известную луковицу Amaryllis toxicaria.
В случае укуса змеи следует крепко прижать к ране маленький ключик так, чтобы отверстие ключа было наложено на самое место укола, и держать его до тех пор, пока можно будет получить от какого-нибудь туземца кровососную банку. Ключ от часов, крепко прижатый к месту, укушенному скорпионом, удаляет из ранки яд, а смесь из масла или жира с ипекакуаной успокаивает боль.
Бушмены, живущие в этих областях, большей частью красивые и хорошо сложенные люди. Они почти независимы ни от кого. Я заметил, что они очень любят клубни одного растения, напоминающего картофель, а также один вид ореха, который, по мнению Флеминга, близок к бетелю; это – красивое, большое, широко раскинувшееся дерево с лапчатыми листьями.
Судя по множеству ягод и обилию дичи в этих местах, туземцы едва ли могут когда-нибудь нуждаться здесь в пище. Так как я мог без особых затруднений хорошо снабжать их мясом и хотел, чтобы они остались со мной, то я предложил им взять с собой и своих жен, чтобы они тоже могли пользоваться мясом, но они ответили, что женщины всегда могут позаботиться о себе сами.
Продвигаясь, насколько возможно было, вперед, мы доехали до возвышенности Н'гва (18°27 2» ю. ш., 24°13 36» в. д.). Так как это была единственная возвышенность, которую мы увидели после Бамангвато, то мы почувствовали желание снять перед ней свои шляпы. Сплошь покрытая деревьями, она имеет в высоту 300 или 400 футов [приблизительно от 90 до 120 м]. Географическое ее положение установлено довольно точно. Могу сказать, что долина Кандеги, или Кандегай, прилегающая к ней с северной стороны, является самым живописным местом в этой части Африки. По открытой прогалине, окруженной лесными деревьями разнообразных оттенков, протекает небольшая речка, красиво извивающаяся в середине долины. На одной стороне реки около большого баобаба стояло стадо антилоп (паллаг) с их красновато окрашенной шерстью, в упор глядя на нас, готовое взбежать на возвышенность, а гну, цессебе и зебры в изумлении пристально смотрели на незваных гостей. Некоторые из них беспечно щипали траву, а другие приняли тот особенный вид неудовольствия, который появляется на их физиономии прежде, чем они решаются на бегство. Большой белый носорог вразвалку шел по самому низкому месту долины, не замечая нас; он выглядел так, как будто намеревался с наслаждением поваляться в грязи. На другой стороне реки, против антилоп, стояло несколько буйволов с их мрачными мордами.
В окрестностях этой долины все дикие звери очень смирные. Когда я ехал, то куду и жирафы таращили на меня глаза как на непонятное видение. Один раз на рассвете пришел лев и все ходил вокруг наших быков. Я мог иногда поглядывать на него из кузова моей повозки. Хотя нас разделяли всего 30 ярдов [около 27 метров], я не мог сделать выстрела. Затем он поднял рев во всю мощь своего голоса, но так как быки продолжали стоять спокойно, то он, раздосадованный этим, пошел прочь и долго еще продолжал подавать свой голос издали. Я не видел у него гривы. Если ее не было, то, значит, и лишенные гривы породы львов также могут реветь. Мы слышали, как ревели и другие львы; когда они убеждались, что не могут испугать наших быков, они тоже уходили рассерженными. Это чувствовалось по интонации их голоса.
По мере нашего продвижения к северу страна становилась все более и более красивой. Появилось много новых деревьев; трава была зеленая и часто выше наших повозок; виноградные лозы украшали деревья своими гирляндами. Среди деревьев появились: настоящий баньян (Ficus indica), дикий финик, пальмира и несколько других, неизвестных мне. В водоемах было много воды. Далее появились речные русла, в данное время похожие на настоящие небольшие реки в 20 ярдов [около 18 м] шириной и 4 фута [около 1,25 м] глубиной. Чем дальше мы ехали, тем шире и глубже становились эти реки. На дне их находилось много глубоких ям, вдавленных ногами слонов, когда они переходили эти реки вброд. Наши быки так отчаянно барахтались в этих ямах, что у нас сломалась оглобля, и нам пришлось три с половиной часа работать по грудь в воде; это, однако, обошлось для меня без последствий.
Наконец, мы подъехали к р. Саншурех, которая представляла собой непроходимую преграду на нашем пути. Поэтому мы сделали стоянку под великолепным баобабом (18°04 27 ю. ш. 24°06 20 в. д.) и решили исследовать реку в поисках брода. Огромная масса воды, через которую мы проходили, была частью ежегодного разлива р. Чобе, а эта река, казавшаяся большой и глубокой и заросшая во многих местах тростником, с гиппопотамами в ней, является только одним из рукавов, через который р. Чобе посылает на юго-восток излишки своей воды. От возвышенности Н'гва на северо-восток тянется край нагорья и ограничивает в этом направлении течение указанной реки. Совершенно не зная об этом, мы находились в долине, единственном месте во всей стране, которое было свободно от мухи цеце. Сопровождаемый бушменами, я исследовал берега Саншуреха к западу, пока нам не встретилась на той стороне цеце. Мы долго бродили среди тростника, идя по грудь в воде, и убедились, что перейти вброд эту широкую и глубокую реку невозможно.
Надеясь добраться до макололо, живущих на р. Чобе, мы сделали столько попыток переправиться через Саншурех и в восточном и в западном направлении от места нашей стоянки, что мои друзья бушмены совершенно обессилели. Посредством подарков я уговорил их остаться еще несколько дней, но в конце концов однажды ночью они просто удрали от меня, и я был вынужден взять с собой самого сильного из всех остальных моих все еще слабых спутников и переехать через реку на понтоне, подаренном мне капитаном Годрингтоном и Уэббом. Каждый из нас принес с собой к понтону провизию и одеяло и, в надежде добраться до р. Чобе, мы проплыли около двадцати миль к западу Река Чобе была гораздо ближе к нам в северном направлении, но мы тогда не знали этого. Равнина, поверх которой мы бултыхались весь первый день, была покрыта водой всего по щиколотку и заросла густой травой, которая доходила нам до колен. К вечеру этого дня мы доплыли до бесконечной стены из тростника высотой в 6 или 8 футов [приблизительно от 2 до 2,5 м], без всяких прогалин, по которым можно было бы пройти через тростник. Когда мы пытались войти в тростник, то вода всюду оказывалась такой глубокой, что все должны были отступать назад. Мы пришли к заключению, что находимся на берегу той самой реки, которую искали, и, увидев к югу от себя деревья, направились к ним, чтобы там заночевать и утром осмотреть все окрестности. Застрелив лече и разложив костер на славу, мы вскипятили себе чай и спокойно провели ночь. В этот вечер, во время поисков для костра сушняка, я нашел гнездо какой-то птицы, сделанное из свежих зеленых листьев, которые были сшиты вместе нитью из паутины. Ничто не могло превзойти тонкости этой прелестной и искусной выдумки. Нити были продеты сквозь маленькие проколы и утолщены в тех местах, где должен быть узел. К несчастью, я потерял его. Это было второе по счету гнездо, которое я сам видел. Оба они напоминают гнезда птицы-ткача в Индии.
На следующее утро, взобравшись на самое высокое дерево, мы увидели красивую чистую гладь воды, окруженную со всех сторон тем же самым непроходимым поясом из тростника. Это – широкая часть р. Чобе, называемая Забесой. Два покрытых деревьями острова, казалось, были гораздо ближе к ее воде, чем берег, на котором мы находились, поэтому сначала я сделал попытку доехать до них. Мы должны были пробираться не только через тростник; особая трава зубчатой формы, резавшая руку, как бритва, вместе с тростником и ползучим вьюнком, стебли которого были крепки, как бечева, образовывали одну сплошную массу. Мы чувствовали себя в ней пигмеями; единственный способ, которым могли продолжать путь, заключался в том, что мы оба упирались руками в эту массу и сгибали ее толчками вниз до тех пор, пока могли встать на нее. Пот катился с нас градом, и мы задыхались от жары. Солнце поднялось уже высоко, а среди тростника не было никакого движения воздуха. Вода, которая доходила нам до колен, была чувствительно прохладной. После нескольких часов мучительного труда мы добрались наконец до одного из островов. Здесь нашли старую знакомую – кусты куманики. Мои крепкие молескиновые брюки совершенно порвались на коленках, кожаные штаны моего спутника были разодраны, и ноги были все в крови. Разорвав пополам свой платок, я обвязал себе колени. Затем встретилось новое затруднение. Мы были все еще в 40 или 50 ярдах [в 36–45 м] от чистой воды, а теперь перед нами выросло еще новое препятствие в виде огромной массы папирусов, похожих на миниатюрные пальмы. Они имели 8—10 футов [2,3–3 м] в вышину и 1,5 дюйма [более 3,5 см] в диаметре. Крепко переплетенные вместе с обвивающим их вьюнком, они выдерживали тяжесть нас обоих, не прогибаясь до воды. Наконец все-таки нашли проход, сделанный гиппопотамом. Как только мы достигли острова, я, горя желанием рассмотреть реку, ступил на него и вдруг почувствовал, что очутился по горло в воде.
Вернувшись совершенно обессиленными, мы отправились назад, к месту своего отправления от рукава Саншурех, а затем в противоположном направлении, т. е. вниз по Чобе, хотя и с самых высоких деревьев мы не могли увидеть ничего, кроме обширного пространства, заросшего тростником и лишь кое-где с деревьями на островах. Это была тяжелая работа, на которую ушел весь день, и когда доехали до покинутой хижины какого-то байейе, сооруженной на месте термитника, мы не могли там найти ни одного куска дерева и ничего вообще, чтобы разжечь костер, кроме травы и жердей, из которых была сложена сама хижина. Я боялся «тампанов», южноафриканских клещей, которые всегда водятся в старых хижинах. Но снаружи были мириады комаров и начала падать холодная роса, так что нам пришлось все-таки вползти под крышу этой хижины.
Тростник был рядом, и мы могли слышать те странные звуки, которые в нем часто слышатся. Днем я видел, как кругом плавали водяные змеи, подняв свои головы над водой. Здесь было много выдр, которые, охотясь за рыбой, оставили повсюду на равнинах свои маленькие следы среди высокой травы. В гуще тростника прыгали и ныряли какие-то странные птицы. Слышны были их голоса, напоминающие звуки человеческого голоса, и еще какие-то ужасные звуки, сопровождаемые плеском, бульканьем и хлюпаньем. Один раз что-то близко подходило к нам с таким шумным плеском, как будто это была лодка или гиппопотам; думая, что это макололо, мы поднялись, прислушались и закричали, а потом дали несколько залпов из ружья, но шум продолжался, не прерываясь, около часу.
После сырой холодной ночи мы с самого раннего утра снова принялись за исследования, но оставили свой понтон для того, чтобы облегчить себе этот труд. Здесь очень высокие термитники, футов по 30 [метров по 9] вышиной, и с таким широким основанием, что на них растут деревья, а на земле, ежегодно заливаемой водой, не растет ничего, кроме травы. С вершины одного из этих термитников увидели проход, ведущий к р. Чобе. Вернувшись к своему понтону, мы спустились на нем в эту глубокую реку, ширина которой здесь была от 80 до 100 ярдов [75–90 м]. Я дал своему спутнику строгий наказ – крепко прильнуть к понтону в том случае, если бы нас увидел гиппопотам; предостережение это было нелишним, потому что один гиппопотам пришел на нашу сторону и с ужасной силой бултыхнулся в воду; но когда он нырнул, то благодаря волне, которую вызвал на поверхности воды, мы проехали над ним, и понтон ускользнул от него.
Мы гребли от полудня до захода солнца. На обоих берегах не было ничего, кроме сплошной стены из тростника, и нам предстояло провести ночь на нашем поплавке без ужина. Но как только начались короткие в этих местах сумерки, мы заметили на северном берегу деревню старшины Море-ми, одного из макололо, с которым я познакомился при первом нашем посещении и который находился теперь на о. Магонта (17°58 ю. ш. и 24°06 в. д.). Жители деревни смотрели на меня как на привидение и, следуя своей образной манере выражения, заявили: «Он упал к нам с облаков и приехал верхом на спине гиппопотама! Мы, макололо, думали, что никто не может переехать через Чобе, не расспросив нас, а вот он упал среди нас подобно птице».
На следующий день мы вернулись на челноках через залитые водой земли и узнали, что без нас, по недосмотру оставшихся людей, наш скот забрел в небольшой участок леса, где была цеце. Эта беспечность стоила мне десяти прекрасных, крупных быков. После нескольких дней нашего пребывания на месте из Линьянти пришли к нам несколько начальников макололо с большой партией людей, принадлежащих к племени бароце, чтобы перевезти всех нас через реку. Они превосходно выполнили это, плавая и ныряя между быками, похожие больше на крокодилов, чем на людей. Они разобрали наши повозки на части и перевезли их в нескольких челноках, связанных вместе. Теперь мы были среди друзей.
Таким образом, проехав около 30 миль к северу для того, чтобы избежать все еще затопленной земли севернее Чобе, мы повернули на запад, направляясь к Линьянти (18°17 20 ю. ш. и 23°50 09 в. д.), куда мы прибыли 23 мая 1853 г. Линьянти – главный город макололо; он находится на очень небольшом расстоянии от того места, где в 1851 г. стояли наши повозки (18°20 ю. ш. и 23°50 в. д.).
Во время моего пребывания в Линьянти туда явился человек, очень похожий на португальца. У него не было с собой никаких товаров, и он делал вид, что пришел только выяснить, «какого сорта товары необходимы для здешнего рынка». Мое присутствие, кажется, очень смутило его. Вождь макололо Секелету подарил ему слоновую кость и быка. Но когда этот «торговец» отошел на 50 миль к западу от Линьянти, то он угнал в рабство целую деревню, населенную бакалахари и принадлежащую макололо. С ним было много вооруженных рабов, и так как он угнал из деревни всех до одного ее жителей – мужчин, женщин и детей и об этом факте долго не знал никто, то осталось неизвестным, чем он достиг своей цели – насилием или лукавыми обещаниями. И в том и в другом случае участью этих несчастных людей было, конечно, рабство. Этого человека несли в гамаке, подвешенном на двух шестах, а так как гамак казался туземцам мешком, то они, говоря об этом человеке, называли его «отцом, который в мешке».
В этой стране работорговцы имели себе пособника в лице Мпепе, близкого родственника Секелету. Мпепе претендовал на власть вождя и дожидался удобного момента, чтобы поднять восстание против Секелету и занять его место. А работорговцы, как и во многих других местах, основывали свои надежды на успехе его восстания. Мое неожиданное для них появление на сцене было лишней тяжестью, положенной на чашку весов не в их пользу. В то время, когда я с огромным трудом пробирался по степям, лежащим к югу от р. Чобе, в Линьянти пришла большая партия людей из племени мамбари, занимающегося исключительно торговлей рабами. Когда до них дошло известие, что я нахожусь недалеко от них и следую тоже в Линьянти, то у них вытянулись лица; а когда макололо, которые помогали нам при переправе через реку, вернулись в Линьянти в шляпах, подаренных им мной, то мамбари опрометью бежали из этого города.
По принятому обычаю, посетители и приезжие не должны уезжать, не спросив у вождя формального разрешения на отъезд, но вид этих шляп заставил мамбари сразу уложить свои вещи в дорогу. Макололо осведомились у них о причине их странной поспешности, и мамбари сказали им, что если я застану их там, то отберу у них все имущество. И хотя Секелету уверял их, что я не грабитель, а человек мира, они все-таки убежали от него ночью, когда я был еще за шестьдесят миль от Линьянти. Они уехали на север, где жил мечтавший о восстании Мпепе, и, пользуясь его покровительством, соорудили там весьма вместительную стоккаду, служившую пересыльным пунктом для рабов, и под руководством португальцев вели свою гнусную торговлю, не обращаясь за разрешением к вождю, в страну которого они столь бесцеремонно заявились. В это же самое время Мпепе, занимавший пост хранителя стад Секелету и тайком поставлявший этим работорговцам мясо, решил при помощи их ружей поднять восстание и сделаться вождем макололо. Таков обычный способ, практикуемый всеми работорговцами: принимая участие в политических делах каждого племени и становясь всегда на сторону сильных, они получают в виде вознаграждения известное число пленников, забранных у более слабой стороны.
Между работорговцами и Мпепе происходили длительные тайные совещания, и ему казалось своевременным нанести теперь удар ненавистному противнику. Он заранее запасся маленьким военным топором, намереваясь зарубить Секелету сразу, как только произойдет их встреча.
Приехав в столицу этой страны, я имел целью исследовать страну для того, чтобы сначала найти в ней здоровую и пригодную для проживания местность, а потом попытаться проложить дорогу на восток или на запад. Я рассказал Секелету о своем намерении подняться вверх по великой реке, которую мы открыли в 1851 г., и предложил ему разработанный план экспедиции. Он вызвался сопровождать меня сам. Когда мы вместе с ним отъехали около шестидесяти миль по дороге к Сешеке, то встретили Мпепе с его людьми.
Хотя у макололо всегда очень много скота, но они никогда не пытались ездить верхом на быках до тех пор, пока в 1851 г. я не посоветовал им этого. К нашему удивлению, бечуаны тоже не догадывались делать так, пока к ним не приехали европейцы и не подали им мысль ездить верхом. Все свои путешествия они совершали прежде пешком. И вот теперь Секелету и его спутники были посажены на быков. Сначала – без седла и узды – они постоянно падали с них, но скоро освоились со своим новым положением. Мы ехали на быках, когда Мпепе со своим небольшим топором шел навстречу нам параллельно нашей дороге, на расстоянии четверти мили [около 0,5 км] от нашего пути. Увидев Секелету, он пустился бежать к нам, но Секелету, давно не питавший к нему доверия и остерегавшийся его, быстро повернул в ближайшую деревню. Здесь он куда-то исчез, пока не подъехала вся наша партия.
Мпепе заранее объявил своим людям, что он зарубит Секелету или сразу же при встрече, или когда их свидание будет кончаться. Так как первый вариант его замысла оказался теперь невыполнимым, то он решил поэтому выполнить свое намерение в конце их первого разговора. Случилось так, что когда они встретились в хижине и между ними началась беседа, я сел как раз между ними; утомленный верховой ездой на солнце в течение целого дня, я очень скоро спросил Секелету, где мне спать. Секелету ответил: «Пойдем, я тебе покажу». Когда мы оба поднялись, то я ненамеренно загородил его собой и тем самым помешал Мпепе осуществить свой тайный замысел и нанести удар. Я ничего не знал о заговоре, но с удивлением заметил тогда, что все люди
Мпепе продолжали держаться за оружие даже после того, как все мы сели, – вещь совершенно небывалая в присутствии вождя.
Когда Секелету показал мне хижину, в которой я должен был провести ночь, он сказал мне: «Этот человек хочет убить меня». После я узнал, что некоторые из спутников Мпепе выдали Секелету его тайну. А Секелету, которого его покойный отец, знаменитый вождь Себитуане, предостерегал против Мпепе, в ту же ночь казнил Мпепе. Это было сделано так тихо, что, хотя я спал в нескольких ярдах от места казни, я ничего не знал о ней до утра. Произошло это очень просто. К костру, около которого сидел Мпепе, подошел Но-куане, держа в руках нюхательный табак и делая вид, что он собирается присесть и угостить его табачком. Мпепе сказал ему «нсеписа» (вели мне взять щепотку) и протянул руку. Но-куане схватил протянутую руку, и в тот же момент один из присутствующих схватил другую. Отведя его с милю от костра, они закололи его. Это – обычный способ казни преступников. Им не разрешается говорить, хотя в одном случае приговоренный к казни человек, чувствуя боль в туго сжатом запястье, сказал: «Держите меня слабее, неужели нельзя иначе? Вас самих скоро поведут таким же образом». Люди Мпепе убежали к бароце, и так как для нас было бы неблагоразумно ехать туда во время смуты, последовавшей за смертью Мпепе, то мы вернулись в Линьянти.
Описанное происшествие дает полное представление об образе действий туземных вождей по отношению к важным политическим преступникам. В обыкновенных же случаях вожди действуют весьма рассудительно. Истец просит человека, против которого он думает возбудить дело, пойти вместе с ним к вождю. Отказа в этом никогда не бывает. Когда оба они являются в котла, то истец встает и, еще до того, как вожди со своими людьми соберутся там, начинает излагать свое дело. После того как он расскажет все, он продолжает стоять несколько секунд, вспоминая, не упустил ли он чего-нибудь. За ним встают свидетели, на которых он ссылался, и рассказывают все, что они видели или слышали лично, но не то, что слышали от других. Ответчик, выждав несколько минут, чтобы дать высказаться до конца противной стороне, медленно поднимается, завертывается в плащ, принимая деланно спокойный вид, нарочито позевывает, сморкается и начинает объяснять дело, отрицая обвинение или подтверждая его, в зависимости от обстоятельств.
Иногда, если жалобщик, раздраженный его замечаниями, выражает свой протест репликами с места, обвиняемый спокойно повертывается к нему и говорит: «Молчи, я сидел спокойно, пока ты говорил, не можешь ли и ты спокойно слушать? Неужели ты хочешь, чтобы все было только по-твоему?» Аудитория никогда не проявляет склонности поддерживать перебранку и всегда требует в таких случаях тишины, поэтому обвиняемый продолжает говорить до конца все, что он хочет сказать в свое оправдание. Если у него есть свидетели, подтверждающие действительность оправдывающих его фактов, то следом за ним выступают и они со своими показаниями.
Присяги никакой не существует, но иногда, если какое-нибудь утверждение кажется спорным, то человек говорит: «Клянусь моим отцом» или: «Клянусь вождем, что я говорю правду». Их правдивость в отношениях друг к другу достойна замечания. Европейцам нелегко понять систему их управления. Какой-нибудь бедняк может сказать в свою защиту против богатого: «Я с изумлением слышу, что такой знатный человек создает ложное обвинение»; ложь является чувствительным преступлением против всего общества, к чувствам которого, таким образом, апеллирует человек, зная, что общество поддержит его в этом отношении.
Если судебное дело не имеет важного значения, то вождь тут же решает его сам. За возбуждение пустячного дела он бранит жалобщика и прекращает дело, не дослушав его до конца, или позволяет ему продолжать объяснения, но не обращает на них никакого внимания. Так относится он к семейным ссорам, и тогда можно видеть, как жалобщик торопливо излагает дело и ни одна душа не слушает его. Но если тяжба происходит между знатными людьми или если подобное дело возбуждается князьками, то берут верх требования этикета.
Когда вождь не видит ясного пути к решению вопроса, то он молчит; тогда один за другим встают старшие и излагают свое мнение, чаще в форме совета, чем в форме решения, и когда вождь находит, что все сходятся во взгляде на дело, то, согласно общему взгляду, произносит свой приговор. Только один он говорит сидя, все другие при выступлениях стоят. Так как вождь распоряжается жизнью и смертью своих подданных и может заставить подчиниться любому своему требованию, которое является законом, то никто не отказывается согласиться с его решением.
Этой системы придерживаются и макололо и баквейны. Когда, впоследствии, мы были в Кассандже, то у моих людей произошла однажды между собой небольшая ссора, и они обратились ко мне, как к своему вождю, для суда. Недолго думая, я вышел из дома португальского торговца, в котором был гостем, сел и, по принятому у них обычаю, выслушал обе стороны. Когда я произнес свой приговор в форме увещания, то они ушли, по-видимому, удовлетворенными.
Некоторые из португальцев, с большим интересом наблюдавшие процедуру суда, выразили мне благодарность за хороший урок, преподанный им самим – как поступать в тяжебных делах; но я не мог отнести к себе их благодарности за способ производства дела, потому что сам перенял его в готовом виде.
Я узнал здесь, что Секелету, по принятому у бечуанов обычаю, стал после смерти своего отца хозяином всех его жен, и двух из них он сделал собственными женами. Дети, рожденные от него этими женщинами, считаются в таких случаях его братьями. Когда у кого-нибудь умирает старший брат, то их берет следующий по возрасту брат, как это делалось в древности у иудеев, и детей, которые могут родиться от этих женщин, он называет братьями. Таким образом он восстанавливает потомство своему умершему родственнику.
Дядя Секелету, который был младшим братом Себитуане, взял себе в жены главную жену Себитуане, которая считалась царицей; среди жен вождей бывает всегда одна, которая пользуется этим титулом. Ее хижину называют великим домом, и ее дети наследуют права вождя. Если она умирает, то на ее место избирается новая жена, которая пользуется такими же преимуществами, хотя бы она была моложе всех других жен.
После смерти Себитуане большинство его жен было роздано влиятельным князькам, и по поводу быстрого окончания ими вдовьего траура была сложена песня, в которой говорилось, что только одни мужчины почувствовали горестную утрату своего вождя Себитуане, а женщинам дали новых мужей так скоро, что их сердцу некогда было предаваться скорби.
В описываемое мною время у макололо вследствие смертоносной эпидемии сильно изменилось численное соотношение полов, и женщины жаловались, что их не ценят в той степени, какой они заслуживают. Большинство чистокровных макололо погибло от лихорадки. Те, которые выжили, являются лишь небольшим остатком народа, пришедшего вместе с Себитуане на север. Переселившись из очень здорового южного климата в эту долину, где мы застали их, они оказались более восприимчивыми к лихорадке, чем черные племена, которые были покорены ими здесь.
По сравнению с племенами бароце, батока и баньети кожа у макололо имеет какой-то болезненный оттенок. Она светлого коричневато-желтого цвета, а у названных племен очень темная, с легким оливковым оттенком. Все темнокожие племена считают светлый цвет кожи более красивым; их женщины, горя желанием иметь светлокожего ребенка, жуют с этой целью кору одного дерева в надежде на то, что это будет иметь желаемое действие.
Для моих глаз темный цвет кожи гораздо приятнее рыжевато-коричневого цвета кожи здешних людей, принадлежащих к смешанной, наполовину европейской, крови. Этот рыжевато-коричневый цвет близко напоминает цвет кожи женщин макололо. Последние обыкновенно не болеют лихорадкой, но они не обнаруживают и такой способности к деторождению, как прежде, и к их жалобам на то, что ввиду диспропорции полов их не ценят, теперь прибавляются жалобы на отсутствие детей, которых все они чрезвычайно любят.
Женщины макололо почти не работают. Семейства макололо разбросаны по всей стране по одному или по два в каждой деревне. Все они являются властителями и хозяевами покоренных ими племен, которых они называют в целом «макалака». Макалака принуждены оказывать им определенные услуги и помогать в обработке земли, но каждое покоренное племя имеет собственную землю для посева и в других отношениях является почти независимым.
Покоренные племена бывают очень довольны, если их называют «макололо», потому что название «макалака» употребляется в качестве презрительной клички для обозначения их подчиненности и низшего состояния. Такой вид порабощения можно определить как крепостничество. Хотя оно есть результат подчинения силе, но по необходимости проявляется в мягких формах. Тому, с кем плохо обращаются, бывает так легко перебежать к другим племенам, что макололо принуждены обращаться с ними как с детьми, а не как с рабами. Некоторые хозяева, которым, вследствие своего дурного характера или просто нежелания, не удалось привлечь к себе покоренных людей, часто остаются без единого слуги. Закона против беглых рабов не существует, и он невозможен. Люди, которые стали рабами добровольно, всегда охотно помогают беглецам переправиться через реку. Женщины макололо всегда щедро подают беглецам молоко и мясо и редко требуют за это какой-нибудь работы, за исключением работы по украшению их хижин и дворов.
Женщины пьют очень много боялоа, или о-ало («бузы» арабов), напитка, приготовляемого из толченого зерна сорго, или «дурасайфи»; он очень питателен и создает ту округлость форм, которая считается всеми красивой. Женщины не любят, когда лица другого пола видят, как они распивают боялоа.
Свои курчавые волосы женщины очень коротко обрезают. Им очень нравится, когда тело блестит от масла, которым они все мажутся. Одежду составляет короткая, до колен, юбка; она делается из кожи быка, выделанной до мягкости сукна. Когда женщина не занимается работой, то на ее плечи бывает наброшен мягкий кожаный плащ, но когда она работает, то сбрасывает с себя плащ и остается в одной юбке. Излюбленными их украшениями являются медные кольца толщиной в мизинец, которые они носят на ногах над лодыжками, и браслеты, сделанные из слоновой кости или меди; последние бывают часто шириной в дюйм [2,5 см]. Кольца бывают так тяжелы, что ноги растираются ими до волдырей. Но это – мода, и поэтому женщины носят тяжелые кольца с таким же воодушевлением, с каким наши дамы носят узкие корсеты и узкие туфли. На шее у женщин макололо обязательно висят бусы. Самые модные цвета бус – светло-зеленый и розовый, и за бусы этих цветов торговец получит здесь все, что ему угодно.
В качестве подарка я привез с собой улучшенные породы коз и кур и пару кошек. Для подарка лично Секелету мной был куплен превосходный бык, но мне пришлось бросить его, так как у него стерлись ноги. Макололо очень любят улучшать породы своего скота, и они остались довольны моим подбором. Я старался привести сюда быка, выполняя обещание, данное мной еще Себитуане. Восхищаясь теленком, который был тогда с нами, Себитуане предложил мне за него корову, стоившую по туземной расценке втрое дороже теленка. Я подарил ему тогда этого теленка и обещал привести другого, лучшего, чем этот, и Секелету был очень доволен моей попыткой сдержать слово, данное его отцу.
В мае у меня в первый раз в жизни произошел приступ лихорадки. Мы приехали в Линьянти 23 мая, в начале холодного сезона, и когда я сразу перешел от обычной своей напряженной деятельности к сравнительному бездействию, то у меня произошла внезапная остановка всех секреций, близко напоминающая обыкновенную простуду. Теплая ванна и горячее питье доставили мне облегчение, и я счел, что моя болезнь была последствием простуды, схваченной мной однажды вечером, когда я вышел из своей теплой повозки на холод. Но повторившийся приступ болезни показал окружающим меня макололо, которые знали о моем заболевании, что эта болезнь была не чем иным, как лихорадкой. С этого времени я познакомился с ней более близко. В мае всегда дует холодный восточный ветер, и так как движущиеся массы воздуха проходят в указанное время над обширными равнинами, затопленными разливом р. Чобе, и над теми областями, где теперь высыхали болота, то воздух был, наверное, насыщен водяными испарениями и болотными миазмами, вызывающими малярию, вследствие чего в это время было много случаев лихорадки. В начале этого заболевания появляются обычные симптомы, вызываемые остановкой секреции, т. е. дрожь и озноб, хотя кожа на ощупь бывает горяча. Температура в подмышечной области была у меня 100° [37,7 °C], а на позвоночнике и под затылком 103° [38,8 °C]. Деятельность всех внутренних органов, кроме печени и почек, остановилась; печень, усиливаясь освободить кровь от вредных частиц, выделяет огромное количество желчи. Сильно ломило позвоночник, болела голова, главным образом лоб. Желая узнать, располагают ли туземцы какими-нибудь не известными нам лекарственными средствами, я обратился за помощью к одному из лекарей Секелету. Положив в горшок с водой какие-то корни и прокипятив их, он поставил мне этот горшок под одеяло. Никакого действия не последовало. Тогда он взял несколько кусков древесины от разных лекарственных деревьев и сжег их в черепке, и, когда зола от них продолжала еще дымиться, он положил под одеяло этот черепок. Тем и другим средством он хотел вызвать у меня пот. Моя надежда на то, что он располагает более сильными средствами, чем наша медицина, оказалась напрасной. После того как я пропотел в этой паровой ванне и пропитался дымом, как копченая селедка, получив облегчение вторичным путем (secundem artem), я пришел к выводу, что могу лечить лихорадку с большим успехом, чем они. Если мы прибавим к туземным способам влажную простыню и легкое слабительное в комбинации с хинином, то они окажут более существенную помощь при лечении лихорадки, потому что производят такое же стимулирующее действие на пищеварительный тракт, какое туземные средства производят на кожу. Слабительные средства, общие кровопускания и всякие сильные средства, конечно, вредны.
Поселение Линьянти
Когда я уезжал в Кэп, то макололо посадили для меня кукурузу, для того чтобы мне было чем питаться по возвращении моем к ним. Женщины истолкли эту кукурузу в муку. Они толкут ее в больших ступках, точное изображение которых можно видеть на египетских памятниках. К большому запасу этой муки Секелету добавил еще двенадцать кувшинов меду, вмещавших по два галлона [более 9 л]. Всякий раз, когда облагаемые данью племена привозили ее в Линьянти, Секелету присылал нам много земляных орехов (Arachis hipo-goea); каждую неделю для нас резали быка. Кроме того, Секелету распорядился, чтобы для нас ежедневно доили двух специально выделенных коров. Это вполне соответствовало повсеместно принятому обычаю, согласно которому вождь должен обеспечить питанием и кровом в своем котла всех чужих, приезжающих к нему по какому-нибудь делу. За такое гостеприимство отплачивают обычно каким-нибудь подарком, но сами туземцы никогда не требуют себе ничего.
У пришельцев бывают часто свои знакомые среди князьков, и они пользуются у последних таким же гостеприимством, как и гости вождя. Обычай этот является настолько общепринятым, что он служит одним из наиболее убедительных аргументов в пользу многоженства. Имея только одну жену, знатный человек был бы не в состоянии принимать гостей так, как требует его положение. Такой аргумент имеет особенный вес там, где обработкой земли занимаются только женщины и где они вообще ведают продовольствием, как, например, на Колобенге. Путешественники-бедняки, которым негде бывает остановиться, часто страдают от голода, и сердечное отношение, проявляемое со стороны покойного Себитуане ко всем таким прохожим, было одной из причин его огромной популярности в этой стране.
Макололо обрабатывают обширные участки земли вокруг своих деревень. Те из них, которые принадлежат к племени базуто, ходят работать на поля вместе со своими женами, – положение вещей, никогда не виданное на Колобенге, среди бечуанов и кафров. Великий вождь базуто Мошеш каждый год сам брал в руки мотыгу, подавая пример своему народу, и когда необходимо было работать всем обществом, то он трудился вместе со всеми до поту. Его подданные, базуто, принадлежат к тому же семейству, что и макололо. Молодые макололо, привыкшие с детства чувствовать себя господами побежденных макалака, к несчастью, не имеют желания следовать земледельческим наклонностям своих отцов, уверенные в том, что их подданные выполнят для них всю физическую работу. Макололо являются в этой стране аристократами. Власть их над вассалами была некогда безграничной. Но их привилегии были значительно ограничены самим Себитуане.
Я уже говорил, что все племена, которые Себитуане покорил в этой большой стране, называются в целом макалака. Как сами макололо, так и эти негры Центральной Африки являются разноплеменными народами, основным ядром которого были базуто. Это племя пришло вместе с Себитуане из сравнительно холодной и гористой южной области. Когда Себитуане покорил бечуанские племена баквейнов, бангвакеце, бамангвато, батауна и другие, то он взял у них детей и включил этих детей в состав своего племени. Впоследствии, из-за лихорадки и вызванной ею смертности, численность его народа сильно уменьшилась, и он снова мудро использовал в широких размерах то же самое мероприятие, введя в свое племя детей макалака. Поэтому даже дети вождей бароце были сильно привязаны к нему, и они до сего дня говорят, что если бы их отец Себитуане умер не своей смертью, а от насилия, то каждый из них не пожалел бы своей жизни, защищая его. Одной из причин их крепкой привязанности к Себитуане была свобода, предоставленная им по его приказу. Приказ этот основывался на том, что все они являются детьми вождя.
Первое место среди выращиваемых племенами макалака культур принадлежит Holcus sorghum, или «дурра»; затем идут кукуруза, два сорта бобов, земляные орехи [Arachis hypogoea], тыквы, арбузы и огурцы. Урожай всецело зависит здесь от дождя. Те, кто живет в долине бароце, возделывают, кроме того, сахарный тростник, сладкий картофель и маниок (Jatropha manihot). Но там климат теплее, чем в Линьянти. Макалака повышают урожайность своих культур примитивными попытками искусственного орошения.
Орудием обработки земли повсеместно является только мотыга. Железо для изготовления мотыг племена батока и баньети добывают, подвергая плавлению железную руду. О количестве ежегодно переплавляемого ими железа можно судить по тому факту, что большая часть мотыг, которыми пользуются в Линьянти, поставляется туда кузнецами этих покоренных племен в качестве дани.
Основные типы африканских луков
Секелету получает от множества подвластных ему племен дань просом (по-туземному – «дурра»), земляными орехами, мотыгами, копьями, медом, челнами, веслами, табаком, коноплей, или «мутоку-ане» (Cannabis sativa), всевозможными дикими плодами, выделанными шкурами и слоновой костью. Все это привозится в его котла, и Секелету принадлежит честь делить все это между бездельниками, проводящими свое время в праздности; все они собираются к этому времени в котла. В его личный запас поступает небольшая часть дани. Слоновая кость номинально принадлежит ему одному, но это только маневр, к которому прибегают для справедливого распределения прибыли. Продавать слоновую кость вождь может только с ведома и одобрения своих советников, и доход с нее должен распределяться на открытом собрании. Вождю принадлежит право выбирать себе все, что ему понравится, но если он берет себе больше, чем дает другим, то он теряет популярность. И здесь и в других местах мне известны случаи, когда лица, считающие себя обиженными и обойденными, убегали к другим вождям. Один из таких недовольных убежал к вождю Лечулатебе. Последний подговорил его отправиться на р. Чо (или Цо) в деревню Бапалленг, находившуюся во владениях Секелету, и отобрать у жителей деревни слоновую кость, которая предназначалась для дани Секелету. Этот поступок его привел в ярость всех макололо, потому что всему их обществу был причинен чувствительный ущерб. Когда после этого в Линьянти пришла от Лечулатебе партия его людей, то перед ними была специально произведена демонстрация: около пятисот вооруженных макололо изобразили перед ними сцену грозного нападения. Главные воины делали вид, будто они поражают невидимого врага ударами копьев, направляя их в ту сторону, где жил Лечулатебе. При каждом ударе все остальные люди громко кричали: «Гоо!» А каждый удар копьев в землю, означавший неминуемую гибель врага, вызывал единодушный крик: «Гезз!» Подобные демонстрации были сигналом, по которому все способные носить оружие, даже старики, должны были явиться в ряды войск.
Девушка из племени зулу
Тяжесть преступления, совершенного Лечулатебе, увеличивалась его повторением, и особенно после того, как в его городе пели сопровождавшуюся пляской песню, в словах которой выражалась радость по поводу смерти Себитуане. Себитуане в свое время советовал своему народу всегда жить в мире с племенами, живущими около озера, и Секелету был склонен следовать его совету, но в настоящее время Лечулатебе владел огнестрельным оружием и считал себя сильнее макололо. В свое время Себитуане лишил отца Лечулатебе всего скота, и последний теперь считал себя вправе возвратить себе все, что он мог. Так как я пользовался большим влиянием на макололо, то я убеждал их, что если они хотят спокойной жизни, то прежде всего должны сохранять мирные отношения с другими, и что они никогда не достигнут этого, если не позабудут о старых распрях. Им очень трудно внушить, что пролитие человеческой крови есть великое преступление. Конечно, они не могут не знать, что это – великое зло, но, привыкнув с детства проливать кровь, не чувствуют всей чудовищности убийства.
В то же самое время я послал Лечулатебе письмо, советуя ему отказаться от принятого им образа действий и особенно от их песни, потому что хотя Себитуане и умер, но войска, которые он сам водил в бой, еще существовали и были огромной силой.
Секелету, желая следовать завещанию отца и укреплять мирные отношения со всеми племенами, послал Лечулатебе десять коров для обмена на овец; в тех местностях, где кустарника много, как, например, в окрестностях озера, овцы хорошо откармливаются, но к северу от р. Чобе, на степных равнинах, раскинувшихся среди сети рек, овцы почти не водятся. Люди, которые повели коров, взяли с собой несколько мотыг, чтобы обменять их на коз лично для себя. Лечулатебе взял коров и послал Секелету десять овец, а согласно относительной стоимости овец и коров в этой местности, он должен был послать шестьдесят или восемьдесят овец.
Один из людей, у которых были с собой мотыги, пытался без формального разрешения Лечулатебе купить себе на них в одной деревне овец. Узнав об этом, Лечулатебе наказал его, заставив просидеть несколько часов на раскаленном песке, температура которого была по меньшей мере 130° (48,9 °C). Этот поступок вконец разрушил дружеские отношения между обоими племенами. Таким образом, это очень маленькое племя, руководимое слабым и неразумным вождем, располагавшее огнестрельным оружием, чувствовало себя в состоянии бороться с многочисленным и воинственным народом. Но очень редко случается, чтобы два племени, оба владеющие ружьями, вступали между собой в войну. Так как почти все взаимные распри между племенами, – по крайней мере на юге, – происходят всегда из-за обладания скотом, то самый риск, связанный со стрельбой на большом расстоянии, препятствует набегам.
Во время моего пребывания у макололо мне удалось уговорить их сохранять мир с Лечулатебе, но легко можно было заметить, что общественное мнение было против мира с бечуанами, к которым макололо относились с самым высокомерным презрением. Молодые люди, бывало, говорили: «Лечулатебе теперь пасет наших коров для нас; пойдемте, сбавим цену на его овец».
Так как макололо являются самым северным из всех бечуанских племен, то, прежде чем мы перейдем к той ветви семейства негров, которой макололо дали название «макалака», мы можем бросить взгляд на это семейство африканцев. Название «бечуана» происходит, по-видимому, от слова «чу-ана» – «похожий» или «одинаковый», соединенного с приставкой «ба», которая является личным местоимением «они». Все слово означает «товарищи» или «равные». Некоторые предполагают, что название это возникло от ошибки одного путешественника, который, расспрашивая бечуанов о племенах, живущих дальше них, получил в ответ: «бачуана», «они одинаковые», т. е. «они такие же, как и мы», и что будто бы этот безыменный путешественник, никогда не написавший о бечуанах ни единого слова, сумел ошибочно понятое им слово сделать родовым именем народности, населяющей все пространство от р. Оранжевой до 18° ю. ш. Так как это название уже употреблялось теми, кто никогда не имел общения с европейцами, то мы должны думать, что неизвестный путешественник знал туземный язык настолько хорошо, чтобы задать такой вопрос, но не настолько хорошо, чтобы понять ответ. Нужно добавить, что смысл, в котором они сами употребляют это слово, не допускает, по-видимому, фантастических толкований. Когда к ним обращаются с выражением презрения, то они отвечают: «Мы – бачуана», т. е. «равные, мы ничуть не ниже всех других среди нашей нации», совершенно в том же смысле, в каком при подобных обстоятельствах ответили бы ирландцы или шотландцы: «мы – британцы» или «мы – англичане».
Большинство других племен, как кафры, готтентоты или бушмены, известны под названиями, применяемыми к ним только иностранцами. Одни только бечуаны сами называют себя бечуанами, употребляя это название в качестве родового для всего народа. Они сумели дать также выразительное название белым, именно «макоа», хотя и не могут объяснить происхождение этого слова. Судя по тому, что они употребляют это слово, когда хотят сказать о красоте, оно означает, по-видимому, «красивый», но существует также слово, очень похожее на это, которое значит «немощный» или «слабый», и поэтому догадка Берчелла, вероятно, более правильна. «Различные племена готтентотов, – говорит он, – были известны под названиями, оканчивающимися на «куа»; слово «куа» означает «человек», и бечуаны просто присоединили к этому слову приставку «ма», являющуюся обозначением нации; сами они первоначально были известны как «брикуа», или «люди-козлы». Язык бечуанов называется ими «сичуана», а язык белых (или макоа) называется «секоа».
Макололо, или базуто, далеко распространили свою объединяющую власть, благодаря чему определились три подразделения этого великого семейства южных африканцев: 1) матабеле (матебеле), или маконкобе, – семейство кафров, живущее в восточной части страны; 2) бакони, или базуто, и 3) бакалахари, или бечуана, живущие в центральных областях; сюда же входят племена, живущие в пустыне Калахари и прилегающих к ней местностях.
Танец воинов зулу
1) Кафры сами делятся на несколько мелких подразделений, как амакоса, амапанда и др. Слово «кафр» считается ими оскорбительным.
К тому же семейству принадлежат и зулусы Наталя; они славятся своей честностью в такой же степени, в какой их братья, живущие около границы нашей колонии, пользуются славой угонщиков скота. Главный судья Наталя заявил, что в истории не было еще другого примера, когда люди пользовались бы такой безопасностью жизни и сохранностью своего имущества, какой пользовались во все время английской оккупации десять тысяч колонистов среди сотен тысяч зулусов.
К этому же семейству принадлежат еще матабеле, живущие несколько к югу от Замбези и управляемые вождем Мосиликаце, и другие племена, живущие южнее Тете и Сенны. Севернее Замбези они неизвестны. Замбези являлась границей продвижения бечуанов на север до тех пор, пока Себитуане не продвинул свои завоевания дальше нее.
2) В подразделение бакони, или базуто, входят все те племена, которые признают своим верховным вождем Мошеша;
среди них мы находим батау, бапути, маколокуе и некоторых горцев, обитателей горного хребта Малути, которые, по мнению вполне объективных и добросовестных исследователей, были одно время виновны в людоедстве. Это вызывало сомнения, но песни, которые они распевают по сей день, подтверждают это. Прекращение ими отвратительной охоты на людей приписывалось тому факту, что вождь Мо-шеш дал им скот. Остальные базуто (макатла, баманакана, матлапатлапа и т. д.) называют этих горцев «маримо» или «маябазу», т. е. людоедами.
К семейству бакони, живущему севернее базуто, относится еще целый ряд племен; существованию всех этих племен благоприятствуют обильные дожди, и они, имея склонность к земледелию, выращивают очень много культур. Пользуясь плодами их трудолюбия, буры бражничают, бездельничают, совершают набеги, уводят в рабство людей и отнимают скот. Базуто, подвластные вождю Мошешу, тоже любят земледелие. Основная работа по разрыхлению почвы, отпугиванию птиц, жатва и веяние зерна ложится на плечи женщин.
3) Бакалахари являются западной частью этого семейства, состоящего из множества мелких племен.
Пробыв месяц в Линьянти (18°17 20» ю. ш., 23°50 09» в. д.), мы снова отправились в путь, намереваясь подняться от Сешеке (17°31 38» ю. ш., 25°13 в. д.) вверх по реке. Я ехал в обществе Секелету и ста шестидесяти его спутников. Наш путь лежал в страну бароце, главным городом которой был Нарьеле, или Нальеле (15°24 17 ю. ш., 23°05 54 в. д.). Спутниками нашими были большей частью молодые люди и кроме них много князьков. Поверхность страны между Линьянти и Сешеке совершенно ровная, за исключением некоторых участков, приподнятых на несколько футов над окружающей равниной. На равнине имеется много пологих холмов, на которых находятся гигантские термитники. Сами холмы являются, очевидно, тоже результатом работы термитов. Тот, кто никогда не видел гигантских сооружений термитов, не может иметь представления о чрезвычайном трудолюбии этих маленьких работников. Они, по-видимому, делают плодородной ту землю, которая прошла через их рот, поэтому макололо считают термитники лучшими местами для выращивания ранних сортов кукурузы, табака и всех излюбленных ими культур. В тех местах, где мы ехали, эти холмы обросли дикими финиковыми деревьями; ягоды на этих деревьях очень небольшие. Финиковым деревьям не дают расти долго; макололо, у которых много всякой пищи, не имеют обыкновения беречь дикие фруктовые деревья; как только ягоды созреют, то они скорее срубят дерево, чем дадут себе труд лезть на него. На других, более возвышенных местах страны имеется верблюжий терновник (Acacia giraffae), мимоза с белыми шипами (Acacia horrida) и баобабы. В песчаных местах встречаются пальмиры, сходные с индийскими, но с более мелкими плодами. Повсюду на этой равнине почва состоит из жирного, вязкого, темного суглинка, известного в Индии под названием «ватной земли»; она покрыта густым ковром жесткой травы, встречающейся обыкновенно во всех местах этой страны, богатых влагой. Вправо от нас была р. Чобе с ее тростниками, тянущимися на десятки миль вплоть до самого горизонта. Едучи дорогой, приятно было оглядываться на длинную, растянувшуюся далеко позади линию идущих один за другим наших спутников, когда она извивалась змеей по тропе, поднималась на холмы или выходила из-за них. Страусовые перья, украшавшие головы людей, трепетали от ветра; некоторые люди, подобно нашим гусарам, носили на голове белые концы бычачьих хвостов, а другие – пучки черных страусовых перьев или шлемы, сделанные из львиной гривы. На некоторых были надеты красивые солдатские мундиры или куски разноцветного ситца, купленного вождем у Флеминга. Простые люди несли поклажу; знатные люди шли с дубинками, сделанными из рогов носорога, а слуги несли за каждым из них его щит. Так называемые «мачака», или воины, шли с топорами и другим оружием. Последних иногда посылали за сотни миль с каким-нибудь поручением, и тогда они обязаны были всю дорогу бежать.
Секелету всегда сопровождает его собственный «мопато», большой отряд молодых людей его возраста. Когда он садится, они толпятся вокруг него. Те, кто стоит ближе всех к нему, едят с ним из одного блюда. Вожди макололо гордятся тем, что они едят вместе со своими людьми. Поев немного сам, вождь кивком головы приглашает соседей принять участие. Когда они окончат, тогда он также кивком подзывает к себе кого-нибудь из тех, кто стоит в отдалении; тот стремглав бросается к нему, хватает горшок и уносит к товарищам. Секелету ехал верхом на моей старой лошади; желая подражать ему, его товарищи вскакивали на спину быков, когда те бежали, но, не имея ни седла, ни узды, постоянно падали с них на потеху другим. Показались стада лече, или, как их называют, «лечве», которые беспечно щипали траву на этой равнине. Они живут здесь большими стадами, хотя их ежегодно убивают очень много. И лече, и другое животное – «наконг» являются разновидностями антилопы; и та, и другая живут всегда поблизости к воде, а когда земли, по которым мы ехали, затопляются разливом рек, то эти антилопы уходят на холмы, о которых я говорил выше. Макалака, умеющие хорошо управлять своими маленькими тонкими, узкими челноками, тихо подплывают в это время к ним; несмотря на то, что ширина челнока не превышает 15 или 18 дюймов [38–47 см], а в длину он имеет около 15 футов [4,5 м], люди стоят в них во весь рост. Их весла в 10 футов [около 3 м] длиной, сделанные из дерева «молом-пи», очень легки и по своей эластичности напоминают весла, сделанные из ясеня. Макалака или отталкиваются ими от дна, или гребут, в зависимости от глубины. Когда, приближаясь к холму, они замечают, что антилопы начинают метаться, они увеличивают скорость и преследуют животных с замечательной быстротой; от бортов челнока летят только брызги; хотя лече при бегстве делает огромные прыжки, едва касаясь земли своими копытами, макалака ухитряются убивать копьем большое количество их.
Наконги тоже разделяют участь лече. Этот новый вид несколько мельче последних, но живот у него больше, чем у всех других антилоп. Бег наконга напоминает бег утомленной собаки. Шерсть у него длинная, но редкая и никогда поэтому не лоснится. Цвет шерсти серовато-коричневый. Рога у него завиваются, как у куду, но много меньше размером; вокруг каждого рога извивается двойная борозда.
Наконг живет по болотам. След его ноги имеет около фута [30 см] в длину, потому что между концом передней части его копыта и дополнительными копытами – очень большое расстояние. Пасется он ночью, а днем лежит в тростнике или камышах; когда его преследуют, он всегда бросается в заросли осоки и погружается в воду, оставляя на поверхности концы рогов и высовывая только кончик носа. Чтобы выгнать его из укрытия, охотники выжигают большие участки болотных зарослей; но когда наконг видит себя окруженным своими врагами в их челноках, то он скорее даст сгореть рогам, чем покинет свое убежище.
Когда мы подъезжали к какой-нибудь деревне, то все женщины выходили с песнями навстречу своему вождю. Их пронзительные голоса, вибрирующие благодаря быстрым движениям языка, громко трезвонили: «Великий лев!», «Великий вождь!», «Спи, мой господин!» и т. д. В таких же выражениях приветствовали его и мужчины, а Секелету принимал все приветствия с деланным равнодушием. После пятиминутного разговора и сообщения вождю текущих новостей старшина деревни, почти всегда макололо, поднимался и приносил в больших горшках пиво. В качестве бокалов раздавали тыквы, имеющие форму бутылок; их расхватывали с такой жадностью, что при этом едва не раздавливали.
Приносилось также молоко в больших горшках и чашках; некоторые из этих больших сосудов вмещают по 6 или 8 галлонов [по 25–30 л]. Каждый горшок ставится перед тем лицом, которое пользуется правом делить его с кем ему угодно. Это право принадлежит обыкновенно лицу, возглавляющему то или другое подразделение племени. Так как ложки у них не употребляются, то они подносят молоко к губам согнутой ладонью. Я часто дарил своим друзьям железные ложки, и любопытно было видеть, как сильна была у них привычка есть непосредственно рукой, несмотря на то что они восхищались ложками: они брали пищу ложкой, перекладывали в левую ладонь и ели рукой.
Горшечник на пути к рынку
Так как у макололо много скота и вождь должен кормить всех своих спутников, то он выбирает для этого одного или двух собственных быков в ближайшем принадлежащем ему загоне, которых у него много в разных местах страны, или же старшины посещаемых ими деревень поставляют ему в качестве дани столько голов, сколько ему нужно. Быков закалывают, вонзая в сердце маленькое копье, намеренно делая небольшую ранку, чтобы не терялось много крови. Кровь и внутренности отдаются в виде вознаграждения тем, кто режет быка; поэтому все стремятся оказать свои услуги в этом отношении. После того как туши разрублены на части, их кладут перед Секелету, и он распределяет их главным лицам всей партии. Полученная каждым из последних часть делится между их спутниками, разрезается на длинные куски, которые затем бросаются прямо в огонь костров в таком множестве, что костры почти гаснут.
Полусырое, обжигающее рот мясо быстро раздается по рукам. Каждый набивает свой рот, но никто, кроме вождя, не имеет времени прожевать откушенный кусок. Они думают не о наслаждении едой, а только о том, чтобы набить как можно больше свой желудок за то короткое время, пока другие торопливо делают то же самое, потому что никто не может сделать больше ни одного глотка после того, как другие уже кончили есть. В отношении еды у них изумительно развито чувство артельности, и они с презрением относятся ко всякому, кто ест отдельно. Поэтому, когда я садился есть, то всегда наливал две чашки кофе, чтобы вождь или кто-нибудь из главных людей племени мог разделить со мной мой стол.
Всем макололо скоро начинает нравиться кофе. Некоторые племена приписывают усиление плодовитости ежедневному употреблению этого напитка. Им хорошо известен сахарный тростник, так как его возделывают в стране бароце, но они ничего не знали о приготовлении из него сахара. Они только жуют этот тростник. Секелету, с удовольствием отведав сладкого кофе с бисквитами, которые еще были у меня тогда в запасе, сказал: «Я узнал, что твое сердце любит меня, потому что мое сердце согрето твоей пищей». Когда я уезжал в Кэп, без меня у него были несколько торговцев вместе с грикуа, и «их кофе не было даже наполовину таким вкусным, как твое, потому что они любят слоновую кость, а не меня». Это, конечно, весьма оригинальный способ определять разницу между людьми.
Как у Секелету, так и у меня была небольшая цыганская палатка для сна. Хижины у макололо содержатся в чистоте, но у макалака они кишат паразитами. Чистота у первых обязана существованию обычая покрывать пол в хижине замазкой, сделанной из коровьего помета, смешанного с землей. В некоторых деревнях, когда мы ложились спать в палатке, по нашим лицам бегали мыши, не давая нам спать, или голодные бродячие собаки пожирали наши ботинки, оставляя нам одни подошвы. Когда они совершили это, а также и другие преступления, мы сняли себе хижину.
Лучшие хижины макололо состоят из трех круглых стен с небольшими отверстиями вместо дверей, как в собачьей конуре; для того чтобы проникнуть внутрь хижины, нужно, даже вползая туда на четвереньках, пригнуться очень низко к земле. Крыша хижины, напоминающая по форме шляпу китайца, делается из тростника или прямых жердей, связанных крепкими волокнами из лубка мимозы. Когда крыша бывает готова, ее поднимают и насаживают на стену так, чтобы ее края покоились на двойном ряде кольев, уставленных в форме круга, а между этими рядами кольев сооружается еще третья стена. Крышу покрывают сверху мелкой травой, которая прикрепляется к ней тем же самым материалом, каким связаны жерди. Так как края крыши выступают далеко за стены, находясь на высоте 4 футов [около 1,2 м] от земли, то тень от них – самая лучшая, какую только можно найти в этой жаркой стране. Эти хижины дают прохладу и в самый знойный день, но они тесны, и ночью им недостает вентиляции.
Постелью служит рогожа, сделанная из камыша, скрепленного веревками. На этой жесткой ровной рогоже скоро начинают болеть бедра, так как на полу хижины нельзя сделать ямку для выступающей части бедра, как мы делаем всегда, когда спим на траве или на песке.
Мы направлялись в это время в местность, находившуюся выше Сешеке, называемую Катонга. Река здесь несколько шире, чем в Сешеке, и, наверное, не меньше 300 ярдов [около 275 м]. Направляясь на восток, она идет сначала очень медленно. Когда из Секхоси прибыли челноки для нашей переправы, то один из товарищей покойного Себитуане встал и, глядя на Секелету, закричал: «У хозяина старшие всегда командуют в бою». Это было сразу понято: Секелету со своими молодыми людьми был вынужден предоставить старикам почетное право оставаться на южном берегу и наблюдать, чтобы все садились в челноки по порядку. Перевоз такой большой партии людей занял много времени, потому что даже при быстрой работе веслом на переезд челнока от одного берега до другого требовалось 6–8 минут.
Несколько дней ушло у нас на то, чтобы собрать нужное количество челноков в разных деревнях, расположенных по берегам реки, которая, как мы узнали, называется у бароце Льямбай или Лиамбье. В первую нашу поездку мы не могли установить этого и поэтому назвали реку по имени города Сешеке. Слово «сешеке» означает «белые песчаные берега». В этой местности много песку. А слово «Лиамбье» значит «большая река». В разных местах ее называют различно. Это та самая река, которая известна нам под названием Замбези. Все названия ее имеют одно и то же значение и выражают представление туземцев об этом величественном потоке, являющемся главным водостоком всей страны.
Для того чтобы помочь в снабжении наших людей продовольствием и в то же время для того, чтобы рассмотреть прилегающую местность, я во время нашей стоянки в деревне Башубья (17°29 38 ю. ш., 24°33 в. д.) несколько раз ездил к северу от нее на охоту. Местность здесь покрыта группами прекрасных деревьев, между которыми по всем направлениям идут красивые открытые прогалины; во время разлива реки эти прогалины затопляются; здесь гораздо больше возвышенных, заросших деревьями мест, чем между Чобе и Лиамбье. Почва состоит здесь из темного суглинка, как и во всех местах, которые затопляются во время разлива, а между деревьями она песчаная и не так густо зарастает травой. Границей наводнения на севере является песчаный гребень, заросший деревьями, тянувшийся параллельно реке в восьми милях от нее; в том направлении имеется много участков леса, который растет на песчаной почве, а дальше вы попадаете опять на другие обширные пространства с аллювиальным покровом, на котором растет мало деревьев. Такая почва находится всегда по соседству с реками, которые каждый год выходят из берегов теперь или выходили прежде. Дожди выпадают здесь в достаточном количестве, и люди, пользуясь этим, с успехом выращивают зерновые культуры и земляные орехи.
Новая разновидность южноафриканской антилопы, обнаруженная Д. Ливингстоном к северу от Сешеке (Шешеке)
В этой области водится много маленьких антилоп, называемых «тианьяне», неизвестных на юге. Ростом тианьяне всего около 18 дюймов [46 см]. Движения ее очень грациозны. Крик, издаваемый ею в случае тревоги, имеет нечто общее с кудахтаньем наших кур. Бока и спина у нее коричневато-красного цвета, а живот и конец хвоста – белого. Она очень боязлива, но материнское чувство, которое это маленькое существо испытывает по отношению к своему детенышу, заставляет ее часто вступать в бой даже с человеком, который подходит близко к ней. Когда в таких случаях детеныш бывает еще слишком слаб, чтобы бежать с матерью, она ставит ему свою ногу на костный выступ около седьмого шейного позвонка, т. е. на загривок: инстинкт детеныша дает ему почувствовать, что от него требуют встать на колени и оставаться неподвижным во все время, пока он слышит блеяние своей матери. Если вы видите, что самка, всегда находящаяся в других случаях в стаде, отделилась от него и бродит отдельно, то вы можете быть уверены, что она уложила своего детеныша спать в каком-нибудь укромном местечке. Цвет шерсти у детенышей ближе к цвету почвы и более незаметен на ней, чем окраска взрослых животных, которым нет необходимости скрываться от птиц, выслеживающих добычу.
На равнинах, где мы теперь находились, безмятежно паслось великое множество буйволов, зебр, цессебе, тагеци и южноафриканских антилоп, и поэтому требовалось очень мало усилий для того, чтобы обеспечить порядочный запас мяса для нашей партии на время нашей вынужденной стоянки. Конечно, охота без лошади очень тяжелый труд, что подтвердят все в этой стране. Даже и в зимнее время солнечная жара днем так сильна, что если бы я мог возложить лежавшую на мне задачу на кого-нибудь другого, то он, наверное, с радостью предпочел бы ей всякий самый трудный спорт. Но макололо стреляли так плохо, что я должен был идти на охоту сам, чтобы не истратить напрасно порох.
Мы застрелили красивую самку южноафриканской антилопы, которая стояла в тени небольшого дерева. Было несомненно, что ее теленка совсем недавно умертвил лев. С обеих сторон сзади у нее было пять глубоких длинных царапин. Она бросилась, наверное, спасать теленка, и лев, оставив его, напал на нее, но не мог ее повалить. Молоко, вытекающее из ее полного вымени, показывало, что она, наверное, искала тени, вследствие болезни, вызванной застоем молока. Это было очень красивое животное, принадлежащее к новой, еще не описанной разновидности этой великолепной антилопы. Она отличалась от других известных пород узкими белыми поперечными полосами, такими же, как у куду, и на наружной стороне передней ноги у нее было черное пятно величиной с ладонь.
Когда мы получили наконец достаточное количество челноков, то начали подниматься вверх по реке. Я мог сам выбрать для себя челнок и выбрал лучший из них, хотя и не самый большой. Он имел 34 фута [около 10 м] в длину и 20 дюймов [0,5 м] в ширину У меня было шесть гребцов, а в большом челноке Секелету – десять. Гребцы стоят в челноке во весь рост и ударяют веслами с большой точностью, меняя сторону сообразно принимаемому направлению. На носу и на корме стоят самые сильные и самые опытные гребцы.
Так как дно у челноков плоское, то они могут плыть и по самой мелкой воде; как только гребцы чувствуют, что дно реки близко, они начинают пользоваться своими длинными веслами как шестами, отталкиваясь ими ото дна. Длина их весел – около 8 футов [2,5 м]. Наша флотилия состояла из 33 челноков и 160 людей. Когда челноки неслись по воде, быстро наверстывая потерянное нами время, то этим зрелищем можно было залюбоваться. На суше макалака боятся макололо; но на воде макололо боятся их и не могут помешать их соревнованию друг с другом в скорости; челны их несутся по реке стрелой, рассекая воду и развивая наивысшую скорость, подвергающую риску жизнь пловцов. Если челн перевернется, то макололо идут камнем на дно. Такой случай произошел в первый же день нашего пути по реке. Ветер, дующий обыкновенно с востока, поднимает на Лиамбье очень большие волны. Благодаря этим огромным волнам, челнок одного старого лекаря-макололо наполнился водой, и так как этот лекарь совсем не умел плавать, то он погиб, а бароце, находившиеся в одной с ним лодке, умели плавать, и все спаслись. Они очень боялись, что вечером их ожидает казнь за то, что они не спасли также и лекаря, и, будь этот лекарь более влиятельным лицом, они действительно были бы казнены.
Мы быстро продвигались вверх по реке, и я имел счастье видеть страну, которую никогда до этого не видел ни один европеец. Замбези действительно величественная река; она часто имеет более мили [1,8 км] в ширину. Ее красоту увеличивают разбросанные по ней многочисленные острова от 3 до 5 миль [5,5–9,2 км] длиной. Как острова, так и берега покрыты лесом, и большая часть деревьев, растущих по обрывам над самой водой, выпускает вниз корни непосредственно от своих ветвей, подобно баньяну или Ficus indica. С небольшого расстояния острова кажутся округленными массами растительности, склонившимися над глубоким величественным потоком. На некоторых островах красота этого зрелища усиливается благодаря финиковым пальмам и их грациозно изгибающимся листьям и приятному светло-зеленому цвету у самого основания созерцаемой картины, а также благодаря необычайно высоким пальмирам, перистая листва которых устремляется в безоблачную глубину неба.
Так как была зима, то берега реки имели ту особенную окраску, которую африканский ландшафт принимает в это время во многих местностях.
Примыкающая к берегам местность – каменистая, и поверхность ее имеет неровный характер; здесь в изобилии водятся слоны и все другие крупные животные, за исключением лече и наконга, которые вообще, кажется, избегают каменистых мест. Почва имеет здесь красноватый оттенок; она очень плодородна, что доказывается ежегодно большими урожаями зерновых культур, выращиваемых живущими здесь племенами баньети. По обоим берегам реки расположено очень много деревень, населенных этими бедными и очень трудолюбивыми людьми. Баньети – очень опытные охотники; они охотятся на гиппопотама и на других животных; кроме того, они проявляют большое мастерство в изготовлении разных изделий из дерева и железа. Вследствие того что эта местность буквально кишит мухами цеце, баньети не в состоянии иметь у себя скот. Возможно, что именно этому обстоятельству они обязаны своим мастерством в ремеслах. Они изготовляют большую деревянную посуду с весьма изящными крышками и деревянные чашки всевозможных размеров, а с тех пор, как умами макололо овладела мысль пользоваться для сидения стульями, баньети выказали очень большой вкус в разнообразных формах, придаваемых ими ножкам этой мебели. Другие баньети, или, как их еще называют, маньети, делают из расщепленных корней одного растения изящные и прочные корзины, а некоторые обнаруживают большое мастерство в горшечном и железоделательном производствах.
Я не могу сказать, чтобы они отличались когда-нибудь воинственностью. В центре страны, где не существовало работорговли, войны вообще редко возникали из-за чего-нибудь другого, кроме скота. По этой именно причине некоторые племена не хотят держать скот, потому что скот вызывает у других стремление к набегам и грабежу Несмотря на это, они без возражений едят мясо, когда его предлагают им, и нужно думать, что их страна богата мясом. Я слышал только об одной войне, случившейся по другой причине. Три брата из племени баролонгов вели войну между собой за обладание женщиной, которая считалась достойной борьбы, и с тех пор все племя разделилось навсегда.
От того места, где река поворачивает на север и которое называется Катима-Молело («Я потушил огонь»), русло реки становится каменистым и течение быстрым. Быстрины и водопады следуют одни за другими, создавая препятствия для постоянной навигации в период падения воды. Когда река бывает полноводной, то ее быстрины незаметны, но водопады Нгамбве, Бомбее и Кале должны быть всегда опасными. В каждом из них вода падает вниз на 4–6 футов [1,2–1,8 м]. Водопад Гонье представляет более серьезное препятствие для плавания. Не доезжая до него, мы вынуждены были втащить челны на берег и нести их на руках по суше больше чем милю. Высота этого водопада около 30 футов [9 м]. Когда вода бывает низкая, то главная масса ее, которая переливается через край обрыва, скапливается перед самым местом падения на пространстве шириной в 70 или 80 ярдов [65–75 м], и ее стремительный поток ударяется с ревом в скалистую массу, вызывая необычайно сильный шум.
Одно предание рассказывает о погибших здесь двух охотниках, которые, увлекшись преследованием раненных ими двух гиппопотамов, погибли в этой страшной пучине вместе с настигаемой ими добычей. Существует также предание об одном, очевидно, очень умном человеке, который оставил своих соотечественников бароце, переселился ниже по реке и воспользовался водопадом для ирригации, отведя часть его воды. Время от времени в этих местах, так же как и в нашей стране, появляются люди такого высокого ума. Не зная письменности, они не оставили по себе никакой памяти. В огороде, оставшемся после этого человека, мы нашли одну из низших разновидностей картофеля (сисиньяне), которая, будучи однажды посажена, никогда уже не вымирает. Хотя эту разновидность картофеля и возделывают здесь, но клубни у нее горькие и восковидные. Картофель этот не цвел при мне, поэтому я не могу сказать, принадлежит ли он к пасленовым или нет.
В Африке никогда не найдешь могилы или камня, воздвигнутого в качестве памятника.
Здесь породы немые, в них очень мало ископаемых. Преобладающей породой является красноватый, пестрый затвердевший песчаник с мадрепоровыми выемками в нем. Песчаник, а также толстый горизонтальный пласт траппа протяжением иногда на сотни миль, с черным кремнистым веществом около дюйма [2,5 см] толщиной на каждом его слое, как будто это вещество всплывало здесь в свое время еще в расплавленном состоянии, образуют большую часть дна этой центральной долины. Эти породы, особенно в южной части страны, часто бывают покрыты мягким известковым туфом толщиной в 12 или 15 футов [3,6–4,5 м].
В Бомбве мы имеем тот же самый трапп с лучистым цеолитом, и он снова появляется значительно ниже, в месте слияния Лиамбье с Чобе.
Когда мы плыли вверх по реке, то из всех встречавшихся по пути деревень к нам выходили баньети, чтобы представить Секелету в качестве дани пищу и шкуры животных. Секелету потребовал от жителей одной большой деревни, расположенной около водопада Гонье, чтобы они помогли макололо перенести челны на руках за водопад. Цеце нападала здесь на нас даже на самой середине реки. Чтобы сократить себе долгий путь по излучинам реки, мы два раза переезжали ее поперек. Среди скал течение реки замечательно прямое, а река здесь мельче, потому что она покрывает очень широкую площадь. Когда мы доехали до 16°16 ю. ш., то высокие берега как будто удалились от реки и цеце больше не появлялась.
Берега реки, рассматриваемые с водной глади заросшего тростником бассейна, по которому она там идет, приняли вид заросших лесом хребтов высотой в 200–300 футов [60–90 м] и разбегающихся в обе стороны далеко на северо-северо-восток и северо-северо-запад, пока расстояние между ними не дошло до двадцати или тридцати миль. Пространство, заключенное между этими хребтами, тянущееся почти на сто миль в длину, с мягко извивающейся среди него р. Лиамбье и представляет собой самое долину племени бароце. Она имеет большое сходство с нильской долиной и каждый год затопляется разливом р. Лиамбье, совершенно так же, как Нижний Египет затопляется ежегодно водой Нила. Хижины бароце построены на холмах. Некоторые из холмов, как говорят, являются искусственными насыпями, сделанными вождем бароце по имени Сантуру. Во время наводнения вся долина принимает вид большого озера с разбросанными по нему островами, на которых стоят деревни, так же как это бывает в Египте с деревнями феллахов. Некоторая часть воды, затопляющей долину, подходит к ней с северо-запада, где тоже бывает большое наводнение, но больше всего воды приходит с севера и северо-востока от самой р. Лиамбье. В этой долине очень мало деревьев; те деревья, которые растут на холмах, почти все были пересажены вождем Санту-ру ради доставляемой ими тени. Почва долины отличается чрезвычайным плодородием, и у людей здесь никогда не бывает недостатка в питании, потому что, пользуясь влажностью почвы, они могут собирать каждый год два урожая зерновых культур. Бароце сильно привязаны к своей плодородной долине. Они говорят: «Голод здесь неизвестен». Кроме зерна, человек может найти здесь себе много всякой другой пищи. Неудивительно, если бароце бегут из Линьянти, чтобы вернуться на свои места.
Эта великая долина не приносит и десятой части той пользы, которую она могла бы приносить. Она покрыта крупной, сочной травой, которая представляет собой самый полноценный корм для больших стад скота; скот достигает на нем удивительной степени упитанности и дает своим владельцам много молока. Когда происходит наводнение и вся долина затопляется водой, то скот принужден оставлять ее и уходить на высокие берега. В новых условиях упитанность его пропадает. Возвращение скота домой бывает для всех праздником. Трудно решить вопрос, может ли в этой долине, содержащей так много влаги, расти пшеница, как в нильской долине? Почва долины, вероятно, слишком жирна для нее, вся сила растущей пшеницы уходила бы, наверное, в солому. Я видел в долине один вид травы со стеблем толщиной в большой палец, он достигал высоты в 12 футов [более 3,5 м]. В настоящее время, несмотря на то что макололо владеют огромными стадами скота, травяной корм никогда полностью не поедается им.
Там нет больших городов; холмы, на которых построены деревни и города, невелики, и люди из-за множества скота сами хотят жить порознь.
Секелету сам только в первый раз посетил эти места. Когда мы приехали в город отца Мпепе, то те, кто принимал участие в заговоре Мпепе, естественно, были в большом страхе; так как отец казненного вместе с другим человеком советовали в свое время преемнице Себитуане Мамочисане казнить Секелету и самой выйти замуж за Мпепе, то их обоих вывели к реке и сбросили в нее. Нокуане снова был одним из исполнителей казни. Когда я запротестовал против того, что человеческая кровь проливается в порядке простой расправы, как принято у них вообще, то советники Секелету оправдывали свои действия свидетельскими показаниями самой Мамочисане.
Мпепе разрешил работорговцам мамбари вести торговлю во всех деревнях, находящихся к востоку отсюда, в которых жили племена батока и башукуломпо. Он дал работорговцам скот, слоновую кость и детей, в обмен на что получил от них большую бомбарду, которую хотел установить в качестве пушки. Когда весь заговор Мпепе расстроился благодаря тому обстоятельству, что я закрыл вождя от удара собственным телом, то мамбари с их стоккадой оказались в очень неприятном положении. Сначала предполагалось сделать на них нападение и изгнать их из этой местности, но я настойчиво указывал на трудности такого курса, опасаясь, что это вызовет начало серьезных военных действий, и доказывал, что стоккада, защищаемая хотя бы сорока мушкетами, может оказаться очень серьезной вещью. «Для этого достаточно силен голод, – сказал один князек, – он очень большой приятель». Они думали взять мамбари измором, но так как в этом случае больше всего пострадали бы их несчастные рабы, скованные по нескольку человек вместе, то я вступился за них, и результатом моего посредничества, о котором мам-бари не знали, было то, что им дали спокойно уйти.
Нальеле, столица бароце, была построена на искусственном холме и первоначально являлась житницей вождя Сан-туру, а тогдашняя собственная его столица стояла приблизительно в 500 ярдах [450 м] к югу от нынешнего русла реки. Все, что осталось теперь в долине от самого большого холма, который в свое время стоил всему народу многих лет работы, – это несколько кубических ярдов земли. То же самое произошло с другим старым участком города, Линанджело, находившимся на левом берегу реки. Поэтому казалось, что в этой части долины река должна была поворачивать на восток. Для того чтобы затопить долину, не требуется очень высокого подъема воды; подъем ее на 10 футов [3 м] выше теперешнего уровня самой низкой воды достиг бы самого высшего предела, которого он вообще когда-либо достигает, как это видно по знакам, оставленным водой на берегу, на котором стояла старая столица Сантуру, а повышение подъема еще на 2–3 фута [0,6–1 м] могло бы привести к затоплению всех деревень. Этого никогда не случается, хотя вода иногда подходит так близко к основанию хижин, что люди не могут выйти далее густых зарослей тростника, окружающих их деревни. Когда река около Гонье бывает зажата между высокими скалистыми берегами, она поднимается по отвесной линии на 60 футов [более 18 м].
Влияние частых препятствий, с которыми на своем пути встречается здесь река, ясно видно из того факта, что севернее 16° ю. ш. течение ее становится более извилистым, а когда поднявшаяся река заходит за Катима-Молело, то она, направляясь к Сешеке, растекается по земле обоих своих берегов.
Сантуру, в старой житнице которого мы остановились, был знаменитый охотник и очень любил приручать диких животных. Его подданные, зная об этой его склонности, приводили к нему каждую пойманную ими молодую антилопу и среди других зверей привели однажды двух маленьких гиппопотамов. Эти животные днем резвились в реке, но никогда не забывали являться в Нальеле за своим ужином, состоявшим из молока и муки. Они были дивом для всей страны до тех пор, пока один из чужеземцев, который пришел посетить Сантуру, случайно увидев, как гиппопотамы лежали на солнце, не заколол копьем одного из них, думая, что он дикий. Такое же несчастье случилось с одной из кошек, которую я привез Секелету. Один чужеземец, увидев это животное, которого он никогда прежде не видел, убил его и с гордостью принес свой трофей вождю, думая, что он сделал замечательное открытие, а мы утратили кошку, в которой очень нуждались для борьбы с мышами.
Наведя справки, имевшие целью установить, посещали ли когда-нибудь белые люди вождя Сантуру, я не мог обнаружить никаких следов подобных посещений; не существует никаких доказательств, чтобы кто-нибудь из людей Сантуру видел белого человека до прибытия меня и Освелла в 1851 г. Правда, у туземцев нет записей, но каждое замечательное событие всегда оставляет свой след в туземных названиях и именах, как это наблюдалось Парком в странах, через которые он проезжал. Год нашего прибытия был удостоен названия года, в который приехали белые люди, или года, в который умер Себитуане. Они предпочитают первое название, всегда избегая, если возможно, упоминания о мертвых. После приезда моей жены многие дети у них были названы Ма-Роберт или мать Роберта, старшего сына; другим давались имена: Ружье, Лошадь, Повозка и т. д. Но хотя они переняли наши имена и названия, однако не существует ни малейшего следа, ни малейшего указания на то, чтобы у бароце прежде случалось что-нибудь подобное нашему приезду; прибытие белого человека является таким замечательным событием, что если бы оно имело место за последние триста лет, то об этом осталось бы какое-нибудь предание.
Сантуру однажды посетили мамбари, и об этом посещении сохранились ясные воспоминания. Они приходили для покупки рабов, но как Сантуру, так и его советники отказались разрешить им покупать людей. Говоря о мамбари, макололо упоминали об этом происшествии и сказали, что они, макололо, будучи теперь полными хозяевами этой страны, имеют полное право изгнать из нее мамбари, как в свое время поступил Сантуру. Мамбари живут около Биге под управлением вождя Кангомбе, из племени амбонда. Они заявляют, что пользуются рабским трудом только в домашнем хозяйстве.
Когда мы были в Нальеле, то к нам приходили некоторые мамбари. Они принадлежат к семейству амбонда, которое живет южнее Анголы, и говорят на наречии бунда, принадлежащем к тому же семейству языков, к какому принадлежит язык бароце, байейе и т. д., или тех черных племен, которых знают под общим названием макалака. Мамбари заплетают свои волосы в три косы и аккуратно укладывают их вокруг головы. Они такие же темнокожие, как и бароце, но среди них есть некоторое число людей смешанной крови, с их особым, желтым, болезненным оттенком кожи. Наблюдая их здесь, можно составить некоторое представление об их жизни и обычаях их страны. Несмотря на то что здесь в большом обилии водится крупная дичь, они откапывали и употребляли в пищу кротов и мышей, которыми кишит эта местность.
Будучи в Нальеле, я ходил в Катонго (15°16 33 ю. ш.) на край плато, который ограничивает долину бароце в этом направлении, и обнаружил, что он весь покрыт деревьями. Здесь начинались земли, которые никогда не затопляются водой. Их постепенное отлогое поднятие от мертвой плоскости долины напоминает окраину пустыни в нильской долине. Но у баньети здесь прекрасные поля и огороды, которые дают хороший урожай кукурузы, проса и туземной зерновой культуры [Holcus sorghum] с крупными семенами красивого белого цвета. Баньети возделывают также ямс, сахарный тростник, египетский аронник, сладкий картофель [Convolvulus batata], два сорта маниока, или кассавы [[atrophia manihot и J. utilissima], разновидность, без сомнения, не ядовитую и, кроме того, тыкву, арбузы, бобы и земляные орехи. Все это вместе с обилием рыбы в реке, в ее рукавах и заливах, с дикими фруктами, с речными дикими птицами заставляет всех считать страну бароце богатой.
Зрелище, открывающееся с края плато на эту страну, необычайно красиво. В тот пасмурный день, когда я посетил стоккаду, нельзя было рассмотреть западную сторону долины, но мы могли видеть сверкающую местами великую реку и большие стада прекрасного скота, спокойно пасущегося на сочной зеленой траве среди многочисленных загонов и деревень, которыми усеян весь ландшафт. Рядом с домашним скотом сотнями паслись в совершенной безопасности лече; они научились здесь не подпускать к себе человека на расстояние полета стрелы, т. е. на 200 ярдов [около 180 м]. Когда сюда доходят ружья, то животные скоро узнают, что дистанция их действия больше, и, завидя охотника еще за 500 ярдов [около полукилометра], уже обращаются в бегство. Мне казалось, что несколько приподнятая местность Катонго может быть здоровой и пригодной для проживания в ней, но, по словам знающих эту местность, оказалось, что ни одна ее часть не свободна от лихорадки. Когда вода в долине начинает отступать, то под раскаленные лучи солнца попадает такая масса гниющей растительности и грязи, что даже туземцы начинают страдать от жестоких приступов лихорадки. Трава начинает разрастаться так бурно, что совсем не дает видеть на дне этого большого, периодически затопляемого водой озера его черную аллювиальную почву. Даже зимой, когда трава засыхает или просто падает от собственной тяжести, приходится при ходьбе все время высоко поднимать ноги, чтобы не путаться в ней, и от такого хождения сильно утомляешься. Самки лече укрывают в траве своих детенышей, юноши макололо, наши спутники, жалуются на то, что они не могут бегать в такой траве. В этой стране, очевидно, нет здоровой местности, а так как река идет со скоростью приблизительно 4,5 мили [8,3 км] в час, т. е. около 150 ярдов [140 м] в минуту, то я подумал, что мы могли бы найти то, что мне нужно, в более высоких местах, откуда, по-видимому, идет река. Поэтому, прежде чем прийти к окончательному выводу, я решил сначала проехать до пределов страны бароце.
Катонго было в ней лучшим из всех виденных нами мест. Но для того чтобы исследовать ее до конца, я оставил Секелету в Нальеле и поднялся вверх по реке без него. Кроме гребцов, Секелету дал мне еще людей и среди них своего герольда, для того чтобы я мог входить в деревни с подобающим мне, по их понятиям, почетом. При входе в каждую деревню герольд провозглашал во весь свой голос: «Вот идет господин! Великий лев!» Последние слова на их языке, «тау е тона», герольд выговаривал не особенно ясно, как «сау е тона» и это было так похоже на «Великая свинья», что я не мог принимать такую почесть с деланной важностью, как требовал обычай, и был вынужден умолять его замолкнуть, к великому неудовольствию своей свиты.
На нашем пути мы посетили много деревень макололо, и нас всегда принимали с сердечным радушием как вестников мира, идею которого они выражают на своем языке словом «спать».
Берега здесь такие же низкие и так же лишены деревьев, как и раньше на протяжении от 16°16 ю. ш., вплоть до Либонты (15°49 ю. ш.). Через двадцать миль от Либонты мы увидели спускающийся к самой воде лес, и нам стала попадаться цеце. Отсюда я вернулся было обратно, потому что европейцы не могут жить ни в одной местности, где существует этот бич, но когда я узнал, что мы находимся недалеко от слияния Лиамбье с р. Лонда, или Лунда, называемой также Лееба или Лойба, и что вожди той страны, по словам туземцев, дружелюбно встречают иностранцев и поэтому, вероятно, могут быть полезными для меня при моем возвращении с западного берега, то я продолжал поспешно продвигаться дальше 14°11 03» ю. ш. Река Лиамбье принимает здесь название Кабомпо; издали кажется, что она идет с востока. Это красивая, большая река, около 300 ярдов [275 м] шириной, а Лееба – около 250 [190 м].
С западо-северо-запада через покрытую травой равнину, называемую Манго, идет р. Лоэти, рукав которой называется Лангебонго; ширина ее – около 100 ярдов [90 м]; она впадает в Лиамбье с востока. Вода в Лоэти прозрачная, а в Леебе – темного мшистого цвета. После соединения Лоэти с Лиамбье их различно окрашенные воды текут некоторое время рядом, не смешиваясь друг с другом.
Прежде чем мы достигли Лоэти, нам встретилось много людей, жителей области Лобале, которые охотились на гиппопотамов. Как только эти люди увидели макололо, они опрометью убежали, оставив свои челны, посуду и одежду. Сопровождающие меня макалака, которые всюду, куда бы они ни приходили, принимались за грабеж, как разъяренные фурии бросились за ними, совершенно не обращая внимания на мои крики. Так как это происшествие могло совершенно испортить мою репутацию в Лобале, то, когда мои люди вернулись, я взял на себя роль начальника и заставил их положить все похищенное ими на берегу, оставив эти вещи их законным владельцам.
Теперь для меня стало очевидным, что здесь не существовало ни одного места, в котором макололо могли бы пользоваться спокойной жизнью. И если бы я, основываясь на этом, счел за лучшее вернуться домой и сказать, что «двери закрыты», то я заслуживал бы извинения. Но, считая своим долгом посвятить некоторую часть своей жизни этим необычайно доверчивым и привязчивым (по крайней мере, лично ко мне) макололо, я решил следовать второй части своего плана, если мне не удалось выполнить первую. Лееба идет, по-видимому, с севера или северо-северо-запада; поэтому, имея в руках старую португальскую карту, которая показывала, что р. Коанза берет начало в средней части континента с 9° ю. ш., я счел вероятным, что когда мы поднимемся по Леебе (с 14°11 ю. ш.) на два или три градуса, то мы будем в 120 милях [220 км] от Коанзы и без затруднений сможем следовать по ней вниз к побережью до Лоанды. Расчет этот логически был обоснован, но как часто бывает со многими правдоподобными теориями, одна из предпосылок оказалась совершенно неверной. Как мы после узнали, Коанза не берет начало нигде близко к центру страны.
Выше Либонты в огромном количестве водятся крупные животные, и они оказались замечательно смирными. Однажды вечером мимо нашего костра на расстоянии выстрела медленным шагом продефилировало стадо, насчитывавшее восемьдесят одного буйвола, а днем в 200 ярдах [180 м] от нас стояли без всякого страха стада великолепных южноафриканских антилоп. Все они принадлежали к полосатой разновидности; с их пятнами на передних ногах, большим подгрудком и лоснящимся гладким мехом они представляли очень красивое зрелище. Львиный рев слышится здесь чаще, чем в окрестностях рек Зоуги и Чобе. Однажды вечером мы слышали самый сильный рев, на какой только способен лев. Мы устроили себе постели на просторном песчаном берегу, и нас легко можно было видеть со всех сторон; и вот на противоположном берегу лев часами развлекал себя таким оглушительным ревом, какой только он мог издавать, пригнув, как всегда, свою морду к земле, чтобы его голос усиливался благодаря отражению звука от земли. Река была слишком широка, чтобы пуля могла долететь до него, поэтому мы предоставили ему услаждать самого себя, вполне уверенные в том, что он не отважится на наглые действия, как это было в стране бушменов. Где крупные животные водятся в изобилии, там всегда водятся в соответствующей пропорции и львы. Здесь их можно было видеть часто. Два из них, самых больших, каких я только видел вообще, были, кажется, такого же роста, как обыкновенные ослы; их тело кажется больше только благодаря гриве.
В это время здесь была партия арабов из Занзибара. Прежде чем мы вернулись с севера, Секелету уехал из Налье-ле в город своей матери, но он оставил для нас быка и просил следовать в тот же город. Мы направились вниз по рукаву Лиамбье, называемому Мариле, который отделяется от главного русла на 15°15 43 ю. ш. и представляет собой красивый глубокий поток около 60 ярдов [55 м] шириной. Благодаря ему вся местность около Нальеле имеет вид острова. Когда мы спали в одной деревне, находящейся на той же широте, на которой стоит Нальеле, то в деревню прибыли двое из вышеупомянутых арабов. У них такая же темная кожа, как и у макололо, но так как головы у них были обриты, то я не мог сравнить их волосы с волосами туземцев. Когда мы собирались уезжать, они пришли проститься, но я попросил их остаться и помочь нам есть нашего быка. Зная, что они очень разборчивы относительно употребления в пищу мяса, убитого не по их способу, я убедил их, сказав, что сам придерживаюсь их мнения относительно выпускания крови. Они между прочим заявили о своей антипатии к португальцам, «потому что те едят свинину», и о том, что «англичане им не нравятся, так как они бьют арабов за торговлю рабами». Относительно свинины я промолчал; хотя если бы они видели меня два дня назад около гиппопотама, то они отвернулись бы от меня, как от еретика, но я осмелился сказать им, что я согласен с англичанами, что лучше предоставить детям расти дома и покоить старость своих матерей, чем уводить их и продавать за море. Арабы никогда не пытаются оправдать этого, «они хотят только, чтобы негры обрабатывали землю, и они заботятся о неграх, как о собственных детях». Это обычная старая басня, оправдывающая зло под предлогом заботы об отсталых людях, которые не могут позаботиться о самих себе, и рекомендующая делать зло для того, чтобы получилось добро.
Расставшись со своими друзьями-арабами, мы продолжали ехать вниз по Мариле до тех пор, пока снова не вошли в Лиамбье и доехали до города Ма-Секелету («мать Секелету»), находящегося против о. Лойела. Секелету всегда щедро снабжал меня пищей, и как только я приехал, он сразу преподнес мне горшок вареного мяса, а его мать дала мне большой кувшин масла, которое все они делают в большом количестве для смазывания своего тела.
Так как Секелету приехал в эту часть своих владений первый раз, то это событие было для многих настоящим праздником. Старшины в каждой деревне поставляли ему быков, молоко и пиво, и всем этим могло бы объедаться гораздо большее число людей, чем толпа его спутников, хотя их прожорливость иногда просто удивительна.
Жители деревень обычно выражают свою радость песнями и плясками. Обычный у здешних жителей танец состоит в том, что мужчины, почти обнаженные, держа в руках дубины или маленькие военные топоры, образуют круг, и каждый из них кричит как можно громче, причем все они одновременно поднимают одну ногу, сильно топают ею два раза, затем поднимают другую ногу и топают ею один раз; только это одно движение и выполняется ими все время; руки и головы их находятся все время в движении. Во все время танца непрерывно поддерживается оглушительный, невообразимый рев. От постоянного топанья поднимаются облака пыли, и когда танцоры останавливаются, то на земле остаются глубокие следы. Если бы подобное зрелище наблюдалось в сумасшедшем доме, то в этом не было бы ничего необыкновенного, наоборот, это было бы даже в порядке вещей и способствовало бы разряжению крайнего возбуждения мозга, но в этом принимали участие седовласые мужчины, и притом с не меньшим жаром, чем и другие, юность которых может быть извинением для их усердного старания гнать из себя ручьями пот.
Мотибе спросил меня, что я думаю о танце макололо. Я ответил: «Это очень тяжелый труд, и он приносит мало пользы». – «Да, – возразил он, – но это очень красиво, и Секелету даст нам быка за то, что мы танцуем для него». Когда танцующие оканчивают свою работу, то Секелету обыкновенно убивает для них быка.
Во время танца женщины стоят рядом, хлопая в ладоши, и иногда одна из них входит в круг, состоящий из сотен мужчин, проделывает несколько движений и удаляется. Так как я никогда не делал попыток войти в дух этих вещей и неспособен к этому, то я не могу рекомендовать танцующим макололо нашу польку, но у меня есть не менее авторитетный голос, чем голос такого лица, как Мотибе, тестя Секелету, который сказал: «Это красиво». Меня часто спрашивали, танцуют ли белые люди. Я подумал о болезни, называемой пляской св. Витта, но не мог сказать, чтобы все наши танцоры были одержимы ею, и дал ответ, который, – мне стыдно в этом признаться, – отнюдь не возвысил некоторых из наших юных соотечественниц в глазах макололо.
Так как Секелету задержался у своей матери, дожидаясь только меня, то сейчас же по моем приезде мы все уехали из города и направились вниз по реке. Скорость нашего продвижения по течению была более быстрой, потому что мы проехали за один день расстояние от Литофе до Гонье, составляющее 44 мили [81 км] по прямой, а если прибавим к этому изгибы реки, то промежуток по длине будет не меньше чем 60 географических миль. При такой скорости мы быстро достигли Сешеке, а затем и города Линьянти.
Линьянти, сентябрь 1853 г. По моему предложению для исследования западной части страны были посланы люди, чтобы увидеть, можно ли найти в ней какую-нибудь зону, свободную от цеце и позволяющую нам выехать отсюда. Поиски оказались безрезультатными. Город и область Линьянти окружены лесами, кишащими этими ядовитыми насекомыми, за исключением очень немногих мест; к их числу принадлежат те, через которые мы вышли на Саншурех, или, например, окрестности Сешеке. Местности, лежащие к востоку и к западу от долины бароце, свободны от этого бича, но там нам испортили дорогу работорговцы; никто не пошел бы по ней, не будучи вооруженным с ног до головы. Мамбари сообщили мне, что в Лоанде живет много англичан, поэтому я решил ехать туда. Перспектива свидания с соотечественниками брала верх над трудностями предстоящего долгого пути.
Для обсуждения необходимых мероприятий был создан пичо. На всех таких собраниях допускается полная свобода слова. На этом собрании один из старых прорицателей сказал: «Куда он берет вас? Белый человек губит вас. Ваши одежды уже пахнут кровью». Любопытно видеть, как много везде одинакового в мире. Этот человек был заядлым пессимистом. Во всяком задуманном предприятии он всегда видел что-то страшное; он был убежден, например, в том, что какое-нибудь затмение или комета означают во время войны своевременность и необходимость отступления. Но Себитуане еще раньше смотрел на его предчувствия как на проявление трусости, и Секелету в данном случае только высмеял его. Общий голос был в мою пользу.
Для сопровождения меня на запад Секелету назначил двадцать семь человек. Они не были наняты, а просто посланы, чтобы дать мне возможность выполнить предприятие, в котором я был заинтересован столько же, сколько сам вождь и большинство его людей. Они страстно желали завести свободную и выгодную для них торговлю с белыми людьми. Так как цены, которые могли дать им торговцы Кэпа после больших издержек на утомительную поездку в Кэп, были очень низкими, то для туземцев едва ли было выгодно поставлять продукцию на кэпский рынок, а мамбари, которые давали им по несколько кусков ситца или байки за слоновую кость, стоившую гораздо больше фунтов стерлингов, чем отмериваемые ими ярды материи, создали у туземцев мнение, что торговать с ними значило просто выбрасывать слоновую кость на ветер. Желание макололо завести торговлю непосредственно с побережьем совершенно совпадало с моим собственным убеждением в том, что без торговли невозможно достигнуть прогресса и процветания народа.
Последствием лихорадки у меня была сильная физическая слабость и какое-то странное головокружение, возникающее в те моменты, когда я переводил свой взгляд вверх; мне при этом казалось, что все устремляется влево, и если я не останавливал сейчас же свой взгляд на каком-либо предмете, то моментально падал на землю; кроме того, если я внезапно повертывался ночью, то у меня бывали приступы, напоминающие разлитие желчи.
Макололо поставили мне вопрос: «Не будут ли белые люди в случае твоей смерти бранить нас за то, что мы позволили тебе уйти в нездоровую и неведомую страну, полную врагов?» Я ответил, что никто из моих друзей не будет бранить их, потому что на тот случай, если бы я не вернулся, я оставляю Секелету книгу, которую он отошлет мистеру Моффету, и эта книга объяснит ему все, что случилось со мной со времени моего отъезда. Эта книга была моим дневником. Впоследствии я задержался в Лоанде дольше, чем рассчитывал, и Секелету передал мою книгу и письмо одному торговцу; поэтому я не имел возможности после разыскать ее. Об этом я очень жалею теперь, так как в книге находились ценные заметки о жизни диких животных. Письмо заключало в себе просьбу переслать дневник моей семье. Таким образом, передо мной предстала в довольно простой прозаической форме перспектива исчезнуть из этого прекрасного мира. Возможность расстаться навсегда с женой и детьми, порвать все узы, связывающие меня с землей, и перейти в неизведанное состояние небытия казалась мне очень серьезным делом. Я написал письмо своему брату, поручая его заботам свою маленькую дочь, так как твердо решил «или достигнуть цели, или умереть» при своей попытке открыть эту часть Африки. Буры, завладев всем моим имуществом, избавили меня от труда составлять завещание, а принимая во внимание ту свободу и отсутствие тягостных забот, которые я почувствовал в своей душе после потери имущества, я решил, что лучше быть потерпевшей стороной, чем одним из грабителей.
Когда я поручил макололо свою повозку и остающееся на месте имущество, они убрали все это в одну из хижин. Два воина, Понуане и Масале, привели двух телочек. Проделав несколько таинственных телодвижений, они попросили вождя скрепить заключенное между ними соглашение о том, что этих обеих телочек должен получить тот из них, кто первым убьет воина матабеле при защите моей повозки.
У меня было три мушкета для моих людей и один карабин и двуствольное ружье для себя самого; увидев во время поездки по Леебе множество животных, я думал, что буду легко удовлетворять потребность нашего отряда в питании. Желая также предотвратить тот упадок духа, который естественно может возникнуть у моих спутников при встрече их со всякими трудностями, если им придется нести очень большой груз, я взял с собой немного бисквитов, несколько фунтов чая и сахара, около двадцати фунтов кофе, которое, по мнению арабов, весьма укрепляет и освежает силы после утомительного знойного пути, даже если употреблять его без молока и сахара. Мы взяли с собой также квадратную оловянную коробку около 15 дюймов [около 40 см] в длину и ширину, набитую бельем, брюками и ботинками, чтобы мне было во что одеться, когда мы достигнем тех мест, где существует цивилизованная жизнь, затем – мешок с другой одеждой, которая предназначалась для ношения в дороге, и одну коробку с медикаментами; третья коробка вмещала в себе весь запас моих книг, состоявший из морского календаря, логарифмических таблиц Томсона и Библии; в четвертом ящике находился волшебный фонарь, который оказался очень полезным для нас. Секстант, искусственный горизонт, термометр и компасы несли особо. Порох был разложен частями во всем багаже так, что, если бы с одной его частью случилось что-нибудь, у нас оставалось бы чем стрелять. Главные наши виды на питание заключались в порохе, но на случай недостатка в нем я взял с собой 20 фунтов бус ценою в 40 шиллингов, которые оставались у меня от запаса, привезенного из Кейптауна; взял я с собою также небольшую цыганскую палатку, в которой можно было только спать, плащ из овчины, служивший одеялом, и в качестве постели – лошадиную попону. Так как я всегда считал, что для успешного путешествия нужно брать с собой как можно меньше груза и не забывать брать с собой свой рассудок, то взятое нами снаряжение было весьма скромным, причем имелось в виду, что к концу нашего путешествия по воде оно будет еще меньше. Другие, быть может, нашли бы безрассудным приниматься за дело таким образом, но я был убежден в том, что если не достигну цели, то это произойдет не от недостатка в безделушках, рекомендуемых рекламой для путешественников, но от недостатка мужества или оттого, что огромный багаж вызовет вожделение у туземцев при проезде через их области.
Я вез с собой не много инструментов, но все они были лучшего качества. Секстант был изготовлен знаменитыми мастерами Троутоном и Симсом на Флит-стрит, часы-хроно-метр с рычажком для остановки секундной стрелки (изумительное изобретение, дающее возможность при наблюдениях точно определять время) были сконструированы Дентом из Стренда для Королевского Географического общества и были одобрены президентом этого общества адмиралом
Смайтом, суждениям и любезности которого я чувствую себя глубоко обязанным в этом и в других делах. По мнению мистера Маклира, они не уступают имеющимся хронометрам. Кроме этих инструментов, у меня был термометр, изготовленный Доллондом, компас из обсерватории Кэпа и в дополнение к нему еще один небольшой карманный компас и хорошая небольшая подзорная труба с подставкой; трубу можно было привинчивать к дереву.
11 ноября 1853 г., сопровождаемые Секелету и его главными людьми, мы уехали из Линьянти, чтобы сделать посадку в челноки на р. Чобе. Вождь поехал с нами с целью лично убедиться в том, что наше отплытие произойдет в порядке. Прежде чем достигнуть нового русла реки, нам пришлось пересечь пять ее рукавов. Эти ее разветвления были, наверное, причиной того, что она в 1851 г. показалась нам с Освеллом такой маленькой. Когда все ее разветвления соединяются снова, то она становится большой, глубокой рекой. Местом, где произошла наша посадка в челноки, был тот самый остров, на котором мы встретились с Себитуане; остров назывался Маунку, по имени одной из жен Себитуане. Вождь одолжил мне свой собственный челн, и так как этот челн был шире других, то мне было в нем просторно.
Река Чобе кишит гиппопотамами. Когда самцы гиппопотамы становятся старыми, то их изгоняют из стада, и они делаются такими озлобленными и такими мизантропами, что нападают на каждый челн, плывущий близко к ним. Стадо никогда не бывает опасным, кроме тех случаев, когда все гиппопотамы спят и от испуга могут толкнуть челн. Чтобы избежать этого, рекомендуют днем плыть ближе к берегу, а ночью – по самой середине реки. Эти животные, завидев человека, как правило, обращаются в бегство. Но гиппопотамы-одиночки, или «отшельники», подобно свирепым слонам, живущим отдельно от стада, чрезвычайно опасны. Нам встретился в то время челн, вдребезги разбитый ударом задней ноги гиппопотама. Спутники мои сказали мне, что в случае подобного нападения на наши лодки лучше всего было бы нырнуть на дно и продержаться там несколько секунд, потому что, разбив лодку, гиппопотам всегда ищет людей на поверхности воды, и если не находит никого, то быстро удаляется. Я видел несколько глубоких страшных ранна ногах людей, имевших несчастье подвергнуться нападению гиппопотама и не умевших нырять. Орудием нападения у этого животного являются его зубы, несмотря на то что оно принадлежит к травоядным. Один из таких «холостяков», живущих близ слияния всех рукавов р. Чобе, вышел однажды из своего логовища и, опустив голову, бросился на наших людей, которые с большой поспешностью скрылись от него.
Гиппопотам опрокидывает лодку
Часть р. Чобе, называемая Забеса или Забенза, раздается вширь, подобно небольшому озеру, окруженному со всех сторон густой массой высокого тростника. Ниже этого места она имеет от 100 до 120 ярдов [90—110 м] в ширину, очень глубокая и никогда не пересыхает настолько, чтобы ее можно было перейти вброд. В некоторых местах, где отсутствие тростника позволяет видеть противоположный берег, макололо построили деревни для наблюдения за своими врагами матабеле. Мы побывали последовательно во всех этих деревнях и обнаружили, что здесь, как и везде в стране макололо, нашему приезду предшествовал приказ, который буквально гласил: «Нельзя допускать, чтобы наке (доктор) был голодным».
Берега Чобе, как и берега Зоуги, состоят из мягкого известкового туфа, и река пробила себе в нем глубокое русло с отвесными берегами. Там, где берега поднимаются высоко, как, например, около стоянки наших повозок в 1851 г., они покрыты великолепными деревьями – местом обитания цеце и убежищем для различных антилоп, диких свиней, зебр, буйволов и слонов.
Среди деревьев здесь можно видеть несколько видов Ficus indica, светло-зеленых акаций, роскошных моцинцел и вечнозеленых моцоуори, похожих на кипарис. Плоды этого последнего дерева теперь созрели, и жители деревень угощали нас множеством блюд, приготовленных из его красивых розовых слив; больше всего их употребляют в форме приятного кислого напитка. Моцинцела – очень высокое дерево; оно является прекрасным материалом для челноков; его плоды питательны и вкусны, но, как и у многих диких плодов этой страны, следовало бы путем культивирования дерева увеличить мясистую часть плода, потому что большую часть плода занимает косточка.
Течение Чобе было настолько извилистым, что каждые 12 миль [22 км] она несла нас по всем направлениям компаса. От одного изгиба реки, на котором стоит д. Мореми, некоторые из нас прошли пешком до другой деревни почти прямым путем, что заняло около шести часов, в то время как челны, плывущие с удвоенной скоростью, покрыли то же самое расстояние в двенадцать часов. И хотя река при самом низком уровне воды имеет в глубину от 13 до 15 футов [4–4,5 м] и достаточно широка, чтобы по ней мог плавать пароход, внезапность, с которой появляются ее извилины и повороты, являлась бы серьезным препятствием для навигации. Если бы эта страна стала когда-нибудь цивилизованной, то р. Чобе могла бы быть удобным естественным каналом. Чтобы проехать от Линьянти до места слияния Чобе с Лиамбье, мы потратили сорок два с половиной часа, работая веслами и плывя со скоростью 5 миль [9 км] в час; там мы обнаружили дайку амигдалоида [dyke of amygdaloid], лежащую поперек Лиамбье.
Этот амигдалоид вместе с аналами (analami) и мезотипом содержит в себе кристаллы, которые непрерывно вымываются водой и растворяются в ней, отчего камень имеет такой вид, как будто он весь источен червями. Любопытно наблюдать, как вода, бегущая по камням, поглощает хотя и ничтожную, но заметную часть минералов, содержащихся в них. До этого места вода в Чобе имеет темный, мшистый цвет, но здесь она сразу делается светлой. Всюду, где только наблюдается это просветление воды, которое является признаком большого количества растворенных в ней минералов, одновременно отмечается и почти полное отсутствие комаров. В таких местах комаров никогда не бывает так много, чтобы они причиняли кому-нибудь серьезное беспокойство, кроме крайне раздражительных людей.
В месте слияния Чобе и Лиамбье стоит большой остров, называемый Мпария. Он состоит из траппа (зеолит, вероятно, мезотип), имеющего более молодой возраст, чем глубокий пласт туфа, в котором Чобе проложила себе русло, потому что на месте их соединения туф преобразован в сахароидный известняк.
Действительное место слияния этих двух рек, Чобе и Лиамбье, определить трудно, потому что каждая из них в этом месте разветвляется на несколько рукавов. Когда вся масса воды собирается затем в одно русло, то для того, кто провел много лет на безводном юге, она является необычайно красивым зрелищем. Даже острый взгляд туземца не может различить с берега, являются ли те два больших острова, которые находятся в нескольких милях к востоку от места соединения рек, противоположным берегом или чем-нибудь другим. В давние годы, когда нынешний вождь Секоми был еще грудным ребенком, вождь макалака с о. Мпария обманом разлучил мужчин племени бамангвато с их женами, заманив мужчин на один из этих островов будто бы для того, чтобы перевезти их через р. Лиамбье. После того как жены на глазах у мужей были взяты в плен этими жестокими властителями Лиамбье, мужчины были предоставлены гибели, и Секоми обязан своей жизнью состраданию, проявленному одним из байейе, который из жалости к маленькому вождю дал возможность его матери убежать ночью.
Проведя одну ночь на о. Мпария в деревне макололо, мы оставили Чобе и начали подниматься по Лиамбье; 19 ноября мы во второй раз приехали в Сешеке. Этот город стоит на северном берегу реки и населен множеством макалака, подвластных Морьянцане, шурину покойного Себитуане. В нем живут люди разных племен, и люди каждого племени имеют своего старшину, но всеми ими в целом управляет несколько человек макололо. Их по существу деспотическая власть значительно смягчается рядом обычаев и законов.
Один из макалака заколол копьем быка, принадлежавшего одному из макололо, и, будучи не в состоянии извлечь копье из раны, тем самым был уличен в преступном деянии. Он имел целью поживиться мясом при разделе убитого быка, потому что Морьянцане был известен своей щедростью при разделе всякой пищи, попадавшей в его руки. Чтобы принудить обвиняемого уплатить штраф, его связали по рукам и по ногам и выставили на солнце, но он продолжал отрицать свою вину. Тогда его мать, убежденная в невиновности своего сына, выступила вперед с мотыгой в руках и, грозя уничтожить всякого, кто осмелился бы помешать ей, развязала веревки, которыми он был связан, и взяла его домой. И Морьянцане не обиделся на этот открытый вызов его власти; он отослал обвиняемого к Секелету в Линьянти.
Когда я был здесь вместе с Секелету, то произошел случай, показывающий, что макололо до сих пор не могли додуматься сами до простого способа наказания преступников, заключающегося в том, чтобы заставить преступника возместить причиненный им ущерб.
В Сешеке пришел один чужеземец для меновой торговли, и один из макалака похитил у него большую часть товара. Когда вор был найден и схвачен, то он признался в краже и сказал, что отдал украденные им вещи одному человеку, который уже скрылся из города. Макололо пришли в ярость от мысли, что из-за такого поступка с чужеземцем пострадает их репутация. Обычное наказание, применяемое ими в таких случаях, заключается в том, что преступника сбрасывают в реку. Но так как это не возместило бы торговцу утраченной им собственности, то они ломали себе голову, как поступить. Дело было передано мне, и я разрешил их затруднение, лично уплатив торговцу за утраченное им, а вору вынес приговор, обязывающий его оплатить эту сумму, работая мотыгой в поле. Этот способ наказания был немедленно введен ими в практику, и теперь ворам всегда выносят приговоры – вырастить такое количество зерна, которые равнялось бы цене украденного. Если женщина баквейнов совершила кражу в огороде другой, то она должна расстаться со своим; ее огород становится собственностью той, которой она причинила ущерб.
В этой части страны у людей не существует общего дня отдыха, за исключением дня, который следует за появлением на небе нового месяца; в этот день люди воздерживаются от работы на полях.
У черных племен, живущих за пределами страны бечуанов, существует любопытный обычай, которого нет у последних. Народы этих племен очень терпеливо выжидают появления нового месяца, и когда после захода солнца они замечают на небе слабые очертания его, то испускают громкий крик: «Куа!» и громкими, пронзительными голосами молятся месяцу. Мои люди, например, кричали в этом случае: «Да будет успешным наше путешествие с белым человеком! Да погибнут наши враги, а дети наке да будут богаты! Пусть у него будет много мяса во время пути!» и т. д.
Несколько оправившись от жестокого приступа лихорадки, все еще продолжавшей мучить меня со времени проезда через Мореми, я приготовился к путешествию вверх по реке, отправив в расположенные впереди нас деревни посыльных для обеспечения нам питания. Мы взяли с собой четыре слоновых бивня, принадлежащих Секелету, чтобы для туземцев стала очевидной разница между ценами на рынке португальцев, до которых мы надеялись доехать, и ценами у белых торговцев на юге. Морьянцане хорошо снабдил нас медом, молоком и мясом.
В этой области только что начались дожди, которые лишь прибили пыль. Пока незаметно было никакого влияния их на количество воды в реке. Несмотря на это, ширина глубокого потока нигде не была меньше 300 ярдов [около 275 м].
Продвижение наше вверх было очень медленным, потому что мы ожидали продовольствия из деревень, расположенных на противоположном берегу. Деревни баньети поставляли нам большое количество ярко-красных стручков, называемых «мосибе». Они растут на большом дереве. Мякоть внутри этих стручков, в которой находятся семена, немного толще красной вафли, и едят именно эту мякоть. Для того чтобы она была вкуснее, к ней нужно добавить меду.
К этим стручкам добавлялось еще большое количество плодов одной разновидности Nux vomica, из которой мы извлекаем сильный яд – стрихнин. Мякоть плода, в которой сидят орешки, является съедобной. Она очень сочная и сладкая, со слегка кисловатым привкусом. Сам плод очень похож на большой желтый апельсин, но кожа его очень твердая, и в ней, так же как и в косточках, содержится много смертельного яда. Эти ядовитые части – очень горького вкуса. Нечаянно проглоченные косточки вызывают сильную боль в желудке, но не причиняют смерти. Чтобы избежать этой неприятной случайности, мякоть высушивают на огне, и тогда она легко освобождается от ядовитых косточек.
Нас снабжали также плодами, называемыми «мобола», которые лучше вышеописанных. У этих плодов довольно большая косточка, а мякоти столько же, сколько у обыкновенного финика; ее сдирают с косточек и сохраняют в мешках, как поступают и с финиками. Мобола – сладкого вкуса, имеет запах земляники, слегка, пожалуй, приторный. Мы везли с собой эти плоды в засушенном виде более 300 миль.
Из всех здешних фруктов самый лучший – «мамошо» (мать утра). Величиной он приблизительно с грецкий орех, и, в противоположность большинству других диких плодов, косточка у него небольшая, не больше, чем у финика. Мясистая часть плода – очень сочная и немного напоминает яблоко, отличаясь от него приятным кисловатым привкусом. Плоды мамошо растут здесь на деревьях, а в пустыне Калахари – на травянистых растениях. Есть несколько других таких же примеров.
По мере того как едешь с юга на север, растения, известные на юге в виде кустов, в более северных местностях принимают вид деревьев; с уменьшением широты постепенно происходит перемена от травянистого растения до кустика, от кустика до куста и от куста до маленьких, а затем и до больших деревьев. Но в отношении мамошо, мобола и ма-ва возникает вопрос, идентичны ли они в форме кустов и в форме деревьев; плоды тех и других близко напоминают друг друга. Вопрос этот возникает потому, что я находил как карликовые растения, так и большие деревья на одной и той же широте; различие существует не только в их величине, но и в том, что они покрываются листьями в разные сезоны.
К описываемому времени берега реки приняли более приятный вид, чем прежде. Хотя еще не выпало достаточно дождя, но многие деревья уже оделись зеленой листвой. Их свежая зелень представляла приятный контраст с темно-зелеными моцоуори или мойела, осыпанными небольшими розовыми сливами величиной с вишню.
Так как воды в реке стало меньше, то быстрины сильно затрудняли наше продвижение. Никогда нельзя допускать, чтобы лодка наскочила бортом на бурную струю; плоскодонный челн может сразу перевернуться, и все, что находится в нем, может погибнуть. Люди замечательно работают веслами и никогда не утрачивают хорошего расположения духа. Без малейшего колебания они прыгают в воду, чтобы челнок не захватило водоворотом или чтобы не разбило о камни. Во многих местах было очень мелко, и для того, чтобы удержать равновесие и не попасть на подводные камни, которые лежали близко к поверхности воды, требовались огромная сила и ловкость. Ближе к середине реки было, конечно, глубже, но лодочники предпочитали держаться ближе к берегу, потому что опасались гиппопотамов.
Река раскинулась здесь более чем на милю [более 1,8 км] в ширину, и вода идет по каменистому дну очень быстро. Очень глубока только средняя полоса реки шириной в 300 ярдов [275 м], и в узких пределах этой средней части идет огромная масса воды, которая, растекаясь в стороны по более обширной поверхности, становится мелкой в быстринах. Имея, однако, в виду, что это было в конце сухого сезона, когда такие реки, как Оранжевая, не содержат в себе и пятой части воды, находящейся в Чобе, нельзя не видеть очевидной разницы между северными и южными реками.
Быстрины создаются подводными камнями, состоящими из темно-коричневого траппа или твердого песчаника, которые расположены поперек течения. В некоторых местах эти породы составляют целые мили каменистого плоского дна с островками, которые сплошь заросли деревьями. В водопадах, которые нанесены на карты, вода падает вниз на 4–6 футов [1,2–1,8 м]; когда гребут к водопаду, то нос челнока идет некоторое время под водой, зачерпывая воду, пока челн не дойдет до самого края водопада. Во время таких подъемов на гребни водопадов мы испортили много бисквитов.
Поверхность этих камней покрыта короткими жесткими водорослями; после спада воды камни обнажаются, и водоросли становятся сухими, ломкими и хрустят под ногами, как будто их ткани содержат в себе каменистое вещество. Камни, вероятно, постепенно разрушаются водорослями, потому что в тех местах, где они находятся выше воды и не могут подвергаться ее действию или влиянию растительности, они покрыты тонким слоем черной глазури.
Плывя вдоль берегов под нависшими над рекой деревьями, мы часто видели хорошеньких горлиц, спокойно сидящих в своих гнездах над шумным потоком. Ибисы устраивают себе жилище на высоком пне. Тому, кто плавал по рекам севернее 20° ю. ш., невозможно забыть громкий и резкий крик ибиса «ца-ца-ца» и пронзительный писк ястреба-рыболова. Когда вы ходите по берегу, то вас все время преследует летающая над вами Charadrius caruncula – вид зуйка-ржанки, самый неприятный сорт «общительного индивидуума». Она делает настойчивые попытки громко предостеречь всех животных, какие только могут ее слышать, о приближающейся к ним опасности. Тревожный сигнал «тинк-тинк-тинк», издаваемый другой разновидностью того же семейства [Pluvianus armatus Берчелла], так сильно напоминает звон металла, что эту птицу называют здесь «сетула-ципи», или «стучащее железо». На плечах у нее имеются острые шпоры, похожие на шпоры петуха длиной с полдюйма [1,3 см]. Нередко можно видеть, как эта птица преследует белошейного ворона с полным сознанием своего превосходства, заставляя огромную птицу испускать крики ужаса. Эта последняя разновидность зуйка и есть та самая птица, которая известна своей дружбой с нильским крокодилом. Мистер С. Джон видел своими глазами, как она чистила зубы отвратительного пресмыкающегося. Ее часто видят на тех же песчаных берегах, на которых находятся и крокодилы, и иногда кажется, будто она сидит на спине пресмыкающегося. Лично мне никогда не представлялось удобного случая быть свидетелем сцены, описанной не только С. Джоном, но также Геродотом.
Как бы то ни было, ни один из этих авторов не знал того, что известно было главному моему лодочнику Машауана, который остановил челн, чтобы сообщить нам, что водяная черепаха, пытавшаяся взобраться на крутой берег для откладывания яиц, сорвалась с крутизны и упала в воду, перевернувшись при этом на спину, и что это является для нас несомненным предзнаменованием удачного путешествия.
В лесах, которые тянутся вдоль скалистых берегов Лиамбье, можно было видеть несколько новых птиц. Среди них есть певчие, их пение было приятно для слуха, чего нельзя, однако, сказать о пронзительных криках маленьких зеленых попугаев с желтыми крыльями. Есть там также много птиц-ткачей блестящего черного цвета с желтовато-коричневой полоской на крыльях.
Здесь же мы впервые увидели небольшую прелестную птичку темно-синего цвета, крылья и хвост которой окрашены в шоколадный цвет. Из ее хвоста выходят два больших пера длиной более 6 дюймов [15 см] каждое. Видели мы также маленьких белых и черных птичек, которые держатся всегда стайками по шести или по восьми особей. Было много и разных других птиц, но, вследствие недостатка в необходимых справочниках, я не мог решить, были ли они известны прежде науке.
По берегам реки в изобилии водятся лесные куропатки и цесарки. На каждом засохшем дереве или камнях можно видеть одну или две разновидности птиц, имеющих на ногах перепонки и относящихся к виду Plotus, или анхинг. Большую часть дня они сидят на самом солнце над водой, иногда вставая во весь рост и махая крыльями; иногда можно видеть, как они ныряют в воду и ловят рыбу. Быстро носясь то туда, то сюда, они уходят всем корпусом в воду так, что видна бывает небольшая часть шеи. Они добывают себе питание в ночное время, и, когда солнце начинает склоняться к западу, целыми стаями слетаются со своих насестов на берег для ловли рыбы. Если эта птица подбита, то ее необычайно трудно поймать. Она очень хорошо ныряет и то уходит в воду, то неожиданно всплывает снова в разных местах с такой ловкостью, что и самые опытные в управлении челноком гребцы редко могут настигнуть ее. Задок у анхинги сильно удлинен и сгибается так, что она может пользоваться им то как рулем во время плавания, то как рычагом, позволяющим ей настолько подниматься над водой, чтобы сделать возможным свободный размах крыльев. Посредством этого придатка она может в любой момент оторваться от воды.
Часто можно здесь видеть на деревьях красивого ястреба-рыболова с белой головой, белой шеей и красноватошоколадным оперением всего корпуса и тут же на берегу мертвую рыбу, ставшую жертвой его когтей. Одна рыба, чаще других попадающая ему в когти, сама является хищником, питающимся рыбами. Она 15 или 18 дюймов [38–45 см] в длину, светло-желтого цвета, испещренная яркими пятнами и полосами. Внушительное количество шипов, которыми она вооружена, и острые зубы, выступающие у нее наружу, являются для рыболовов предметом страха, потому что она умело пользуется ими. Одна из этих крупных рыб, которую мы подобрали мертвой, погубила сама себя, заглатывая другую.
Ястреб-рыболов убивает всегда больше добычи, чем может пожрать. Он обычно поедает заднюю часть рыбы, предоставляя доканчивать остальное бароце, которые, завидев на другом берегу покинутый птицей кусок, часто переезжают за ним через реку. Однако ястреб не всегда бывает таким щедрым, потому что, как я сам видел на р. Зоуге, он иногда грабит желудок пеликана. Паря в воздухе и видя, как эта большая и глупая птица ловит внизу рыбу, он выжидает, пока к пеликану не попадет в мошну порядочная рыба; тогда он снижается, не слишком быстро, но производя при этом крыльями сильный шум; пеликан поднимает голову, чтобы разглядеть, что происходит там вверху; увидя приближающегося к нему ястреба и решив, что его сейчас убьют, он разевает рот и орет во все горло: «караул!» Широко открытый рот пеликана позволяет ястребу мгновенно вытащить рыбу из его утробы, и пеликан не летит в погоню, а начинает снова ловить рыбу; от испуга он, вероятно, забывает, что у него уже было что-то в желудке.
Одна рыба величиной с пескаря часто пролетает несколько метров по поверхности воды, чтобы ускользнуть от плывущего человека. Как и все летающие рыбы, она пользуется для этого грудными плавниками, но никогда не поднимается над водой. Это скорее ряд прыжков по поверхности воды, производимых с помощью боковых плавников. Эта рыба никогда не достигает большой величины.
На ветках, свисающих с деревьев над водой, сидит много игуан, греясь на солнце, и при нашем приближении они громко бултыхаются в воду. Как предмет питания они очень ценятся, так как у них нежное студенистое мясо. Главный лодочник, помещающийся на носу челнока, всегда имеет под рукой для этого случая легкое копье, чтобы пронзить их, если они не успеют ускользнуть от него. Эти игуаны, а также крупные крокодилы, грузно сползавшие в воду, когда наши челноки внезапно появлялись в излучине реки, попадались нам на каждом шагу.
Плавание по быстринам на участке реки между Катима-Молело и Наметой облегчалось для нас тем, что там есть несколько плесов с глубокой водой от 15 до 20 миль [28–37 км] длиной каждый. В этих плесах находились большие стада гиппопотамов. Мы замечали всюду на берегах глубокие впадины, которые оставлялись на песке гиппопотамами, когда они выходили к ночи из воды, чтобы пастись на берегу. При отыскании обратного пути к реке они руководствуются обонянием, поэтому после продолжительных дождей не могут определить, в каком направлении находится река, и тогда часто подолгу стоят на одном месте, совершенно сбитые с толку. В таких случаях охотники пользуются их беспомощностью в своих целях.
О численности гиппопотамов в стаде судить невозможно, потому что днем они почти всегда держатся под водой, но так как им бывает необходимо показываться для дыхания через каждые несколько минут, то, по мере того, как их головы одна за другой высовываются, можно все же составить приблизительное представление о величине стада. Гиппопотамы предпочитают спокойные плесы, потому что в более быстрых местах течение уносит их вниз, и им нужно затратить много сил, чтобы вернуться обратно, а частое повторение таких усилий мешает им отдаваться обычной сонной дремоте. Днем они всегда остаются в сонном состоянии, и, хотя глаза у них в это время бывают открыты, животные обращают очень мало внимания на все, что далеко от них. Хрюканье их самцов бывает слышно за целую милю. Когда однажды мой челнок плыл по воде над раненым гиппопотамом, то я отчетливо слышал, как он захрюкал, хотя весь был под водой.
Когда детеныши гиппопотамов слишком малы, то они стоят у матери на шее и маленькая голова раньше всех поднимается над водой. Пока детеныш предоставлен всецело уходу матери, то она, зная о необходимости для него в дыхании, показывается на поверхности воды чаще обычного. В реках Лунды, где гиппопотамам угрожает опасность от выстрелов больше, чем здесь, они благодаря опыту становятся весьма сообразительными: в то время как гиппопотамы, живущие по р. Замбези, высоко поднимают свою голову над водой для выдыхания воздуха, гиппопотамы Лунды предпочитают держать свой нос среди водяных растений и дышать так тихо, что об их присутствии в реке даже и не думаешь, если только не увидишь на берегу следов их ног.
У водопада Гонье. 30 ноября 1853 г. Здесь очень жарко, потому что не было дождя. Деревья одеты в самую яркую зелень, множество цветов украшает ландшафт, но жара так велика, что от недостатка влаги все листья в полдень поникают и кажутся увядшими. Если впереди природа будет такой же красивой, какой она была за последние четыре градуса широты, то это будет действительно прелестная местность.
Все мы были сильно утомлены путешествием. Как пасмурная, так и солнечная погода действовали на нас одинаково угнетающе. Испарение от реки было, наверное, очень сильным; у меня было такое чувство, как будто все соки организма тоже захвачены общим током устремившегося вверх испарения; для возмещения их потери нужно пить неимоверное количество воды.
Обычный наш день имеет такой распорядок: мы встаем еще до пяти часов, когда только начинает светать. Пока я одеваюсь, кофе бывает готово. Наполнив им свою жестяную кружку, отдаю остальное своим спутникам, которые с большим удовольствием пьют со мной этот укрепляющий напиток. Пока начальники отряда распивают кофе, слуги грузят поклажу в челноки, и, наскоро покончив с завтраком, мы все садимся в них. Следующие два часа являются самыми приятными часами за весь день плавания по реке.
Люди гребут очень энергично. У бароце, привычных гребцов, широкая, хорошо сложенная грудная клетка и могучие плечи, но нижние конечности – посредственные. Чтобы облегчить себе скучную, однообразную работу, гребцы часто принимаются громко перебраниваться друг с другом. Около одиннадцати часов мы выходим на берег и едим мясо, которое остается иногда от предшествующего ужина, или бисквиты с медом, запивая их водой.
Отдохнув с часок, мы снова садимся в лодки, сгибаясь под зонтом. Жара действует угнетающе. Ничем не защищенные от солнца люди обливаются потом и во второй половине дня начинают по временам останавливаться, как будто поджидая челноки, которые остались позади. До места ночлега мы доезжаем часа за два до захода солнца и, совершенно обессиленные, с радостью выходим на берег. Вечернее наше меню снова составляет кофе с бисквитами или кусок черствого хлеба из кукурузной муки, если на наше счастье нам не удается что-нибудь убить; в последнем случае мы варим себе полный котел мяса. Мясо разрезается на длинные полосы и заливается водой. Когда вода в котле выкипит, оно считается готовым.
В Гонье, чтобы обойти водопад, люди переносят челноки на руках по суше, подвешивая их к шестам, сложенным в форме косого креста. Они кладут шесты на плечи и, двигаясь бодрым шагом, быстро выполняют свою задачу. Самая ничтожная шутка вызывает у этой компании неудержимый хохот.
Водопад в Гонье создается накоплением воды позади него, как в Ниагарском; он имеет форму расселины. Ниже водопада река на много миль заключена в узкое пространство шириной не более сотни ярдов [90 м]. По нему с шумом бежит вода, создавая представление об огромных, вновь и вновь набегающих массах ее; и самый опытный пловец нашел бы трудной задачей держаться на поверхности бурного течения этой реки. Во время разлива река поднимается в этом месте по отвесной линии на 50 или 60 футов [15–18 м]. Острова, расположенные выше водопада, покрыты необычайно красивой зеленью. Это зрелище было самым красивым из всего, что я видел прежде.
В каждой деревне нас очень щедро снабжали продуктами, поставляя нам, кроме быков, так много масла и молока, что мы были не в состоянии погрузить все это в свои челноки. Коровы в этой долине дают гораздо больше молока, чем его может потреблять население, и все они, и мужчины и женщины, поставляют нам масло в таком количестве, что, когда мы поедем дальше, я буду в состоянии поддерживать силы всех моих людей. Смазывание кожи маслом препятствует чрезмерному испарению и как на солнце, так и в прохладное время производит такое же действие, как одежда. Жители здешних деревень преподносят свои подарки всегда в очень деликатной форме. Когда они дарят, например, быка, то его владелец обычно говорит: «Вот вам маленький кусочек хлеба!» Это было очень приятно слышать, потому что я привык к бечуанам, которые, преподнося в подарок какого-нибудь козла, напыщенно восклицают: «Вот вам бык!» Женщины здесь упорно преследовали своими песнями, восхваляя меня на все лады своими пронзительными голосами. Это у них называется «убаюкиванием». И хотя я часто просил их переменить титулование меня «Великим господином» или «Великим львом» на более скромное, они столь очевидно желали почтить меня, что пожелание нам успеха, выражаемое этими бедными существами, не могло не быть мне приятным.
Когда мы доехали до Нальеле, там начались дожди. Это было гораздо позже, чем всегда; но хотя в долине бароце дождь тоже был необходим, ее население никогда не испытывает недостатка в питании. Эти ливни производят освежающее действие, но атмосфера все-таки продолжает оставаться жаркой и душной. Термометр в прохладной хижине показывал 84° [31,7 °C], но приток воздуха в хижину снаружи сразу поднимал температуру выше 90° [34 °C].
Оставив Нальеле, сопровождаемые пожеланиями успеха нашей экспедиции и выражениями надежды на то, что мы вернемся к ним обратно с белыми торговцами, мы снова начали подниматься вверх по реке. Вода в реке начала теперь прибывать, хотя дожди в долине только что начались. Берега у реки низкие, но совершенно отвесные и редко поднимаются отлого. Во время самой низкой воды они поднимаются от 4 до 8 футов [от 1,5 до 2,5 м] над водой, благодаря чему река по своему виду очень похожа на канал. В некоторых местах эти берега состоят из беловатого, вязкого ила со слоями примешанной к нему черной глины и из черного суглинка с песком или из напластований чистого песка. По мере того как вода в реке поднимается, она размывает берега то на одной, то на другой стороне и образует новые обрывы. Часто, когда мы плывем вдоль берега, подмытые его части падают в воду, производя такой же шум, какой производят крокодилы, бросающиеся в реку.
Эти отвесные берега представляют излюбленное место обитания хорошенького пчелоеда (Merops apiaster и М. bul-lockoides Смита), птицы, которая любит жить семействами. Поверхность песчаного берега испещрена сотнями отверстий, ведущих в их гнезда; отверстия эти отстоят на фут [30 см] одно от другого. Когда мы плывем мимо них, то пчелоеды покидают свои убежища и стаями кружатся над нами.
Почти через каждые 100 ярдов [90 м] видишь зимородка, который делает себе гнезда в таких же местах. Его гнезда, из-за находящихся там птенцов, привлекают к себе внимание мальчиков, пасущих стада. Везде на берегах можно видеть, как эта птица, а также другая ее разновидность, прелестная птичка в сине-оранжевом оперении, с быстротой пули бросается с берега вниз и ныряет за добычей в воду.
Есть еще третий вид зимородка величиной с голубя, аспидного цвета, но он встречается реже первых двух.
Другим обитателем этих берегов является стриж, который тоже любит выращивать свою семью, живя в сообществе подобных себе птиц. Стрижи никогда не покидают этой части страны. Самой глубокой осенью, как раз в то время, когда ласточки, о которых речь будет впереди, совершают зимний перелет, можно наблюдать, как стрижи флиртуют. Я видел береговых стрижей на р. Оранжевой в период зимних холодов. Отсюда вполне вероятно, что они никогда не улетают даже из этих мест.
В камышах, окаймляющих кое-где эти берега, имеются пресноводные губки. Твердые и ломкие, они располагаются обыкновенно кругом стебля ближе к поверхности воды. В них находится множество мелких круглых зерен.
Типичный вид реки на западном побережье Африки
Скорость течения здесь равнялась 5 милям [до 9 км] в час. На поверхности воды плыли пучки тростника и гниющих растений, и, однако, вода не меняла своего цвета, хотя у нее был все-таки желтовато-зеленый оттенок, чуть-чуть темнее ее обычного цвета. Этот оттенок зависел от большого количества песка, который уносился прибывающей водой с отмелей, ежегодно переносимых с одного места на другое, а также от падающих в нее с подмытых берегов огромных глыб. Когда речной воде дают отстояться в стеклянной посуде, то достаточно нескольких секунд, чтобы на дне получился осадок.
Этот сезон считается нездоровым. Когда мы однажды долго дожидались отставших челноков и у меня не было ни малейшего желания выйти из челнока на берег, то главный мой лодочник Машауана сказал мне, чтобы я никогда не оставался на борту в такое время, когда течение уносит вниз так много растений.
17 декабря. В Либонте. Согласно распоряжению вождя Секелету, мы собирали дань жиром и маслом, которые предназначались в подарок вождям балонда, поэтому мы задержались здесь на несколько дней. Как бывает всегда перед началом дождей, свирепствовала лихорадка и распространялась глазная болезнь. Некоторым из моих людей, так же как и жителям Либонты, понадобилась медицинская помощь.
Много неприятностей причинил здесь населению лев. Во время нападения на него два человека были тяжело ранены: у одного была совершенно переломана берцовая кость, – доказательство огромной силы челюстей льва.
Для другого из пострадавших воспаление, вызванное укусами, оказалось смертельным.
Либонта – последний городок макололо; впереди оставалось немного скотных загонов и окраинных деревушек, а за ними вплоть до самой Лонды, или Лунды, шла незаселенная область. Подобно остальным деревням бароце, Либонта расположена на холме, но здесь склоны долины, покрытые деревьями, приближались уже к реке.
Прежде чем нам расстаться совсем с этими деревнями, можно еще сказать немного и о том, как мы проводили вечера. Как только, бывало, высаживались на берег, некоторые из людей принимались резать для моей постели низкорослую траву, а Машауана устанавливал шесты для палатки. На этих шестах днем носят поклажу, как и туземцы Индии, с той только разницей, что здесь груз не подвешивается на длинных веревках, а привязывается ближе к концам шестов. Вот готова постель. По обеим сторонам ее устанавливают в ряд ящики, а затем над ними разбивается палатка. В четырех или пяти футах от нее устраивается центральное место или костер котла; дрова для костра заготовляются человеком, исполняющим обязанности герольда, который берет себе в качестве платы за это головы всех убиваемых для нас быков и диких животных.
Как во время еды, так и во время сна каждый человек должен занимать у костра строго определенное место, сообразно своему рангу. Двое макололо всегда занимают места один справа, а другой слева от меня. Как только я ухожу к себе в палатку, мой главный лодочник Машауана устраивает себе постель у входа в палатку, а остальные, разделившись по племенной принадлежности на несколько небольших групп, устраивают кругом костра шалаши, оставляя впереди них пространство в виде подковы, для того чтобы расставить в нем скот. Люди стараются всю ночь поддерживать огонь, потому что он создает у быков чувство безопасности.
Шалаши устраивают так: сначала устанавливают в наклонном положении два прочных шеста с рогульками на концах, а на них сверху в горизонтальном положении укладывается третий. Затем в землю втыкают множество веток и их концы подтягиваются к верхнему горизонтальному шесту и привязываются к нему полосками содранной с них коры. Поверх веток кладется столько травы, чтобы она могла отводить дождевую воду в сторону, – и тогда шалаш готов. Каждый шалаш открыт к костру, находящемуся перед ним, и сзади защищен от зверей. Меньше чем через час мы всегда находились уже под кровлей.
В продолжение всего путешествия у нас никогда не было недостатка в траве. Когда ночью луна, которая в Африке бывает особенно яркая, бросает свой свет на спящие кругом фигуры, то один взгляд на все эти разнообразные позы и положения спящих людей и животных, выражающие состояние глубокого покоя, представляет весьма живописную картину. В такую ночь можно совершенно не бояться диких зверей, поэтому огня не поддерживают и костер почти тухнет, а так как нет оснований опасаться и того, как бы голодные собаки, пройдя по спящим, не уничтожили запасы питания или не съели бы преспокойно одеял (представляющих собою, в лучшем случае, грязные шкуры), что иногда случается в деревнях, то вся эта картина внушает чувство ничем невозмутимого покоя.
Варка пищи производится всегда по туземному способу. В этом нет ничего плохого, так как туземцы, прежде чем приступить к приготовлению ее, всегда тщательно моют блюда, котелки и свои руки. Иногда по моему настоянию в способе варки производятся некоторые изменения, и тогда туземцы считают, что они умеют стряпать, как белые люди.
За приготовление пищи они всегда получают то, что остается в котелке, поэтому все стремятся быть поварами.
Я научил некоторых из них стирать мои рубашки, и они делали это очень хорошо, хотя их учитель сам никогда этому не учился. Частая смена белья и проветривание одеяла на солнце позволяли мне ехать с большими удобствами, чем можно было ожидать. Я убежден в том, что воспринятые мною в детстве строгие внушения матери о тщательном соблюдении чистоты помогли мне поддерживать в этих людях то уважение, которое они питают к европейским обычаям. Является большим вопросом, уважают ли они того европейца, который сам опускается до степени дикаря.
Когда мы оказались за пределами обитаемой местности, то обнаружили, что страна изобилует всевозможными видами животных. На самой реке встречается до тридцати видов птиц. Вместе с прибывающей водой по Лиамбье, как это бывает и на Ниле, плывут вниз сотни ибисов [Ibis religiosa]; затем летят стаями, по три сотни птиц в каждой, большие белые пеликаны, следуя друг за другом длинной, далеко уходящей вдаль линией; за ними прилетают тучами черные птицы, называемые «линонголо» (Anastomus lamelligerus), которые питаются раковинами; кроме них, прилетает несчетное число зуйков, бекасов, больших кроншнепов и цапель.
Помимо всех этих обыкновенных птиц, здесь встречаются еще некоторые любопытные виды пернатых. Часто можно видеть стаи хорошеньких белых «ардетта» (Ardetta), которые всегда поселяются поблизости к большим стадам буйволов, и когда последние уходят в другое место, то птицы летят вслед за ними. Птица «кала» (Textor erythrorynchus) является превосходным наездником, потому что, когда животное бежит во всю прыть, она прочно сидит у него на загривке.
Затем идет любопытная порода птиц с клювом-ножница-ми. Сидя днем на песчаных берегах, эти птицы с их черным как смоль оперением, белоснежной грудью и красным клювом представляют картину полного довольства и покоя. Гнездами им служат небольшие углубления, сделанные в песке по берегам, без всякой попытки замаскировать их. Эти птицы строго охраняют свои гнезда, отгоняя от яиц марабу и ворон; при этом они делают вид, будто намереваются клюнуть своих врагов в голову. Когда к их гнезду приближается человек, то они изменяют тактику и притворяются, будто хромают на одну ногу, свешивая вниз крыло, как поступают в подобном случае ибис и страус.
Имеется здесь также много величавых и красивых фламинго и нумидийских журавлей. Когда некоторые из этих журавлей, прирученных при Доме правительства в Кейптауне, взлетают на колонну, то они являются прелестнейшим украшением этого благородного здания. Кроме нумидийских журавлей, есть еще две их разновидности, одна – светло-синего цвета, а другая тоже синего цвета, но с белой шеей. Здесь много также чаек (Procellaria) разной величины.
У шилоноски, прелестной болотной птицы, ноги такие длинные, что кажется, будто она стоит на ходулях; клюв у нее кажется изогнутым вбок или вверх. Она всегда бродит по мелким местам, вытаскивая со дна мелких скользких насекомых. Особенная форма ее клюва позволяет ей легко отыскивать их в песке. Чтобы схватить насекомое на дне, она во время поисков пищи опускает голову в воду, быстро поднимает ее и проворно ест, глотая насекомое или извивающегося червя.
По поверхности воды, как будто прогуливаясь, бегает туда и сюда Parra africana и тоже хватает насекомых. У нее очень длинные, тонкие ноги и чрезвычайно длинные пальцы, благодаря которым она может стоять на плывущих по воде листьях лотоса и других водяных растений. Когда она стоит на листе лотоса диаметром в 5 дюймов [12 см], то площадь, занимаемая ее длинными пальцами, действует по принципу лыж, благодаря чему она никогда не тонет.
У тех водяных птиц, у которых добывание пищи требует некоторого нацеливания или движения в одном направлении, как, например, у цапли или у бекаса, клюв имеет совершенно прямую форму, а у тех из них, клюв которых должен иметь дело с твердым веществом, например, при разбивании раковин, он слегка искривлен для того, чтобы удар не передавался мозгу.
В долине, где живут бароце, есть много черных гусей (Anser leucogaster и A. melanogaster). Они медленно прохаживаются всюду, отыскивая себе пищу. На плече у них имеется твердый черный отросток, как у зуйка, и такой же острый, как шпора у петуха. Гуси никогда, однако, не пользуются им, кроме тех случаев, когда бывает необходимо защищать своих птенцов. Для своих гнезд гуси выбирают термитники. Когда они несутся, то бароце истребляют огромное количество их яиц. Имеются еще две разновидности гусей несколько меньшей величины, но лучшего вкуса, чем первые. Одна из этих разновидностей – египетский гусь, или Vulpanser, не может подниматься в воздух с воды, и их очень много убивают во время разлива реки, гоняясь за ними по воде в челноках. У третьей разновидности на клюве имеется особая шишка. Эти гуси вместе с тремя разновидностями уток мириадами кишат всюду на Лиамбье. Один раз наш челнок подошел близко к берегу, на котором сидела большая стая этих птиц. Всего только двух выстрелов было достаточно, чтобы обеспечить ужином всю нашу партию, потому что мы подобрали семьдесят уток и гусей. Неудивительно, что бароце очень любят свою страну. Беднейшие из них так хорошо обеспечены продуктами своих огородов, плодами лесных деревьев и рыбой, что их дети, взятые в услужение к макололо, которые едят один раз в день, становятся быстро совершенно истощенными.
Некоторые из наших людей ехали вдоль берега верхом на быках, а другие следовали водой в челноках, но результаты продвижения определялись скоростью следования по суше. Продвижение весьма затруднялось тем, что идущим по суше нужно было отходить от основного русла, идти вдоль рукава реки и снова возвращаться к нему. Они должны были или ждать, пока мы переправим их через него водой, или обходить рукав по берегу.
Здесь очень много крокодилов, и в этой реке они более свирепы, чем в других. В Сешеке и в других городах, расположенных по ней, крокодилы каждый год уносят много детей, потому что когда дети спускаются с берега за водой, то им обязательно нужно поиграть около воды, невзирая на опасность. Туземцы говорят, что пресмыкающееся всегда сначала ударяет свою жертву хвостом, потом втаскивает ее в воду и топит. Когда крокодилы лежат в воде, следя за добычей, то они никогда не показываются на поверхности. От них погибает также много телят, и редко бывает, чтобы стадо коров могло переплыть реку около Сешеке без потерь. После того как один из наших людей был схвачен крокодилом за бедро и утащен в воду, я не мог никогда без содрогания смотреть, как люди пускаются вплавь через рукава реки. Этот человек сохранил, правда, как почти все туземцы в критических обстоятельствах, полное присутствие духа, и когда крокодил тащил его на дно, то он, имея при себе маленькое копье с зазубренным лезвием, вонзил его пресмыкающемуся под лопатку. Скорчившись от боли, крокодил оставил его, и он выплыл с глубокими следами зубов на своем бедре.
У здешних туземцев не создается антипатии к людям, с которыми случается такое несчастье, как это имеет место у бамангвато и у баквейнов. Если человек, живущий среди бамангвато или баквейнов, был укушен этим пресмыкающимся или крокодил обдал его брызгами воды, ударив по ней хвостом, то такого человека изгоняют из племени. Когда мы были на Зоуге, мы видели одного из бамангвато, который жил среди байейе; он имел несчастье быть укушенным крокодилом и вследствие этого был изгнан из своего племени. Боясь, что я буду смотреть на него с таким же отвращением, какое обнаруживают к нему его сородичи, он не хотел сказать мне о причине своего изгнания, но байейе сообщили мне ее. На его бедре были видны рубцы от зубов животного. Если баквейны случайно подходят близко к крокодилу, то они всегда плюют на землю и дают знать о его присутствии словами: «болео ки бо», что значит: «здесь – грех». Они думают, что один взгляд на него причиняет воспаление глаз.
Хотя баквейны без колебаний едят мясо зебры, но если зебра укусит какого-нибудь человека, то его изгоняют вместе с женой и детьми в пустыню Калахари. У макололо почти не существует этих любопытных следов обоготворения животных, имевшего место в прежние времена.
Бароце, кажется, любят охотиться на крокодилов и есть их мясо. Однажды мы проходили мимо юношей бароце, один из которых вонзил в крокодила острогу, и они стояли, ожидая, когда он снова всплывет на поверхность воды. Мясо крокодила имеет сильный запах мускуса; для человека, который не испытывает большого голода, этот запах не слишком приятен.
После Либонты мы пользовались, пожалуй, роскошным столом, потому что макололо хорошо снабдили нас продуктами и кругом паслись огромные стада диких животных. Было очень жаль, что приходилось стрелять в таких прекрасных и кротких существ. Для того чтобы подкрасться к ним на 50 или 60 ярдов [45–55 м], не нужно быть очень опытным охотником. Я лежал на таком расстоянии от них, рассматривая прелестные формы и грациозные движения Pocus`ов, лече и других антилоп, и, любуясь ими, часто так долго задерживался там, что мои люди, удивляясь, почему я долго не возвращаюсь, подходили ко мне, чтобы узнать, в чем дело, и вспугивали животных. Если бы мы были голодны, я убивал бы их без малейшего колебания. Каким образом животные узнают о грозящей им опасности? Несколько раз, когда я подходил очень близко к стаду, то, лежа за термитником, в тени растущих на нем деревьев, я видел, как они сильно настораживались и очень скоро обнаруживали признаки настоящего беспокойства. Они не могли распознать опасность по запаху, доносившемуся до них ветром, потому что ветер дул от них в мою сторону. Чувство опасности, неизменно возникавшее у них, несмотря на то что они не знали, откуда она исходила, вызывало у меня удивление и так и осталось для меня неразрешенным вопросом.
Антилопы, частично приспособленные по своему телосложению к условиям земноводных животных, и ряд других животных этого класса, гораздо более живучи, чем наземные животные. Большинство антилоп, находясь в безвыходном положении, бросаются всегда в воду. Если лече ранена навылет без повреждения костей, то можно быть почти уверенным в том, что она убежит, в то время как зебра, будучи и не так сильно ранена, упадет мертвой. Я видел, как один носорог, который стоял и жевал жвачку, упал мертвым от пули, попавшей ему в желудок, в то время как другие, получившие сквозное ранение легких и желудка, скрылись, как будто были легко ранены. Если тихо подкрасться к черному или белому носорогу на 20 ярдов [18 м], подбрасывая время от времени щепотку пыли, чтобы узнать, не к наветренной ли стороне привело его стремление укрыться в кустарнике, затем сесть, упершись локтями в колени, и прицелиться несколько вкось и вверх в темное пятно позади его плеч, то он сразу рухнет на землю мертвым.
Южноафриканская антилопа, будучи ранена, может погибнуть, если даже эта рана незначительна. Известно, что когда хорошая лошадь нагоняет жирафу, то последняя падает мертвой на дистанции в 200 или 300 ярдов [180–270 м] от лошади, без единого выстрела в нее. Когда южноафриканская антилопа или жирафа бегут во всю прыть, то они быстро устают, и охотники, зная об этом, стараются довести их преследованием до упадка сил; охотники знают, что нужно очень недолго скакать за ними на лошади, чтобы эти животные попали в их руки. Старые спортсмены стараются в этом случае не подходить слишком близко к упавшей жирафе. Это животное может взмахнуть своей задней ногой с такой силой, что между ударом его копыта и ударом крыла ветряной мельницы будет очень мало разницы.
У моих людей прежде никогда не было в руках ружья, и в самый момент вспышки огня на полке им было так трудно удерживать мушку неподвижной, что они просили меня дать им «ружейное лекарство», без которого, по их мнению, никто не может метко стрелять. Когда я приехал к макололо, то у них насчет этого «лекарства» возникли большие ожидания, но так как я всегда отказывался обманывать их, как некоторые делали ради выгоды, то мои люди решили, что теперь я, наконец, соглашусь дать им требуемое «лекарство», чтобы этим способом избавить самого себя от трудностей, связанных с охотой, и после надлежащего их «лечения» пользоваться их услугами. Я очень хотел бы сделать это, если бы это действительно было возможно.
Будучи по своему душевному складу почти чуждым охотничьей страсти, я всегда предпочитал есть дичь, убитую другими.
Сера у негров пользуется славой наилучшего средства для удачной охоты; я помню, как Сечеле предлагал мне большую сумму за небольшой кусочек серы. За другое средство, которое будто бы должно сделать его неуязвимым от пули, он предлагал мне несколько бивней слона, стоивших 30 ф. ст. Так как я неизменно предлагал им проверить такие вещи опытом, то требуемым средством был смазан теленок, привязанный к дереву, и в него был сделан выстрел. Средство, конечно, оказалось недейственным. И все-таки Сечеле сказал мне, что приятнее обманываться, чем разочаровываться. Я предложил своим людям проделать такой же опыт и с серой, но мое предложение было отвергнуто.
Я объяснил своим людям устройство ружья и пытался обучить их стрельбе, но они скоро извели понапрасну чуть не весь запас моего пороха. С той поры я был вынужден всегда ходить на охоту сам. Их неспособность к стрельбе была для меня несчастьем; моей левой руке, кость которой раздроблена зубами льва, приходилось работать слишком рано, вследствие чего срастание кости замедлялось. Помимо этого, постоянная ручная работа и неоднократные падения со спины быка вызвали растяжение сухожилия, и у меня образовался ложный сустав. Мне было больно, я не мог устойчиво держать карабин и был вынужден прикладывать его к левому плечу. Мне недоставало неподвижности взятого прицела. Всегда получалось так, что чем более голодны были люди, тем чаще я делал промахи.
Было воскресенье, когда мы добрались до места слияния рек Леебы и Лиамбье. Перед нашим прибытием здесь выпали дожди, и деревья оделись в самый яркий наряд. Всюду распустились очень красивые цветы всевозможных форм. И цветы, и деревья здесь не похожи на южные. Листья у многих деревьев лапчатые и очень большие; стволы покрыты лишаями. Обилие папоротников, которые появились в лесах, показывало, что мы находились теперь в более влажном климате, чем к югу от долины, населенной бароце. Почва здесь кишела насекомыми. Небосвод оглашался многоголосым пением птиц, которое, впрочем, было не так приятно для слуха, как пение наших отечественных певуний.
Весь день люди бродили по окрестности и принесли разные дикие плоды, которых я до сих пор не видал. Один из этих плодов, называемый «могамеца», представляет собою боб, окруженный мякотью, напоминающей по вкусу бисквит. На низких кустах растет здесь другой плод, «мава». Почти всюду имеется множество ягод и съедобных луковиц. Около нашего лагеря мы находили «мамошо», или «машомошо», и «мило» (мушмула). Обе эти ягоды очень хороши, если вообще можно быть беспристрастным судьей, когда чувствуешь склонность вынести благоприятный приговор любому съедобному плоду. Многие сорта здешних плодов вкуснее нашего дикого яблока или ягоды терновника, и если бы заняться их культивированием и уходом за ними, хотя бы наполовину меньше, чем за нашими дикими сортами, то они заняли бы высокое место среди фруктов всего мира. Но все, что по этому поводу думали сами африканцы, сводилось только к пользованию готовыми. Когда я сажал иногда в землю семена финиковой пальмы и говорил туземцам, что сам не имею надежды увидеть когда-нибудь их плоды, то это представлялось им тем же, чем представляются нам действия островитян южного моря, посадивших в своих огородах железные гвозди, полученные ими от капитана Кука.
Около места слияния рек Лоэти и Лиамбье и ниже его я видел один вид пальмы, который никогда не встречался мне прежде; ее семена, вероятно, занесены сюда течением Лоэти. Она почти такая же высокая, как пальмира, но плод у нее крупнее: длина его – 4 дюйма [около 10 см], косточка окружена нежной желтой мякотью. Зрелый плод – сочный и волокнистый, как плод дерева манго, но на вкус не очень приятен.
До места слияния Леебы с Лиамбье мы плыли вдоль берегов, возвышающихся на 20 футов [6 м] над водой и состоящих из мергелистого песчаника. Берега покрыты деревьями, и на левом берегу водятся муха цеце и слоны. Я полагаю, что существует какая-то связь между этой мухой и слонами. Португальцы, живущие в районе Тете, думают, по-видимому, так же, потому что они называют эту муху Mussa da elephant (слоновая муха).
Во время наводнения вода покрывает даже эти высокие берега, но не остается на них долго; этим объясняется произрастание на них деревьев. Там, где вода застаивается долго, деревья расти не могут. На правом берегу, по которому течет Лоэти, есть большая ровная страна, называемая Манга; она покрыта травой, но нет высоких деревьев.
По мере того как мы плыли вдоль берегов, с деревьев поднимались стаи зеленых голубей, и голоса множества птиц говорили нам о том, что мы находимся среди незнакомых нам пернатых пород. Красивый Trogon с ярко-красной грудью и черной спиной издавал особый звук, который, как мы читали, издает статуя Мемнона, – звук, напоминающий мелодичный аккомпанемент лиры. Лодочники отвечали на него криком: «нама! нама!» – «мясо! мясо!» Они думали, что повторение этого звука, издаваемого птицей, будет предзнаменованием удачной охоты. Попадалось много и более интересных птиц, но я не мог заняться созданием коллекции, так как намеренно избегал увеличения нашего багажа, чтобы не вызвать алчных вожделений у туземцев при проезде через их страны.
С подъемом воды в Лиамбье вниз по течению шли большие стаи рыбы, как это наблюдалось и в Зоуге. Вероятно, к этому передвижению их вынуждала увеличивающаяся скорость течения, уносившего их со старых мест, находившихся выше. Насекомые составляют лишь небольшую часть пищи многих рыб. Рыбы жадно поедают мелкие растения, как, например, растущий на дне реки нежный мох. Уносимые силой течения из главного русла реки, эти рыбы находят себе обильный корм на затопленных равнинах и там бродят беспорядочными стаями.
В долине племени бароце в таком количестве размножаются Mosala [Claras capensis и Glanis siluris], кефаль, голавль [Mugil africanus] и другие рыбы, что после спада воды все люди ловят, потрошат и высушивают эту рыбу на солнце. Количество рыбы всегда превышает потребность в ней. Как рассказывают, в некоторых местах трудно бывает дышать от невыносимо противного запаха. Местность, по которой протекает Замбези, всегда отличается обилием животной пищи в воде, над водой и на берегах.
Мы плыли мимо больших стад гиппопотамов. В тех местах реки, где на них никогда не охотятся, их очень много. Самцы имеют темную окраску самки – желтовато-коричневую. У них нет того полного разобщения между полами, какое наблюдается у слонов. Большую часть времени гиппопотамы проводят в воде в ленивом, апатичном и сонливом состоянии. Когда с наступлением ночи они выходят из реки, то поедают в ее окрестностях всю мягкую, сочную траву. Находясь в воде и высовывая по временам свою голову для дыхания, они пускают вверх струю воды в 3 фута [около метра] вышиной.
У места слияния Леебы с Лиамбье (14°10 52» ю. ш., 23°35 40» в. д.) мы были 27 декабря. Почти прямо к востоку от этого места жил Масико, вождь бароце. Мы послали к нему вместе с его товарищами Мосанту, человека, принадлежавшего к племени батока. Ему было поручено передать Масико, что если последнему необходимо знать мои намерения, то он должен прислать какого-нибудь толкового человека для беседы об этом в город племени балонда, куда я намеревался приехать.
Мы перевезли Мосанту с его товарищами на левый берег Леебы. На его путешествие требовалось пять дней, но оно могло совершаться не быстрее, чем по 10 или 12 миль [18–22 км] в день, потому что с ним было двое детей в возрасте 7 и 8 лет, неспособных идти быстро в знойный день.
Предоставив Мосанту идти своим путем, мы теперь бросим беглый взгляд на нижнее течение реки, которую собираемся оставить. В этом месте река идет с востока, а наш путь должен направляться на северо-восток, так как мы намереваемся ехать к Луанде. Ниже места слияния обеих рек, у которого мы теперь находимся, река по направлению к Мосье-атунья имеет много длинных плесов, по которым могли бы свободно плавать пароходы. Река здесь бывает столь же широкой, как у Лондонского моста, но без точного измерения ее глубины нельзя сказать, в которой из этих рек больше воды. Для постоянной навигации здесь имеется много серьезных препятствий. Приблизительно в десяти милях, например, книзу от места слияния с Лоэти, в реке имеется много больших отмелей, а дальше до р. Симах перед вами сотни миль водного пути, по которому во все времена года могли бы ходить такие же пароходы, какие ходят по Темзе, но в промежутке между Симахом и Катима-Молело снова возникает препятствие в виде пяти или шести порогов с водопадами, а через водопад Гонье никогда нельзя переправиться иначе, как только обойдя его по суше. Между порогами имеются плесы со спокойной, глубокой водой, по несколько миль длиной. А далее за Катима-Молело до слияния с Чобе перед вами снова почти сотня миль реки, которая может быть судоходной.
Я глубоко убежден, что указанная часть страны может поддерживать существование миллионов жителей, как сейчас она поддерживает тысячи их. Трава, растущая в долине, где живут бароце, представляет собой настолько густую, переплетенную массу растений, что когда она «ложится», то по ней ходишь, как по стогам сена. В ней укрываются и рожают своих детенышей лече. Если бы почва, которая производит эту траву, была использована под пашню, то она давала бы достаточно хлеба для множества людей.
Теперь мы начали подниматься вверх по Леебе. По сравнению с водой главной реки, которая здесь принимает название Кабомпо, вода в Леебе имеет черный цвет; она течет тихо и, в противоположность главной реке, принимает в себя с обеих сторон множество небольших притоков. Она медленно извивается по прелестнейшим лугам; на каждом лугу в центре имеется или заросший осокой водоем или небольшой ручеек. Деревья теперь покрыты густой свежей листвой и расположены такими прекрасными, такими живописными группами, что никакое искусство не могло бы придать им большей красоты. Выжженная солнцем трава теперь, после дождей, вырастала вновь. Весь вид этой местности напоминает парк, за которым старательно ухаживают опытные руки. С трудом верится, что окружающая природа предоставлена самой себе. Я предполагаю, что эти ровные луга ежегодно затопляются водой разлива, потому что места, на которых растут деревья, возвышаются над ними на 3–4 фута [до 1,2 м]. Различная форма этих возвышений придает необычайное разнообразие очертаний этим рощам, похожим на парки. Во всех этих долинах на поверхности почвы разбросано множество пресноводных раковин. Почва на возвышениях, как я заметил это и в других местах, состоит из мягкого песка, а на лугах – из жирного аллювиального суглинка.
На лугах много красивых цветов, вокруг которых летает множество пчел, собирающих с них нектар. В лесах мы находили много меду и видели помосты, на которых балонда сушат мясо; последние приходят сюда охотиться и собирать продукцию диких пчел. В одном месте мы встретили группу высоких деревьев, прямых, как мачты; с их ветвей свисали гирлянды ползучего растения. В засушливой стране юга совсем нет этого эпифита, употребляемого в качестве красителя. Он предпочитает более влажный климат местностей, близких к западному побережью.
Я ранил большого буйвола. Теряя много крови, он убежал в чащу леса. За ним по следу бросились молодые люди, и, хотя растительность в лесу была так густа, что никто не мог пробежать сразу больше нескольких футов, большинство из них быстро шли вперед; по пути они собирали плоды «мпонко», напоминающие дыню, и лакомились ими. Как только буйвол слышал близко их шаги, он убегал, каждый раз меняя свое укрытие и очень искусно запутывая свой след. Мне говорили, что иногда они поворачивают назад и на несколько футов в сторону от своей тропы и ложатся в какую-нибудь яму, выжидая, когда охотник подойдет вплотную. Хотя животное это выглядит очень грузным и неповоротливым, нападение его всегда бывает молниеносным и грозным. Буйволы и черные носороги причиняют больше несчастных случаев, чем львы. Хотя все знают о том, что раненый буйвол становится крайне свирепым, наши молодые люди, не задумываясь, шли за ним. Туземцы никогда не теряют присутствия духа. Когда буйвол нападает на них в лесу сзади, они ловким движением бросаются в сторону за дерево и, бегая вокруг этого дерева, закалывают буйвола, гоняющегося за ними.
Одно цветущее дерево напомнило мне своим приятным ароматом, листьями, цветами и ягодами наш боярышник, только цветы здесь были величиной с цветы шиповника и ягоды крупнее. Все цветы вообще пахнут здесь очень приятно, в то время как на юге они или совсем лишены аромата, или издают какой-то тошнотворный запах. Ботаник нашел бы на берегах Леебы богатую жатву, и данное время было бы для него самым лучшим, потому что семена всех растений созревают очень быстро, а затем на свет появляются разнообразные насекомые и поедают их. Ползучие растения обнаруживают здесь огромную силу роста; у них не только стебель, но и сам кончик его бывает толстым, как у быстро растущей спаржи.
В данное время в этих местностях повсюду до самой Анголы в изобилии появляется растение, называемое «мароро», или «малоло». Это низкорослый куст с желтыми съедобными плодами, которые на вкус весьма сладкие и внутри полны семечек.
28-го мы заночевали на правом берегу, с которого только что ушли два выводка крокодилов. Когда мы подошли вплотную к берегу, то увидели много их детенышей; значит, это было как раз то время, когда они выводятся и выходят из гнезд, потому что мы видели, как они грелись на солнце, лежа на отмели вместе со старыми. На месте одного из опустевших гнезд, которых на берегу было очень много и в которых оставалась разбитая скорлупа яиц, мы развели костер. На Зоуге только в одном таком гнезде мы насчитали шестьдесят яиц.
Яйца крокодилов по величине почти равны гусиным, но оба конца их имеют одинаковый диаметр, и белая скорлупа несколько эластичнее, потому что внутри нее имеется крепкая пленка, а в самой оболочке мало извести. Гнездо находилось приблизительно в 200 футах [60 м] от воды, и все говорило за то, что это место употреблялось для той же цели и в прежние годы. От воды к гнезду вела широкая тропа. По словам моих спутников, самка, отложившая яйца, зарывает их и возвращается впоследствии к гнезду, чтобы помочь детенышам освободиться от тюремного заключения и вылупиться из яиц. Затем она подводит их к воде и предоставляет им самим ловить небольших рыбок. Помощь при вылупливании бывает действительно необходима, потому что, кроме крепкой пленки яйца, над выводком имеется еще 4 дюйма [10 см] земли. Для своего питания детеныши не нуждаются в немедленной помощи; вылупившись из яйца, они удерживают в своей брюшине в качестве питательного запаса часть желтка, равную по объему куриному яйцу, который идет на питание, пока они не начнут существовать самостоятельно ловлей рыбы.
Основной пищей и маленьких и взрослых крокодилов является рыба. При ловле рыбы им много помогает их широкий, покрытый чешуей хвост. Иногда, завидев с противоположного берега человека, находящегося в воде, крокодил с изумительной быстротой бросается в реку, и его можно заметить тогда только по высокой ряби, вызываемой на поверхности воды его быстрым движением по дну, но обычно, как только крокодилы увидят человека, они уходят и действуют исподтишка. Они редко оставляют воду для ловли добычи, но часто выходят из воды, чтобы наслаждаться солнечным теплом.
Однажды, когда я гулял по берегу р. Зоуги, то один маленький крокодил, приблизительно в 3 фута [1 м] длиной, внезапно с силою ударил меня своим хвостом по ногам и заставил быстро отскочить в сторону, но это был из ряда вон выходящий случай, потому что я никогда не слышал о подобном происшествии.
В долине племени бароце раненая лече, загнанная в реку, или человек, или собака, которые входят в воду, почти наверное будут схвачены крокодилом, несмотря на то что он может и не показаться на поверхности. Когда крокодилы бывают заняты поисками пищи, то их не видно, они ловят рыбу, главным образом ночью. Когда они едят, то производят громкий чавкающий звук. Если его услышишь хотя бы один раз, то никогда не забудешь.
В тот вечер, когда мы остановились на берегу на ночлег, детеныши крокодила, вышедшие из своих гнезд, не обнаруживали осторожности. Они были около 10 дюймов [25 см] длиной, глаза у них были желтые, с зрачками в виде щели. Кожа была испещрена бледно-зелеными и коричневыми полосами шириной приблизительно в полдюйма [1,2 см]. Когда их кололи копьем, то, хотя зубы у них были еще не вполне развиты, они в ярости кусали оружие, испуская пронзительный визг, напоминающий лай щенка, когда он в первый раз начинает подавать голос. Я не мог установить, действительно ли самка пожирает детенышей, как мне говорили, и пользуется ли здесь ихневмон такой же репутацией, как в Египте. Бароце и байейе, кажется, не хотят видеть в ихневмоне своего благодетеля; они предпочитают сами есть яйца крокодила и быть ихневмонами для самих себя. Белок яйца крокодила не свертывается, но желток свертывается, и едят только его. С увеличением населения число крокодилов будет уменьшаться, потому что их гнезда чаще будут обнаруживаться; главным препятствием для необычайного их размножения является, по-видимому, человек. В Лиамбье они более дики и причиняют больше вреда, чем в любой другой реке. В лунные ночи, после продолжительной пляски, молодые люди, прежде чем идти спать, сбегают с берега к воде, чтобы смыть с себя пыль и освежиться, и их часто уносят крокодилы. Туземцы так же мало думают в этом случае о грозящей опасности, как заяц, когда за ним не гонится собака. При случайных встречах с крокодилами, когда людям удается уйти от них невредимыми, им некогда бывает пугаться, а после они только смеются. Туземцам недостает спокойного размышления. При мысли об опасностях, грозивших во многих случаях лично мне и которых я избежал, я испытываю теперь больше страха, чем в то время, когда это происходило.
Когда мы достигли той части реки, где начиналась территория, управляемая вождем-женщиной по имени Маненко, было бы нетактичным проехать мимо нее, как и любого другого вождя, не проявив минимального уважения. Выразить свое уважение к ней значило посетить ее и объяснить цель, с которой мы проезжали через ее страну. Поэтому я отправил к ней посыльных и целых два дня ожидал на месте их возвращения, а так как я не мог ускорить хода событий, то отправился в прилегающую к берегу местность на поиски мяса для лагеря.
Эта страна богата лесом, но местами в нем попадаются покрытые травой лужайки; трава растет на них не пучками, как на юге, а таким сплошным ковром, что под ним невозможно рассмотреть почву. Мы встретили мужчину с двумя его женами и детьми, которые жгли сухой тростник и ветки цитлы, растущей на солончаковом болоте, чтобы извлечь из золы что-то вроде соли. Для этой цели делают из древесных ветвей форму воронки и скрепляют ее несколько раз веревкой, сделанной из травы, пока она не примет вид опрокинутой крышки улья. Затем наливают водой тыкву, а в нее насыпают золу и после этого дают воде просачиваться через маленькое отверстие, сделанное на дне тыквы, и через траву воронки. Профильтрованный таким образом раствор выпаривается на солнце; после выпаривания остается соль, которой бывает вполне достаточно для того, чтобы приправлять ею пищу. При нашем появлении женщины и дети сразу скрылись, а мы сели на некотором расстоянии и дали мужчине время набраться смелости и заговорить с нами. Но при виде нас он затрясся от страха, и только тогда, когда мы объяснили ему, что нашей целью является охота на дичь, а не на людей, он успокоился и позвал своих жен. У него был лук около 6 футов длиной и стрелы с железными наконечниками длиной приблизительно в 30 дюймов [75 см], были также деревянные стрелы с зазубринами, предназначавшиеся для стрельбы в тех случаях, когда он не мог быть уверен, что вернет стрелу обратно. Вскоре мы убили зебру и дали нашим знакомым такую щедрую долю, что быстро стали друзьями.
На предложение, сделанное нами вождю-женщине Маненко, посетить ее и объяснить ей лично цель нашей поездки, мы получили ответ, что должны оставаться на месте, пока она сама не посетит нас. Она прислала нам с нашими посыльными корзину, полную корней маниока. Через два дня от нее прибыли другие послы с приказанием приехать к ней мне. После этих затяжных переговоров и четырехдневных дождей я совсем отказался от поездки к ней и отправился вверх по реке к маленькой речке Макондо [13°23 12» ю. ш. ], которая впадает в Леебу с востока и имеет в ширину от 20 до 30 ярдов [от 20 до 25 м].
1 января 1854 г. Почти весь день шел ливень. Несомненно, начался дождливый сезон. Жители деревень часто приносили нам темно-красные фрукты, называемые «мава», мы давали им за это кусочки мяса.
Переезжая через реку в месте слияния Леебы с Макондо, мы узнали, что здесь ездят мамбари, ведущие торговлю с местными племенами. Мамбари – весьма предприимчивые торговцы. Они доставляли манчестерскую мануфактуру в самое сердце Африки. Макололо не могли поверить, что эти хлопчатобумажные ткани, вызывающие у них удивление, являются произведением рук обыкновенного человека. Африканцам наши хлопчатобумажные ткани кажутся сказкой. «Как могут железные вещи прясть, ткать и набивать так красиво?» Наша страна представляется им каким-то чудесным царством света, откуда идут жемчуг, кисея и павлины. Попытка объяснить процесс фабрикации вызывает у них восклицание: «Верно! Вы просто боги!»
Когда мы оставили Макондо, то целое утро лил дождь. Около 11 часов мы подплыли к одной деревне, где старшиной был некий Шеакондо. Мы известили этого старшину о своем приезде, и он скоро явился к нам со своими двумя женами, которые принесли нам в подарок маниоки. Население здесь принадлежит к племени балонда. Шеакондо мог хорошо говорить на языке бароце, на котором мы и повели с ним беседу. Он не обнаруживал перед нами страха и был во всем откровенен. Балонда занимаются больше всего разведением маниока; они садят также дурру, земляные орехи, бобы, кукурузу, сладкий картофель, или бататы, называемые здесь «лекото».
У людей, которые пришли к нашему бивуаку вместе с Шеакондо, многие зубы были спилены до самого основания, а те, которые оставались нетронутыми, сверкали яркой белизной. На разных частях тела у этих туземцев была татуировка. На коже живота у них имеются небольшие вздувшиеся рубцы около полудюйма [1,2 см] в длину и четверти дюйма [немного более 0,5 см] в ширину; рубцы располагаются в виде звезды или образуют другой какой-нибудь узор. Сквозь любое красящее вещество, наложенное ими на тело, всегда просвечивает темный цвет кожи. Они очень любят смазывать всю поверхность кожи маслом, придающим ей приятный глянец. Не имея других возможностей, они пользуются для этого маслом из семян клещевины, т. е. касторовым, но чрезвычайно любят также коровье масло или сало. Старшая жена Шеакондо преподнесла мне в подарок корни маниока и сейчас же учтиво потребовала, чтобы ее смазали коровьим маслом; будучи щедро снабжен им во время своего путешествия по территории макололо, я дал ей столько, сколько требовалось, и так как на них почти нет одежды, то я охотно готов допустить, что благодаря этому она почувствовала себя более удобно. Другая любимая жена Шеакондо тоже пожелала масла. Она носила на нижней части голени много медных колец с привязанными к ним железными пластинками для того, чтобы они звенели на ходу, когда она быстро, по-африкански, семенит своими ногами.
Вследствие непрерывных дождей и пасмурного неба я в течение двух недель не мог сделать ни одного наблюдения для определения долготы и широты. Лееба все еще не обнаруживает признаков большого подъема воды. Благодаря множеству впадающих в нее ручейков, поросших мхом, вода в ней выглядит почти черной.
Здесь заметно меньше птиц и рыбы, в то время как Лиамбье кишит ими. Следует отметить, что здешние крокодилы больше боятся человека, чем на Лиамбье. Отравленные стрелы здешних туземцев, балонда, приучили крокодилов не показываться на глаза. Мы не видели здесь ни разу, чтобы хоть один крокодил грелся на солнце.
Балонда расставляют так много ловушек для птиц, что птицы редко показываются здесь. Однако на берегах Леебы я наблюдал много новых для меня мелких певчих птиц.
На востоке дождя выпало больше, чем здесь, потому что вода в Лиамбье быстро прибывала и так сильно размывала песчаные берега, что цвет ее воды принял желтоватый оттенок.
Один из наших людей был укушен неядовитой змеей и, конечно, не потерпел от укуса никакого вреда. Бароце приписали это тому, что в тот момент вокруг укушенного было много людей, которые смотрели на эту змею. Они думают, что взгляд человека обладает магическим действием и может уничтожить яд.
6 января мы достигли одной деревни, находящейся во владении другой женщины-вождя – Нямоаны, сестры Шинте, самого могущественного вождя племени балонда в этой части страны. Ее люди только недавно поселились на этом месте, построив здесь всего двенадцать хижин. Ее муж, Са-моана, был одет в короткую юбку из байки зеленого и красного цвета, носил копье и широкий старинный меч около 18 дюймов [45 см] в длину и 3 дюймов [7,5 см] в ширину.
Вождь и ее супруг сидели на шкурах, находившихся в центре круга диаметром в тридцать шагов и несколько возвышающегося над уровнем почвы. Это возвышение было окружено канавой. За пределами канавы перед возвышением сидело около тридцати человек всевозможных возрастов обоего пола. Мужчины были вооружены луками, стрелами, копьями и широкими мечами. Около мужа вождя сидела еще одна, несколько пожилая женщина, с неприятным косящим кнаружи левым глазом. Приблизительно в 40 ярдах [35 м] от них мы положили свое оружие на землю, и я, подойдя к центральному седалищу, приветствовал по-туземному, захлопав в ладоши, сначала мужа. Он показал мне на свою жену, желая сказать этим, что первенство чести принадлежит ей. Я приветствовал ее тем же способом. Принесли циновку, и я сел перед ними на корточки. Затем они позвали специально уполномоченного для переговоров человека и спросили меня, кто будет говорить от моего имени. Я указал на Колимботу, который был лучше других знаком с их диалектом, и тогда начались переговоры по всей форме. Я объяснил им свои действительные цели, без малейшей попытки окутать их таинственностью или представить в ином виде, чем они были для меня самого; я всегда был убежден в том, что когда имеешь дело с людьми нецивилизованными, то наилучшим путем в отношениях с ними является, без сомнения, искренность. Колимбота передавал уполномоченному Нямоаны то, что я говорил ему. Тот передавал все сказанное дословно ее супругу, который снова повторял все ей. Таким образом, все это пересказывалось четыре раза и так громко, чтобы все присутствующие могли слышать. Ответ возвращался ко мне таким же круговым путем, начинаясь от леди к ее супругу и так далее.
Для того чтобы вызвать к себе доверие, я между прочим показал им на свои волосы, на которые во всех этих местах смотрят как на диковинку. Они спросили: «Неужели это волосы? Это львиная грива, а вовсе не волосы». Некоторые думали, что я сделал себе парик из львиной гривы, как они сами делают себе иногда парики из волокон Ife, окрашивая их в черный цвет и скручивая их так, чтобы они напоминали курчавую массу их волос. Я не мог возразить им в виде шутки, что у них самих не волосы, а овечья шерсть, потому что в этой стране совсем не было овец. Поэтому я довольствовался утверждением, что у меня настоящие, неподдельные волосы, какие могли бы быть и у них, если бы у них они не были опалены и скручены солнцем. Как пример того, что может сделать солнце, я сравнил свое бронзовое лицо и руки, которые к этому времени были у меня приблизительно такого же цвета, как светлоокрашенная кожа макололо, с белой кожей на своей же груди. Они охотно поверили тому, что мы с ними имеем в конце концов общее происхождение. Здесь, как и повсюду, где одновременно бывает и жара и влажность, кожа у людей очень темного, хотя и не вполне черного цвета. Я показал им свои часы и карманный компас, на которые они смотрят, как на диковину, но хотя муж и позвал леди посмотреть на все эти вещи, ее нельзя было уговорить подойти ко мне так близко.
Этот народ более суеверен, чем те племена, которые я видел прежде. Только еще начав строить свою деревню, они уже нашли время соорудить два навеса для горшков с волшебными снадобьями. Когда их спросили, что за средства находятся в этих горшках, то они ответили: «Талисманы для баримо» [духов]. Здесь же мы увидели первое доказательство существования идолопоклонства: оно заключалось в остатках старинного идола в одной заброшенной деревне. Это была вырезанная из куска дерева человеческая голова.
Так как мне все еще казалось, что Лееба идет оттуда, куда мы намеревались ехать, то я хотел продолжать наш путь водой, но Нямоане очень хотелось, чтобы ее люди проводили нас к ее брату Шинте, а когда я объяснил ей преимущества водного пути, то она заявила, что ее брат живет в стороне от реки и что, кроме того, впереди находится водопад, переправиться через который на челноках было бы очень трудно. Она боялась также, как бы нас не убили люди племени балобале, страна которых находится к западу от реки и которые не знали о целях нашей поездки. Я возразил ей на это, что всякий раз, когда я посещал незнакомое племя, мне очень часто угрожала смерть и теперь я больше боюсь сам убить кого-нибудь, чем быть убитым. Она ответила, что балобале убьют не меня, а их жертвами падут сопровождающие меня макололо, их давние враги. Это произвело на моих спутников большое впечатление и заставило их склониться на предложение Нямоаны – поехать в город ее брата, а не подниматься по Леебе. Появление на сцене вождя Маненко прибавило на их чашку весов такую тяжесть, что я был вынужден уступить им в этом.
Маненко была высокая стройная женщина лет двадцати, отличавшаяся множеством украшений и амулетов, висевших вокруг ее особы; амулеты, как полагают, имеют волшебную силу. Все ее тело было намазано для защиты от непогоды жиром, смешанным с красной охрой; предосторожность необходимая, потому что иначе она, как и большинство дам из племени балонда, была бы в состоянии полной наготы. Это происходило не от недостатка одежды, потому что она, как вождь, могла быть одетой так же хорошо, как любой из ее подданных, но от особых ее понятий об элегантности наряда. Когда она подошла со своим мужем по имени Сам-банза, то они некоторое время прислушивались к заявлениям, которые я делал людям Нямоаны, после чего муж, действуя как уполномоченный Маненко, начал торжественную речь, излагая причины их прибытия. Каждые две-три секунды во время своей речи он брал песок и тер им верхнюю часть своих рук и грудь. В Лунде это обычный способ приветствия. Когда туземцы хотят быть особенно учтивыми, то они приносят на куске кожи золу или белую глину и, взяв ее в горсть, натирают ею свою грудь и верхнюю часть рук. Другие в виде приветствия бьют себя локтями в ребра; есть и такие, которые в этом случае прикладываются к земле сначала одной, а потом другой щекой и затем хлопают в ладоши. Этикет требует, чтобы вожди делали только вид, будто они берут с земли песок и трут им грудь. Когда Самбанза окончил свою торжественную речь, то он встал и показал свои ноги, украшенные множеством медных колец. У некоторых вождей на ногах бывает так много колец, что они, благодаря своей величине и весу, вынуждают вождя широко расставлять при ходьбе ноги. Тяжесть колец причиняет им серьезные неудобства. Знатные люди, подобные Самбанзе, желая подражать лучшим людям своего круга, тоже широко расставляют ноги при ходьбе. Когда я смеялся над походкой Самбанзы, то люди говорили: «Таким способом в этих местах показывают свою знатность».
По нашему совету Маненко окончательно решила принять политику дружбы с макололо, и для скрепления уз дружбы она и ее советники предложили нашему спутнику Колимботе взять себе здесь жену. Благодаря этому они надеялись заручиться его дружбой и располагать в будущем точной информацией о замыслах макололо. Маненко думала, что Колимбота будет впоследствии чаще посещать племя балонда, чтобы проведать свою жену, а макололо, конечно, никогда не нападут на жителей деревень, среди которых живет человек, близкий одному из их сородичей. Колимбота, как я узнал, принял это предложение благосклонно, и оно впоследствии заставило его покинуть нас.
Вечером того дня, когда прибыла Маненко, мы имели удовольствие увидеть нашего посыльного Мосанту, возвратившегося вместе с внушительным посольством от вождя Масико, состоявшим из всех его князьков. Они преподнесли мне в качестве подарка от своего вождя хороший бивень слона, две наполненные медом тыквы и большой кусок синей байки. Последним подарком имелось, быть может, в виду показать мне, что Масико, у которого были под рукой такие запасы товаров белых людей и который был в состоянии дарить их другим, является действительно великим вождем. Когда мы устраивали себе в деревне шалаш для ночлега, то Маненко набросилась на наших друзей, прибывших от Масико, употребляя при этом самые отборные выражения, не оставлявшие у нас ни малейшего сомнения в том, что она была совершеннейшим образцом сварливой бабы. В объяснение этого следует сказать, что несколько раньше Масико посылал к Самоане, мужу Нямоаны, за материей – это обычный их способ поддерживать связь – и, получив просимую материю, отослал ее обратно, потому что она имела на себе следы колдовства; это было большим оскорблением, и Маненко имела теперь полное основание сорвать свою злобу на его послах, посетивших ее деревню и вкушавших сон под сенью одной хижины без ее на то разрешения. Если ее родных подозревали в колдовстве, то почему нельзя считать послов Масико виновными в том, что и они оставят в ее хижине то же самое? Маненко, как самый заправский оратор, то наступала на них, то пятилась назад, причем от нее доставалось и ее собственным слугам за то, что они допустили такое оскорбление. Как это всегда бывает, когда даже цивилизованные женщины читают свои наставления, она наклонилась над объектами своего гнева и пронзительно визгливым голосом перечислила все их недостатки и проступки, совершенные ими с самого их рождения, категорически заявляя о полном отсутствии у нее надежды на то, что они сделаются лучшими прежде, чем их пожрет крокодил. Все люди Масико последовали единодушному решению встретить бурный поток ее оскорблений молчанием. Утром они расстались с нами.
В это утро Маненко прислала нам корней маниока и решила доставить наш багаж своему дяде Кабомпо, или Шинте. Все мы уже слышали лично, на что способен был ее язык, и так как ни я, ни мои люди не были расположены выслушивать брань этой чернокожей мистрис Кодль, то мы уложили свои вещи, готовясь к отбытию, как вдруг явилась Маненко и сказала нам, что люди, которых она назначила сопровождать нас, еще не прибыли и что они будут здесь только завтра. Дела с питанием у нас к этому времени стали очень плохи, поэтому, раздосадованный такой задержкой, я отдал распоряжение уложить немедля багаж в челноки, чтобы отправиться вверх по реке без ее слуг. Но Маненко была не из тех, кого можно легко обойти. Она снова явилась со своими людьми и сказала, что если она не примет участия в отправке слоновой кости и товаров вождя Секелету, то ее дядя очень рассердится на нее. Она забрала весь багаж и заявила, что отправит его сама, не спрашивая меня. Мои люди уступили этому правительству в юбке скорее, чем я был склонен сделать это, и на моей стороне не осталось силы. Не имея желания попасть ей на язык, я собирался было ретироваться к челнокам, как вдруг она, положив мне руку на плечо и взглянув на меня нежным взором, сказала мне: «Ну, мой одинокий, мужественный человек, поступи и ты так же, как сделали все остальные». Чувство досады у меня, конечно, сразу исчезло, и я ушел на охоту, чтобы попытаться добыть мяса.
Ступки
Единственные животные, которых можно было найти в этих местах, были зебра, куалата или тагеци (Aidoceros equina), кама (Bubalus caama), буйволы и маленькая антилопа гакитенве (Philantomba).
Животных можно видеть, только пройдя много миль по их следам. Мучимые голодом, мы шли по следу нескольких зебр большую часть дня, пока, наконец, в густой чаще леса я не увидел одну из них в 50 ярдах [45 м] от себя, но, к моему безграничному разочарованию, ружье дало осечку, и она убежала.
Вследствие ежедневных ливней воздух был так насыщен влагой, что весь порох у меня отсырел. Любопытна сообразительность диких животных: в тех областях, где их беспокоит огнестрельное оружие, они держатся на более открытых местах, чтобы успеть убежать от вооруженного человека. Когда я был без ружья, они всегда подпускали меня ближе к себе, но если в руках у меня было ружье, то это случалось очень редко. Я думаю, что они знают разницу между безопасностью и угрозой жизни в обоих случаях. Но здесь, где им опасны стрелы туземцев балонда, они предпочитают в качестве более безопасного места чащу леса, где из лука стрелять нелегко. Эта разница в выборе животными своего местопребывания на дневное время, может, зависит также и от солнечной жары, потому что здесь жара бывает особенно сильной. Как бы то ни было, здесь дикие животные предпочитают днем лес, в то время как дальше к югу они большей частью избегают леса, и я в нескольких случаях видел, что солнечные лучи не заставляют их непременно искать тени.
Утром 11 января 1854 г. мы должны были переехать на челноке через речку, находившуюся позади деревни, принадлежащей Нямоане. Прежде чем Маненко решилась сесть в челнок, знахарь обвешал ее всю амулетами и она взяла еще несколько амулетов в руку. Один из моих людей, стоя около корзины этого знахаря, говорил с кем-то очень громко. Знахарь сделал ему за это выговор и сам разговаривал только шепотом, оглядываясь все время на свою корзину, как будто он боялся, чтобы кто-то, находящийся в ней, не услышал его.
На юге люди не были такими суеверными. Я упоминаю об этом случае для того, чтобы указать на разницу, существовавшую в сознании и мировоззрении этих людей, с одной стороны, и кафров и бечуанов – с другой.
Маненко ехала в сопровождении своего мужа и барабанщика; последний все время бил изо всей силы в свой барабан, пока не пал густой туман с дождем и не заставил его прекратить бой. Муж Маненко попытался разогнать дождь воплями и заклинаниями, но дождь лил не переставая, и наша амазонка, одетая в самую легкую походную форму, продолжала ехать с такой скоростью, с какой мало кто мог ехать. Следуя верхом на быке, я держался довольно близко к нашей предводительнице и, осведомившись у нее, почему она не оделась в такой ливень, узнал, что вождю неприлично казаться подобным женщине. Он или она всегда должны казаться молодыми и сильными и переносить все неприятности, не показывая виду. Мои люди восхищались ее выносливостью и часто говорили: «Маненко – настоящий воин». Все мы, насквозь промокшие и продрогшие, были рады-радехоньки, когда она предложила, наконец, остановиться и приготовить ночлег на берегу одной небольшой реки.
Уганда. Барабанщик ганда
Страна, по которой мы ехали, представляла собою, как и прежде, постоянное чередование леса с открытыми полянами. Почти все деревья принадлежат к вечнозеленым и достигают порядочной, хотя и не гигантской высоты. Поляны покрыты очень густой травой. Мы проехали мимо двух деревушек, окруженных насаждениями кукурузы и маниока, и около одной из деревень я в первый раз увидел безобразного идола, постоянно встречающегося в Лунде, сделанного из глины в виде фигуры, напоминающей крокодила. Остов его был сделан из травы, облепленной сверху глиной; вместо глаз вставлены две раковины, около шеи натыкано много толстой щетины, взятой из хвоста слона. Если бы нам не сказали, что эту фигуру называют львом, то можно было подумать, что это крокодил. Он стоит под навесом, и балонда молятся ему, а если у них кто-нибудь заболеет, то они целую ночь бьют перед ним в барабан.
У некоторых из спутников Маненко были щиты прямоугольной формы около 5 футов [1,5 м] в длину и 3 футов [около метра] в ширину, очень искусно сплетенные из тростника. Эти воины, со своими щитами, короткими и широкими мечами, со связками остроконечных стрел, казались с виду, пожалуй, свирепыми. Но обычай постоянно носить с собой оружие есть, вероятно, только замена храбрости, которой они отнюдь не отличаются. Когда мы подходили, бывало, к деревне, то, прежде чем войти в нее, мы всегда клали и оставляли на земле свое огнестрельное оружие и копья, в то время как балонда, посещая нас в нашем лагере, всегда приходили к нам в полном вооружении, пока, наконец, мы не потребовали от них, чтобы они складывали свое оружие или не подходили близко к нам.
На следующий день мы ехали по такому густому лесу, что по нему невозможно было пробираться без топора. Лес затоплен, но не разливом реки, а ежедневными ливнями, и это обстоятельство сильно задерживало продвижение тех из нас, на ком промокла одежда. В этом лесу я ощутил сильный запах сероводорода, который прежде часто ощущал и в других местах.
11-го и 12-го мы были снова задержаны на месте дождем, который шел не переставая; на юге я никогда не видел таких ливней.
Мы миновали несколько больших деревень. Каждая хижина в них была обнесена плотным частоколом. Сама дверь в хижину являлась просто рядом плотно вбитых в землю кольев. Дверь никогда не бывает открыта; когда хозяину нужно войти в хижину, он вынимает два-три кола, пролезает через образовавшуюся щель внутрь и затем снова втыкает колья на место так, чтобы для врага, подошедшего к хижине ночью, трудно было обнаружить, где находится вход. Эти частоколы говорят о чувстве неуверенности в своей безопасности; очевидно, здесь никто не считает себя и свое имущество гарантированным от покушений со стороны своих сограждан. Диких животных, которые могли бы беспокоить людей, здесь нет. В уничтожении хищников луки и стрелы оказались здесь столь же эффективными, как ружья на юге. Но для нас отсутствие диких животных было большим разочарованием: мы ожидали, что на севере везде полно дичи, как действительно и было, когда мы дошли до слияния Ле-ебы с Лиамбье.
В этих местах в изобилии растет один вид серебристого дерева, который есть и в Кэпе (Leucodendron argenteum). В Кэпе оно растет на Тэйбл Маунтин на высоте от 2000 до 3000 футов [от 600 до 900 м] над уровнем моря, а на северном склоне гор Кашана и здесь – значительно выше – 4000 футов [более 1200 м]. Когда-то я считал быстрое течение Лиамбье доказательством сильного поднятия поверхности страны в той местности, откуда она идет, но теперь по точке кипения воды я нашел, что это мнение было ошибочным.[11]
По мере того как мы пробирались на север, лес становился гуще. Мы ехали больше во мраке леса, чем под открытым небом. Продвигаться можно было только по очень узкому проходу, проделанному в лесной чаще с помощью топора. Вокруг стволов и ветвей гигантских деревьев обвивались, подобно боа-констрикторам, толстые ползучие растения. Эти растения действительно душат деревья, благодаря которым они растут, а задушив их, сами становятся прямыми. Кора одного очень красивого дерева, растущего здесь в изобилии и называемого «мотуя», употребляется племенем бароце на изготовление лес и сетей для ловли рыбы. В большом изобилии растет здесь также дерево «моломп», которое по своей легкости и эластичности незаменимо для изготовления весел.
Встречались здесь и другие деревья, совершенно неизвестные моим спутникам, достигающие 50 футов [15 м] высоты; они имеют одинаковую толщину снизу доверху и совершенно лишены ветвей.
В этих лесах нам впервые встретились ульи, сделанные руками человека. Они встречаются здесь на всем пути вплоть до самой Анголы. Длина улья – 5 футов [1,5 м]. Изготовляют их следующим образом. На дереве делают два поперечных кольцевых разреза коры на расстоянии 5 футов [1,5 м] один от другого; затем между ними делается еще один по длине дерева; после этого кора по обе стороны продольного разреза приподнимается и отделяется от ствола, причем все время тщательно следят, чтобы не нарушалась целость коры, пока она не сойдет, наконец, со ствола вся. Снятая кора, в силу своей эластичности, принимает ту же самую форму, которую она имела на дереве; щель зашивается или зашпиливается деревянными шпильками, а с обоих концов вставляются кружки, сделанные из крученой травы. В центре одного из этих кружков делается леток для пчел, и улей готов.
Ульи укладываются на высоких деревьях в горизонтальном положении. Таким именно образом и собирается весь воск, экспортируемый из Бентвелы и Лоанды. Он целиком является продуктом свободного труда. К стволу дерева, на котором находится улей, всегда привязывается какой-нибудь амулет, и этот амулет оказывается достаточной защитой от воров. Туземцы очень редко крадут друг у друга; все они верят в то, что волшебные средства могут навлечь на них болезнь и смерть. Считая, что такие средства известны очень немногим, они на деле предпочитают руководствоваться той мыслью, что самое лучшее – никого не трогать. Мрак, царящий в этих лесах, усиливает у людей суеверные чувства.
Так как теперь был сезон дождей, то нам попадалось очень много грибов. Мои спутники ели эти грибы с большим наслаждением. Съедобные виды грибов растут всегда на термитниках; шляпка у них достигает размеров тульи шляпы; они белого цвета и очень вкусны, даже если есть их сырыми. Некоторые несъедобные грибы имеют ярко-красный цвет, а другие – синий.
Несмотря на дождь и возобновившуюся у меня лихорадку, зрелище этих новых мест доставляло мне большое удовольствие. Глубокий мрак, царивший здесь, представлял сильный контраст с ослепительным блеском солнца и полным отсутствием тени в пустыне Калахари, оставившими у меня неизгладимое впечатление. По временам мы выходили из лесного мрака в какую-нибудь маленькую прелестную долину с водоемом в середине, который теперь был наполнен водой, а в другое время является просто колодцем.
Мы переехали на челноках через одну небольшую, никогда не пересыхающую речку, носящую название Лефудже («быстрина»). Она течет с высокой красивой горы, называемой Монакадзи («женщина»), которая, по мере того как вырастала перед нашими взорами в двадцати или тридцати милях на восток от нашей дороги, представляла собой приятное и услаждающее взоры зрелище. Эта гора имеет удлиненную форму и возвышается над окружающей ее равниной по меньшей мере на 800 футов [около 240 м].
Название реки Лефудже происходит, вероятно, от быстрого течения на всем ее коротком пути, который она должна проходить от горы Монакадзи до Леебы.
Около долины встречаются всегда небольшие деревушки. В некоторых из них мы отдыхали. Когда мы решали остановиться в какой-нибудь деревне на ночь, то жители ее предоставляли нам для устройства ночлега крыши своих хижин, похожие по форме на шляпу китайца. Крыши при желании можно снимать со стен. Хозяева хижин снимали крыши и приносили их к тому месту, которое мы выбирали для ночлега, и мои люди устанавливали их на колья, после чего мы спокойно устраивались под ними на ночь. Всякий, кто приходил приветствовать Маненко или нас, тер золой верхнюю часть своих рук и груди, согласно существующему здесь обычаю, а кто хотел показать более глубокое уважение, растирал золу также и на лице.
Около каждой деревни мы видели всегда идола. В стране, населенной племенем балонда, этот обычай распространен повсюду. Когда нам попадался в лесу идол, то мы всегда знали, что находимся в пятнадцати минутах ходьбы от человеческого жилья. Однажды нам попался чрезвычайно безобразный идол, установленный на бревне, укрепленном на двух подпорках. К бревну были привязаны две веревки для подвешивания жертв. Когда я заметил своим спутникам, что хотя у этих идолов есть уши, но они не могут слышать, то узнал, что балонда и даже бароце верят, будто бы посредством этих чурбанов, сделанных из дерева и глины, могут совершаться предсказания и что хотя само дерево не может слышать, но у его владельцев есть волшебные средства, с помощью которых можно заставить идола слышать и давать ответы на вопросы, так что если к деревне приближается какой-нибудь враг, то ее жители всегда располагают сведениями об этом.
14 января день выдался удивительно прекрасный, и солнце так сияло и грело, что мы могли обсушить свое платье; многие вещи от продолжительной сырости заплесневели и гнили. Несмотря на то что ружья каждый вечер смазывались маслом, они совсем заржавели.
Однажды ночью мы все были разбужены отчаянным криком одной из спутниц Маненко. Она визжала так громко и так долго, что мы все решили, что ее схватил лев; мои люди, проснувшись, схватились за оружие. Они всегда кладут оружие так, чтобы при первой тревоге быть сразу готовыми бежать на выручку. Но, как оказалось, причиной всей шумихи был один из наших быков, который просунул свою морду в хижину, где спала эта дама, и обнюхивал ее, а она, коснувшись рукой его холодного мокрого носа, решила, что пришел ее конец.
В воскресенье после полудня прибыли послы от Шинте. Он выражал одобрение намерениям, которыми мы руководствовались, совершая наше путешествие, и передал нам, что он очень рад иметь возможность увидеть белых людей. Благосклонность, с которой меня везде принимали, была в значительной мере обязана тому обстоятельству, что, прежде чем входить в каждый город или в деревню, я всегда посылал посыльных, чтобы объяснить цель своего приезда. Когда мы подходили к какой-нибудь деревне настолько близко, что нас могли оттуда видеть, мы садились в тени дерева и посылали вперед человека, чтобы сообщить жителям деревни, кто мы такие и с какими намерениями к ним идем. В ответ на это старшина деревни присылал наиболее уважаемых в деревне людей, чтобы приветствовать нас и указать дерево, под которым нам можно спать.
Прежде чем я мог извлечь для себя пользу из очень утомительных уроков, преподанных мне Маненко, я иногда входил в деревню без предупреждения и создавал там тревогу. Ее жители в этом случае относились к нам все время подозрительно.
Ашанти. Королевское сиденье из дерева
Мне сказали, что Шинте будет иметь высокую честь принять в своем городе сразу троих белых людей. Двое других белых известили его о своем приближении с запада. Как приятно было бы встретиться с европейцами так далеко от родины! Под наплывом нахлынувших на меня мыслей я почти забыл о жестоко мучившей меня лихорадке.
«Они такого же цвета, как ты?» – «Да, точно такого же». – «И у них такие же волосы». – «А разве это волосы? Мы думали, что это парик; мы никогда не видели прежде таких волос; этот человек должен быть из тех, кто живет в море». С этих пор мои люди всегда громко рекомендовали меня как подлинный образчик разновидности белых людей, которые живут в морской воде. «Вы посмотрите только на его волосы, они образованы морскими волнами».
Вновь и вновь объяснял я им, что выражение «мы приехали из-за моря» вовсе не означает, будто бы мы появились из-под воды, но, несмотря на это, во Внутренней Африке укоренилось и широко распространилось мнение, будто настоящие белые люди живут в море, и этот миф был слишком хорош, чтобы мои спутники не воспользовались им в своих целях. Я имею основание думать, что, когда я не мог их слышать, то они, невзирая на мои приказы, всегда хвастливо заявляли, будто бы их ведет настоящий обитатель морских глубин. «Вы посмотрите только на его волосы!» Если я возвращался к ним после короткой прогулки, то они всегда говорили мне, что людям, с которыми они перед этим вели беседу, очень хочется посмотреть на мои волосы. (Относительно двух других белых людей впоследствии оказалось, что это были не европейцы, а африканцы смешанной крови.)
16 января. Пройдя очень немного пути, мы подошли к прелестнейшей долине, которая имела полторы мили в ширину и тянулась к востоку вплоть до постепенно снижавшейся горы Монакадзи. Сбегая вниз, к центру этой прекрасной зеленой долины, извивалась небольшая река, а около небольшого потока, который впадает в эту реку с запада, стоит город (12°37 35 ю. ш., 22°47 в. д.) вождя Кабомпо, или, как он предпочитает называться, Шинте. Когда солнце поднялось настолько высоко, что наше вступление в город, по мнению Маненко, должно быть удачным для нас, мы тронулись в путь и увидели этот город в глубокой тени бананов и других густолиственных тропических деревьев. Улицы в нем прямые и представляют полный контраст с извилистыми улицами бечуанских городов. Здесь мы впервые увидели туземные хижины с квадратными стенами и круглыми крышами. Дворы вокруг хижин обнесены прямыми изгородями, сделанными из вертикально поставленных жердей с промежутками в несколько дюймов между ними и из переплетенной с ними жесткой травы или веток кустарника. Внутри двора за этими плетнями сажают табак, небольшое растение из семейства пасленовых, которое балонда употребляют в качестве приправы к пище, а также сахарный тростник и бананы. Многие из жердей изгороди начинают снова расти и давать побеги. Для того чтобы было больше тени, вокруг изгороди сажают деревья, принадлежащие к семейству Ficus indica. К этому дереву все туземцы относятся с каким-то благоговением. Они считают, что оно одарено волшебными свойствами. Всюду бродят козы, ощипывая молодые побеги. Когда мы появились в городе, к нам кинулась толпа негров в полном вооружении, как будто намереваясь уничтожить нас; у некоторых из них были ружья, но было видно, что их владельцы привыкли больше владеть луком, чем европейским оружием. Окружив нас, они в течение часа разглядывали нас, затем разошлись.
Мунза (правитель) на троне
Балонда являются настоящими неграми. Их курчавая шевелюра гораздо гуще, и вообще они более волосаты, чем бечуаны и кафры. Кожа у них очень темная, хотя среди них встречаются люди и с более светлым оттенком кожи. Голова у них несколько вытянута кзади и кверху, губы толстые, нос сплющенный, но попадаются также и приятные на вид, с хорошо сложенной головой и фигурой.
17-е, вторник. Около одиннадцати часов вождем Шинте нам был оказан торжественный прием. Котла, или место аудиенции, было обширной площадью приблизительно в 100 кв. ярдов [около 80 кв. м]. На одном конце этой площади стояло два красивых дерева из породы баньяна; под одним из них на своеобразном троне, покрытом шкурой леопарда, восседал Шинте. На нем была надета какая-то клетчатая куртка и короткая юбочка из ярко-красной байки с зеленой каймой; на шее у него висело несколько ожерелий из крупных бус, а на руках и на ногах надето было множество медных браслетов и колец; на голове красовался шлем, искусно сплетенный из бус и увенчанный большим пучком гусиных перьев. Рядом с Шинте сидели трое молодых людей с большими связками стрел и луками на плечах.
Когда мы подошли к котла, то все люди, прибывшие вместе с Маненко, захлопали в ладоши, а ее муж, Самбанза, выразил почтение растиранием золы по своей груди и рукам. Под вторым деревом место было свободно, и поэтому в поисках тени я отправился туда, а за мной и все мои люди. Мы находились приблизительно в 50 ярдах [45 м] от вождя и могли видеть всю церемонию. Сначала по площадке прошли различные подразделения племени, и старшина каждого из них приветствовал вождя обычным растиранием золы, которую он нес для этой цели с собой; затем явились вооруженные до зубов воины, которые с обнаженными мечами в руках бросились с криками в нашу сторону, стараясь придать своим лицам самое свирепое выражение, как будто они хотели заставить нас обратиться в бегство. Так как мы не убежали, а спокойно оставались на месте, то они повернулись к Шинте и приветствовали его, а затем удалились. После этого перед нами были продемонстрированы любопытные воинские упражнения. На середину площади выскочил человек и начал воспроизводить ряд боевых поз и телодвижений, которые бывают необходимы в действительном бою. Он делал вид, будто бросает свое копье во врага и в то же время отражает щитом удар на себя, отскакивал в сторону, чтобы избежать другого удара, бросался то назад, то вперед, делая огромные прыжки во все стороны, и так далее.
Прием в миссии Шинте
Когда это окончилось, то Самбанза и представитель Ня-моаны, горделиво выступая, подошли к Шинте и громким голосом объявили во всеуслышание все то, что они знали обо мне, о моих спутниках, о моем прошлом, о моем желании открыть путь в эту страну для торговли и о желании белого человека, чтобы все племена жили в мире друг с другом; может быть, белый человек лжет, может быть, нет; они скорее склонны думать, что он говорит правду; но так как у людей балонда сердце доброе, а Шинте никогда не делал никому вреда, то ему следует хорошо принять белого человека и предоставить ему идти дальше своим путем.
Позади Шинте сидело около сотни женщин, одетых в лучшие свои платья, которые у всех у них случайно оказались из одной и той же красной байки. Впереди них сидела главная жена Шинте, которая была из племени матабеле или зулусов; на голове у нее была надета красная шапка какой-то причудливой формы. В антрактах между выступлениями эти дамы пели какие-то заунывные песни; невозможно было понять, в честь кого пелись эти песни, – оратора, Шинте или в честь самих себя. Здесь я в первый раз увидел женщин, присутствующих на общественном собрании. На юге женщинам не разрешается приходить в котла, а здесь они выражали свое одобрение ораторам, хлопая в ладоши и встречая их радостным смехом. Шинте часто оборачивался и говорил с ними.
Замбези. Маримба – доска с многочисленными резонирующими тыквами («калебасовое фортепиано»)
Вокруг котла несколько раз обходила партия музыкантов в составе трех барабанщиков и четырех исполнителей игры на туземном фортепиано, услаждая наш слух своей музыкой. На барабаны, вырезанные из дерева, натягивают кожу антилопы. Чтобы она была тугой, ее подносят близко к огню, и она сжимается. При игре на барабанах пользуются палками.
Туземное фортепиано, называемое «маримба», состоит из двух узких деревянных полос, положенных параллельно друг другу; у балонда эти полосы делаются совершенно прямыми, в то время как на юге их делают изогнутыми, напоминающими по форме половину колесного обода. Поперек этих параллельных полос к ним прикрепляются около пятнадцати деревянных клавиш от 2 до 3 дюймов [от 5 до 7,5 см] шириной и от 15 до 18 дюймов [от 40 до 45 см] длиной. Толщина их зависит от высоты желаемого тона. Под каждым клавишем прикрепляется тыква. Ближе к концам каждого клавиша вырезаются выемки для насаживания их на продольные полосы и образования резонирующей пустоты. Выемки делаются тоже разной величины в зависимости от высоты требуемого звука. Музыкальные звуки извлекаются из клавишей ударами барабанных палочек. Музыка эта приятна для слуха. Особенное восхищение у туземцев вызывает быстрый темп игры. В Анголе даже португальцы танцуют под звуки маримбы.
Женщины с горшками для воды, слушающие музыку маримбы, сансы и свирели
Когда девять ораторов один за другим произнесли приветственные речи, Шинте встал, а за ним встали и все. Во время этой церемонии он держался с достоинством. Мои люди заметили, что он бросал иногда свой взгляд в мою сторону. На площади, по моему подсчету, присутствовало около тысячи человек простого народа и триста воинов.
18-е. Ночью нас разбудил посыльный от Шинте, с приказанием, чтобы я шел к нему в такой неурочный час. Я был в поту после очередного приступа лихорадки, а тропа к городу шла через сырую долину, поэтому я отказался идти. Колимбота, который хорошо знал требования местного этикета, настаивал, чтобы я шел. Но, независимо от болезни, я считал, что мы вправе поступать, как нам угодно, чем рассердил Колимботу. Как бы то ни было, утром в 10 часов мы пошли к Шинте. Нас провели к его двору, высокие изгороди которого были сделаны из прутьев, искусно сплетенных между собой. Внутри двора вдоль изгороди было много деревьев, дававших приятную тень. Деревья эти были специально посажены здесь. Вокруг них была насажена трава с целью защиты почвы от зноя. На улицах города пустые места засаживаются сахарным тростником и бананами, большие ярко-зеленые листья которых всюду поднимаются над изгородями.
У индийского фикуса, под которым мы теперь сели, были очень крупные листья; дерево обнаруживало свое родство с индийским баньяном, потому что оно выпускало свои ветки вниз, к земле. Скоро к нам подошел Шинте. По наружности это был человек лет двадцати пяти, среднего роста, с искренним, открытым выражением лица. Он был, по-видимому, в хорошем настроении. Оказывается, он ожидал вчера, что я подойду к нему поближе и буду беседовать с ним. Когда я шел вчера на этот торжественный прием, то я и сам хотел иметь с ним личную беседу, но когда мы пришли на площадь и нагляделись на все их устрашающие приготовления, когда увидели, что даже его люди держатся от него по крайней мере на сорок ярдов, то я уступил просьбам своих людей и оставался все время под деревом против Шинте. Его упрек укрепил во мне прежнее убеждение в том, что самое лучшее средство завоевать симпатию африканцев состоит в том, чтобы быть с ними совершенно откровенным и безбоязненным. Теперь я лично изложил ему цель своей поездки, и на все, что я ему говорил, вождь выражал свое согласие и одобрение, хлопая в ладоши. Он отвечал мне через уполномоченное лицо. В заключение нашей беседы с ним все присутствовавшие при ней также захлопали в ладоши.
После того как окончилась деловая часть беседы, я спросил его, видел ли он когда-нибудь прежде белого человека.
Он ответил мне: «Никогда; ты – первый, у кого я вижу белую кожу и прямые волосы. Твоя одежда тоже отличается от всего, что я до сих пор видел».
Узнав от некоторых, что «у Шинте горько во рту, оттого что он не отведал говядины», я подарил ему, к великому его удовольствию, быка. Так как его страна представляет наилучшие условия для разведения скота, то я посоветовал ему купить у макололо коров. Эта мысль ему понравилась, и когда мы возвращались с морского берега обратно, то увидели, что он воспользовался данным ему советом, потому что к этому времени у него было уже три коровы, одна из которых оправдывала мое мнение об этой стране: по своей упитанности это была одна из тех коров, которые получают на выставках призы. После нашей беседы с ним Шинте прислал нам корзину вареной кукурузы, корзину маниоковой муки и небольшую птицу Здешняя кукуруза и маниоки очень крупны. Черноземная почва в долинах здесь чрезвычайно плодородна и не требует удобрений. Мы видели маниок 6 футов [почти 2 м] высотой, а это растение может вообще расти только на самой лучшей почве.
В продолжение этого времени Маненко со своими людьми была занята сооружением прелестной хижины, окруженной двором. Хижина была предназначена служить ей резиденцией на все время, пока здесь будут белые люди, которых она сюда привела. Когда она услышала, что мы подарили ее дяде быка, она явилась к нам с видом человека, обиженного нами, и разъяснила, что «этот белый человек принадлежит ей, она привела сюда белого человека, и поэтому бык принадлежит также ей, а не Шинте». Она приказала привести быка, заколоть его при ней и подарила своему дяде только ляжку. Шинте, кажется, был этим обижен.
19-е. Меня очень рано разбудил посыльный от Шинте, но так как у меня только что окончился очередной приступ лихорадки и я весь был в поту, то я сказал, что приду к нему через несколько часов. Но вслед за первым посыльным скоро явился другой: «Шинте желает сказать тебе сейчас же то, что ему нужно сказать». Это было слишком интригующее предложение, и поэтому мы тотчас же пошли к нему. Он ожидал нас, держа в руках курицу, а рядом с ним стояла корзина с мукой из маниока и тыква, наполненная медом. Относительно мучивших меня приступов болезни он сказал, что лихорадка – это единственное, что может помешать успешному окончанию моей поездки. У него есть люди, которые знают все дороги, ведущие к белым людям, и они могут быть нашими проводниками. Будучи молодым человеком, он сам совершал далекие путешествия. На мой вопрос, что он может посоветовать мне против лихорадки, он сказал: «Пей больше меду. Когда ты весь пропитаешься им, он прогонит лихорадку». Это очень хмельной напиток, и я подозреваю, что он очень любил это лекарство, хотя у него и не было лихорадки.
Когда мы проходили через деревню, то нас поразила приверженность балонда к установившемуся этикету. При встрече с высшими людьми на улице они падают на колени и растирают пыль на груди и руках, и пока эти люди высшего ранга продолжают идти, они все время хлопают в ладоши.
Мы видели несколько раз женщину, которая занимает у Шинте должность водоноски. Когда она идет с водой, то звонит в колокольчик, предупреждая всех, чтобы они сходили в сторону с дороги. Если бы кто-нибудь подошел к ней близко, то это считалось бы большим преступлением, потому что его близость может оказать вредное действие на воду, которую будет пить вождь. Я думаю, что самые ничтожные проступки такого рода используются в качестве предлога для того, чтобы продавать таких людей или их детей работорговцам из племени мамбари.
За время нашего пребывания у Шинте здесь произошел такой случай, который совершенно неизвестен на юге. Двое детей, один семи, а другой восьми лет, вышли из дома, чтобы набрать в лесу дров. Их дом находился на расстоянии четверти мили [около 0,5 км] от деревни. Когда они отошли недалеко от дома, то были схвачены и утащены, и их непредусмотрительные родители не могли найти их следов. Это было так близко к городу, что не может быть и мысли о нападении на детей хищного зверя. По нашим предположениям, в этом деянии должны быть повинны какие-нибудь люди высшего круга, близкие ко двору Шинте; они могли ночью продать детей.
Мамбари сооружают специальные большие хижины четырехугольной формы, в которых помещают украденных детей; детей кормят там хорошо, но выпускают на воздух только ночью. Частые похищения детей, имеющие место во всей этой области, сделали понятным мне, для чего около деревень существуют стоккады, которые мы так часто видели здесь. Родители не могут возбуждать дела, потому что и сам Шинте склонен, по-видимому, заниматься этими темными делами. Однажды он прислал за мной ночью, хотя я всегда заявлял ему, что предпочитаю действовать всегда открыто. Когда я пришел, то он подарил мне рабыню, девочку лет восьми; при этом сказал, что он всегда дарит своим посетителям ребенка. В ответ на выраженную мной благодарность и на мои слова, что я считаю дурным делом отнимать детей у их родителей и что я советую ему вообще отказаться от такого дела и начать вместо него торговлю слоновой костью и воском, он настаивал на том, чтобы подаренная мне девочка осталась у меня, «была бы моей дочерью и носила мне воду». Он убеждал меня в том, что у всякого знатного человека должен быть ребенок, который исполнял бы эту обязанность, а у меня совсем нет ребенка. Когда я отвечал ему, что у меня четверо детей и что я был бы огорчен, если бы мой вождь отобрал у меня мою маленькую девочку и подарил ее другим, и что поэтому я предпочитаю, чтобы подаренная мне девочка оставалась дома и носила воду для своей матери, то он решил, что я недоволен ростом ребенка и велел привести другую девочку, которая была на голову выше первой. После долгих моих разъяснений о том, как отвратителен сам факт продажи человека человеком, и о том, как ужасно причинить матери ребенка такое горе, я отказался также и от этой девочки.
Жернов
От этих вождей невозможно было уехать скоро, они считают за честь для себя, когда иностранцы долго остаются в их деревнях. Кроме того, была еще одна причина нашей задержки: здесь часто шли дожди, не проходило суток, чтобы не было ливня. От сырости портится все. Хирургические инструменты покрываются ржавчиной, на одежде появляется плесень, обувь быстро рвется; моя палатка вся была в маленьких дырках, и при каждом сильном дожде на мое одеяло опускался густой туман из мелких брызг, заставляя меня прятать под одеяло свою голову. По утрам даже внутри палатки все было покрыто густой росой. Солнце показывалось только после полудня на самое короткое время, но даже это короткое прояснение неба прерывалось грозовыми ливнями, лишавшими нас возможности просушить наши постельные принадлежности.
Северный ветер всегда нагоняет густые тучи с дождем, а на юге проливные дожди всегда приходят с северо-востока или с востока. Когда нет солнца, то термометр падает до 72° [27,1 °C], а когда небо бывает ясное, то он и в тени поднимается до 82 [30,9 °C] даже по утрам и вечерам.
24 января. Мы думали отправиться в путь сегодня, но Сам-банза, который рано утром был послан за провожатыми, вернулся только в полдень без них и мертвецки пьяный. В этой местности мы в первый раз за все время увидели пьяного и услышали его бессвязное бормотание.
Боялоа, или пиво, изготовляемое в этой стране, оказывает скорее притупляющее, чем возбуждающее действие. Любители пива обычно быстро валятся с ног и засыпают мертвецким сном. Часто можно видеть их лежащими на земле вниз лицом, в состоянии глубокого сна.
Самбанза опьянел от меда, похожего на тот, которым нас угощал Шинте. Этот напиток крепче, чем боялоа. Насколько мы могли понять из бессвязной речи Самбанзы, Шинте сказал, что нам нельзя пускаться в путь в такой сильный дождь и что проводникам необходимо время для сборов в дорогу. Так как почти весь день лил дождь, то нам нетрудно было принять его совет и остаться. Самбанза, шатаясь, направился в хижину Маненко. Его супруга, которая никогда не давала торжественного обещания «любить, почитать и повиноваться ему», не питала против него гнева, поэтому она хладнокровно втащила его в хижину и уложила спать.
Желая доказать мне свою дружбу, Шинте сам пришел ко мне в мою палатку, которая с большим трудом могла вместить двоих людей, и с большим интересом осмотрел все новые для него и любопытные вещи: ртуть, зеркало, книги, расчески, гребешок, карманные часы и т. д. Затем он закрыл вход в палатку так, чтобы никто из его людей не мог быть свидетелем проявленной им безумной расточительности, в которой его могли обвинить, извлек из-под полы нитку бус и срезанный конец морской раковины, которая считается огромной ценностью в областях, далеких от моря. Он повесил мне бусы и раковину на шею и сказал: «Вот тебе доказательство моей дружбы».
Мои люди сказали мне, что раковина эта, в качестве почетного знака отличия, является в этой местности большой ценностью: за одну-две такие раковины можно купить раба, а пять раковин являются хорошей ценой за бивень слона, который на деньги стоит девять фунтов стерлингов. Во время нашего последнего разговора с Шинте он назначил главным проводником для нас Интемесе, человека лет пятидесяти. По словам Шинте, Интемесе приказано быть с нами до тех пор, пока мы не дойдем до самого моря. Шинте просил меня, чтобы отныне, если мне нужна будет какая-нибудь помощь, я обращался бы только к нему; он всегда будет рад помочь мне. Это была только вежливая форма, посредством которой выражалось пожелание успеха. Проводники, которые должны были помочь мне дойти до моря, на самом деле имели распоряжение дойти со мной до следующего вождя – Катемы.
Оставив Шинте, сопровождаемые восемью его людьми, которые должны были помочь нам нести поклажу, мы поехали по прелестной долине, в которой находится город этого вождя, сначала на север, а затем повернули несколько на запад и въехали в лес, по которому сравнительно легко было ехать. Ночевали мы в этот день в деревне, жители которой принадлежат к племени балонда. Утром, когда мы поехали, справа от нас поднимался ряд покрытых зеленью возвышенностей, называемых Салоишо; нам сказали, что эти возвышенности густо заселены подданными Шинте, которые занимались выработкой железа. Возвышенности были богаты железной рудой.
Страна, через которую мы теперь ехали, имела в общем такой же ровный характер и также заросла лесом, как и раньше. Почва здесь черного цвета со слегка красноватым оттенком, в некоторых местах совершенно красная. Она производит впечатление очень плодородной. Во всех долинах находятся деревни, по двадцать—тридцать хижин каждая. Везде в огородах сажают маниок, который является здесь главным предметом питания. Для ухода за ним требуется очень мало усилий. Делают длинные грядки в 3 фута [немного менее метра] шириной и в 1 фут [30 см] вышиной. На этих грядках сажают черенки маниока, оставляя между ними промежутки в 4 фута [11/4м], которые засаживаются бобами или земляными орехами; когда бобы снимут, то землю всегда тщательно очищают от сора. Через десять или восемнадцать месяцев после посадки, в зависимости от качества почвы, корни маниока бывают готовы для употребления в пищу. После того как женщина выкопает из земли корни, она втыкает на их место один или два черенка, взятых с верхушки растения, – так производится новая посадка. Маниок достигает 6 футов [почти 2 м] высоты. В пищу употребляются все части растения; листья можно готовить, как овощи. Корни бывают толщиной от 3 до 4 дюймов [7,5—10 см] и длиной от 12 до 18 дюймов [28–46 см].
Существуют две разновидности маниока, или кассавы: одна – сладкая и очень питательная, другая – горькая, содержащая яд. Последняя разновидность растет гораздо быстрее первой, благодаря чему ее всегда и везде много. Когда мы приехали в деревню Капенде, расположенную на берегу небольшой р. Лонадже, нам преподнесли в качестве подарка так много корней этой ядовитой разновидности, что мы принуждены были оставить их. Для того чтобы уничтожить заключающийся в корнях яд, их кладут на четыре дня в воду. Затем вынимают, снимают с них кожуру и выставляют на солнце. Когда они высохнут, то они легко перемалываются в очень тонкую белую муку, напоминающую крахмал. Для употребления в пищу муку засыпают в кипящую воду и помешивают; ее кладут столько, чтобы она только намокла. При этом один человек держит посуду, а другой мешает эту кашу изо всей силы. Каша из муки маниока является повседневным кушаньем во всей стране. Но мы, будучи даже голодными, с трудом заставляли себя есть ее, добавляя к ней немного меду, который я делил со своими людьми, пока он у меня был. Вкус у нее отвратительный, и, независимо от того, сколько ее съешь, через два часа все равно будешь чувствовать голод. Когда кашу делают более жидкой, то она имеет вид крахмала, употребляемого прачками, а если их крахмал сделан из испорченного картофеля, то можно создать себе некоторое представление о каше, которую едят балонда и которую нас вынудил есть только голод.
Мы имели случай убедиться в том, что наши проводники были более принципиальными людьми, чем люди далекого юга. Они доставляли нам пищу, но не принимали никакого участия в ее приготовлении, и сами никогда не ели в нашем присутствии. Когда мы приготовляли себе пищу, они всякий раз удалялись в лесную чащу и ели там свою кашу, потом вставали, хлопали в ладоши и благодарили за кашу Интемесе. Макололо, привыкшие к более простому и свободному обращению, протягивали пригоршни приготовленного ими кушанья находящимся поблизости балонда, но те отказывались даже притронуться к нему. Они очень щепетильны в отношениях друг с другом. У каждой их хижины свой отдельный костер, и когда он погасает, то они сами вновь добывают огонь, а не берут его у соседей. Я думаю, что это называется суеверным страхом.
Около каждой деревни в темной чаще леса, как я уже говорил, вы всегда увидите идолов, долженствующих изображать человеческую голову или фигуру льва и представляющих собой просто изогнутую палку, смазанную снадобьями; иногда вы видите просто небольшой горшок со снадобьями, поставленный под навесом или в миниатюрной хижине с небольшой насыпью из земли внутри этой хижины. В более глухих местах мы видели вырезанные на деревьях изображения человеческих лиц с бородой, весьма близко напоминающие изображения на египетских памятниках. Эти изображения все время попадаются на нашем пути. Около них на ветках кладутся жертвы в виде корней маниока или початков кукурузы. Через каждые несколько миль нам попадаются также кучи из палок, сложенных в форме пирамид; каждый прохожий бросает в эту кучу маленькую ветку.
Одежда мужчин балонда состоит из мягких выделанных шкур мелких животных, таких как шакал или дикая кошка. Шкуры вешаются на поясе сзади и спереди. Одежда женщин – неописуема; однако сами женщины отнюдь не были нескромными. Они стояли перед нами, нимало не сознавая непристойности своего костюма и чувствовали себя совершенно так же, как мы, когда бываем одеты. Но, не сознавая, что в их внешности чего-то недостает, женщины балонда не могли сохранять серьезности при виде моих людей, обнаженных сзади. Всякий раз, когда мои спутники повертывались к ним спиной, то, к их досаде, особенно заразительно смеялись молодые девушки.
Переправившись через Лонадже, мы подъехали к красивым деревням, окруженным, как все негритянские деревни, бананами, кустарником и маниоком. Мы расположились лагерем на берегу Леебы в месте, где было змеиное гнездо. Одного из наших людей укусила змея, но укус оказался совершенно безвредным.
К северо-востоку от города вождя Шинте находился город вождя Казембе, принадлежавшего тоже к племени балонда; туда шли люди из всей этой области покупать себе медные кольца для ног. Эти кольца изготовлялись в городе Казембе. До него, как говорили, было пять дней пути. Подданные вождя Казембе принадлежат к племени балонда, или балои, а его страну португальцы называют Лонда, Лунда или Луи.
31 января мы переправились через Леебу. Переправа заняла четыре часа. Лееба здесь значительно уже, чем в том месте, где мы оставили ее, здесь она имеет в ширину всего только 100 ярдов [около 90 м]. Вода ее имеет темно-мшистый цвет. Жители деревни одолжили нам для переправы свои челноки. Когда мы дошли до одной деревни, находившейся за рекой, в двух милях от нее, я с чувством удовлетворения произвел определение долготы и широты, для первой по расстоянию между планетой Сатурн и Луной, а для второй – по высоте меридиана Canopus'a: восточная долгота 22°57, южная широта 12°06 06».
Это был единственный удобный случай в этой части Лунды для точного определения места, где мы находились. Еще в пути я много раз вынимал свои приборы, но, как только наладишь все, звезды скрываются за облаками. Находясь на юге, я нигде не наблюдал такой сильной облачности, как здесь, а что касается дождя, то годы моей жизни на Колобенге не заставили бы мою палатку так изветшать и поредеть, как один месяц пути в Лунде. На юге я никогда не видел в ночное время и ранним утром таких проливных дождей, как в этой стране. Они часто продолжаются всю ночь и приблизительно за час до рассвета становятся еще сильнее. А когда вся ночь бывает ясной, то, как только должен наступить день, внезапно начинается бесшумный проливной дождь. Каждые пять дней из шести на рассвете обязательно начинался проливной дождь, и так было по целым месяцам. Дождь так изрешетил всю мою палатку, что мне на лицо падали мелкие брызги и в палатке все делалось мокрым. По временам, но не всегда дожди сопровождались сильными раскатами грома.
1 февраля. На той стороне реки, которую мы оставили, перед нашими взорами в этот день открылось красивое зрелище двух возвышенностей, называемых Пири, что значит «две». Страна, находящаяся там, называется Мокванква.
Мы с удивлением услышали, что английские хлопчатобумажные ткани здесь в большем спросе, чем бусы и украшения. Люди здесь больше нуждаются в одежде, чем бечуанские племена, живущие около пустыни Калахари, у которых для этой цели есть много шкур. Животные встречаются очень редко, и небольшой кусок миткаля ценится поэтому очень дорого.
2-го числа мы вышли на большую равнину, лежащую за Ле-ебой. Равнина имела в ширину по меньшей мере двадцать миль. Она была вся покрыта водой, доходившей в самых мелких местах до щиколоток. Для того чтобы не идти по равнинам Лабале (Лувал?), расположенным к западу и залитым водой гораздо больше, чем эта равнина, мы несколько отклонились от взятого нами северо-западного направления и большую часть этого дня шли, имея возвышенности Пири почти вправо от себя.
По словам проводников, равнины Лабале в настоящее время совершенно непроходимы, потому что вода на них доходит до пояса. Поверхность равнин, по которым теперь шел наш путь, была такой ровной, что вода выпавших дождей стояла на них по целым месяцам. Они были затоплены не разливом р. Леебы, потому что река еще не вышла из берегов. Там и сям поверхность залитых водой равнин была усеяна маленькими островками, на которых росли низкорослые финиковые пальмы и хилые деревья. Сами равнины покрыты густым травяным ковром, который скрывал от глаз воду; трава придает равнинам вид, напоминающий вид больших степей с их бледно-желтой окраской и открытым горизонтом, лишь кое-где скрывающимся за деревьями. Прозрачная дождевая вода, наверное, уже стояла некоторое время в траве, потому что было видно много лотосов в полном цвету; видны были также водяные черепахи, крабы и другие животные, которые питаются рыбой, находящей себе дорогу к этим равнинам.
Благодаря постоянным брызгам из-под ног вола, ноги у ездока, который сидит на нем, всегда были мокрые. Мои люди жаловались на то, что ороговевшие подошвы их ног от постоянного действия на них влаги стали мягкими. Вода покрывала все тропинки, по которым мы шли в Лунде. Единственным источником наших сведений об этой местности был проводник Интемесе, которого нам дал Шинте. Он все время называл нам различные места, по которым мы следовали, и между ними «Мокала а Мама», местожительство его матери. Очень интересно было слышать, как этот высокий седовласый человек вспоминал свое детство.
Дети племени макалака в разлуке со своей матерью или при переезде в другое место всегда сохраняют привязанность к ней. Это вовсе не говорит за их высокую нравственность в других отношениях. Интемесе, например, часто бесстыдно лгал и обманывал. Но уважение, с которым он говорил о матери, является отличительной чертой его племени. Бечуаны, наоборот, совершенно не заботятся о своих матерях, но привязаны к отцам, особенно если они имеют виды на получение от них по наследству скота. Один из наших проводников, баквейн Рачози, говорил мне, что его мать живет в стране Себитуане; несмотря на то что он был хорошим и примерным человеком среди бечуанов, мысль о том, чтобы предпринять путешествие от оз. Нгами на р. Чобе с единственной целью увидеться со своей матерью, вызывала у него только смех. Если бы на его месте был какой-нибудь макалака, то он никогда бы не расстался с ней.
Мы расположились на ночлег на одном из островков, но не могли достать на нем хорошего топлива для костра. Шалаши, сделанные моими спутниками, служили очень плохой защитой от дождя, который лил ручьями без перерыва до самого полудня. На этих равнинах нет никакого стока для такой массы воды, за исключением медленного просачивания ее в разные притоки Леебы и в самое Леебу. Благодаря густой растительности, вода не может избороздить равнины ручьями или «нуллаг'ами». Если бы поверхность не была такой ровной, то, несмотря на буйную и спутавшуюся растительность, потоки воды вызывали бы образование стока.
На этих обширных равнинах растет одна трава, и только на небольших островках попадаются чахлые деревья. В этой стране, где застаивается вода, деревья вообще не могут существовать. Отсутствие быстрого стока воды гибельно действует на них и препятствует росту тех деревьев, которые успели пустить корни на островках, потому что в почве здесь нет ни одного места, которое не было бы подвержено заболачиванию от застоявшейся воды. Как рассказывают, равнины Лабале, находящиеся к западу, гораздо обширнее тех равнин, которые мы видели, и растительность на них отличается теми же особенностями.
Когда стоячая дождевая вода впитывается землей, что должно происходить во время бездождных месяцев, то путешественники испытывают затруднения от недостатка воды. Так говорят туземцы, и я вполне могу верить им. Совершенно плоские равнины, на которых нигде не встречается ни скважин, ни оврагов, могут после сухого сезона представлять собой полную противоположность тому, что мы здесь видели. Копая землю, можно, конечно, всегда добыть воду, доказательство чему мы получили на обратном пути, когда лихорадка заставила нас остановиться на этих же самых равнинах. Копая землю в двенадцати милях от р. Касаи, мои люди достали вдоволь воды на глубине нескольких футов. На одном из островков мы видели огород, разбитый здесь каким-то человеком, который во время сухого сезона таким же образом доставал себе воду из вырытого им колодца. Пока существует принятая всюду у туземцев система обработки земли, на этих равнинах не будет жить никто. Население здесь вообще не настолько велико, чтобы испытывать нужду в земле. Для своих огородов люди находят достаточно земли на пологих берегах небольших рек. У них нет скота, который поедал бы миллионы акров прекрасной травы, сквозь которую мы теперь с трудом продирались.
Здесь я прошу у читателя особого внимания к факту периодического затопления водой этих равнин, потому что он оказывает очень сильное влияние на физическую географию огромной части этой страны. Равнины Лабале, лежащие к западу от описанных, дают начало множеству потоков, которые, соединяясь вместе, образуют глубокую непересыхающую р. Чобе. Такие же обширные равнины дают начало рекам Лоэти и Касаи, и, как мы увидим дальше, вообще все реки этой области обязаны своим происхождением не источникам, а медленному просачиванию воды из болот.
Покинув наш остров с прекращением дождя, мы продолжали свой путь, пока не дошли до какого-то гребня с сухой, но незаселенной землей на северо-запад. Местные жители, как и всюду, где мы были, одолжили нам несколько крыш от своих хижин, чтобы избавить людей от необходимости делать себе шалаши. Уходя из деревни, мы предоставляли самим жителям поставить на досуге эти крыши на прежнее их место. За пользование крышами они не требовали никакой платы. Ночью шел такой сильный дождь, что наши постели промокли снизу. С этого времени мы стали делать вокруг палатки или шалаша канаву, а из выкопанной земли делать холмик, чтобы поднять свои постели выше уровня поверхности земли. В сырую погоду мои люди работали очень охотно.
4-го и 5-го числа все время шел дождь, поэтому мы оставались на месте.
6-е. Отправившись в путь, мы скоро переехали на челноке через рукав р. Локалуедже, а после полудня переправились таким же образом и через самое реку. Этот рукав, как почти все рукава рек в этой стране, называется Нуана Калуедже («дитя Калуедже»). В Локалуедже водятся гиппопотамы, следовательно, можно думать, что она является непересыхающей рекой, что подтверждают и местные жители. Руководствуясь только тем, что мы видели, мы не можем судить о ее величине. Это был глубокий поток с очень быстрым течением в 40 ярдов [более 35 м] шириной, но в сухой сезон он бывает, вероятно, наполовину меньше.
Направляясь на северо-северо-запад, мы переезжали еще через много других притоков, и так как там не было челноков, то мы часто весь день были мокры до нитки. В некоторых местах наши быки держали над водой только голову, и поэтому наши одеяла, служившие нам вместо седел, промокли насквозь. Единственное безопасное место для моих карманных часов было под мышкой, потому что там они сохранялись и от дождя, лившего сверху, и от речной воды снизу. Люди переходили через эти лощины вброд, поднимая поклажу над головой.
Локалуедже, извиваясь с северо-востока по направлению на юго-запад, впадает в Леебу. Прилегающая к ее берегам страна с разбросанными по ней там и сям участками леса и группами великолепных деревьев чрезвычайно красива и плодородна. Жители деревень, через которые мы проезжали, весь год непрерывно сеют и снимают урожаи. Такие злаки, как кукуруза, лоца [Pennisetum typhoideum], локеш, или просо, можно видеть одновременно в разных стадиях роста: некоторые из них только что созрели, тогда как у макололо в это же время посев еще и наполовину не вырос. Мои спутники, которые прекрасно разбирались в качестве почвы, выражали свое восхищение богатейшей плодовитостью земли во всей Лунде и громко восхваляли ее пастбища. Они имеют точное представление о том, какие сорта травы соответствуют потребностям различных пород скота, и сетуют на то, что здесь совсем нет коров, которые могли бы откармливаться на этой сочной зелени, придающей ландшафту особую краску в это время года.
В воде, затопляющей равнины, широко распространена всеядная рыба Geanis siluris. Когда вода спадает, эта рыба пытается найти себе дорогу обратно к реке. Во время спада воды балонда устраивают поперек течения плотины и изгороди, оставляя для воды лишь небольшие промежутки, через которые стекает большая ее часть. В этих открытых промежутках они ставят верши, по виду похожие на наши, в которые рыба может войти, но не может выбраться обратно. Таким способом они налавливают большое количество рыбы и подвергают ее копчению. Копченая рыба представляет прекрасную приправу к их безвкусной пище. Кроме верши, они ловят рыбу удочкой. В качестве удочки употребляют железный крючок, не имеющий бородки; чтобы рыба не могла с него сорваться, острый конец крючка загибается внутрь. Сети здесь не в таком употреблении, как на Зоуге и Лиамбье. Туземцы убивают также большое количество рыбы, отравляя ее мелко истолченными листьями одного кустарника, который в этой стране можно видеть около каждой деревни.
7-го числа мы дошли до деревни Соана Молопо, а когда оставили ее, то в дороге разразился ливень. Пришлось остановиться и сделать себе шалаши около дома одного очень умного человека по имени Мозинкве, который был подданным вождя Катемы. Он встретил нас очень дружелюбно. У него был прекрасный большой сад, обнесенный прочной изгородью. Стены своего двора он сделал из ветвей баньяна, которые, пустив корни в землю, становятся живой изгородью вокруг двора. У жены Мозинкве вокруг ее помещения рос хлопок и другие растения, употребляемые в этих местах в качестве приправы к обычной очень невкусной каше. Жена Мозинкве выращивала также известное растение, из которого добывается касторовое масло, и одно более крупное растение [[atrophia curcas], которое тоже дает слабительное масло. Но здесь это масло употребляется только для смазывания головы и тела. В ее огороде мы видели также бататы и сладкий картофель. В самой середине двора находилась группа деревьев, в глубокой тени которых стояли хижины этой прекрасной семьи.
Дети Мозинкве – все от одной жены – были очень черными, но миловидными. Это была самая красивая из всех негритянских семей, которые я видел. Искреннее радушие и гостеприимство этого человека и его жены произвели на нас необычайно приятное впечатление. Жена Мозинкве просила меня привезти ей материи из страны белых людей, но, когда мы возвращались, она была в могиле, а ее муж по принятому обычаю бросил на произвол судьбы эти деревья, сад и хижины. Туземцы не могут оставаться на том месте, где умерла любимая жена, вероятно, потому, что они не могут выносить воспоминаний о счастливых днях, связанных с этим местом, или потому, что боятся места, которое посетила смерть. Если они когда-нибудь и посещают его, то только для того, чтобы молиться умершей или для принесения жертвы. Благодаря этому чувству, прочное существование деревни на одном постоянном месте становится невозможным.
Пятница, 10-е. Простившись с гостеприимным домом Мозинкве, мы переправились на челноках через другую речку, шириной около 40 ярдов [около 35 м]. Когда мы переезжали через нее, то к нам пришел посыльный от вождя Катемы по имени Шакатвала. Он был у своего вождя чем-то вроде управляющего делами или особенно доверенным лицом. У каждого вождя есть при себе такое лицо; большей частью они бывают из бедняков; но это всегда люди большого ума и очень одаренные. Во всех важных случаях они исполняют обязанности послов и обладают в высшем кругу большим авторитетом. Шакатвала сообщил нам, что Катема не имеет о нас точных сведений, но если у нас мирные намерения, то мы должны прибыть к нему, потому что он любит иностранцев. Мы сейчас же было отправились в путь, но наш друг Интемесе заставил нас свернуть в сторону, в деревню, управляемую Кведенде, тестем Катемы. Кведенде выразил свое удовольствие разделить с Катемой честь нашего посещения.
Волосы Кведенде представляли прекрасный образчик пышной курчавой шевелюры, которой отличаются негры, живущие в Лунде. Они разделялись у него на лбу пробором и двумя крупными прядями ниспадали за ушами до плеч. Остальные были собраны на затылке в узел. Кведенде был очень умным человеком, и мы беседовали с ним долго; он только что пришел с похорон одного из своих людей, и я узнал, что оглушительный барабанный бой, который всегда можно слышать в таких случаях, производится с целью усыпить баримо, т. е. духов. Барабан имеется в каждой деревне, и мы часто слышим барабанный бой от заката и до восхода солнца. Туземцы смотрят на умерших как на мстительные существа и испытывают к ним чувство, похожее скорее на страх, чем на любовь.
В этой части страны встречаются буйволы, южноафриканские антилопы, куду и другие виды антилоп, но нам не удалось убить ни одной из них, потому что они здесь слишком осторожны. Мы ехали таким же лесом и такими же лугами, как и прежде. Кое-где на них были разбросаны негритянские деревни. Будучи в хорошем физическом состоянии, мы могли наслаждаться прекрасным зеленым ландшафтом.
Нам встретились люди, которые шли из города вождя Матиамво (Муата Янво). Они были посланы объявить о смерти последнего вождя, носившего это имя. Название Матиамво есть титул, переходящий по наследству от отца к сыну, причем слово «муата» значит «господин», или «вождь». Последний Матиамво, по словам этих людей, был человеком сумасшедшим, потому что он по какому-то капризу отрубал иногда голову первому встречному, и у него была целая коллекция таких голов.
Объясняя такие действия, Матиамво говорил, что у него чересчур много людей, и ему необходимо уменьшить число населения. Власть его была абсолютной; он распоряжался жизнью и смертью своих подданных.
Мы спросили, совершаются ли все еще человеческие жертвоприношения, как было в Казембе во времена Перейры, и нам ответили, что эти жертвоприношения не были обычным явлением, как представлялось Перейре, но это случалось временами, когда вождю необходимо было убить человека для какого-то особенного колдовства. Человек, который давал нам эти объяснения, выразил надежду на то, что новый вождь не будет поступать подобно своему сумасшедшему предшественнику, а будет убивать только виновных в колдовстве или краже.
Посыльные были сильно удивлены той свободой, которой пользуются макололо, а когда они узнали, что у каждого из моих людей есть собственный скот, то сказали, что в их области было стадо только у одного Матиамво. Один из них, человек очень умный, задал вопрос: «Если бы я сделал челнок и отправил его вниз по реке в страну макололо, мог бы я приобрести там на него корову?» Это был очень важный вопрос; он доказывал, что люди знали о существовании водного пути из страны Матиамво в страну макололо и что река течет по плодородной стране, богатой строевым лесом. Макололо ответили на заданный вопрос утвердительно. Если племена будут иметь сношения друг с другом, то их вожди будут слышать, что думают об их поступках другие племена, и это будет производить на вождей хорошее действие. Макололо, постоянно совершавшие набеги, пользовались такой плохой репутацией, что в Лунде о них не знали ничего другого, кроме того, что они жестокие грабители. Люди в стране Матиамво покорно сносят всякий несправедливый поступок своих вождей, и ни один голос не может подняться против их жестокостей, потому что подданные Матиамво боятся бежать куда-нибудь.
Мы оставили деревню в обществе самого Кведенде и главного из послов Матиамво и после двух-трех миль пути в северо-западном направлении пришли к переправе через р. Лотембву, которая идет здесь на юг. У реки нас ожидал челнок. Переправа через Лотембву была очень утомительной, потому что хотя сама река имела всего 9 ярдов [около 8 м] в ширину, но вся долина около нее была затоплена водой, и, для того чтобы только дойти до реки, мы должны были шлепать по воде более полумили. Чтобы старик Кведенде мог согреться и посушить свой табак, мы развели костер. Туземцы срывают листья табака и высушивают у костра, держа их близко к огню, пока они не сделаются совсем сухими и ломкими; затем кладут в табакерку, которая вместе с пестиком служит своего рода мельницей для превращения листьев в тончайший порошок. Табак они нюхают. Когда мы сидели у костра, то послы Матиамво откровенно рассказывали о жестоких обычаях своего племени. Когда умирает их вождь, то убивают много слуг, чтобы они сопровождали его в другой мир. Такому же обычаю следовали и бароце. Эти обычаи доказывают, что туземцы являются настоящими неграми, хотя ни они, ни балонда не имеют близкого сходства с этим народом. Кведенде сказал, что если бы такой случай произошел при нем, то он спрятал бы своих людей так, чтобы их нельзя было найти и убить. По мере того как мы продвигались к северу, все больше и больше усиливались кровавые суеверия.
Нам сказали, что если бы покойному Матиамво сильно понравилось что-нибудь, например цепочка моих часов, которая была сделана из серебряной проволоки и была диковинной редкостью для туземцев, никогда не видевших крученого металла, то он отдал бы приказ поднять на ноги все население, чтобы купить такую вещь у иностранца.
Сделав восемь миль пути после переправы через р. Лотембву, мы подъехали к городу вождя Катемы (11°35 49» ю. ш., 22°27 в. д.). Это был скорее ряд деревень, чем город. Приблизительно в полумиле от него нам указали место, где мы могли сделать себе жилище, какое только можно сделать из деревьев и травы, а нашего проводника Интемесе Катема потребовал к себе, чтобы подвергнуть его обычному расспросу о нашей деятельности в прошлом и о наших намерениях. Вскоре после этого Катема прислал нам хорошее угощение.
На следующее утро состоялось наше формальное представление. Катема восседал на некотором подобии трона; вокруг него на земле сидело около трехсот мужчин, а позади него сидели тридцать женщин, которые, как сообщили нам, были его женами. Большинство людей сидело полукругом в 50 ярдах [около 45 м] от вождя. У каждой группы людей был свой старшина, который стоял впереди нее, и, когда вождь подзывал к себе кого-нибудь из них кивком головы, они подходили к нему в качестве его советников. Интемесе рассказал нашу историю, и Катема поставил перед нами шестнадцать больших корзин с мукой, полдюжины кур, дюжину яиц и выразил сожаление по поводу того, что накануне мы легли спать голодными, – он не хочет, чтобы иностранцы испытывали лишения в его городе. Затем он добавил: «Идите к себе, готовьте пищу и ешьте, и тогда вы будете в состоянии говорить со мной на приеме, который я устрою вам завтра». Катема – человек высокого роста, лет сорока. Его голова украшена каким-то колпаком из бус и перьев. На нем была зеленовато-коричневая куртка с широкими лентами из парчи на рукавах. В руке он держал большой бунчук, сделанный из кончиков хвоста нескольких гну. Это был его талисман, и он обвевал себя им все время, пока мы были там. Он несколько раз смеялся от души и был, по-видимому, в хорошем настроении. Когда мы встали, чтобы проститься, то вместе с нами встали и все, как было у Шинте.
Когда на следующее утро мы опять пришли к нему, Катема обратился ко мне с такой речью: «Я – великий моене (господин) Катема, товарищ вождя Матиамво. В этой стране нет никого, равного Матиамво и мне. Я всегда жил здесь, и мои предки тоже. Здесь дом, в котором жил мой отец. Там, где вы расположились, вы не нашли ни одного человеческого черепа. Я никогда не убивал торговцев; они все приезжают ко мне. Я – великий моене Катема, о котором вы слышали». Когда я объяснил ему свои намерения, он сразу выделил нам трех человек в провожатые и объяснил, что самой прямой дорогой была тропа, ведущая на северо-запад, что по ней ходят все торговцы, но что в настоящее время на равнинах везде стоит вода, доходящая до пояса, и поэтому он хочет направить нас более северным путем, по которому не ходил еще ни один торговец. Это более соответствовало нашим желаниям, потому что мы считали небезопасным идти по той дороге, которая проложена работорговцами.
Мы подарили Катеме несколько вещей, которые очень понравились ему: небольшой платок, бритву, три нитки бус, несколько пуговиц и рожок для пороха. Извиняясь за ничтожные подарки, я хотел узнать, что я мог бы привезти ему из Лоанды, если только это не крупная вещь, а что-нибудь небольшое. В ответ на это ограниченное условие он добродушно рассмеялся и ответил: «От белых людей все приятно, и он все принял бы с благодарностью, но куртка, которую он носил, была уже старой, и ему хотелось бы иметь другую». Я лестно отозвался о его коровах, и он с удовольствием выслушал мой совет о том, как нужно доить их. Коров у него было около тридцати голов, и это были действительно великолепные животные. Он развел их от двух коров, купленных им у людей племени балобале, когда он был еще совсем молодым. Почти все они белого цвета и совершенно дикие. Когда к ним приближается незнакомец, они бегут прочь с грациозной легкостью, как антилопы. Коровы вызвали у макололо безграничное восхищение. Упитанность их ясно показывала, что эта страна вполне подходила для скотоводства. Если Катеме необходимо бывает убить корову, то он стреляет в нее, как в буйвола. Говорят, что у Матиамво стадо находится в таком же состоянии. Я никогда не мог понять, почему в этой стране с такими роскошными пастбищами не все держат скот.
20-е. Мы были очень рады, что уехали и могли продолжать свой путь. Четыре или пять миль мы ехали в северо-северо-западном направлении, затем две мили – в западном и обошли кругом небольшой оконечности оз. Дилоло. Насколько мы могли судить, озеро было похоже на реку шириной в одну милю [1,8 км]. В нем очень много рыбы и водятся гиппопотамы. Самая широкая его часть, которой мы в этот раз не видели, имеет в ширину 3 мили [5,5 км], а длина его равняется 7 или 8 милям [от 13 до 15 км]. Если кому-нибудь показалось странным, что я не потрудился пройти несколько миль для того, чтобы увидеть самую широкую часть озера, куда, по словам Катемы, не заходил никто из торговцев, то нужно сказать, что в это время я целых два дня ничего не ел вследствие возобновившейся лихорадки и вместо того, чтобы спать, целыми ночами непрерывно пил воду. Я был очень рад, что могу продолжать свой путь.
Мы заметили, что здешние люди очень любят певчих птиц. Они часто держат в хижинах хорошенькую певчую птичку, называемую «кабазо» и являющуюся разновидностью канарейки. Их держат в искусно сделанных клетках, на верхушке которых имеется западня для ловли других, находящихся еще на свободе, товарищей этих пернатых пленниц. На мой вопрос, почему они держат этих птичек в заключении, мне ответили: «Потому что они сладко поют». Туземцы кормят их семенами лоца (Pennisetum typhoideum), которые они высевают в большом количестве для собственного питания; благодаря этому канарейки причиняют земледельцам много хлопот, так же как нам наши воробьи.
Мне было очень приятно услышать в лесу давно забытый мной звук тревоги, издаваемый испуганной канарейкой, и увидеть одну птичку, которая заливалась песней, подпрыгивая то в одну, то в другую сторону, как они это делают в клетке. Мы видели здесь также ручных голубей. Бароце, которые всегда стараются возвысить в наших глазах своего вождя Сантуру, рассказывали нам, что у этого вождя было много голубей и что он держал канареек, у которых, когда они становились взрослыми, головки были красного цвета. У тех канареек, которых мы видели теперь, грудка была обычного канареечного цвета с зеленоватым оттенком, а спинка желтовато-зеленая с более темными продольными полосами на ней, соединяющимися в середине спинки; от клюва до лба тоже имелась темная полоска.
По утрам певчие птицы составляют веселый дружный хор; около деревень их всегда бывает очень много. Некоторые птицы поют так же громко, как наш дрозд, а королевский охотник (Halcyon senegalensis) издает ясный громкий звук, похожий на звук свистка, в который вложена горошина. Во время дневного зноя все птицы молчат, укрывшись в самых тенистых уголках леса, но с наступлением вечерней прохлады они снова наполняют воздух приятным мелодическим пеньем. Замечательно, что певчие птицы живут именно здесь, где так мало других животных. Продвигаясь вперед, мы поражались сравнительным отсутствием крупных пород животных. В здешних реках очень мало рыбы. Обыкновенные мухи не беспокоят здесь в такой степени, как в местностях, где много коров. Кроме обыкновенных мух, здесь есть другие мухи одинаковой с ними величины и формы, но только у этих последних настолько маленькие ножки, что когда они садятся на вас, то вы их совсем не чувствуете. Комаров здесь редко бывает так много, чтобы они вызывали беспокойство у уставшего человека.
Хотя эта область и свободна от обычных надоедливых насекомых и от цеце, зато в ней есть другие. Однажды, когда я уже засыпал, я вдруг почувствовал, как что-то пробегает у меня по лбу. Я хотел смахнуть это насекомое рукой и был сильно укушен в руку и в лоб. Боль была очень сильная. Когда был зажжен свет, то мы увидели, что этот укус причинен белым пауком приблизительно в полдюйма [^/^см] длиной. Один из наших людей раздавил его пальцем, и у меня не было возможности исследовать, причинялась ли эта боль ядом, выпущенным из жала, или укусом челюстей насекомого. Я не применял никакого лекарства, и приблизительно через два часа боль успокоилась сама собой. Бечуаны уверяют, что в их стране есть какой-то маленький черный паук, укус которого будто бы смертелен. Мне лично не приходилось встречать такого случая, когда смерть могла бы быть приписана укусу этого насекомого, хотя я очень часто видел большого черного волосатого паука длиной в один дюйм с четвертью [более 3 см] и шириной в три четверти дюйма [почти 2 см], у которого на конце передних лапок имеется отросток, похожий на отросток в конце хвоста у скорпиона. Когда надавливают на расширенную часть этого отростка, то можно видеть, как из острого конца показывается капелька яда.
На юге мы видели пауков, которые хватают свою жертву, совершая при этом прыжок в несколько дюймов [дюйм = = 2,54 см]. Когда эти пауки бывают чем-нибудь испуганы, то они отскакивают приблизительно на фут [30 см] от предмета, испугавшего их. Имеется несколько разновидностей этого вида.
Один паук красноватого цвета (Myggale) предпочитает добывать себе пищу не терпеливым выжиданием в засаде и не внезапным прыжком на свою жертву, а другим способом. Он с огромной быстротой все время снует то туда, то сюда, то вбегает то выбегает, быстро исследуя в поисках пищи каждый предмет со всех сторон, и вызывает своей величиной и быстрыми движениями чувство ужаса в каждом, кто незнаком с ним. Я никогда не видел, чтобы он причинил какой-нибудь вред, за исключением испуга, создаваемого его появлением. Мне кажется, что немногие могли бы видеть его первый раз без чувства опасения за себя. Туземцы называют его «селали» и считают, что он делает у своего гнезда дверцу, поворачивающуюся на петлях. Вы действительно видите рядом с глубокой норкой дверцу величиной с шиллинг, соответственно диаметру норки. Внутренняя сторона отворенной дверцы, лежащая кверху и привлекающая ваше внимание, состоит из какого-то белого чистого шелковистого вещества, похожего на бумагу. Наружная же сторона дверцы покрыта той самой землей, в которой сделана норка. Если вы попытаетесь приподнять дверцу, то убедитесь в том, что она на одной стороне прикреплена петлей и что если дверцу повернуть на петле и наложить на отверстие норы, то она совершенно точно соответствует этому отверстию, и тогда, когда покрытая землей сторона дверцы будет наверху, место гнезда совершенно невозможно обнаружить.
В некоторых местах страны встречается много больших красивых пауков с желтыми пятнами, паутина которых бывает в ярд [около 0,9 м] диаметром. Нити, из которых соткана эта паутина, толщиной с суровую нитку, подвешены от одного дерева к другому, и они расходятся радиусами от центра, в котором сидит насекомое, ожидая свою жертву. Паутина висит отвесно, поэтому, когда идешь по лесу, она облепляет все лицо. Другой вид паука живет сообществами и делает так много паутины, попадающейся в каждом уголке леса, что за ней невозможно бывает увидеть ствол дерева. В хижинах у макололо можно видеть во множестве еще другого паука. Он круглый, пятнистый, коричневого цвета, в полдюйма [1,25 см] толщиной. Длина его лапок – полтора дюйма [около 4 см]. Этот паук делает для себя на стене гладкое место, покрывая его вышеупомянутым белым шелковистым веществом. Он целыми днями сидит на этом месте, и я никак не мог установить, чем он питается. У него нет паутины, есть только этот ковер, и он является совершенно безвредным, хотя и очень безобразным соседом.
Ливни помешали нам перейти через долину в прямом (северо-северо-западном) направлении за один день. У моих людей очень болели ноги от постоянного хождения по сырой спутанной траве. На равнине есть протоптанная тропа, но она ниже поверхности равнины и поэтому является самой глубокой частью ее. Избегая тропы, мои люди прокладывают себе рядом со старой новую. Узкая тропа при путешествии пешком представляет большое удобство, и всякий, кто путешествовал по Африке, согласится с этим. Поэтому отсутствие ее делает наше продвижение медленным и мучительным.
Муравьи умнее некоторых людей, потому что они извлекают для себя пользу из опыта. Они обосновались даже здесь, на этих равнинах, где вода каждый год застаивается так долго, что позволяет лотосу и другим водяным растениям вырасти и дать семена. Когда весь видимый муравьям горизонт погружается в воду на глубину одного фута [около 0,3 м], они ухитряются сохранить свою жизнь, поднимаясь в заранее приготовленные на стеблях травы маленькие жилища, слепленные ими из липкого черного суглинка. Эти жилища делаются ими на стеблях всегда выше уровня затопления. Такой факт может быть только результатом опыта; если бы они ждали, пока вода затопит их наземные жилища, они были бы не в состоянии достать материал для постройки своих воздушных квартир, иначе им пришлось бы нырять для этого на дно и каждый раз набирать там в рот глину. Некоторые из верхних их помещений бывают величиной с боб, а другие – с большой палец человека.
Когда мы 24 февраля доехали до не затопленной наводнением земли, находящейся за равниной, то узнали, что здешние деревни признавали власть вождя Катенде. Мы открыли, что та почти совершенно плоская равнина, которую мы проехали, образует водораздел между южными и северными реками, потому что мы вступили теперь в область, все реки которой текут в северном направлении, впадая в р. Касаи, или Локе. Мы находились теперь недалеко от этой реки, а все реки, через которые мы переезжали до сих пор, шли на юг.
Проводники, которых нам дал Катема, вернулись обратно, дойдя с нами только до первой деревни. Местные жители повели нас на северо-северо-запад, и мы впервые после Колобенга спустились в настоящую глубокую долину. На расстоянии 300 и 400 ярдов [275–365 м] от верхнего края равнины по дну долины бежал поток.
Мы перешли через этот поток по деревенскому мосту, который после дождей был весь скрыт под водой, доходившей нам до пояса. По обе стороны потока растет много высоких деревьев. Многие из них достигли 60 или 80 футов [18–24 м] в высоту; ковер из цветов украшал под ними землю. Поднявшись на противоположную сторону, мы подошли через два часа к другой, такой же красивой долине с журчащим потоком посредине. Может быть, кому-нибудь покажется, что, обращая особое внимание на такую маловажную вещь, как встречающиеся на пути долины, я занимаюсь пустяками, потому что в каждой-де стране много долин, но так как они были ветвями той, по которой течет Касаи, или Локе, и как сама эта река, так и все ее притоки берут воду со склонов этих самых долин, то мне можно извинить особое внимание к своеобразному характеру поверхности страны, изборожденной долинами.
По склонам долин то здесь, то там встречаются медленно просачивающиеся из земли источники, окруженные группами таких же вечнозеленых прямых деревьев с крупными листьями, какие мы видим по обе стороны потоков. Эти места покрыты сплошным ковром травянистой растительности и имеют характер скорее болот, чем источников. Их вода медленно стекает в поток. На берегах так много этих источников и болот, что они придают ландшафту местности особый характер.
Группы деревьев около источников имеют всегда мягко закругленную форму, и стволы у них высокие и прямые, в то время как деревья, растущие на равнинах, низкорослые и чахлые.
Едва ли можно сомневаться в том, что вода, застаивающаяся по целым месяцам на равнинах, впитывается в землю и находит себе путь к ручьям и рекам, выходя местами наружу в виде просачивающихся из земли болот; разница между деревьями, растущими в долинах и на равнинах, хотя те и другие – разных видов, может объясняться очень просто: деревья, растущие на равнинах, обязаны своим слабым развитием скорее тому, что они в продолжение года страдают больше от засухи, чем от избытка влаги.
К вечеру мы пришли в деревне Кабинжде. Утром 27-го числа старшина Кандженке охотно дал нам провожатых.
Мы бодро прошли небольшое расстояние, оставшееся до р. Касье, Касаи, или Локе. По приказу старшины нам было выделено два человека для переправы через реку. Касаи – необычайно красивая река, очень похожая на реку Клайд в Шотландии. Склон долины мягко спускается к реке на протяжении приблизительно 500 ярдов [около 460 м] и зарос прекрасным лесом. Сама река имеет около 100 ярдов [90 м] в ширину; мягко извиваясь, она протекает среди красивой узкой зеленой долины по направлению к северу и северо-востоку. И там, откуда она шла, и в той стороне, куда было направлено ее течение, всюду на ее пути растущий около нее лес чередовался с роскошными лугами, покрытыми высокой травой. Люди, переплывавшие со мной реку, указывая на ее течение, говорили: «Хотя бы вы плыли по ней месяцами, вы вернетесь назад, не увидев конца реки».
Место нашей переправы через реку находилось на 11°15 47» ю. ш., но нам не удалось определить долготу, так как погода была очень облачной.
Держа курс на запад в течение целого дня (29-го), мы дошли до одной деревни, находившейся во владениях Катенде, и убедились, что мы находимся в стране, где у нас не может быть никакой надежды на мясное питание, потому что один из наших проводников поймал себе крота, шерсть на котором была светло-голубого цвета, и двух мышей и приготовил себе из них ужин. Тщательность, с которой он завернул свою добычу в какой-то большой лист и подвесил на копье, показала нам, что здесь нам не придется рассчитывать на крупную дичь. Мы не видели никаких признаков существования здесь крупных животных. Проходя через деревни, попадавшиеся нам далее по пути, мы часто видели, как мальчики и девочки занимались откапыванием и ловлей этих крошечных четвероногих.
На следующий день после нашего прибытия Катенде прислал за мной, и я, имея сильное желание увидеться с ним, прошел с этой целью около трех миль в сторону от нашего лагеря. Когда мы приблизились к деревне, то в это время шел дождь, и мы, не ожидая формального разрешения на право входа в деревню, вошли в одну хижину. Спустя долгое время после того, как мы через посыльных дали знать о себе главе населения, нам было передано, что за разрешение на проезд через его страну ему, в качестве уплаты, нужно было дать или раба, или бивень слона, или бусы, или медные кольца, или дорогую раковину. Нам сказали, что без такого подарка никому не разрешалось не только проезжать, но даже увидеться лично с этим вождем. Мы спокойно объяснили им свои обстоятельства и велели передать ему, чтобы он не надеялся «схватить покорную корову за рога», как гласит туземная поговорка, соответствующая нашей пословице: «из камня не добудешь молока». В ответ на это Катенде прислал сказать нам, чтобы мы шли обратно и что он возобновит переговоры с нами на следующий день.
Я не мог удержаться от громкого смеха по поводу беззастенчивой наглости этого дикаря и, возвращаясь к себе под проливным дождем, не падал духом. Негостеприимное отношение к нам со стороны этого вождя подействовало на моих друзей удручающе, но, когда они завели беседу с одним из слуг Катенде, тот предложил им дать Катенде какую-нибудь небольшую вещь, чтобы попытаться сделать его сговорчивее. Перебрав все свои рубашки, я выбрал для подачки самую плохую из них и передал Катенде приглашение прийти и выбрать у меня что-нибудь еще, но добавил, что, когда я приеду к своему вождю голым и у меня спросят, где моя одежда, я буду вынужден признаться, что оставил ее у Катенде. Рубашка была отправлена к нему, и вместе с его слугой пошли некоторые из моих людей. Они скоро вернулись. Рубашка была принята, и нам обещали, что на следующий день пришлют проводников и провизию. Вождь выразил, кроме того, желание видеть меня на обратном пути. Мне сообщили, что он очень толстый.
Торговцы, которые приходят сюда, держат себя, по-видимому, очень робко и уступают каждому предъявленному к ним требованию. Мой человек, увидев, что один из местных жителей очень похож на его знакомого, назвал его в шутку по имени последнего, объяснив при этом, почему он так назвал его; это было сочтено за большое оскорбление, и с него потребовали большой штраф. Когда дело было доложено мне, то я не нашел, что наш человек причинил какой-нибудь вред, и сказал всем своим, чтобы они просто ничего не отвечали «оскорбленному». Тот был совершенно обезоружен этим, потому что туземцы чувствуют свою силу только в обстановке скандала, когда от слов, сказанных противником в запальчивости, разгораются страсти друзей будто бы обиженного человека. В данном случае, покричав немного, туземцы сказали нашему человеку, что все будет в порядке, если они выменяют у него что-нибудь, но тот не стал даже разговаривать с ними, и они ушли с вытянутыми физиономиями.
Я и мои люди были совершенно изумлены требованием платы за разрешение на проезд и полным пренебрежением вождя к общепринятым обычаям гостеприимства. Задержанные проливным дождем целых два дня на месте, мы почувствовали, что для путешествия по этой стране в дождливый период от нас требуется порядочный запас терпения.
Мы отправились в путь, не видевшись с Катенде, и, переправившись через небольшую речку Сенгко, около которой мы отдыхали, подошли через два часа к другой речке, Тотело, которая была побольше первой. Через нее был перекинут мост. На дальнем его конце стоял негр, который потребовал с нас плату за проход по мосту. Он сказал, что это его мост, его тропинка, что проводники – его дети и что если мы не заплатим ему, то он не пустит нас дальше.
Для меня было такой неожиданностью встретить в этих местах частицу цивилизации, что я несколько секунд стоял, уставившись на дерзкого взимателя пошлин, пока один из наших людей не снял с рук три медных браслета и не предложил их в уплату за всю партию людей. Негр был лучше, чем показалось нам с первого взгляда, потому что он сейчас же пошел в свой довольно большой сад и принес нам в подарок листья табака.
Когда мы ушли довольно далеко от деревень, то проводники, данные нам Кандженке, сели и сказали нам, что перед нами – три дороги и что если мы сейчас же не дадим им мануфактуры, то они предоставят нам самим выбирать лучший путь. Так как я нанял их только потому, что они знали все тропинки между деревнями, находившимися на нашем пути, и всегда возражал, когда они вели нас не в сторону Лоанды, то я предпочел, чтобы мои люди продолжали путь без проводников, предоставив самим себе избрать дорогу, которая должна была вести нас в правильном направлении. Но Ма-шауана, опасаясь, как бы мы не заблудились, попросил у меня разрешения отдать проводникам его собственную материю, и они снова пошли с нами вперед с радостными криками: «Аверие! Аверие!»
Во второй половине этого дня мы подошли к долине, которая была с милю шириной и наполнена прозрачной, бегущей по ней водой. Люди переходили ее вброд по горло в воде, а мы трое, переправляясь на быках, промокли до самого пояса, потому что наши грузные быки не могли плавать. Помимо всего этого случилась гроза, сопровождаемая сильнейшим ливнем; долину совсем затопило, земля набухла, повсюду появились глубокие лужи, похожие на небольшие озерки, и мы провели наступившую ночь в мокрых одеялах, дрожа от холода.
На следующий день нам встретилась другая долина, около полумили в ширину, с небольшой и в данное время глубокой и быстрой речкой посередине; течение ее было направлено на северо-восток к р. Касаи. В средней части этой речушки, где находилось русло протекающего здесь в обычное время ручья, течение было таким быстрым, что мы переходили через нее вброд, держась за быков. В остальных болотистых местах долины вода доходила нам до пояса. Каждый из нас с трудом волочил ноги по этой отвратительной трясине, держась за ремень, которым было привязано к быку одеяло, служившее седлом.
Эти болота, расположенные параллельно потоку, были самыми обширными из всех, виденных нами: они раскинулись на целые мили вдоль обоих берегов. Быстрота течения была здесь весьма значительной, густая трава на берегах потока полегла так плотно, что вода не могла размывать почву и не теряла поэтому своей прозрачности. Когда мы вышли на другой край долины, то увидели, что здесь местами на поверхность выступил железистый конгломерат, который образует покров, лежащий на других породах на огромном пространстве к югу и к северу от этого места. Наши быки кусали его зубами, как будто они были удивлены появлением камня в такой же степени, как и мы; быть может, конгломерат содержал в себе какой-нибудь минерал, в котором они нуждались. С тех пор как мы оставили Шинте, мы нигде не встречали камня. Поверхность страны покрыта здесь толстым слоем очень плодородной аллювиальной почвы черного цвета.
После полудня мы пришли к другой речке, Нуана Локе (или «дитя Локе»), через которую вел мост. Идя по этому затопленному водой мосту, люди заходили в воду по грудь и должны были пускаться дальше вплавь. Некоторые из них предпочитали идти до конца, держась за хвост быка. Я хотел сделать так же, как они, но когда мы дошли до глубокого места, то прежде чем я мог слезть с быка и взяться руками за руль, бык внезапно бросился вслед за своими товарищами и так глубоко ухнул в воду, что я не успел ухватиться за ремень; если бы я дернул узду, то бык скорее всего повернул бы назад. Поэтому я отправился на другую сторону один. Когда мои бедные товарищи увидели, что я остался один, они страшно встревожились, и двенадцать человек бросились ко мне вплавь на выручку, и, как только я добрался до берега, один из них схватил меня за руку, а другой подхватил всего меня.
Когда я встал, то было очень трогательно видеть, как они все наперебой хлопотали около меня. У некоторых из них, когда они побросались с моста в воду на помощь мне, унесло течением плащи. Когда я был уже вне опасности, то они достали со дна часть моего имущества, оброненного мной второпях. Они громко выразили свое удовольствие, увидев, что я могу так же плавать, как и они. Я испытываю глубокую благодарность им за ту готовность, с которой они кинулись в воду, чтобы спасти, как они думали, мою жизнь. Мне было очень тяжело плыть от намокшей и облипавшей меня одежды, а они, будучи нагими, могли плавать значительно быстрее. Плавают они по-собачьи, а не по-лягушачьи, как мы.
Вечером мы переправились через небольшой ручей Лозезе и дошли до деревень некоего Касаби, в которых мы могли достать себе маниок в обмен на бусы. Жители деревень пытались напугать нас рассказами о глубоких реках, через которые нам предстояло переправляться на нашем пути. Я сушил свою одежду, поворачиваясь кругом около костра. В ответ на попытки напугать нас рассказами о глубоких реках мои люди только смеялись: «Мы все можем плавать; кто переправил белого человека через реку, как не он сам!» Я гордился этой похвалой.
Суббота, 4 марта. Доехали до окраин территории вождя Чибокве. Мы переправились через речки Конде и Калузе. Первая представляет собой небольшой, но глубокий поток с бесполезным мостом через него. Долины, по которым текут обе эти речки, необыкновенно плодородны. Мои спутники постоянно выражали сожаление по поводу того, что эти долины не возделываются человеком: «Какая прекрасная страна для скота! Тяжело видеть, что эти плодородные долины остаются без посевов!» Когда замолкли эти слова, то я пришел к мысли, что вся причина, по которой у жителей такой прекрасной страны не было скота, заключается в деспотической власти управляющих ими вождей, не позволявших простому народу приобретать, держать и разводить домашних животных. Долгое размышление привело меня потом к предположению, что в богатой, плодородной стране Лоанды прежде, наверное, кишмя кишели цеце, но когда люди истребили диких животных, которыми эта муха существовала, то голод заставил ее улететь отсюда. Так как балонда, владея огнестрельным оружием, уже очистили большую часть страны от диких животных, то мы прибыли, наверное, как раз в то время, когда стало возможным разведение домашнего скота. Отсюда – большие успехи, которые удалось достигнуть в этом отношении Катемой, Шинте и Матиамво. Несмотря на то что ни тот, ни другой, ни третий не знают, как нужно по-настоящему обращаться со скотом, в их успехах нет ничего удивительного.
Количество населения в центральных частях страны можно считать большим только по сравнению с Кэпской колонией или страной бечуанов, а количество обрабатываемой земли по сравнению с той, которая еще ждет плуга, ничтожно. Страна изобилует потоками воды, которые в случае необходимости можно использовать для ирригации с самой минимальной затратой усилий. Целые мили плодородной земли лежат совершенно бесполезными, потому что здесь нет даже диких животных, которые поедали бы травяной корм и отдыхали бы в тени вечнозеленых рощ, попадавшихся нам по пути. Не у всех людей, живущих в центральной области, кожа одинаково черного цвета. У многих из них существует предрасположение к бронзовому цвету, а у других кожа имеет такой же светлый оттенок, как у бушменов, которые – напомню – представляют собой доказательство того, что одна жара сама по себе не может создавать черноту кожи. Только одновременное действие жары и влажности усиливает и закрепляет черный цвет. Где бы нам ни встречались люди, которые веками жили в жарких, влажных областях, они всегда бывают самого черного цвета. Но из этого очевидного правила имеются исключения, которые вызываются передвижениями как целых народов, так и отдельных людей. У макололо, например, среди племен центрального влажного бассейна кожа имеет какой-то болезненно-желтый оттенок по сравнению с цветом кожи коренных жителей этого бассейна. Те батока, которые живут на высоких местах, кажутся по цвету кожи настолько светлее своих соплеменников, живущих по рекам, что их можно принять за какое-нибудь другое племя, однако их язык и обычай удалять верхние передние зубы не оставляют места для сомнений в том, что это один и тот же народ.
Оставляя в стороне влияние местности, жары и влажности, я считаю, что туземное население южной части континента в отношении цвета кожи распределялось по пяти продольным полосам. У жителей морского побережья как на востоке, так и на западе она очень темная; затем идут две полосы с населением, имеющим более светлую кожу; каждая из этих полос находится приблизительно в трехстах милях от побережья; из них западная полоса, изгибаясь, охватывает пустыню Калахари и страну бечуанов; затем идет центральный бассейн, который имеет население снова с очень темным цветом кожи.
Мнение это приводится здесь отнюдь не в качестве абсолютно достоверного. Я привожу его только потому, что такое географическое распределение цвета кожи поразило меня самого, когда я проехал через всю страну. Если мое мнение неправильно, то единственно оттого, что миграция этих племен, согласно локализации наречий, на которых говорят разные племена, совершалась как раз вдоль этих линий, определяющих указанное деление.
Наречия, на которых говорят жители крайнего юга, готтентоты или кафры, имеют близкое родство с теми, на которых говорят племена, живущие непосредственно на северных их окраинах. Одно наречие незаметно переходит в другое, и родство их легко проследить и сразу распознать. Если наречия самых крайних пунктов юга и севера, как, например, кафров и племен, близких к экватору, легко поддаются сравнению, то гораздо труднее признать тот факт, что все они принадлежат только к двум семействам языков. Исследование корней, входящих в состав всех этих наречий, расположенных по географическому принципу, показывает, что они постепенно переходят одно в другое и между крайним востоком и крайним западом в этом отношении нет такой большой разницы, как между крайними пунктами севера и юга.
25 марта, достигнув деревни, управляемой Нджамби, одним из князьков племени чибокве, мы намеревались спокойно отдохнуть в воскресенье. К этому времени у нас вышла вся провизия, и я приказал убить одного из более слабых быков. Желая быть в хороших отношениях со всеми, мы послали Нджамби хребтину убитого быка с ребрами, сопровождая наш подарок пояснением, что в тех местах, откуда мы едем, это обычная дань вождям и что мы всегда оказывали честь людям его положения. Он прислал нам изъявление своей благодарности с наглым требованием: презрительно приняв присланное ему мясо, он потребовал, чтобы мы дали ему раба или быка, ружье, порох, мануфактуру или раковину, а в случае нашего отказа он объявил о своем намерении препятствовать нашему дальнейшему пути. Мы ответили, что если бы даже у нас и были требуемые им вещи, то никто не имеет права облагать данью проезжих людей, которые не занимаются торговлей рабами. Слуги, посланные им с таким поручением, сказали, что когда их посылали к мамбари, то они всегда получали от них для своего господина мануфактуру и что теперь они ждут от меня того же или чего-нибудь другого взамен нее.
Мы слышали, как некоторые из этих чибокве заметили: «У них всего только пять ружей». Около полудня Нджамби собрал всех своих людей и окружил наш лагерь. Они намеревались отобрать у нас все. Мои люди схватили свои копья и встали в оборонительную позицию, в то время как молодые люди чибокве извлекли мечи и яростно размахивали ими. Некоторые даже направляли на меня ружья и кивали друг другу головой, как бы желая сказать: «Вот как мы разделаемся с ним». Я сел на свой складной стул, держа на коленях двуствольное ружье, и пригласил сесть вождя. Когда он сел передо мной на землю вместе со своими советниками, я спросил его, какое преступление мы совершили, если он должен был прийти к нам с оружием. Он ответил, что когда один из моих людей Пицане сидел утром у костра и плюнул, то часть его слюны попала на ногу одного из его людей, и он хочет, чтобы мы уплатили ему за эту провинность, предоставив ему в качестве уплаты раба, быка или ружье. Пицане подтвердил, что слюна действительно попала на ногу одного из чибокве, и в доказательство того, что это была простая случайность, он прибавил, что как раз перед этим он дал этому человеку кусок мяса, желая с ним подружиться, и что он сам своей рукой вытер слюну, когда она попала на ногу этого человека. Относительно предъявленного к нам требования дать раба я заявил, что все мы готовы скорее умереть, чем сделать рабом кого-либо из наших спутников, что мои люди могли бы так же отдать меня в рабство, как я их, потому что все мы – свободные люди. «Тогда вы можете дать ружье, которым вы убили быка». Так как до нас и теперь донеслось замечание его людей, что мы располагаем только пятью ружьями, то мы отказались. Они намеревались ограбить нас. Отдав им ружье, мы тем самым помогли бы им в этом. Они отрицали, будто бы хотят нас ограбить, и сказали, что требуют только обычной дани. Я спросил их, по какому праву они требуют уплаты за разрешение ходить по земле. Если бы мы шли по их полям и огородам, мы платили бы за это, но за хождение по земле, которой не касались их руки, мы платить не будем. Они не пытались возражать на это, потому что мои доводы вполне соответствовали их собственным идеям, и снова возвратились к преступлению, совершенному Пицане. Мои люди стали просить меня уступить и дать что-нибудь Нджамби. Спросив вождя, действительно ли он считает преступлением этот нечаянный плевок, и получив утвердительный ответ, я дал ему одну из своих рубашек. Молодые люди чибокве были этим разочарованы и, размахивая мечами, начали громко кричать, требуя большой пени. Пи-цане, чувствовавший себя виновником этого неприятного происшествия, просил меня прибавить еще чего-нибудь. Я дал нитку бус, но на этот раз запротестовали советники
Нджамби, и мне пришлось добавить еще большой носовой платок. Чем больше я им уступал, тем больше возрастали их требования, и при каждом новом требовании с их стороны их вооруженные воины поднимали крик и принимались бегать вокруг нас, махая оружием. Один молодой человек вздумал инсценировать нападение на меня сзади, но я быстро повернул дуло своего ружья ему в лицо, и он удалился. Я указал на него вождю, который велел ему уйти в сторону.
Мне не хотелось, чтобы произошло кровопролитие. Для меня не подлежало сомнению, что хотя наши противники, хорошо вооруженные мечами и ружьями, были многочисленнее нас, но я со своими макололо, опытными бойцами, мог бы прогнать вдвое большее число врагов. Тем не менее я старался избежать кровавого столкновения. Мои люди были совершенно не подготовлены к такому зрелищу, но вели себя удивительно хладнокровно.
Вождь и его советники, приняв мое предложение сесть, попали, в сущности, в ловушку, потому что мои люди спокойно окружили их и дали почувствовать, что у них не оставалось ни одного шанса уйти от копий макололо. После этого я сказал, что если их не могло удовлетворить мое предложение им одной вещи за другой, то, очевидно, они хотят вступить с нами в бой, в то время как нам необходимо только спокойно пройти через их страну, что они первые должны начать бой и понести за это ответственность; мы не вступим в бой, если они не начнут сами. Сказав это, я некоторое время сидел молча. Это были минуты мучительного испытания; я знал, что чибокве будут целиться прежде всего в белого человека; стараясь скрыть свое волнение и имея четыре ружья, готовых к немедленному действию, я спокойно смотрел на дикую сцену вокруг себя.
Выражение лиц у чибокве, которых вообще нельзя назвать красивыми, нисколько не выигрывало от обычая спиливать свои зубы до самого корня. Поняв, что им грозила большая опасность, чем мне, вождь и его советники не пожелали последовать нашему предложению начать бой первыми и затем увидеть, что могли сделать мы. Возможно, что на них произвело сильное впечатление зрелище хладнокровно производимых моими людьми приготовлений в ожидании кровавого дела.
Чибокве наконец поставили вопрос таким образом: «Вы пришли к нам не так, как приходят все, и утверждаете, что вы имеете дружественные намерения. Как мы можем убедиться в вашем дружелюбии, если вы не дадите нам чего-нибудь из вашей пищи, а вы не возьмете нашей? Если вы дадите нам быка, мы дадим вам то, что вы пожелаете, и тогда мы будем друзьями». По настойчивым просьбам моих друзей я дал им быка, и когда они спросили меня, что я хотел бы получить от них, то я сказал, что нам больше всего необходима пища. К вечеру Нджамби прислал нам очень небольшую корзину муки и два или три фунта мяса от нашего же быка, прося извинения в том, что у него нет птицы и очень мало других продуктов. Но я был им благодарен, так как мы добились самого главного и могли идти дальше, не пролив ни одной капли человеческой крови.
В самый разгар скандала несколько чибокве украли мясо из шалашей, устроенных моими людьми. Могориси, один из макололо, смело вошел в их толпу и вырвал из рук одного из них мозговую кость. Немногие бывшие с нами батока перепугались, и если бы началась драка, они, наверно, убежали бы. Я считаю, что, в общем, мои люди вели себя замечательно. Мы действовали, руководствуясь принципом миролюбия, и описанное происшествие показывает, в каком свете рассматривалось наше поведение. Нас принимали за людей, подставляющих ногу другим и отбивающих у местных жителей их доход. Они привыкли получать от каждого из работорговцев, проезжавших через их местность, одного-двух рабов, и теперь наш спор об их праве на это с негодованием рассматривался ими как нарушение того, что считалось у них законом и долгом.
6 марта. Нам сказали, что людей, живущих к западу от чибокве, подвластных Нджамби, часто посещают работорговцы. По мнению наших проводников, данных нам Кандженке, у меня так часто будут требовать рабов, что я дойду до берега без единого человека; поэтому я решил изменить направление и пойти на северо-северо-восток, надеясь на то, что где-нибудь севернее я найду выход к португальскому поселению в Кассандже. Сначала мы двинулись прямо на север. Деревни Касаби были от нас направо, а Касаи – налево.
На протяжении 12 миль [22 км] мы переправились через несколько небольших, но в данное время переполненных водой потоков с их обычными болотистыми берегами. Где бы вода ни застаивалась долго, она всегда меняет свой цвет благодаря железной ржавчине. Однажды мы увидели антилопу «на-конг»; в этом краю это явление редкое. Долины украшались здесь не виданными мной до сих пор красивыми цветами.
На пути к северу мы могли наблюдать разницу между сезонами. В Курумане лето почти уже кончалось, а в Линьянти была вторая половина лета; здесь же мы были как в середине лета; фрукты, которые мы ели на Лиамбье, здесь были еще совершенно зелеными. А теперь мы приближались к области, обитатели которой пользуются преимуществами, предоставленными им двумя дождливыми сезонами и двумя урожаями, первый раз – когда солнце идет на юг, и второй – когда оно отступает назад на своем пути к северу, как это было в настоящее время.
8 марта. Один из моих людей забыл на месте ночлега одну или две унции пороха [30–60 г] и ходил за ними обратно несколько миль. Мне пришлось ждать его. Так как одежда на мне после переправы через поток вся промокла, то пассивное ожидание на месте вызвало у меня жестокий и продолжительный приступ лихорадки. Это причинило мне большое огорчение, потому что на следующий день, когда мы подъехали к ручью Чигуне, протекавшему по прелестной долине, то небо, к нашему удивлению, было совершенно ясное и светила луна, но мое физическое состояние создавало такую путаницу в мыслях, что, промаявшись несколько часов, я едва мог получить из наблюдений над луною нужные данные. Чигуне впадает в Лонге, а Лонге, в свою очередь, в Чигомбо, являющуюся притоком р. Касаи. Те, кому известны трудности определения высоты, времени и расстояний и вычисления их на бумаге, посочувствуют мне в этом и в других подобных случаях. Когда мы были около Чигуне, жители одной деревни принесли нам воск для продажи и, узнав, что мы хотим меду, ушли и скоро вернулись с целым ульем. Все пчелы в этой стране находятся во владении туземцев, которые ставят всюду ульи.
Мы все время едем то по открытым полянам, то по густому лесу. Интересно наблюдать у деревьев нечто похожее на вполне развившийся инстинкт. Одно дерево, выделяющее, когда оно бывает срублено, млечный сок, имеет вид обыкновенного дерева и не проявляет никаких признаков ползучих растений, если оно растет на лугу; когда оно растет в лесу, то сначала также бывает похоже на обыкновенное дерево, а затем выпускает одну ползучую ветвь, которая обвивается вокруг соседнего, поднимается по нему на 30 или 40 футов [9—12 м], т. е. до высоты окружающих деревьев, и тогда раскидывает собственную крону и использует полностью солнечные лучи. В тех частях леса, в которых деревья растут еще гуще, оно совсем превращается в ползучее растение и сразу же использует своего высокого соседа, обвивая его со всей энергией, присущей живому существу. Это растение не имеет такой энергии, как настоящие паразиты, но когда оно бывает вынуждено бороться за обладание местом, то его можно принять по ошибке за настоящее ползучее растение.
Тропы в этом лесу очень узкие, и масса гигантских ползучих растений, часто толщиной с человеческую ногу, препятствует езде по ним. Существует, наверное, какая-нибудь причина, по которой они в некоторых областях предпочитают обвиваться вокруг деревьев и ползти по ним в форме спиральной нити. Если встать лицом к дереву на одном берегу Чигуне, то можно видеть, что ползучее растение обвивается вокруг него слева направо, а на противоположном берегу, наоборот, – справа налево. Я думал, что это явление находится в связи с движением солнца, которое в один сезон находится к северу, а в другой – к югу от растения. Но на Лиамбье я видел, что ползучие растения обвивают стебель тростника одновременно с двух сторон, образуя на нем узор, подобный переплету сандалий.
Замечательной особенностью растительности в этих лесах является отсутствие колючек. Есть только два исключения из этого правила: орешник, близкий к виду Nux vomica, и низкорослый кустарник, очень похожий на сарсапариль, который, кроме колючек, осыпан также гроздьями желтых ягод. Отсутствие на кустах колючек особенно заметно для тех, кто был на юге, где их имеют многие растения и даже деревья. На юге колючки бывают всевозможной величины и формы: прямые, тонкие и длинные, короткие и толстые. Есть колючки и в форме крючка и притом такие твердые, что могут разрезать кожу, как ножом. Благодаря этому придатку происходит распространение семенных коробок. Плоская семенная коробка одного растения, похожая на монету, снабженная в центре двумя колючками, лежит на земле, готовая прицепиться к ноге какого-нибудь животного, которое на нее наступит и будет целыми днями носить ее. У семенной коробки другого растения [Uncaria procumbens] так много колючек в форме крючков, что когда животное случайно прикоснется к ней, то она обязательно крепко прицепится к нему.
Когда эта коробка случайно овладевает на целые месяцы боком быка, то он порою вскакивает и ревет от боли и чувства своей беспомощности.
Если какой-нибудь участок леса расчищается под сад и этот сад потом покидается его владельцем, то на месте сада обязательно вырастет растение, листья которого очень похожи на листья имбиря, и ведет упорную борьбу с массой папоротника за обладание почвой. Мы наблюдали это явление на всем пути до самой Анголы. Оно свидетельствует о громадной разнице в климате этих мест и страны бечуанов, в которой нигде не увидишь папоротников, за исключением одного или двух его засухоустойчивых видов. Вышеупомянутое растение цветет красивыми розовыми цветами, сидящими на нем очень близко к земле. Оно дает ярко-красные плоды, наполненные семенами; сок плодов имеет очень приятный кислый вкус.
После Чигуне мы переправились через Лонге, и так как был пасмурный день и солнца не было видно, то наши проводники, сбившись с пути в лесу, взяли направление на запад; идя в этом направлении, мы вышли к р. Чигомбо, которая шла на северо-северо-восток. В определении направления мои люди руководствовались только солнцем, и не видя его целый день, они решили, что мы идем обратно к Чибокве. Как часто бывает, сбитые с толку, они долго спорили между собой о том, где взойдет завтра солнце. На следующий день, как только дождь стал слабее, мы направились на северо-восток. Было бы лучше путешествовать только с помощью компаса, потому что проводники пользовались боязнью моих людей заблудиться в своих целях и угрожали бросить их, если не получат от них сейчас же подачки, а мои люди никогда не покидали пределов своей страны, разве только для грабежа и избиений. Когда они приезжали, бывало, в какую-нибудь деревню, то они избивали большую часть ее жителей и уводили с собой нескольких молодых людей, которые служили им в качестве проводников до следующих деревень. Наше путешествие было для них первым опытом противоположного образа действий. У них не было с собой щитов, и они чувствовали себя беззащитными среди алчных чибокве.
13-е. Мы прошли несколько миль, но были вынуждены сделать остановку на берегу одного из рукавов Лоаджимы, другого притока р. Касаи. У меня повторился сильный приступ лихорадки. До поздней ночи я находился почти в коматозном состоянии, и когда мне необходимо было выйти из своей палатки, то я был очень удивлен, увидев, что мои люди соорудили небольшую ограду, а у некоторых были в руках копья; они вели себя так, как часовые на посту. Я узнал, что мы окружены врагами. Несколько чибокве, после предъявления излюбленных требований – раба, быка, ружья или бивня слона, залегли недалеко от входа в ограду. Мои люди приготовились к защите на случай ночного нападения, и когда чибокве хотели узнать место, где я лежал больным, то мои люди отказали им в этом надлежащим образом. Утром я вышел к чибокве и заговорил с ними. Они учтиво беседовали со мною относительно намерений сделать эту страну доступной для торговли и т. д. Они считали, что перспектива дружбы с нами понравится их вождям; они хотели бы теперь только обменяться со мной знаками дружелюбия и поэтому предложили мне трех поросят, выражая надежду на то, что я не откажусь принять их. Здесь вообще имеют обыкновение преподнести подарок и затем потребовать себе то, что понравится. Нас предупредили об этом наши проводники. Поэтому я попытался отказаться от подарка, спросив их, не съедят ли они одного поросенка вместе с нами. Последовал ответ, что они не смеют согласиться на это. В надежде на то, что они не посмеют упрекнуть меня в недостатке дружеского чувства, я предложил им тогда в качестве подарка со своей стороны бритву, две нитки бус и двенадцать медных колец, собранных моими людьми. Они ушли сообщить об этом своему вождю. От сильной слабости и головокружения я не был в состоянии двигаться, и мы пробыли на этом месте до вечера вторника (14-го), когда чибокве вернулись от своего вождя с поручением, изложенным в очень ясных словах: он может принять от нас только человека, слоновую кость, ружье или даже быка; у него есть все, кроме быков; он, со своей стороны, даст мне с радостью все, что мне угодно. Так как все это было сказано очень вежливо, и если бы мы отказались, то не могли бы помочь себе ничем, кроме как кровопролитием, то я отдал им одного самого слабого быка. Я сказал своим людям, что жизнь любого из них мне дороже всех наших быков и что единственной причиной, которая заставила бы меня вступить в бой, могло быть только желание спасти жизнь и свободу большинства. Все они признали это правильным и сказали, что если бы чибокве первые задели нас, то вина пала бы на их головы.
Дожди помешали нам возобновить наше путешествие раньше четверга. Опасаясь неожиданного нападения на нас, мы шли, держась вплотную и не допуская никого отставать далеко позади других. Много миль прошли мы во мраке леса в полном молчании, но ничего тревожного не случилось. Попалась какая-то деревня, которая была совершенно пуста. Я чувствовал себя слишком больным, чтобы беспокоиться о том, нападут на нас или нет. Лил проливной дождь, но все торопились уйти как можно скорее от неприятного соседства, и поэтому мы не остановились в этой деревне. Мрак, царивший в лесу, мешал вовремя видеть свисающие сверху ползучие растения, и поэтому Пицане, Могориси и я, которые ехали верхом, часто зацеплялись и путались в них, а когда бык чувствует, что его всадник может слететь с него кувырком, то его никак нельзя остановить, и поэтому мы часто падали на землю. В добавление к этим злоключениям мой Синбад вдруг поскакал стремительным галопом, узда оборвалась, и я упал назад, ударившись теменем о землю. В самый момент падения Синбад успел еще лягнуть меня в ногу. Приступы лихорадки повторялись с таким упорством, что я стал худым, как скелет. Одеяло, служившее мне седлом на быке, было мокрым не только в дождь, но также и под знойными лучами солнца, и, благодаря разгоряченной шкуре быка, от непрерывной едкой испарины с меня сползла вся кожа, которая то подживала, то снова воспалялась.
В пятницу мы дошли до одной деревни, раскинувшейся на берегу р. Лаоджимы. Население ее оказалось вежливым. Весь день мы были мокрыми до нитки, потому что переправлялись через реку. Мост, который вел через нее, а также мост через другой поток, который мы переходили в полдень, были под водой, благодаря наводнению, вызванному дождями. Вода везде была совершенно прозрачная. У следующего перехода мы были встречены группой враждебно настроенных людей, которые отказались пропустить нас дальше. Я приказал своим людям продолжать идти своим путем, но наши враги с громкими криками развернулись перед нами фронтом. По численности наши силы были приблизительно равны, поэтому, став во главе своих людей, я двинулся с ними вперед. Тогда некоторые из наших врагов бросились бежать в свою деревню якобы за порохом, а другие принялись кричать, что к ним заезжают все торговцы, и мы тоже должны посетить их.
У этих людей было много стрел с железными наконечниками и несколько ружей. Когда мы дошли до края леса, я приказал своим людям сложить в середину всю поклажу и, если наши враги не откроют огня, срезать несколько молодых деревьев и как можно быстрее соорудить ограду для укрытия, ничего не делая неприятелю, если только они не нападут на нас. Затем я спешился и, выступив вперед по направлению к человеку, возглавлявшему наших противников, показал ему жестом, как я легко мог бы убить его, и сказал: «Я боюсь убивать». Он приложил руку к сердцу, указал вверх и сказал тоже: «Я боюсь убивать; но приди в нашу деревню, пожалуйста, приди!» При таком положении дела этот весьма почтенный негр Ионга Панза подошел ко мне вплотную, и я пригласил его и всех других сесть, чтобы обсудить все дело. Оказывается, эти люди, подобно всем другим племенам, живущим поблизости к португальским поселениям, считают, что они имеют право требовать плату от всех, кто проходит через их страну, и теперь, хотя Ионга Панза и не мог быть серьезным противником для моих людей, он все-таки решил не отказываться от своего права без борьбы. Довольный тем, что не произошло столкновения с противником, я перешел с людьми ближе к деревне.
Причина, по которой эти люди прониклись убеждением, будто бы они вправе требовать плату за проезд через их местность, заключается, вероятно, вот в чем: они совсем не видели никаких торговцев, кроме тех, которые занимаются работорговлей или имеют рабов. А работорговцы всегда находились в большой зависимости от благосклонного отношения к ним вождей, через земли которых они проходили: если бы вожди предоставили беглым рабам убежище, то от торговцев в любой момент могли бы убежать все их рабы, и они могли бы совсем лишиться своей собственности. Поэтому, чтобы обеспечить себе содействие вождей, торговцы принуждены заискивать перед ними. Торговцы пускают в ход все средства также и для того, чтобы побудить вождей расставаться со своими собственными людьми, и притом с теми, кто, по общему признанию, является главной основой их могущества. Когда торговец возвращается из Внутренней Африки с закованными в цепи рабами, то для каждого вождя, если бы он захотел, было бы так легко снять цепи с восьми или девяти беспомощных людей, что торговец, желая обеспечить доброжелательное отношение вождя к себе, вынужден задаривать последнего подарками. Независимые вожди, не понимая, почему так стараются добиться их благосклонности, становятся чересчур претенциозными и высокомерными в своих требованиях и с величайшим презрением относятся к белым людям.
Племя бангала, к территории которого мы теперь подошли, несколько лет назад дошло до того, что заставило португальских торговцев платить за воду, за лес и даже за траву; для того чтобы требовать уплаты штрафа, придумывались всевозможные предлоги. Торговцы терпеливо подчинялись этим требованиям. Мы неожиданно столкнулись с системой, совершенно неизвестной в той стране, откуда шли мои люди. Если бы не было работорговцев, то туземцам не пришла бы в голову мысль о требовании уплаты за прохождение через страну. Там, куда работорговцы еще не проникли, посещение иностранцев считается высокой честью.
Деревня старого Ионги Панзы (10°25 ю. ш., 20°15 в. д.) небольшая. Она окружена высокими вечнозелеными деревьями, увешанными красивыми гирляндами вьющихся растений. Ионга Панза прислал нам пищу, а вслед за этим – козла. Это считается хорошим подарком, потому что здесь очень мало домашних животных, несмотря на то что имеются все условия для их разведения. Я предполагаю, что эта страна, подобно стране Катемы и Шинте, была, наверное, областью распространения цеце, и лишь недавно, с проникновением сюда огнестрельного оружия и последующим истреблением диких животных, стало возможным держать здесь, кроме коз, и других домашних животных. Мы и португальцы не знали бы, наверное, ничего о существовании этого смертоносного насекомого, если бы не многочисленные передвижения пастушеских племен, которые имели место вследствие вторжения зулусов.
Во время вышеописанных волнующих сцен я все время забывал о своей лихорадке, но, как только почувствовал, что опасность для нас миновала, она вернулась ко мне. 20-го числа старый Ионга Панза предъявил нам такое же требование уплаты за проезд, какое было предъявлено прежде со стороны чибокве. Я предложил ему раковину, подаренную мне Шинте, но Ионга Панза сказал, что он слишком стар для украшений.
Мои люди пожертвовали всеми своими украшениями, и я предложил ему все свои бусы и рубашки. Хотя мы пришли в эту деревню против нашей воли, все-таки дело нельзя было уладить иначе, как отдав им быка и один из бивней слона. Все мы пали духом. Не было ничего удивительного в том, что туземным экспедициям из Внутренней Африки вообще не удавалось достигнуть берега. Мои люди так приуныли, что некоторые из них хотели возвращаться назад. Перспектива быть вынужденным вернуться назад теперь, когда мы находились уже у самого порога португальских поселений, была для меня чрезвычайно мучительной. Исчерпав все свои силы, чтобы убедить моих людей не возвращаться обратно, я заявил им, что если они возвратятся, то я пойду вперед один. После этих слов Могориси решил остаться со мной. Он сказал: «Мы никогда не бросим тебя. Не падай духом. Куда бы ты ни повел нас, мы пойдем за тобой. Мы были взволнованы только несправедливостью этих людей». Все остальные присоединились к нему и утешали меня неподражаемо простыми, безыскусственными, от души идущими словами: «Все мы – твои дети, мы не знаем никого, кроме нашего вождя Секелету и тебя, и мы умрем за тебя; мы не вступили в бой только потому, что ты не хотел этого; наши слова о возвращении назад вырвались у нас от крайней горечи и от сознания, что мы ничего не можем сделать; но если наши враги нападут на нас, ты увидишь, на что мы способны». Один из быков, которого мы предлагали чибокве, был ими отвергнут потому, что он утратил часть своего хвоста. Они думали, что мы отрубили эту часть и вложили в остаток хвоста какое-то магическое средство. Когда я предложил своим людям навлечь и на остальных быков такое же подозрение и тем обеспечить их от покушений на их целость, то мое предложение было встречено взрывом хохота. У четырех быков, остававшихся еще в нашем распоряжении, хвосты скоро оказались чрезвычайно короткими, и хотя никто никогда не спрашивал нас, было ли у них в культе магическое средство или нет, нас больше никто не беспокоил требованиями отдать быка!
Сыновья Ионги Панзы соглашались быть нашими проводниками до территории португальцев при условии, если я отдам им раковину, которую мне подарил Шинте. Я не был склонен соглашаться на это требование и особенно на то, чтобы отдать им эту раковину вперед, но уступил просьбам своих людей, которые просили меня сделать вид, что я вполне доверяю этим молодым людям. Сыновья Панзы просили меня отдать им раковину для того, чтобы они могли оставить ее своим женам в виде компенсации за предстоящее долгое отсутствие их мужей. Отдав им драгоценную раковину мы направились с ними на запад к р. Чикапа, которая здесь (10°22 ю. ш.) имеет 40 или 50 ярдов [35–45 м] в ширину. В настоящее время она была глубокой. В полумиле выше того места, где мы через нее переправлялись, вода с шумом бежала по каменистым остаткам размытого водопада. Нас перевезли через реку на челноке, сделанном из цельного куска древесной коры, сшитой на концах. Палочки, вставленные в нескольких местах, служили ребрами челнока. Слово «чикапа» означает кора или кожа; это единственная река, на которой мы видели такие челноки. Мы слышали, что в продолжение большей части года Чикапа мелеет настолько, что ее можно легко переходить вброд. Название ее происходит, вероятно, от этих челноков, изготовляемых из коры, которыми пользуются для переправы, когда река эта бывает полноводной. Мы очень жалели, что у нас нет с собой понтона, потому что люди, которым принадлежал челнок, заставили нас заплатить за переправу первый раз, как только мы сели в него, второй раз, когда мы были на середине реки, и еще третий раз, когда переехали все, кроме главного моего человека, Пицане, и меня самого. Макололо всегда перевозили своих посетителей бесплатно, и теперь они начали говорить, что они должны так же собирать с мамбари, как чибокве с нас. Все они резко осуждали низость такого рода действий, а когда я спросил их, как же они сами могут доходить до такой низости, то они ответили, что они будут поступать так из мести. Они любят приискивать благовидные извинения для низких поступков.
На следующее утро наши проводники прошли с нами только около полумили и заявили, что они вернутся домой. Когда, по просьбам макололо, совершенно не знающих чибокве, я уплачивал проводникам вперед, то я предвидел это. Несмотря на энергичные протесты, с которыми к ним обращались, проводники один за другим исчезли. Мои спутники пришли к заключению, что, поскольку мы теперь находились в местах, посещаемых работорговцами, проводники нам теперь не нужны; главная польза от проводников заключалась в том, что они помогали нам устранять у жителей деревень подозрения и неправильные представления о целях нашего путешествия. Я был очень рад услышать, что мои люди пришли к такому заключению. Местность имела здесь более холмистый характер, чем прежде. По глубоким лесистым долинам бежали небольшие красивые потоки. Деревья здесь высокие и прямые, а леса тенистые и богатые влагой. Почва на этих незаселенных местах сплошь покрыта желтым и бурым мхом, а стволы деревьев одеты яркими лишаями. Необычайно плодородная земля состоит из черного суглинка. Она покрыта массой густой, высокой травы. Мы миновали несколько деревень и теперь шли мимо них, не задерживаясь и не вступая в общение с их обитателями.
Мы держали курс на запад-северо-запад. Все реки, попадавшиеся нам на пути, шли на север и, по полученным нами сведениям, впадали в Касаи или Локе; у большинства из них были особенные, болотистые берега, как везде в этой стране. Предполагая, что мы находимся теперь на широте Коанзы, я был сильно удивлен тем, что никто из туземцев, живущих в этой местности, не знает об этой реке. Но тогда я и сам не знал того, что Коанза начинается значительно западнее этого места и что она течет от истоков и до устья на сравнительно коротком протяжении.
26-е. Мы провели воскресенье на берегу р. Квило, или Квелло. Это небольшой поток, шириной около 10 ярдов [9 м]. Он течет по узкой глубокой долине, склоны которой опускаются к потоку на протяжении почти 500 ярдов [около 475 м]. Склоны эти каменистые и состоят из твердого известкового туфа, лежащего на глинистом сланце и песчанике, с покровом из железистого конгломерата. Зрелище было очень приятным, но лихорадка лишила меня возможности чувствовать радости жизни. Ежедневно повторявшиеся жестокие приступы ее вызвали у меня сильную слабость и желание лежать.
Для того, кто видел тяжелую жизнь бедняков в старых цивилизованных странах, жизнь здешнего населения представляется состоянием восхитительной праздности. В стране масса маленьких деревень. Питание имеется в изобилии, и для его добывания требуется очень мало усилий. Почва здесь настолько жирная, что ее не нужно удобрять. Когда поле становится слишком истощенным, чтобы обеспечивать урожай кукурузы, проса и т. д., то его владелец передвигается к лесу, раскладывает костры вокруг крупных деревьев, чтобы уничтожить их, вырубает мелкие деревья, и таким образом бывает готова новая и плодородная почва. Такие поля имеют своеобразный вид: множество высоких погибших деревьев, лишенных коры, между которыми растет кукуруза. Но после того, как владелец поля перешел на новое место для посевов кукурузы и проса, старое поле продолжает годами давать маниок. Растительная пища имеется здесь в изобилии, но ощущается острый недостаток в соли и в мясной пище; поэтому в лесах Лунды всюду видишь бесчисленные ловушки для мышей. Исключительно растительное питание вызывает сильнейшую потребность в мясе.
Проходя по этой стране, можно наблюдать самые разнообразные характеры владельцев этих деревень и садов. Некоторые деревни являются образцом чистоты. Мы побывали и в других деревнях, сплошь заросших сорными травами, выраставшими до такой высоты, что, сидя верхом на быке, едва видишь одни верхушки хижин. Если мы входили в деревню в полдень, то жители ее подходили, бывало, ленивой походкой, с трубкой в руке, медленно попыхивая, в каком-то мечтательном оцепенении.
В некоторых деревнях сорнякам не дают расти; вокруг хижин рассаживаются хлопок, табак и разные растения, употребляемые в виде приправы к пище; в клетках держат птиц; поля и огороды представляют приятное зрелище зерновых и бобовых культур в разные периоды их роста.
В каждой деревне полно детей, которые высыпают на улицу, чтобы посмотреть на проходящего белого человека, и бегут за ним с криком и ужимками; некоторые из них карабкаются на деревья, чтобы лучше видеть меня. Дети отлично лазят по деревьям. В дружественных нам деревнях они провожали нас по несколько миль, быстро идя рядом с нами. Мы обыкновенно всегда делали вокруг наших шалашей небольшую изгородь; перед входом в нее всегда сходилась толпа женщин с детьми на спине и с длинными трубками во рту; они часами глазели на нас.
Той деревней на р. Квелло, в которой мы провели воскресенье, управлял старшина Сакандала, обходительный и живой старик, который не ставил никаких препятствий для нашего дальнейшего пути. Мы узнали, что скоро вступим на территорию племени башиндже (чиндже португальцев), которое смешано с другим племенем, называемым бангала; они находились в состоянии войны с бабинделе, т. е. португальцами.
Дожди и лихорадка, как обычно, задерживали наше продвижение до тех пор, пока один старшина, по имени Камбоела, не указал нам дорогу, которая ведет из Кассандже и Биге к Матиамво. Это была хорошо протоптанная тропа, и вскоре после того, как мы вступили на нее, встретили партию торговцев из Биге, принадлежащих к смешанной крови, которые подтвердили полученные нами сведения о том, что эта дорога ведет прямо в Кассандже.
Так как мы были теперь одни и знали достоверно, что находимся на верном пути, то продолжали бодро идти вперед.
30-го числа мы дошли до того места, где начинается внезапное понижение плато, изрытого узкими глубокими долинами, по которым мы недавно проходили. Общий уклон понижения настолько крутой, что спускаться вниз можно только кое-где, и даже в таких местах я должен был спешиваться, хотя был настолько слаб, что мои спутники должны были вести меня, иначе я полетел бы кувырком вниз. Меня очень удручало чувство беспомощности. Я никогда не любил видеть людей, все равно больных или здоровых, с готовностью опирающихся на других.
Внизу под нами расстилалась долина Кванго. Она имеет в ширину около сотни миль и вся покрыта темным лесом, только около самой р. Кванго, которая на своем пути к северу сверкает на солнце, то там, то здесь находятся обширные луга, покрытые ярко-зеленой травой.
Противоположная сторона этой огромной долины кажется издали цепью высоких гор. Спуск в долину тянется с милю; высота его по отвесной линии может быть от 1000 до 1200 футов [300–360 м]. Появившись сразу после глубокого мрака лесов Лунды, это величественное зрелище произвело на нас такое впечатление, как будто тяжелая завеса спала с наших глаз. Над самой серединой долины проходила туча, и до нас доносились раскаты грома, а наверху все было залито солнечным светом. Когда мы сошли вниз на то место, над которым проползла эта туча, то увидали, что здесь прошел сильный грозовой ливень. Дно долины, казавшееся сверху совершенно ровным, оказалось изборожденным множеством глубоко врезавшихся в него потоков. При взгляде снизу спуск, по которому мы шли в долину, представляется краем плато, сплошь изрезанным ложбинами и выдающимися уступами, придающими ему зубчатый вид. Как вершины, так и склоны «сьерры» покрыты деревьями, но там, где склон опускается отвесно, большие участки его остаются обнаженными и их поверхность имеет красный цвет, как выглядит вся вообще поверхность области, в которую мы теперь вступили.[12]
Эта впадина имеет полный геологический профиль данной части страны. На самом верху лежит пласт железистого конгломерата, о котором уже говорилось раньше. Основой является водная окись железа и гематит, и в нее включена обработанная водой песчаниковая и кварцевая галька. Так как эта порода залегает непосредственно под почвой на большей части Лунды, то ее выходу на поверхность должна была предшествовать денудация, произведенная рукавом моря, смывшим огромную массу требуемого материала, прежде чем долина Кассандже могла принять нынешнюю форму.
Все пласты, залегающие под конгломератом, состоят из красного глинистого сланца различной степени твердости; самым твердым является пласт, лежащий на дне. Сланец был причиной образования очень скользкой глинистой почвы.
Здесь мы увидели бамбук толщиной в человеческую руку и много новых деревьев. Другие деревья, которых не было совсем видно с тех пор, как мы оставили Шинте, теперь появились снова. Но ничто не поражало нас здесь так сильно, как тощий и хилый их вид. Деревья, которые оставались позади нас на плато, были высокими и прямыми, здесь же они все словно остановились в своем росте и не росли так тесно друг к другу. Но так как те и другие деревья принадлежали к разным видам, то я мог объяснить это явление только предположением, что большая высота плато более соответствовала природе росших на нем деревьев, чем низменность – деревьям, росшим внизу.
Воскресенье, 2 апреля. Мы расположились на отдых около небольшого потока. После того как расстались с Ионгой Панзой, мы жили только на одном маниоке и сильно страдали от голода, поэтому теперь закололи одного из остававшихся у нас четырех быков. Местное население испытывает, по-видимому, такую же огромную нужду в животной пище, как и мы, потому что они затрачивают много сил на выкапывание больших белых личинок из тинистой почвы на берегах потоков и употребляют их в качестве приправы к растительной пище. Башиндже отказывались продавать пищу за ничтожные украшения, которые предлагали им мои люди. Мы не могли достать ни муки, ни маниока; но все это было бы ничего, если бы их вождь Сансаве не докучал обычным требованием подарка. Туземные торговцы говорили нам, что, прежде чем они могли проехать через его владения, они должны были применить силу.
Сансаве, вождь одной части племени башиндже, предъявив нам формальное требование дать ему раба, быка или бивень слона, отверг с презрением предлагаемые нами вместо этого дешевые вещи. Мы сказали его посыльным, что слоновые бивни принадлежали Секелету. Все остальное у нас уже исчезло, оставались только мои инструменты, совершенно бесполезные для них. Один из башиндже попросил у нас мяса, и когда ему было отказано в этом, то он сказал моим людям: «Все равно мы возьмем у вас завтра, когда убьем вас». Чем мягче мы с ними говорили, тем наглее они становились.
После утомительных переговоров в течение целого дня с разными посыльными от Сансаве он оказал нам честь, явившись к нам лично. Он – совсем молодой человек, с приятным, пожалуй, выражением лица. Между действительными португальцами и этими людьми, по-видимому, не существует общения, даже здесь, так близко к р. Кванго, потому что Сансаве попросил меня показать ему мои волосы, объясняя свою просьбу тем, что хотя он и слышал о волосах белых людей и некоторые из них даже проходили через его страну, но он никогда еще не видел прежде прямых волос. Это вполне возможно, потому что большинство работорговцев – не португальцы, а люди смешанного происхождения. Разница между их похожей на шерсть шевелюрой и нашими волосами вызвала у него приступ неудержимого смеха. После этого я показал ему свои часы и хотел добиться беседой с ним доверия к себе, но когда я собирался показать ему карманный компас, он приказал мне не делать этого, потому что испугался всех этих чудесных вещей. Я сказал ему, что если бы он узнал мои намерения так, как знали их племена Внутренней Африки, то он с радостью остался бы у меня и посмотрел картины волшебного фонаря, но так как становилось уже темно, то он простился, и когда отошел немного от нас со своими людьми, то прислал за моим уполномоченным и сказал ему, что если мы не прибавим к предложенным нами в качестве подарка медным кольцам и нескольким фунтам мяса еще красную куртку и одного раба, то мы должны уйти той же дорогой, по которой пришли. Я сказал в ответ: «Мы обязательно пойдем завтра вперед, и если он начнет враждебные действия, вина падет на него»; а мой человек добавил еще от себя: «Сколько белых людей ты убил на этой дороге?» – вопрос, который можно передать так: «Ты никогда не убил ни одного белого человека, а ухитриться убить нашего белого человека труднее, чем ты думаешь». В этом выражалось то решение, о котором мы часто твердили друг другу, – скорее умереть, чем отдать в рабство хоть одного человека. Голод сильно действует на настроение. Столкнувшись с этой новой крупной неприятностью, мы почувствовали раздражение, и я не один раз уже слышал, как мои спутники говорили относительно угрожавшего нам нападения: «Нам только этого и нужно, попробуйте, начните» или, стиснув зубы, восклицали: «Эти подлые твари никогда не путешествовали и не знают, какие бывают люди». Овладевшее моими людьми тревожное состояние, которое я описываю очень слабыми чертами, оказало свое влияние и на меня. Туземцы видели, что нам нечего им дать. На нас сыпались оскорбление за оскорблением, и это воспламенило в нас воинственный дух. Насколько мы могли судить, на следующее утро нам предстояло пробить себе путь через страну башиндже.
3 апреля. Как только рассвело, мы были на ногах и, пустившись в путь под дождем, прошли очень близко от деревни. Весь пыл грабителей, вероятно, погас от дождя. Как бы то ни было, но мы ждали, что в нас будут стрелять из-за каждой группы деревьев или каменистых бугров, среди которых мы шли, и только после двухчасового марша мы начали дышать свободно.
Невзирая на дождь, мы продолжали свой путь по дну долины Кванго, которая была очень неровной от выступающих наружу глыб глинистого сланца, хотя он залегал в ней почти горизонтально. Когда я ехал верхом на быке среди травы, то она была почти на 2 фута [60 см] выше моей головы. Мокрая от дождя, она обдавала нас с одной стороны градом капель, как из душа, а несколько лощин, полных бесцветной воды, дополняли процесс охлаждения. Промокшие насквозь, мы прошли мимо многих деревень, у одной из которых было стадо овец, и через шесть часов пути сделали остановку около р. Кванго (9°53 ю. ш., 18°37 в. д.), которую можно назвать пределом португальской претензии на территорию на западе. У меня теперь не было ни одной смены одежды, и я укрылся под одеялом, ежась от холода.
4 апреля. Мы находились теперь на берегу р. Кванго, которая имеет 150 ярдов [около 135 м] в ширину. Она очень глубокая. Вода в ней была бесцветная – обстоятельство, не наблюдавшееся ни в одной из рек Лунды или страны макололо. Эта красивая река течет почти прямо на север среди обширных лугов, заросших гигантской травой и тростником.
Туземцы говорят, что в реке много ядовитых водяных змей, которые всегда собираются возле туши гиппопотама, когда его убивают в реке. Если это верно, то этим можно объяснить то, что все деревни, которые мы видели, расположены далеко от реки. Нам советовали не спать близко к воде; но очень хотелось поскорее переправиться на западный берег реки, и мы старались уговорить башиндже одолжить нам для этой цели челноки. Это вызвало появление на сцену вождя здешней области, и нам было заявлено, что все лодочники – его дети и без его распоряжения ничего нельзя делать. Затем он предъявил обычное требование дать раба, быка или ружье, добавляя, что иначе мы должны возвратиться в страну, из которой пришли сюда. Не веря в то, что этот человек может иметь власть над челноками на другой стороне, и думая, что если я отдам ему свое единственное одеяло, то он, в конце концов, поставит нас в безвыходное положение, я пытался убедить своих людей идти сразу же на берег на две мили в сторону и завладеть челноками прежде, чем мы отдадим одеяло; но мои люди думали, что если мы поступим так, то этот вождь может напасть на нас во время самой переправы. Вождь сам пришел в наш лагерь и повторил свое требование. Мои люди сняли с себя последние медные кольца и отдали ему; но он добивался, чтобы ему дали раба. Он, как и все другие, думал, что эти люди были моими рабами. Это был молодой человек с тщательно приглаженными курчавыми волосами, которые сзади были собраны в форме конуса около 8 дюймов [20 см] толщиной у основания, тщательно обмотанного красной и черной нитями. Я не соглашался отдать свое одеяло, пока они не перевезут нас на западный берег, поэтому вождь продолжал изводить нас своими требованиями, чрезвычайно утомив меня. Моя маленькая палатка была теперь вся изодрана; назади у нее была прореха размером больше, чем вход, и я напрасно старался скрыться в ней от назойливости наших посетителей. Мы находились на совершенно ровном, заросшем тростником берегу и не могли, как раньше, прибегнуть к сооружению небольшой стоккады, чтобы иметь время обдумать и составить план действий. Когда я пытался убедить своих людей отойти в сторону и овладеть челноками, перед нами появился молодой сержант милиции Чиприано ди Абру, человек смешанной, наполовину португальской, крови, и дал нам такой же совет. Он переехал через реку в поисках воска. Когда мы отошли от вождя, который просто измучил меня, его люди открыли в нас огонь из наших шалашей и продолжали непрерывно поддерживать его в том направлении, куда мы уходили, но ни одна пуля не настигла нас. Они, вероятно, ожидали, что обилие у них пороха заставит нас обратиться в бегство, но когда мы продолжали спокойно идти к переправе, они не двинулись дальше места нашего ночлега. Чиприано помог нам договориться с перевозчиками на более приемлемых условиях, чем отдача моего одеяла, а как только мы достигли другого берега, мы находились уже на территории племени бангала, которые являются подданными португальцев; их часто называют кассандже или кассанце. Теперь трудности нашего путешествия среди пограничных племен пришли к концу.
С облегченной душой пройдя по узкой тропинке среди высокой травы около трех миль на запад от реки, мы подошли к группе прямоугольных домов. Около них стояло много людей приличного вида смешанной, наполовину португальской, крови, которые приветствовали нас.
С наступлением темноты мы подошли к жилищу Чиприано, и я разбил перед этим домом свою маленькую палатку для ночлега. Здесь было много комаров. Они никогда не тревожили нас на берегах чистых потоков Лунды. Утром 5-го числа Чиприано любезно снабдил моих людей тыквами и кукурузой и затем пригласил меня к завтраку, который состоял из земляных орехов с жареной кукурузой; их сменили вареные корни маниока с земляными орехами; в качестве десерта были предложены гуавы с медом. Я был искренне благодарен ему за этот роскошный завтрак.
Чиприано угостил меня таким же обильным обедом, и к нам присоединилось еще несколько друзей, воздавших справедливость его гостеприимству. Прежде чем сесть за стол, всем гостям полили на руки воду, и рабыня мыла их. Один из гостей разрезал курицу с помощью ножа и вилки. При еде же не употреблялось ни ножей, ни вилок. Обед закончился также омовением рук.
Все эти люди могли свободно читать и писать. Я осведомился, какие у них есть книги, и обнаружил небольшой труд по медицине, энциклопедию и португальский словарь.
Любезный прием, оказанный мне здесь всюду, был, без сомнения, обязан лестным рекомендательным письмам, которые я привез от Шевалье дю Пра из Кэпа. Но я склонен думать, что мой друг Чиприано руководствовался также чувством присущей ему доброты, потому что он совершенно опустошил свой огород, предоставляя нам пищу в течение нескольких дней томительного ожидания, пока безоблачная погода не позволит мне сделать наблюдения для определения географического положения Кванго. Он заколол для нас быка и поручил своей матери и ее служанкам приготовить из маниока муку нам на дорогу на четыре или пять дней путешествия до Кассандже и не сделал даже намека на уплату. Мой жалкий вид возбуждал в нем, наверное, чувство сострадания.
Для приготовления из маниока муки корни хорошо промывают и затем скоблят их вплоть до мякоти. После этого их слегка обжаривают на металлическом блюде и в таком виде употребляют в пищу с мясом, как овощи. Приготовленная таким образом мука близко напоминает по виду древесные опилки, и поэтому ее называют «древесной» мукой. Она безвкусна, и ее употребляют для того, чтобы легче было слизывать с блюда остатки подливки.
Те, кто привык к ней, приправляют ею свою пищу по возвращении в Европу.
Маниок, выращиваемый здесь, принадлежит к сладкой разновидности; горький, к которому мы привыкли в Лунде, не пользуется широким распространением в этой долине. Май здесь является началом зимы, но многие жители занимались в это время посадкой кукурузы, а та кукуруза, которую мы ели, была посажена в начале февраля. Здешняя темно-красная почва чрезвычайно плодородна. Земля здесь покрыта такой густой и жесткой травой, что однажды, когда сюда явилась с целью грабежа группа людей из племени амбонда, бангала зажгли вокруг врагов со всех сторон траву и совершенно уничтожили их. Я вполне верю тому, что это сообщение, подтверждаемое португальцами, соответствует действительности, потому что стебли травы имеют толщину гусиного пера и по такой траве невозможно было убежать без тропинки ни в одном направлении. Вероятно, в упоминаемом здесь случае направление ветра было такое, что он перекидывал огонь через тропинки и перерезал дорогу бегущим по ним. В одном случае я сам едва не потерял свою повозку из-за пожара в долине, где трава была только около 3 футов [0,9 м] высотой. Мы были разбужены ревом как бы бурного потока; оказалось, что это был рев приближающегося к нам с наветренной стороны пожара. Я сейчас же зажег и пустил огонь в подветренную сторону, и мне хватило времени только на то, чтобы утащить повозку на оголенную огнем площадь, прежде чем идущее с наветренной стороны пламя дошло до места, на котором она стояла.
Дожди и желание определить географическое положение этого места задержали нас до понедельника, 10-го числа. Я установил только широту (9°53 ю. ш.) и после трехдневного, довольно тяжелого путешествия среди высокой травы, достиг Кассандже, самой дальней португальской станции внутри страны в Западной Африке. Мы переправились через несколько красивых небольших потоков, впадающих в р. Кванго. Трава все время была на 2 фута [60 см] выше наших голов и не давала нам видеть окружающую местность, а иногда нависала над тропинкой. Каждое утро один бок у нас промокал от росы, а когда шел дождь, я целый день был весь мокрым. По состоянию моей одежды я приехал к нашим союзникам португальцам совершенно опустившимся. Первый джентльмен, которого я встретил в деревне, спросил меня, есть ли у меня паспорт, и сказал, что меня необходимо взять и представить властям. Так как я находился в таком же состоянии духа, в каком находятся лица, совершившие небольшое преступление с целью получить в тюрьме кров и пищу, то я с радостью сопровождал его в дом коменданта, или шефа, синьора де Сильва Рего. Когда я показал этому джентльмену свой паспорт, он учтиво попросил меня отужинать, а так как до этого мы не ели ничего, кроме маниоковой муки, данной нам Чиприано на р. Кванго, то я полагаю, что я показался особенным обжорой всем другим джентльменам, сидящим за столом. Но они, кажется, довольно хорошо понимали мое положение, потому что сами совершили далекие путешествия. Если бы их не было здесь, то я, наверное, сунул бы себе кое-что в карман, чтобы есть ночью, потому что после лихорадки аппетит у меня чрезвычайно возрос, а маниок является одним из тех сортов пищи, которые не создают чувства сытости. Затем капитан Антонио Родригес Невес любезно пригласил меня остановиться в его доме. На следующее утро этот великодушный человек нарядил меня в приличный костюм и во все время пребывания у него обходился со мной так, как будто бы я был его родным братом. Я чувствую глубокую благодарность к нему за его бескорыстную доброту; он позаботился не только о моих нуждах, но бесплатно снабжал пищей также и всех моих заморенных голодом людей.
Деревня Кассандже (произносится Кассандже) состоит из тридцати или сорока домов, принадлежащих торговцам, дома беспорядочно разбросаны на плоском возвышенном месте в великой долине Кванго, или Кассандже. Они устроены из обмазанного плетня и окружены насаждениями маниока, кукурузы и т. д. Позади домов обычно находятся огороды, в которых растут обыкновенные европейские овощи, как картофель, горох, капуста, лук, помидоры и т. д. и т. д. По величине и обилию гуавовых и банановых деревьев можно считать, что они посажены здесь уже много лет назад, когда эта земля была еще во владении туземцев, но ананасы, апельсины и фиги являются недавней попыткой.
Ни у кого из здешних джентльменов нет жены своей национальности. Они обычно приезжают в Африку с тем, чтобы нажить немного денег и возвратиться в Лиссабон. Они редко привозят с собой своих жен и поэтому не могут быть хорошими колонистами. У них обычно бывает здесь семья от туземных женщин. Мне, который хорошо был знаком с глупым предубеждением против цвета кожи, было особенно приятно видеть широту взглядов и благожелательное отношение, проявляемое этими португальцами к людям другого цвета кожи. Здесь чрезвычайно редки такие случаи, которые так обычны на юге, когда люди бросают собственных детей, рожденных туземными женщинами. Они воспитывают и обеспечивают своих детей так же, как в Европе. Чернокожие клерки торговцев непринужденно сидят за одним столом со своими хозяевами.
Из деревни Кассандже мы могли хорошо рассмотреть окружающую страну. Это – слегка холмистая равнина, заросшая травой и местами лесом. Западный край долины Кванго за двадцать миль от него кажется цепью высоких гор. Его называют Тала Мунгонго – «Вот горная цепь». На старой португальской карте, доверяя которой, я составлял план своего пути, он обозначен как Тала Мунгонго, или «замок из скал», и в этом месте на карте указано начало Коанзы; но здесь я получил достоверные сведения о том, что Коанза начиналась около Биге далеко на юго-запад от этого места и что мы не увидим этой реки раньше, чем достигнем Пунго Андонго. Замечательно, что более точные сведения об этой стране не были опубликованы. Капитан Невес и другие имели правильные представления о направлении рек и откровенно делились своими знаниями, и все-таки около этого же времени в Европу были посланы из Англии карты, на которых Кванго и Коанза были представлены как одна и та же река, а Кассандже помещалась в сотне миль от ее действительного места. Еще большую путаницу вносит, вероятно, частое повторение одного и того же названия. Оказывается, я переезжал через Кванго несколько раз. Сбивает с толку также повторение излюбленных имен вождей, как, например, «Катенде», потому что одного Катенде можно принять по ошибке за другого. Чтобы избежать, насколько возможно, путаницы, я воздерживался от введения в свою книгу множества имен. По этой долине разбросано много деревень, но раньше, до португальской экспедиции 1850 г. с целью наказания племени бангала, их было больше.
Эта долина, как я заметил раньше, чрезвычайно плодородна. Мои люди не переставали восторгаться ее способностью давать богатые урожаи культуры Holcus sorghum и выражать свое презрение плохой обработке земли ее обитателями. Португальцы говорили мне, что здесь не требуется удобрений и что чем больше распахивать землю, тем больший урожай она дает. Девственная почва не дает такого богатого урожая, как старый огород, и, судя по величине кукурузы и маниока в старых огородах, я готов вполне поверить этому. Скот тоже хорошо упитан. Рассматривая эту долину в целом, можно сказать, что ее богатые земли и пастбища сейчас пустуют.
Комендант, мистер Рего, любезно предоставил мне молодого солдата, чтобы он проводил меня в Амбаку. Мои люди рассказали мне, что, по их мнению, им лучше вернуться отсюда обратно, так как они слышали от чернокожих людей, живущих в Кассандже, будто бы я веду их к берегу моря с целью продать их там и будто бы их возьмут на корабль, откормят и съедят, потому что белые люди – людоеды. Я спросил их, согласился ли я взять рабыню, которую мне подарил Шинте, и добавил, что если они теперь сомневаются в моих намерениях, то пусть они не идут на берег моря; но сам я, желая встретиться там со своими соотечественниками, решил продолжать путь. Они ответили, что считали только своим долгом сообщить мне все, что слышали, но что они не намерены покидать меня и последуют за мной, по какому бы пути я их ни повел.
Кассандже, крайняя восточная станция португальцев в Западной Африке, стоит на 9°37 30» ю. ш. и 17°49 в. д. Следовательно, мы должны были пройти еще 300 миль [около 560 км], прежде чем достигнуть морского берега. Оставив Кассандже 21-го числа, мы прошли через оставшуюся часть этой чрезвычайно плодородной долины до основания Тала Мунгонго. 22-го мы переправились через небольшой проток, называемый Луи, а 24-го – через другой, называемый Луаре, и ночевали у подножия одной возвышенности высотой от 1000 до 1500 футов [300–450 м]. Над долиной плыли облака и падали дождем, доходя до склонов возвышенности. Трава была очень мокрая от дождя, и если не загораживать от нее лица рукой или палкой, то она хлестала по нему, и нельзя сказать, чтобы это было очень приятно. Этот склон долины был совершенно такой же, как и противоположный. Уступы и расселины придавали красному поднимающемуся склону тот самый зубчатый вид, какой мы наблюдали, спускаясь в долину с плоскогорья Лунды.
В целом вся эта долина была стерта денудацией, потому что куски плато стоят в ней еще и до сих пор; когда-то они заполняли пустое теперь место, являясь по своей структуре такими же красными, горизонтально лежащими пластами и на той же высоте, как и пласты откоса, по которому мы хотели подняться. Одна из этих одиноко стоящих масс, называемая Касала, простиралась на восток-юго-восток от того места, где мы вышли из долины, и приблизительно на десять миль к западу-юго-западу от деревни Кассандже. Она замечательна своими отвесными сторонами. Даже туземцы находят чрезвычайно трудным, почти невозможным достигнуть ее верха, несмотря на то что существует большой соблазн, создаваемый гнездами и перьями марабу, которые очень высоко ценятся. Говорят, что на южном ее конце находится небольшое озеро и что во время дождливого сезона вокруг дна образуется род естественного рва. Какой находкой было бы такое место во времена феодализма в Англии!
Мы не получили еще ясного представления о природе Тала Мунгонго. Один джентльмен в Кассандже описывал Тала Мунгонго как цепь очень высоких гор, на которые нужно взбираться часами. Поэтому, хотя мы ужасно промокли от дождя и от путешествия в траве и к тому же от ночных исследований географического положения Кассандже со мной был жестокий приступ лихорадки, тем не менее я с жаром приступил к восхождению. Дорога была крутой и скользкой. По ту и по другую сторону от нее появились узкие ущелья, дающие возможность путешественнику пробираться только по узкой тропинке, ведущей по ряду уступов сьерры. Но мы совершили восхождение за один час и там обнаружили, что мы вышли на такое же плато, которое оставили, когда сошли в долину Кванго. Мы снова шли среди высоких деревьев. Одно дерево приносило большие плоды весом в несколько фунтов. Его называют мононга-замби.
Мы окинули взглядом долину, которая равняется по плодородию долине Миссисипи, думая о том, какое громадное количество материала было снято и унесено при ее образовании. Это естественно привело меня к мысли о бесчисленных веках, требовавшихся для предшествующего образования и отложения того же материала (глинистого сланца), а затем о породах, абразия которых образовала этот материал. В конце концов, пытаясь взойти по ступеням, ведущим от вечности до человека, я дошел просто до головокружения. Различные геологические эпохи подобны только вехам в этом безбрежном океане.
В нескольких милях от края долины мы нашли деревню Тала Мунгонго. Нам любезно предоставили дом для ночлега, что было весьма приятно, потому что мы и промокли и продрогли. Большая высота местности и приближение зимы, сильно снижая температуру, заставляли моих людей жестоко страдать от простуды. На этой, так же как и на других станциях, португальцами были предусмотрительно устроены дома для путешественников по тому же принципу, как ханы и караван-сараи на Востоке. Они обычно сделаны из обмазанного плетня; в них имеются плетеные скамьи, на которых путники могут сделать себе постели, стулья, стол и большой кувшин с водой. Эти скамьи, хоть и далеко не похожие на удобные кушетки, были лучше, чем земля под гнилыми лоскутами моей палатки, потому что иногда все еще были ливни и роса была очень густой. Так как лохмотья моей палатки все-таки служили мне некоторой защитой, то я продолжал пользоваться ими до тех пор, пока не убедился, что они служили также жилищем для некоторых неприятных сопостельников.
27-го. Через пять часов приятной езды по полям и лугам, напоминающим леса и луга Лунды, мы приехали в деревню, населенную басонго; это племя было подчинено португальцам. Мы переехали через несколько небольших потоков, которые идут в западном направлении и, соединяясь вместе, образуют р. Квизе, приток Коанзы. Наш путь лежал на запад. Басонго очень вежливый народ, как, впрочем, и все племена, покоренные португальцами. Но басонго и бангала покорены еще только частично. Чем дальше мы едем на запад, тем менее независимо туземное население, пока мы не достигаем соседства Лоанды, где свободные туземцы чувствуют себя почти так же, как рабы.
Всех жителей этой области, так же как и жителей Лунды, можно назвать настоящими неграми, если только помнить сделанные ранее ограничения. У всех здешних жителей черный цвет кожи, уплощенный толстый нос, удлиненные кзади и кверху головы, покрытые курчавыми волосами, и другие особенности негров. Но если эти типичные особенности заставляют причислять их к семейству настоящих негров, то читатель, думающий, будто бы все эти черты встречаются часто в одном индивидууме, имеет явно неправильное представление. Некоторое утолщение и выступание губ вперед у всех, но в каждой деревне встречается много людей, у которых эта толщина и выступание выражены не больше, чем у европейцев. Все они чернокожие, но цвет кожи у разных лиц имеет оттенки от самого черного до светло-желтого. Когда мы едем на запад, то видим, что светлый оттенок преобладает над темным, а затем, когда мы попадаем в область воздействия влажного морского воздуха, то опять находим, что кожа у людей делается более темной, доходя до совершенно черного цвета у прибрежного населения. Характерная форма головы с ее курчавыми волосами хотя и обычна, но не повсеместна. У племен, живущих на восточной стороне континента, как, например, у кафров, головы сложены красиво и вполне европейского типа. Примеры такого рода можно видеть очень часто. Когда я познакомился с чернокожими людьми настолько близко, что, глядя на лицо, забывал о цвете кожи, то я был поражен полным сходством некоторых туземцев с известными нашими европейскими знаменитостями. Исключением являются готтентоты и бушмены, потому что у них особенная и форма головы, и волосы; последние, например, выходят у них из кожи прямо пучками с голыми промежутками между ними, и когда эти пучки бывают короткими, то они напоминают сидящие на коже черные зерна перца, очень непохожие на густую массу вьющихся волос у балонда и марави. С полной готовностью воздать должное уважение мнениям тех, кто посвятил себя специальному изучению этнологии, я чувствую для себя невозможным признать, будто преувеличенно подчеркнутые черты, которые обычно считаются типичными для негров, характерны для большинства какой-нибудь народности на юге Центральной Африки. Мне кажется, что памятники Древнего Египта лучше воплощают в себе идеал жителей Лунды, чем изображения, находящиеся в любой из работ по этнологии.
На нашем пути к Санзе через прекрасную, плодородную и хорошо населенную страну мы снова соприкоснулись с р. Квизе, и здесь мы имели удовольствие видеть поле роскошной пшеницы, растущей без искусственного орошения. Ее колосья были почти 4 дюймов [10 см] длиной. Они вызывали большое любопытство у моих спутников, которые отведали моего хлеба в Линьянти, но никогда не видели прежде пшеницы на корню. Это небольшое поле было обработано португальским торговцем Миландом. Его поле было интересным как показатель того, что могла производить земля на этом возвышении; на поле, кроме пшеницы, мы видели великолепные европейские овощи; после мы узнали, что в некоторых местах этой области распространялось само по себе кофейное дерево. Его можно видеть на возвышенностях Тала Мунгонго, т. е. почти в 33 милях от западного берега, где оно было введено впервые миссионерами-иезуитами.
Воскресенье 30 апреля мы провели в Нгио, близ переправы через р. Квизе, так как она пересекает нашу дорогу до своего впадения в Коанзу. Страна делается все более и более открытой, но все еще обладает необычайным плодородием, она покрыта густой, сочной травой от 2 до 3футов [60–90 см] вышиной. В ней много деревьев, и она хорошо орошается. Ландшафт усеян деревнями басонго, и нередко рядом с ними стоит прямоугольная мазанка, принадлежащая какому-нибудь туземцу португальской крови, занимающемуся торговлей. Здесь у людей есть коровы и свиньи. Через каждые восемь или десять миль на нашем пути встречается группа шалашей, сделанных из палок и травы. Это – места для ночлега путников. По дороге непрерывным потоком идут люди, одни к берегу, другие – оттуда. Они носят товары в особого рода корзине, прикрепленной к концам двух палок длиной до 5–6 футов [от 1,5 до 1,8 м], называемых мотете; корзину ставят или на голову, или на одно плечо. Когда корзина помещается на голове, палки выступают вперед горизонтально, и когда носильщик хочет отдохнуть, он ставит палки на землю, а груз прислоняет к дереву, так что ему не нужно поднимать его снова с земли на голову. Груз стоит прислоненный к дереву, подпираемый на этом уровне палками. Часто носильщик просто ставит палки на землю и стоит, придерживая груз, пока не отдышится, избегая таким образом труда опускания корзины на землю и поднятия ее снова на голову.
Когда компания таких носильщиков или наша собственная партия доходит до одного из упомянутых мест ночлега, она немедленно завладевает шалашами. Те, кто приходит позже и находит все занятым, должны тогда сооружать для себя другие шалаши, а это нетрудно, потому что здесь нет недостатка в длинной траве. Как только на месте ночлега покажутся какие-нибудь прохожие, то из деревень сейчас же появляются женщины с корзинами маниоковой муки, корнями маниока, земляными орехами, мясом, перцем и чесноком на продажу.
Миткаль, которого мы захватили немного с собой из Кассандже, является главным средством обмена. Женщины все очень учтивы; по их словоохотливости и смеху, с которым они торговались, было видно, что они наслаждаются своим занятием. Для того чтобы быть в состоянии удовлетворить спрос прохожих на продукты, они должны усиленно заниматься возделыванием земли. Те, которые живут поблизости к большой дороге, покупают ради барыша много продуктов в более отдаленных деревнях.
У Пицане и других моих людей были жестокие приступы лихорадки, и в этом не было ничего удивительного, потому что было очень сыро и от земли шло сильное испарение. Когда я пытался иногда делать наблюдение над какой-нибудь звездой и желоб с ртутью ставил на землю, то на стеклянной крышке, находящейся над ртутью, скапливалось внутри так много влаги, что отражение звезды можно было увидеть лишь с большим трудом. Когда желоб ставился на ящик для того, чтобы влага не проникала в него снизу, то он покрывался росой снаружи, и скоро становилось необходимым вытирать стекло, чтобы отчетливо видеть. Это не имело бы большого значения само по себе, но, подвергаясь самому непродолжительному охлаждающему действию росы, можно было с такой уверенностью ждать возобновления лихорадки, что я был вынужден совсем отказаться от ночных наблюдений. Внутри единственного убежища, которое у меня было для ночлега, я не чувствовал себя лучше, но под одеялом дрожь пробирала все-таки не так, как на росе.
По прибытии в область, называемую Амбака, мы увидели, что ландшафт здесь сильно оживлялся зрелищем высоких гор вдали. Трава была сравнительно низкая, а вся страна в целом имела очень веселый вид. Слева от себя мы увидели скалы, одинаковые со скалами Пунго Андонго, которые близко напоминают группу Стоунхендже на Салисберийской равнине, только скалы здесь имеют гигантскую величину. Вся эта удивительно плодородная местность славится скотоводством и дешевизной сельскохозяйственных продуктов. В почве так много железа, что она почти всюду имеет красный оттенок. Она орошается множеством мелких потоков, которые соединяются в р. Лукаллу. Эта река является водостоком области Амбака и затем впадает на юго-западе у Массангано в Коанзу. Мы переехали через р. Лукаллу на больших челноках. За Лукаллой в нескольких милях находилась деревня Амбака, которая в прежние времена была важным местом, но теперь это маленькая деревушка, красиво расположенная на небольшом возвышении на площади, окруженной со всех сторон высокими горами.
Мы были чрезвычайно любезно приняты комендантом Амбаки, Арсенио де Карпо, который немного говорил по-английски. Когда я спал в его доме, меня укусило в ногу насекомое, хорошо известное в южной стране под названием тампан. Это род клеща. Излюбленным местом, избираемым им для укуса, являются складки между пальцами рук и ног. Он бывает величиной от булавочной головки до горошины и обычно встречается во всех туземных хижинах той страны. Тампан сосет кровь, пока не наполнится ею, и делается тогда темно-синим, а кожа его становится такой упругой, что его совершенно невозможно бывает раздавить пальцами. В прежние годы я испытал последствия его укуса и после этого всегда избегал туземных хижин, но так как теперь я подвергся его укусу в европейском доме, я опишу подробно его последствия. Сначала на месте укуса наступает зудящее ощущение с болью, которая вместе с воспринятым ядом постепенно начинает распространяться выше, пока не дойдет до живота, вызывая жестокую рвоту и послабление. Там, где не бывает таких последствий, наступает лихорадка; один интеллигентный португалец уверял меня, что такая лихорадка причиняет иногда смерть. Беспокойство моих друзей в Тете, старавшихся не допустить, чтобы мои люди могли соприкоснуться в деревне с тампанами, делало очевидным, что они имели причину страшиться этого ничтожного насекомого. Единственная неприятность, которую я испытал теперь после укуса, заключалась в зуде на укушенном месте, продолжавшемся около недели.
Воскресенье, 14 мая, мы провели в Кабинде, которая является одной из станций для помощников коменданта. Кабинда расположена в красивой, узкой долине; она окружена плантациями бананов и маниока. Чем дальше мы ехали на запад, тем более живописной становилась страна. Ряды высоких голубых гор Либолло, которые мы видели, находясь на пути к Амбаке, в тридцати или сорока милях к югу, теперь были скрыты от наших глаз другими, находящимися близко горами, а серые ряды гор Кагенце и Киве, которые, когда мы были в Амбаке, стояли, отчетливо вырисовываясь в восьми или десяти милях от нас к северу, были теперь очень близко направо от нас. Когда мы смотрели назад, по направлению к богатой пастбищами стране Амбака, то нам казалось, будто обширные зеленые, слегка волнистые ее равнины, окруженные со всех сторон массивными горами, находятся в какой-то впадине, а идя дальше на запад, мы вошли в совершенно дикую по виду гористую область, называемую Голунго Альто.
Человек, в жилах которого течет шотландская кровь, так оживает, находясь поблизости гор или в самих горах, что, когда мы шли среди высоких покрытых деревьями масс слюдистых сланцев, образующих плато вокруг романтической резиденции шефа Голунго Альто (9°8 30,4» ю. ш., 15°2 в. д.), то я забыл о своей лихорадке. Это чрезвычайно красивая область. Все возвышенности покрыты деревьями, и среди них поднимается грациозная пальма, которая дает масло [Eloeis guinensis], идущее на изготовление мыла, и опьяняющий напиток «тодди». Некоторые группы холмов похожи на морские волны, загнанные ветром в узкий открытый залив и принявшие такую форму, как будто они были разрезаны сверху донизу и сразу застыли в таком положении. Хижины туземцев, поставленные всюду на вершинах холмов, выглядели так, как будто их хозяева смотрели на все под углом зрения романтики; но они, по всей вероятности, руководствовались просто желанием иметь перед глазами свои огороды и беречь свои семьи от малярии, которая, как полагают, преобладает по берегам многочисленных небольших потоков, протекающих между холмами.
Голунго Альто находится под 9°8 30 ю. ш. и 15°2 в. д. Несколько дней отдыха в резиденции коменданта, замечательного молодого человека, позволили мне хорошо восстановить свои силы, и я мог с наслаждением смотреть на великолепное зрелище, открывавшееся перед дверями его дома. Мы были совершенно затеряны среди зеленых возвышенностей, многие из которых были сплошь засажены до самой вершины маниоком, кофе, хлопком, земляными орехами, бананами, ананасами, питангами, дынными деревьями, гуавами, яблонями, джамбо, фруктами, которые привезли сюда из Южной Америки первые миссионеры. Высокие холмы, со всех сторон окружающие нас, и поднимающиеся на них во многих местах пальмы делали эту местность похожей на залив Рио-де-Жанейро в миниатюре.
Плодородие этой местности приводило всех в изумление. Но я сохраню дальнейшие замечания об этой области до нашего возвращения из Лоанды.
Мы оставили Голунго Альто 24 мая, когда в этих местах была уже зима. Каждый вечер с запада катятся огромные массы туч, и в продолжение ночи или ранним утром выпадает дождь, сопровождающийся раскатами оглушительного грома. Тучи остаются над холмами почти все утро, так что мы свыклись с утренними туманами, которых мы никогда не видели на Колобенге. Термометр днем показывает 80° (30,2 °C), а ночью опускается до 70 (28,7 °C).
На нашем пути на запад мы переправились через несколько красивых небольших бурных потоков, которые никогда не пересыхают. Соединяясь вместе, они образуют реки Луинью и Лукаллу. На них имеются небольшие водопады, которые легко могут быть использованы для хозяйственных целей, но ими не пользуются, и потоки воды бесплодно бегут в океан.
Все фруктовые деревья и виноград приносят здесь плоды два раза в год без применения какого-нибудь труда по уходу за ними. Зерновые культуры и овощи тоже дают урожай два раза в год, и если воспользоваться зимними туманами, то можно было бы снимать три урожая стручковых овощей. Я не знаю, делались ли здесь опыты с пшеницей, но видел, что фиги и виноград привились здесь хорошо. Все виды продуктов здесь исключительно дешевы.
Луанда (Лоанда), куда в 1854 г. прибыл Ливингстон
Продолжая наш путь дальше, мы оставили горную страну, и, по мере того как спускались к западному берегу, местность принимала более бесплодный и непривлекательный вид. Направо от нас была р. Сенза, которая ближе к морю принимает название Венго. Она имеет в ширину около 50 ярдов [45 м], по ней можно плавать на челноках. Низменные равнины, прилегающие к ее берегам, защищены от наводнения плотинами. Население всецело занято выращиванием зерновых культур, овощей и фруктов и вывозит их на челноках в Лоанду. Берега ее кишат мириадами самых ужасных комаров, каких только мне приходилось встречать. Ни один человек из нашей партии не мог сомкнуть ночью глаз. Меня взяли в один португальский дом, но я очень скоро был рад убежать оттуда и лечь около костра на подветренную сторону, где меня окутывал дым. Мой хозяин дивился на недостаток у меня вкуса, а я на недостаток у него чувствительности, потому что он, к нашему удивлению, вместе со всеми семейными действительно привык к тому, что можно сравнить с гвоздями в сапоге, вонзающимися вам в пятку, или с зубной болью.
Так как мы приближались теперь к морю, то мои спутники смотрели на все в более мрачном свете. Один из них спросил меня, все ли мы будем нести службу по охране друг друга в Лоанде: «Положим, что один из нас пошел за водой, будут ли все наблюдать, чтобы его не похитили?» Я ответил: «Я вижу, к чему ты клонишь: если у вас есть подозрения против меня, то вы можете вернуться, потому что я не знаю Лоанды так же, как и вы; но с вами не случится ничего, кроме того, что случится со мной. До сих пор мы стояли друг за друга и будем стоять до конца». Прилегающие к Лоанде равнины несколько возвышенны и сравнительно бесплодны. Проходя через них, мы в первый раз увидели море: мои спутники с благоговейным ужасом смотрели на безбрежный океан. Описывая впоследствии свои чувства, они говорили, что «мы шли с нашим отцом, уверившись в полной истине старых людей, которые говорили нам, что мир не имеет конца; но все мы без исключения сказали сразу себе: «Я кончен, меня больше не существует!» Они всегда думали прежде, что мир представляет собой огромную равнину, не имеющую конца.
Я приехал в Лоанду совершенно больной. Среди населения, насчитывающего двенадцать тысяч жителей, был только один англичанин – мистер Габриель, член парламентской комиссии, уполномоченный по борьбе с работорговлей. Увидев, что я болен, он предложил мне свою постель и свой дом. Я никогда не забуду огромного удовольствия, пережитого мной, когда я после шестимесячного спанья на земле очутился на хорошей английской кушетке. Я скоро заснул. А мистер Габриель, войдя после этого в комнату, радовался моему крепкому сну.
Надеясь на то, что, пользуясь некоторое время великодушным гостеприимством мистера Габриеля, я восстановлю свои силы, я оставался под его кровлей, но так как моя болезнь вызывалась непрерывным воздействием сырости и охлаждения, которым я подвергался во все время нашего пути, то лихорадка мучила меня теперь – во время моего отдыха – гораздо сильнее, чем прежде.
Вскоре в порт прибыли крейсеры ее величества. Увидев полное истощение, до которого довела меня болезнь, мне предложили уехать на о. Св. Елены или домой. Но теперь, когда я добрался до берега, я увидел, что в такой лесистой, бездорожной стране, полной рек и болот, не было никакой возможности беспрепятственно ездить в повозках; я убедился в том, что племена, живущие поблизости к португальским поселениям, настроены весьма недружелюбно к моим людям, которым было совершенно немыслимо возвращаться одним. Поэтому я решил отклонить соблазнительные предложения своих друзей-моряков и доставить моих спутников макололо к их вождю с мыслью сделать одновременно попытку найти дорогу из его страны к морскому берегу по великой реке Замбези или Лиамбье.
Я с радостью воспользовался медицинской помощью мистера Коккина, судового врача крейсера «Полифем», предложенной командиром судна капитаном Филипсом. Лечение мистера Коккина, сопровождаемое участием офицеров флота и неустанными заботами моего гостеприимного хозяина, мистера Габриеля, скоро восстановило мое здоровье и силы. Мистер Габриель подарил всем моим людям полосатые бумажные костюмы и головные уборы. Как глава временного правительства, он устроил нам прием в большом зале дворца. Относительно макололо он задал мне много очень умных вопросов и затем дал макололо разрешение свободно приезжать в Лоанду, когда им угодно. Эта беседа чрезвычайно понравилась всем моим спутникам.
Все обратили внимание на то, что настроение у моих макололо стало очень серьезным. Они с благоговейным ужасом смотрели на большие каменные дома и на церкви, стоящие на берегу огромного океана. До сих пор они не понимали, как могут существовать двухэтажные дома. Это было выше их разумения. Пытаясь объяснить им, что такое двухэтажные здания, я всегда был вынужден употреблять слово хижина, а так как хижины строятся из жердей, вбитых в землю, то они никогда не могли понять, как жерди одной хижины могут находиться на крыше другой или как люди могут жить в верхнем этаже, когда на нижней хижине находится крыша конусообразной формы и она, видимо, в таком случае, помещается внутри верхней хижины. Макололо, которые бывали в моем небольшом доме на Колобенге, пытаясь описать его своим соотечественникам в Линьянти, говорили: «Это не хижина, это гора с несколькими пещерами внутри нее».
Командующий эскадрой Бедингфельд и капитан Скин пригласили их посетить корабли «Плутон» и «Филомел». Зная об опасениях, волновавших моих спутников, я сказал им, что если они питают хотя бы малейшее подозрение в вероломном обмане, то приглашение вовсе не обязывает их идти. Однако почти все они пошли. Когда мы взошли на палубу, то я показал на матросов и сказал: «Вот мои соотечественники, посланные королевой для того, чтобы запретить торговлю тем, которые покупают и продают чернокожих людей». Макололо ответили мне: «Это верно! Они очень похожи на тебя!» Все их опасения разом рассеялись, потому что они сейчас же пошли вместе с веселыми матросами, которые угостили их хлебом и говядиной. Командир разрешил матросам сделать выстрел из пушки, макололо были очень высокого мнения о силе пушки и поэтому остались довольны, когда я им сказал: «Этот выстрел уничтожил торговлю рабами». Они были поражены величиной брига: «Это совсем не челнок, это целый город!»
Действие, произведенное на макололо учтивостью офицеров и матросов, было самым благотворным. Всю дорогу от Линьянти они сердечно относились ко мне, а теперь я вырос в их глазах; что бы они ни думали обо мне до сих пор, они увидели, каким уважением пользовался я среди своих соотечественников, и после этого всегда обращались со мной самым почтительным образом.
Сент Поль де Лоанда был очень значительным городом, но теперь он находится в состоянии упадка. В нем живет около двенадцати тысяч жителей, большинство которых – чернокожие. В городе много памятников былого величия. Три его форта находятся в очень хорошем состоянии. В нем много больших каменных домов. Туземное население живет в мазанках.
По всему городу посажены деревья, дающие необходимую тень. Когда смотришь на город с моря, то он производит очень сильное впечатление.
Гавань образована низменным песчаным островом Лоандой, на котором живет около 1300 душ населения; около 600 человек из них – трудолюбивые туземные рыбаки, которые ежедневно снабжают город большим количеством рыбы. Пространство между островом и городом служит стоянкой для кораблей. Когда дует сильный юго-западный ветер, то волны океана, перекатываясь через часть острова, гонят большое количество песка, постепенно наполняя им гавань. В дождливый сезон с высоких мест, находящихся над городом, смывается также большое количество почвы, так что порт, в котором когда-то было много воды, позволявшей подплывать близко к таможне самым большим кораблям, бывает теперь во время отлива совсем без воды. Корабли принуждены вставать на якорь на милю севернее их прежней стоянки.
Сент Поль де Лоанда; направо – форт Сант Минело
Почти вся вода, потребляемая населением Лоанды, доставляется в челноках из речки Бенге. Единственным источником воды, которым располагает сам город, являются несколько глубоких колодцев, но вода в них солоноватая. Чтобы провести воду из реки Коанзы к городу, правительство несколько раз пыталось закончить сооружение канала, который проводили прежде голландцы.
В газетах Анголы было опубликовано о моих целях, которые я имел в виду, намереваясь открыть путь во Внутреннюю
Африку. Эти цели говорили сами за себя, и Совет общественных работ послал со мной хороший подарок для Секелету. Он состоял из полной формы полковника и коня для вождя и из комплектов мужских костюмов для всех, кто меня сопровождал. Торговцы тоже сделали от себя подарок по подписке, состоявшей из прекрасно подобранных товаров и двух ослов, с целью введения этой породы, которой цеце не причиняет вреда. Эти подарки сопровождались письмами. Кроме того, меня снабдили рекомендательными письмами к португальским властям в Восточной Африке.
Я взял с собой порядочный запас бумажных материй, пороха и бус и дал своим людям по мушкету. Так как мои спутники набрали порядочно товаров, то они не могли нести мой груз, но меня снабдили здесь двенадцатью носильщиками, и всем комендантам областей, через которые мы должны были проезжать, были наперед разосланы приказы оказывать мне всякое содействие. Мои друзья, которые находились на борту «Филомены», снабдили меня новой хорошей палаткой, и 20 сентября 1854 г. мы выехали из Лоанды и поехали морем к устью р. Бенго. Поднимаясь по этой реке, мы приехали в Икколо и Бенго, в котором живут 6530 чернокожих, 172 мулата и 11 белых людей. Этот город был резиденцией первого туземного короля. Рабы составляют в этом городе только 3,38 % всего его населения.
Вода в р. Бенго – мутная. Наблюдается, что на таких реках бывает гораздо больше комаров, чем на реках с прозрачной водой. Мы заметили здесь, что этих насекомых гораздо больше в период новолуния, чем в другое время; во всяком случае мы были рады, что избежали р. Сензы с ее ужасным бичом, каким являются комары.
В целом эта часть страны состоит из мергелистого туфа, содержащего в себе тот же самый род раковин, который и по сию пору живет в морях. Когда мы продвинулись на восток и поднялись в более высокое место, мы обнаружили траппы, которые вынесли на поверхность огромные массы слюдистых и песчаниковых сланцев. Слюдистые сланцы почти везде понижаются по направлению к центру страны, образуя те грядки, о которых мы уже говорили, что они придают характер плато области Голунго Альто. Иногда траппы выступали через трещины, образовавшиеся в смещенных породах, и в местах контакта изверженных пород с более древними имеется огромное количество магнитной руды.
Глинистая почва, образовавшаяся в результате измельчения слюдистых сланцев и траппов, является излюбленной для кофейного дерева, и именно на склонах этих и других гор, где почва состоит из такой же красной глины, это дерево привилось и широко распространилось. Луговые земли, прилегающие к рекам Сензе и Коанзе, под которыми залегает мергелистый туф, тянущийся до самого берега и содержащий в себе те же раковины, показывают, что до поднятия этой части страны на этом месте было несколько глубоких заливов.
28 сентября, Калунгвембо. Мы были на той же дороге, по которой пришли сюда, и, так как комаров теперь не было, мы могли больше наслаждаться окружающим нас ландшафтом. Обе стороны нашей дороги заняты рядами возвышенностей, а прекрасная ровная дорога украшена растущими на ней красивыми красными цветами. Множество женщин хорошо снабжают места ночлега продуктами. Каждую женщину видишь непременно с веретеном и прялкой. Они все здесь занимаются прядением хлопка. Их веретена и прялки напоминают те, которые были в употреблении у древних египтян. Здесь почти не видно женщин, идущих в поле с горшком на голове, с ребенком на спине и с мотыгой на плечах, они занимаются исключительно прядением.
Около мест ночлега мы видели буйно разросшийся от случайно оброненных семян хлопчатник. Его можно видеть также около туземных хижин, и, насколько я мог узнать, это был американский хлопок, который в здешнем климате растет круглый год. На дороге встречались туземцы с пучками головок хлопка или с веретенами, обмотанными хлопчатобумажной нитью; они несли нитки в другие места, где из них ткут материю. Прядением занимаются женщины, а ткут мужчины. Каждый кусок вытканной материи имеет приблизительно 5 футов [1,5 м] в длину и 15–18 дюймов [38–45 см] в ширину.
Стремясь получить больше знаний об этой интересной стране, чем мне позволяла дорога, по которой мы ехали, я решил заехать в город Массангано, который находится южнее Голунго Альто при слиянии рек Лукаллы и Коанзы.
Это заставило меня проехать через область Казенго, которая славится обилием и отличным качеством кофе. На склонах высоких гор, составляющих эту область, существуют обширные плантации кофейного дерева. Плантации эти не были делом рук португальцев. Известно, что лучшие семена старого сорта мокко были привезены сюда иезуитами и другими миссионерами, после которых этот сорт распространился очень широко. Некоторые утверждали, что поскольку здесь постоянно находят кофейные деревья в новых местах, а это случилось даже во время моего визита, то они – туземного происхождения, но тот факт, что я сам находил ананасы, бананы, ямс, апельсиновые деревья, «сметанное» яблоко, питанги, гуавы и другие южноамериканские деревья в тех самых местах, где недавно были открыты кофейные деревья, по-видимому, показывает, что все эти чужеземные растения, наверное, завезены сюда теми же самыми миссионерами.
Можно способствовать широкому распространению кофейного дерева на надлежащей глинистой почве, используя следующее обстоятельство: если зерно кофе попадает в глубь почвы, то оно обыкновенно погибает, а зерно, просто брошенное на поверхность ее и не покрытое ничем, кроме тени от деревьев, быстро прорастает. Обычным посредником при естественном распространении и рассеивании зерен кофе является птица, которая склевывает его кожицу и бросает само зерно на землю. Кофейное дерево не может выносить прямых лучей солнца, поэтому, когда их находят в лесу, то необходимо расчистить вокруг них кустарник и оставить столько высоких деревьев, чтобы они отбрасывали вниз достаточно тени. Тогда человек, которому посчастливилось найти такие деревья, будет обладать превосходной плантацией.
Какой бы малой ни была эта область с населением в 13 882 человека, среди которых только десять белых, она доставляет португальскому правительству ежегодную дань, состоящую из тринадцати тысяч кусков материи местного изделия из собственных насаждений хлопка.
Я плыл в челноке вниз по р. Лукалле к городу Массангано в сопровождении коменданта Казенго, который был хорошо знаком с этой частью страны. Река Лукалла имеет в ширину приблизительно 85 ярдов [около 75 м]. От места ее соединения с Коанзой и до того места, которое находится приблизительно на шесть миль выше пункта впадения в нее Луинье, по ней можно плавать на челноках. Поблизости к этому пункту находятся крепкие массивные развалины железо-литейного завода, построенного в давние времена (1768 г.) по приказу знаменитого маркиза Помбаля. В целом здания завода были построены из камня, скрепленного цементом, состоящим из масла с известью. Из того же материала для получения гидроэнергии была сооружена плотина высотой в 27 футов [более 8 м]. Она была прорвана во время наводнения, и потоком воды были унесены огромные глыбы камня в несколько ярдов длиной, что является примером огромной силы воды. По виду этой местности в ней не было ничего, что указывало бы на нездоровые условия; однако привезенные сюда для обучения туземцев литейному делу восемь испанских и шведских рабочих скоро все стали жертвами болезни. Таким образом, старания маркиза усовершенствовать способ литья оказались напрасными.
Целая партия туземных рудокопов и кузнецов все еще работает для правительства и, переплавляя богатую железом магнитную руду, производит каждый месяц от 480 до 500 брусков хорошего ковкого железа. Рабочие питаются маленькой пресноводной рыбой, называемой «какузу», которую получают в виде платы за свою работу. Эту рыбу так любят по всей стране, что тот, кто не хочет есть сам, легко может превратить ее в деньги. Комендант округа Сасангано имеет право получать каждое утро триста этих рыбок в счет своего жалованья. Рыбаки на р. Коанзе все обязаны поставлять эту рыбу в качестве выплачиваемой ими подати.
Берега р. Лукаллы очень красивы; они засажены апельсиновыми деревьями, бананами и масличными пальмами, которые дают коммерческое масло. Вдоль обоих берегов можно видеть большие плантации кукурузы, маниока и табака. Плантации оживляются видом туземных домов, окруженных густыми тенистыми рощами, и играющими около них детьми. Берега реки – крутые; она выбила себе русло в темно-красной аллювиальной почве. На берегу реки перед каждой хижиной сделаны небольшие мостки, с которых берут из реки воду, не опасаясь крокодилов. Для большей безопасности от этих пресмыкающихся некоторые мостки обнесены, кроме того, изгородью. Некоторые жители пользуются скорлупой плода баобаба, прикрепленной к шесту футов в десять [3 м] длиной, которой можно доставать воду, стоя на высоком берегу.
Множество вьющихся растений обвивает высокие шелковые и хлопковые деревья и баобабы и гирляндами спускают с их ветвей красивые цветы. По мере нашего приближения к Массангано берега Лукаллы становятся более ровными; на многих местах после ежегодного разлива остаются болота, но земля везде очень плодородна. В качестве иллюстрации я могу привести пример. Мы видели около места слияния рек в одном саду табак высотой в 8 футов [почти 2,5 м], и на каждом стебле было по тридцати шести листьев в 18 дюймов [45 см] длиной и от 6 до 8 [15–20 см] шириной. Эта местность – не скотоводческий район. Когда мы спускались вниз по реке, то нам попадалась цеце, следовательно, у людей не могло быть никакого домашнего скота, кроме коз.
Город Массангано расположен на косе, образованной левым берегом Лукаллы и правым берегом Коанзы. В нем живет более тысячи жителей; во всем округе их насчитывается 28 063, и среди них только 315 рабов. Город стоит на возвышении, сложенном известковым туфом, в котором находится много ископаемых раковин, а среди последних более молодые напоминают раковины, находящиеся в мергелистом туфе близ морского берега. На южной стороне города, на высоком отвесном берегу, нависшем над Коанзой, стоит форт. Эта река представляет собой величественный поток около полутора сотен ярдов [приблизительно 135 м] шириной. От бара в ее устье и до Камбамбе, находящегося в тридцати милях выше города Массангано, по ней можно плавать в больших челноках. Препятствием к дальнейшему подъему является находящийся в этом месте красивый водопад. Каждый день мимо Массангано проходит десять—двенадцать больших челноков, груженных деревенскими продуктами.
Округ Массангано весьма подходящ для плантаций сахарного тростника и риса, а Камбамбе является превосходной местностью для произрастания хлопка. Но наносы песка в устье Коанзы не дадут пароходу войти в эту желанную область, хотя по реке и плавает небольшой пароходик. Весьма вероятно, что целью людей, пытавшихся соорудить канал от Калумбо до Лоанды, было не только снабжение города водой, но и создание удобного транспорта. Остатки канала показывают, что он был спроектирован в масштабе, допускающем плавание больших челноков. В 1811 г. португальцы начали сооружение другого канала, меньшего масштаба, но после трех лет работы они вырыли только 6000 ярдов [около 5500 м].
Винтовая пальма, оплетенная вьющимися растениями
Массангано находится на 9°37 6» ю. ш., т. е. почти на одной широте с Кассандже. Местность между Лоандой и этим пунктом сравнительно ровная. Она остается такой же по северному берегу Коанзы до края бассейна Кассандже.
Форт Массангано небольшой, но в хорошем состоянии. Он располагает старинными пушками, которые заряжаются из казенной части и в свое время были, наверное, страшными орудиями. Жителям этой страны свойственен особенный страх перед большими пушками, и это в сильной степени способствует прочности власти португальцев. Туземцы очень боятся пушек, хотя лафеты у них пришли в такую негодность, что рассыпались бы при первом же выстреле. Форт Пунго Андонго обеспечивает безопасность благодаря пушке, опирающейся только на деревянные козлы.
Мы оставались здесь в течение четырех дней, надеясь иметь возможность провести наблюдения для определения долготы, но в это время года небо почти все время бывает закрыто густыми облаками мутно-молочного цвета, и это продолжается до тех пор, пока не начнется дождливый сезон.
Земли на северном берегу Коанзы принадлежат независимому племени кисама; португальцы не были в состоянии покорить его. Немногие люди этого племени, которых мне приходилось видеть, обладают чертами, присущими племенам бушменов и готтентотов. В качестве одежды они носят полосы мягкой коры, спускающиеся от талии до колен. Их страна богата солью, которой они торгуют. Кисама приносят соль для продажи в крупных кристаллах. В Анголе солью торгуют повсюду.
Кисама – храбрый народ. Когда португальская армия загнала их в леса, они поставили захватчиков в безвыходное положение, выпустив всю воду из резервуаров, которыми служили им огромные баобабы, превращенные в цистерны. Так как в стране, где живут кисама, трудно доставать воду другим путем, то португальцы скоро вынуждены были удалиться.
Страна эта около Массангано низменная и болотистая, но далее становится более возвышенной, а за ней расположены высокие горные цепи Либолла, где живет могущественный и независимый народ, носящий название либолла.
Около Массангано я видел явление, которое было, по-видимому, своеобразным усилием природы произвести разновидность домашних птиц, более способную переносить солнечную жару, чем обычные птицы. Это была самка с цыплятами, у которых все перья закручивались вверх, давая телу естественную тень и не увеличивая жара. Туземцы называют этих кур «кисафу» и дают за них хорошую цену, а португальцы называют эту разновидность «аррипьяда», или «дрожь».
Поднявшись по р. Лукалле, мы вернулись в Казенго, где имели случай посетить несколько превосходных плантаций кофейного дерева. Все женщины здесь занимаются прядением хлопка и обработкой земли; единственным орудием обработки является у них мотыга с двумя рукоятками, которой они не только ударяют, но и бороздят землю. Многие мужчины занимаются ткацким делом. Здешние ткачи менее трудолюбивы, чем те, о которых говорилось выше; для того чтобы изготовить один кусок ткани, им требуется целый месяц.
По возвращении в Голунго Альто я узнал, что некоторых из моих людей свалила с ног лихорадка. Одной из причин, по которой я оставлял их там, было желание, чтобы они могли отдохнуть после путешествия из Лоанды, которое оказалось для них более чувствительным, чем сотни миль пути, пройденного на запад. В своей собственной, хорошо орошаемой стране они привыкли к влаге, но в Лоанде ее было чересчур много. Дорога от Лоанды до Голунго Альто была, однако, твердая и сухая, и в результате они жестоко страдали; несмотря на это, они слагали песни, которые собирались петь по возвращении домой. Аргонавты – ничто перед ними. Они с жаром говорили мне: «Хорошо, что ты пошел с макололо, потому что ни одно племя не могло бы сделать того, что свершили мы, идя в страну белого человека; мы – настоящие люди, которые могут рассказывать чудесные вещи». У двоих из них была лихорадка в затяжной форме, лица их пожелтели, а внутренняя поверхность глазных век сделалась желтой, как шафран; у третьего было бредовое состояние.
В ожидании выздоровления своих людей я в обществе своего друга, мистера Канто, посетил заброшенный монастырь Св. Илария, находящийся в Банго, в нескольких милях к северо-западу от Голунго Альто. Город Банго стоит в великолепной долине; он насчитывает 4000 домов. Здесь живет сова, вождь племени банго, который все еще находится у власти, хотя и подчинен португальцам. Он построил себе близ монастыря большой двухэтажный дом, но суеверный страх препятствует ему спать в этом доме.
Португальцы используют в своих целях все сословия и подразделения, на которые делится туземное общество. Этот человек, например, все еще остается совой, или вождем, имеет собственных советников и занимает то же самое положение, которое он занимал, когда его страна была независимой. Когда кто-нибудь из его людей бывает уличен в краже, то вождь сейчас же уплачивает наличными стоимость похищенного имущества и с таким усердием вознаграждает себя за счет имущества укравшего, что получает на этом деле даже прибыль.
Южная Ангола. Танцовщица в маске
Его подчиненные делятся на несколько классов. Выше всех – его советники, которые являются старшинами деревень. Носильщики – самый низший класс свободных людей. Класс выше этого последнего обладает привилегией носить за известную плату обувь; другой класс – солдаты или милиция – платят за преимущество своего положения, заключающееся в том, что их не принуждают быть носильщиками. Они делятся, в свою очередь, на господ и маленьких господ; будучи чернокожими, они именуют себя белыми людьми, а о других, которые не носят обуви, они говорят как о «черных». Заботу о питании мужчины всех классов предоставляют своим женам, а сами все время распивают пальмовое вино «тодди». «Тодди» приготовляется из сока пальмы. Когда этот сок сбивают, то получается сладкая прозрачная жидкость; в свежем виде она не слишком сильно опьяняет, но когда ей дают постоять полдня, то она производит сильное опьянение и доводит людей до исступления. «Тодди», называемое также «малова», является настоящим проклятием страны. К комендантам постоянно приводят обвиняемых в убийстве, совершенном под влиянием опьянения. Нередко люди приходят с проломленными черепами.
Здесь существует своего рода братство, именуемое «Эльпа-кассейрос», в которое принимаются только опытные охотники, умеющие хорошо стрелять из ружья. Их отличительным знаком является лента из кожи буйвола, обвязанная вокруг головы. Во всех случаях, когда требуется курьер, ими пользуются как посыльными. Они очень добросовестны и образуют на действительной службе самые отборные туземные войска португальцев.
Милиция в качестве солдат не имеет никакой ценности, но она ничего не стоит правительству, потому что милиционеров содержат жены. На обязанности милиции лежит главным образом охрана резиденции коменданта и полицейские функции.
Главным развлечением туземцев Анголы являются свадьбы и похороны. Когда молодую девушку собираются выдавать замуж, то ее помещают в отдельную хижину, мажут разными снадобьями, сопровождая это заклинаниями, имеющими целью сделать невесту богатой и плодовитой. Через несколько дней невесту берут в другую хижину и надевают на нее самое нарядное платье и украшения. Затем ее выставляют перед публикой, и все приветствуют ее, как госпожу; знакомые подносят ей подарки, которые кладутся около. После этого ее уводят туда, где живет муж и где теперь у нее есть собственная хижина; она становится одной из многих его жен. Полигамия здесь общее явление. Танцы, пирование, угощение вином продолжаются в случае свадьбы несколько дней. Если супруги разводятся, то женщина возвращается в семью своего отца, и муж получает обратно все то, что он ей подарил. Муж почти во всех случаях уплачивает за невесту, как бы покупая ее у родных.
Ангола. Фигурная резьба по дереву. Уокве
Здесь, так же как и везде на юге, благосостоянием считается рождение сыновей. Если у женщин родятся одни только девочки, то они бросают своих мужей. Когда кто-нибудь из женщин хочет высмеять другую, то во время танцев под аккомпанемент музыки все поют один куплет: «У такой-то нет детей, их никогда не видеть ей». Объект насмешки всегда очень остро переживает это оскорбление. Бывают нередко случаи, когда она убегает и убивает себя.
Когда кто-нибудь умирает, то тело умершего несколько дней держат в хижине, и между мужчинами и женщинами происходит настоящее соревнование в барабанном бое, плясках и пьянстве, сопровождающих пиршества, соответствующие средствам родственников. Чернокожие обитатели Анголы очень любят устраивать своим друзьям дорогостоящие похороны.
Когда кого-нибудь просят продать свинью, то владелец ее часто дает такой ответ: «Я берегу свинью на случай смерти кого-нибудь из друзей». Свинью убивают и едят в последний день погребальных обрядов, а голову от нее бросают в ближайший поток или реку. Если туземца в таком случае увидят пьяным и упрекают в неумеренности, то он отвечает: «Ну так что же! У меня ведь умерла мать!», это считают достаточным оправданием пьянства. Расходы на похороны бывают всегда так огромны, что часто проходят целые годы, прежде чем люди бывают в состоянии оплатить их.
Талантливый немецкий натуралист доктор Вельвейч, продолжающий здесь свои труды, сообщил нам, что из пятидесяти восьми видов трав, найденных им в Лоанде, здесь имеются только два-три вида, и притом наиболее мелких. Существующие в Голунго Альто двадцать четыре вида трав почти все – гигантской величины. Всю растительность этой местности составляют гигантские травы, ползучие растения, кустарник и деревья.
20 ноября. Сегодня утром произошло солнечное затмение, которое мне очень хотелось наблюдать с целью определения долготы, но как часто бывает в этом влажном климате, за четыре минуты до начала затмения тучи закрыли солнце. Когда оно показалось снова, то на него уже надвигалась темная окружность луны, а за несколько минут до того, как затмение должно было (согласно моим вычислениям) окончиться, солнце снова скрылось за тучами. Для того чтобы определить положение солнца во время дождливого сезона, требуется огромное терпение.
Прежде чем уехать отсюда, я имел случай наблюдать любопытное насекомое, которое живет на деревьях, принадлежащих семейству фиговых [Ficus]. Имеется до двадцати видов этого насекомого. Семь или восемь таких насекомых сидят обыкновенно кучкой на одной из небольших ветвей и непрерывно производят выделение какой-то прозрачной жидкости, которая, падая каплями вниз, образует на земле небольшую лужу. Если вечером поставить под ними какой-нибудь сосуд, то к утру в нем будет 3 или 4 пинты [1,7–2,2 л] жидкости. Туземцы говорят, что достаточно одной капле этой жидкости попасть в глаз, чтобы вызвать воспаление. На вопрос, откуда берется эта жидкость, люди отвечают, что насекомые высасывают ее из дерева, и такой же ответ дают наши натуралисты. Я никогда не видел отверстия, которое проделывается насекомыми, но едва ли возможно, чтобы дерево могло давать столько жидкости. Я делал такой опыт: найдя колонию этих насекомых на ветке растения Ricinus communis, из которого приготовляется касторовое масло, я содрал со ствола около 20 дюймов [150 см] коры на той стороне, на которой сидели насекомые, и удалил лубок, чтобы уничтожить сосуды, доставляющие сок вверх. Затем я вырезал сбоку на ветке глубокую выемку до самой середины и удалил сердцевину с находящимися в ней внутренними сосудами. После этого выделение насекомыми жидкости продолжалось со скоростью одной капли каждые 67 секунд, или около 2 унций 5,5 драхмы [около 76 г] в сутки. На следующее утро, несмотря на эту попытку прекратить доступ сока в ветку, выделение жидкости увеличилось до одной капли в каждые 5 секунд, или 12 капель в минуту, что составляет целую пинту [около 0,5 л] жидкости в сутки. Тогда я прорезал ветку настолько глубоко, что она днем надломилась, но, несмотря на это, насекомые продолжали выделять жидкость со скоростью одной капли в 5 секунд, в то время как другая колония насекомых на другой ветке того же самого куста давала только по одной капле каждые 17 секунд, или почти по 10 унций 44/5 драхмы [около 300 г] в сутки. Наконец, я совсем отрезал ветку, но это оказалось слишком большим испытанием для терпения насекомых, потому что они моментально убежали, как бегут все насекомые с мертвых растений или животных. Усиление влажности воздуха увеличивало выделительную способность этих насекомых. Периодом наивысшей выделительной их деятельности было утро, когда воздух и все кругом бывает насыщено влагой.
Имея в своем распоряжении только один день для этого эксперимента, я нашел еще, что другая колония насекомых, находившаяся на ветке, лишенной коры, давала по одной капле в каждые две секунды, или 4 пинты 10 унций [2,5 л] за сутки, в то время как колония, облепившая нетронутую ветку, давала по капле за 11 секунд, или 16 унций 2[13]/20 драхмы [457 г] в сутки. Я очень жалел о недостатке времени для производства другого эксперимента, именно: я хотел отрезать ветку и поставить ее в воду, чтобы сохранить ее жизнеспособность, и затем посмотреть, происходило ли в сосуде уменьшение количества воды. Только этого эксперимента и недоставало для того, чтобы установить, что эти насекомые действительно извлекают воду непосредственно из атмосферы. Я думаю, что они действительно обладают этой неизвестной нам способностью. В связи с этим насекомым читатель вспомнит, наверное, то, что было сказано в свое время о термитах.
14 декабря. Как я, так и мои люди оправились после жестоких приступов лихорадки, и мы оставили гостеприимный кров мистера Канто для того, чтобы продолжать свой путь до Амбаки (9°16 35» ю. ш. и 15°23 в. д.). Ввиду слабости больных мы могли покрывать лишь небольшие расстояния. Три с половиной часа пути привели нас к берегам небольшого потока Калои, впадающего в р. Сензу. Это одна из тех местностей, которые считаются нефтеносными, но так как геологической формацией являются здесь слюдистые сланцы, понижающиеся к востоку, то у нас не могло быть надежды найти ее. Наш гостеприимный друг, мистер Меллот, проводил нас до другой реки, называемой Кванго, где я видел двух прекрасных мальчиков, сыновей помощника коменданта, шести– и девятилетнего возраста, которые страдали от лихорадки. Мы продолжали наш путь при ярком свете солнца; вся страна после дождей выглядела такой свежей и нарядной, и все так радовало взоры, что можно было только удивляться тому, что в этой местности свирепствует лихорадка.
Скалы в Пунго Андонго
Оставив за собой Амбаку и переехав через Лукаллу, мы отклонились на юг, чтобы увидеть знаменитые скалы Пунго Ан-донго. Как только мы переправились через ручей Лотете, то увидели, что характер растительности заметно изменился. Здесь нам встретились такие же деревья, какие мы видели южнее р. Чобе. Трава растет тоже пучками; туземцы считают этот сорт травы самым лучшим кормом для скота. Откормленные коровы свидетельствуют о прекрасном качестве местных пастбищ.
В этой области в изобилии встречаются два вида винограда. Когда я прежде расспрашивал о растительных продуктах
Анголы, мне неизменно указывали на Пунго Андонго. «У вас растет пшеница?» – «Растет в Пунго Андонго». – «Есть ли у вас виноград, фиговые, персиковые деревья?» – «Есть в Пунго Андонго». – «Делаете ли вы масло, сыр и т. д.?» На все следовал один и тот же ответ: «О да, всего этого много в Пунго Андонго». Но когда мы приехали в Пунго Андонго, то обнаружили, что все это относилось к деятельности только одного человека – полковника Мануэля Антонио Пиреса. Существование дикого винограда показывает, что здесь можно было с успехом разводить настоящий виноград, и всякий, кто отведал масла и сыра за столом полковника Пиреса, предпочтет их несвежим продуктам ирландской сыроварни.
Форт Пунго Андонго (9°42 14 ю. ш., 15°30 в. д.) расположен среди группы любопытных скал; каждая из них имеет форму колонны приблизительно в 300 футов [более 90 м] высоты. Они состоят из конгломерата, образованного из множества закругленных камней, скрепленных темно-красным песчаником. Скалы стоят на толстом пласте этого песчаника, в котором находится очень небольшое количество гальки. В этом песчанике найдена ископаемая пальма; если эта пальма имеет одинаковый возраст с той, которая найдена на восточной стороне континента, где они растут еще и теперь, то под этим пластом может залегать уголь, как в Тете.
Нефтяные источники, существование которых в Данде и около Камбамбе подтвердилось, указывают, по-видимому, на наличие и этого полезного ископаемого, хотя я не знаю никого, кто действительно видел бы в Анголе пласт угля, вышедшего на поверхность, как в Тете. Гигантские колоннообразные скалы Пунго Андонго образованы морским течением, шедшим с юго-юго-востока, потому что, если смотреть на них с их вершин, то видно, что они слагались в этом направлении. В какой-то период истории нашего мира, когда отношения суши и моря были совершенно отличными от современных нам, об эти скалы разбивались волны океана. В конгломерате находятся куски гнейса, глинистого, слюдистого и песчаникового сланца, траппов и порфира; судя по величине этих кусков, можно думать, что скалы являются единственными следами обширных первобытных берегов, состоявших из галечника. Между этими скалами протекают несколько небольших потоков; в центральной части стоит деревня, окруженная со всех сторон тесным рядом этих неприступных громад. При таком положении подступы к деревне могут быть защищены небольшим отрядом войска против целой армии. Долгое время скалы служили крепостью племени джинга, которое первоначально владело всей страной.
В прежние времена португальцы считали, что некоторые части этой местности вредны для здоровья и изгнание в область черных скал Пунго Андонго считалось судьями более суровым приговором, чем ссылка в другую часть побережья, но теперь все знают, что эта местность является самой здоровой во всей Анголе. Вода здесь замечательно чистая; вся местность мягко снижается к р. Коанзе, находящейся на расстоянии нескольких миль от скал, и имеет открытый волнообразный характер. Эта река является южной границей португальской территории; на юге и юго-западе мы видим за рекой высокие горы Либолло.
На юго-западе находится гористая страна, населенная племенем кимбонда, или амбонда; по словам полковника Пи-реса, амбонда являются отважными и независимыми и вместе с тем гостеприимными и честными людьми. У них много скота; их страна производит много воска, который тщательно собирается и привозится к португальцам; амбонда находятся в хороших отношениях с португальцами. У полковника Пиреса, в доме которого я остановился, была другая резиденция, находящаяся приблизительно в шести милях от скал, и, для разнообразия, я посещал их вместе с ним раз в неделю.
Разница в температуре, вызываемая понижением местности, сказывалась на яблонях «кешью»: в то время как поблизости к скалам на этих яблонях цветы только распускались, внизу на таких же деревьях уже созревали плоды. Какао и бананы, растущие внизу на берегах Коанзы, дают прекрасный урожай бобов и фруктов, но наверху у скал не дают ничего или очень мало. Разница в температуре составляла 7°. Около скал обычная утренняя температура была 67° [25,3 °C], в полдень 74° [27,9 °C] и вечером 72° [27,2 °C].
Один мальчик из рабов, принадлежащих полковнику Пи-ресу, наелся вечером лимонов, украденных им из сада полковника, и, чтобы не быть уличенным в краже по запаху изо рта, пошел на реку выполоскать себе рот. Его схватил крокодил и утащил на остров, находившийся на середине реки; там мальчик ухватился за тростник и одержал верх над усилиями пресмыкающегося оттащить его от тростника; товарищи мальчика, услышав его крики, поплыли к нему на челноке на выручку. Крокодил сразу оставил жертву, потому что вне своей собственной стихии он очень труслив. На животе и бедре мальчика было много знаков от зубов крокодила, а на руках и на ногах следы его когтей.
Близ этой станции находилось много древних мест погребения, в которых племя джинга хоронило умерших. Это были большие груды камней с поставленной на них грубой глиняной посудой для пищи и питья. Некоторые из них имеют круглую форму, как копны сена, с диаметром в 2 или 3 ярда [ярд = 91,44 см]. Никаких следов надписей не существует. Туземцы Анголы держатся странного обычая погребать своих покойников по сторонам дороги, по которой люди больше всего ходят, но особенно любят хоронить покойников на перекрестках дорог. На могилах и вокруг них посажены деревья из вида молочайных и другие. На самой могиле кладутся посуда для воды и для варки пищи, сломанные трубки, а иногда маленькие лук и стрела. Португальское правительство, желая искоренить этот обычай, отвело в каждой деревне специальные места под кладбища и установило штраф за погребение около дороги, но, несмотря на строгость закона, народ упорно следует своему древнему обычаю.
Местность между Коанзой и Пунго Андонго покрыта низкими деревьями, кустарником и прекрасными лугами. Мы имели удовольствие видеть на этих лугах наших старых знакомых – яркие гладиолусы, амариллисы, гимантусы и другие луковичные.
Удивительно, что здесь так мало сделано в отношении земледелия. Никто никогда не пытался выращивать пшеницу при помощи ирригации; плуг не употребляется, и туземная мотыга в руках рабов продолжает оставаться единственным орудием обработки земли. Главной культурой является маниок, который сам по себе не настолько питателен, чтобы поддерживать физические силы людей. Люди смешанной, наполовину португальской крови физически слабее своих отцов. Они живут главным образом маниоком; маниок никогда не приедается скоро, едят ли его корни сырыми, жареными или вареными, или сначала дадут им бродить в воде и затем обжарят, или после брожения высушат и пекут в виде мелких стружек, или сделают из них кондитерские изделия, смешивая их с маслом и сахаром. Вареные листья маниока являются превосходным овощным блюдом; когда их едят козы, то последние дают очень много молока. Древесина его представляет собой прекрасное топливо и доставляет большое количество поташа. Когда маниок бывает посажен в сухую землю, то для полного его созревания необходимо два года, и за это время он не требует никакого ухода, кроме прополки. Он хорошо переносит засуху и при отсутствии дождя никогда не засыхает, как другие растения. Когда он посажен на низменных местах в аллювиальную почву или хорошо орошаемую дождем, то для его созревания бывает достаточно года или десяти месяцев. Если корни маниока в сыром виде натереть, положить на материю и растирать руками, поливая на растираемую массу воду, то от нее отделяется клейкое крахмалистое вещество; когда это вещество осядет на дне сосуда, то воду удаляют и ставят на солнце. Высохшая масса образует тапиоку. Высушивание завершается подогреванием и помешиванием на легком огне; совершенно высушенная тапиока имеет вид маленьких шариков. Долгоносик никогда не вредит растущему маниоку.
Кобамбе, пункт, до которого по Коанзе могут ходить челноки, находится, как говорят, на 30 лье [около 145 км] ниже Пунго Андонго. Препятствием для дальнейшей навигации является большой водопад; выше, у слияния с р. Ломбе (9°41 26 ю. ш. и около 16° в. д.) есть другой водопад. В этот водопад иногда уносит даже гиппопотамов и слонов, которые при этом, конечно, гибнут. Течение реки между водопадами очень быстрое, а дно между ними каменистое. Истоки р. Коанзы находятся, по словам туземцев, на юго-западе или юго-юго-западе от слияния ее с Ломбе, около Биге. Местоположение Биге достаточно хорошо известно. Когда мы находились в Санзе, нам говорили, что Биге находится почти к югу от этого места в восьми днях пути от него. Это как будто подтверждалось и людьми, которые шли из Биге в Матиамво и в Лоанду. Обе партии людей вышли на Коанзу, а затем пошли в разные стороны, одна на восток, а другая на запад. Таким образом, истоки Коанзы находятся, вероятно, недалеко от Санзы.
Я уехал из Пунго Андонго 1 января 1855 г. Наш путь шел по правому берегу Коанзы. Берег состоит из тех же самых пород песчаника с галькой, которые образуют основу этой страны. Земля здесь ровная, много леса и хороших лугов, представляющих лучшие пастбища.
Достигнув места слияния Коанзы с р. Ломбе, мы оставили Коанзу и пошли в северо-восточном направлении по красивой и открытой зеленой местности к деревне Маландже, откуда вышли на прежнюю дорогу. В нескольких милях к востоку от деревни начинается дорога в новую область, называемую Браганза. Эта дорога пересекает р. Лукаллу и некоторые из ее притоков. Орошаемая ими страна в целом чрезвычайно плодородна.
Территория Браганзы, как говорят, очень гориста, покрыта деревьями и хорошо орошается; она изобилует дикими кофейными деревьями, и люди там строят даже хижины из кофейного дерева.
Говорят, что реки Данде, Санза и Лукалла берут свое начало на одном горном хребте.
Северная часть этой страны заселена множеством независимых племен. Власть португальцев простирается главным образом на те племена, через земли которых мы проходили.
Можно сказать, что она утверждена только между реками Данде и Коанзой. В глубь материка она простирается приблизительно на триста миль до р. Кванго.
Оставив деревню Маландже, мы быстро пошли по той же самой дороге, по которой пришли на запад, не отклоняясь никуда в сторону На Санзе (9°37 46 ю. ш. и 16°59 в. д.) мы думали достать семян пшеницы, но теперь в Анголе ее невозможно было найти. Тот же самый песчаник, о котором мы говорили, является породой, подстилающей почву всей этой местности; но чем дальше мы идем на восток, тем зерна песчаника постепенно становятся меньше и меньше и в нем теперь встречается немного слюды.
В Тала Мунгонго (9°42 37 ю. ш., 17°27 в. д.) мы попадаем на глинистые сланцы, которые имеют небольшой наклон к западу. Общей геологической структурой местности является широкая кайма из слюдистых и песчаниковых сланцев (около 15° в. д.), понижающихся по направлению к центру страны под этими горизонтально расположенными и осадочными породами более позднего времени, образующими внутренний бассейн страны. Сильно расчлененный край плато, будучи старейшим по возрасту, занимает, однако, не самое высокое место.
Во время остановки в Тала Мунгонго наше внимание привлек к себе один вид красного муравья, которых очень много в разных местах этой страны. Они чрезвычайно любят мясо. Комендант одной деревни зарезал корову, и, для того чтобы муравьи не съели большую часть мяса, его рабы должны были сидеть целую ночь и жечь вокруг туши солому.
Эти муравьи попадаются часто в огромном количестве, напоминая по своему виду маленькую армию. Масса ползущих муравьев на небольшом расстоянии представляется в виде коричневато-красной полосы в два-три дюйма [5–7,5 см] шириной, тянущейся поперек тропинки; все они быстро ползут в одном направлении. Если кто-нибудь случайно наступит на них, то они взбегают ему на ноги и очень больно кусаются. Первый раз я встретил этого «противника» в Кассандже. Когда я был занят рассматриванием отдаленного ландшафта, то случайно наступил на одно из их гнезд. Не прошло, кажется, и секунды, как началась одновременная атака муравьев на все незащищенные места моих ног. Муравьи оказались у меня на груди и даже на шее. Укусы этих фурий были похожи на огненные искры, попадавшие на кожу, и от них некуда было бежать. Секунду или две я прыгал туда и сюда, а затем в отчаянии сорвал с себя всю одежду и как можно быстрее снимал их с себя по одному. Уф! Они могли бы, кажется, поднять на ноги человека, находящегося в состоянии летаргии. К счастью, никто не видел этого сражения, иначе по деревне пронеслась бы весть, что я сошел с ума.
Однажды они напали на меня таким же образом, когда я спал крепким сном в своей палатке, и я освободился от них только тем, что подержал свое одеяло над огнем. Поистине изумительно, сколько злобы в этих маленьких существах. Они не только кусают, но после того, как вонзят в кожу свои челюсти, стараются еще больше разорвать рану и увеличить боль. Часто, когда я сидел верхом на быке и его нога случайно ступала недалеко от ползущей ленты муравьев, они взбирались по его ногам на всадника и скоро давали ему почувствовать, что он расстроил их поход. Для них не существует страха; и на самое большое и на самое маленькое существо они нападают с одинаковой свирепостью. Когда кто-нибудь перепрыгнет через их живую ленту, то многие из них покидают свои ряды и бросаются по тропе, горя желанием вступить в бой. Но они очень полезны, потому что освобождают землю от мертвых животных; посещая человеческое жилье, они полностью очищают его от разрушителей-термитов и других вредителей. Они уничтожают многих вредных насекомых и пресмыкающихся. Вследствие их множества сила, с которой они нападают, бывает огромной; жертвами их бешеной атаки падают крысы, мыши, ящерицы и даже удавы [Pythun natalensis], когда они переваривают свою добычу. Эти муравьи никогда не возводят таких высоких холмов, как термиты. Их гнезда находятся на небольшой глубине под землей. Иногда, для того чтобы обезопасить себя во время своих разбойничьих экспедиций от солнечной жары, они строят галереи над своей дорогой, ведущей к кельям термитов.
15 января 1855 г. Мы спустились с высот Тала Мунгонго за один час. Я считал число шагов, сделанных при спуске вниз, и насчитал шестьсот, что равнялось бы по отвесной линии 1200–1500 футам [365–450 м]. В Тала Мунгонго температура воздуха в тени была 72° [27,2 °C], а у основания склона – 94° [35,5 °C]. В продолжение дня в самой прохладной тени температура была от 94 [35,5 °C] до 97° [36,6 °C].
Ручьи, прорезавшие долину Кассандже, теперь высохли, только Луи и Луаре были наполнены довольно соленой водой. На берегах возвышались ряды пальм, диких финиковых деревьев, много гуав, на которых теперь созревали плоды. В изобилии встречается здесь одно дерево, очень похожее на манговое, но оно не приносит плодов.
Реки полны съедобных моллюсков, раковины которых попадаются во всех аллювиальных руслах древних рек до Курумана. Вероятно, здесь они могут жить благодаря соленой воде. На открытых, заросших травой лужайках встречается один вид жаворонка черного цвета, с желтыми плечиками. Над высокой травой носится птица в черном оперении с длинным хвостом [Centropus senegalensis], держа свой хвост перпендикулярно корпусу. Она любит самые высокие места, и ее часто ловят птичьим клеем. Черные перья ее хвоста ценятся туземцами. Мы часто видели здесь также «ле-гутуту» [Tragopan leadbeaterii], черную птицу, сильно напоминающую индюка; на земле она кажется черной, но когда летает, то наружная половина ее крыльев бывает белого цвета. Она убивает змей, ловко нанося им удар клювом позади головы. Туземное ее название происходит от звука, который она издает. Эта птица встречается даже на Колобенге.
Есть еще другая птица, похожая на нее, которая называется абиссинским клюворогом.
20 февраля. В день нашего отбытия из Кассандже дул сильный западный ветер, а на следующий день мы должны были сделать остановку, потому что несколько человек из нашей партии заболели лихорадкой. Эта болезнь – единственный серьезный недостаток Анголы. Во всех других отношениях Ангола чрезвычайно приятная страна; в ней есть все условия для того, чтобы она давала в изобилии продукты тропического климата всему остальному миру.
Дорогой мы узнали, что от д. Чиприано до истоков р. Кванго, находящихся на юге от этой деревни, восемь дней пути, т. е. около ста миль, и что она начинается в стране племени басонго на горном хребте, называемом Мозамбе.
Из этого мы можем заключить, что на плато имеется своего рода трещина, которая тянется до Тала Мунгонго, и по ней протекает река.
Во время своего путешествия по этой стране я всегда любовался ее красотой. Как часто – в тишине утра, когда все дышало спокойствием и в воздухе разливалась приятная теплота, – я видел сцены, полные непередаваемой красоты! В то же время самое легкое движение воздуха вызывало ощущение приятной свежести, как от веера!
Луга с их зеленой травой, пасущийся на них скот, козы, ощипывающие траву, весело прыгающие козлята и живописные группы мальчиков, пасущих стада, вооруженные своими миниатюрными стрелами и копьями, женщины, идущие к реке с посудой для воды, поставленной на голове, мужчины, склонившиеся над шитьем в тени бананов, старые седовласые отцы, сидящие на земле с посохом в руках, внимательно слушающие утренние новости, в то время как другие носят деревья или ветви для починки своих изгородей, – все это, залитое лучами яркого африканского солнца, и птицы, заливающиеся пеньем до наступления жары, – все вместе образует незабываемую картину.
На восточном берегу р. Кванго мы вступили в страну племени башиндже, которое и по характеру, и по наружности кажется ниже балонда или басонго; у всех башиндже черная кожа имеет какой-то грязноватый оттенок, лбы низкие и суженные; носы плоские и сильно искривлены, хотя это вызывается в некоторой степени обычаем вставлять палочки в носовой хрящ, благодаря чему крылья носа заходят у них слишком далеко на щеки; зубы у них обезображены тем, что они спиливают их до корня; губы у всех большие. Их тип приближается к обычному нашему представлению о неграх больше, чем все племена, которые я видел.
Они возделывают довольно много земли и на свои земледельческие продукты покупают у племени бангала соль, мясо, табак и все прочее. Одежда их состоит из кусков кожи, свободно свисающих с пояса спереди и сзади. Заплетая свои волосы, они придают им самые фантастические формы. Мы видели одну женщину, прическа которой имела форму надетой на голову европейской шляпы, и только на близком расстоянии можно было разглядеть, что это особая форма прически. Другие собирают волосы в пучки, стягивая каждый пучок у основания тройной нитью, а третьи следуют обычаю древних египтян, заплетая массу своих курчавых волос в косы, спадающие на плечи. Последний обычай и характерное выражение лица людей, которое бросилось мне в глаза и в других местах Лунды, сильно напомнили мне древнеегипетские изображения, находящиеся в Британском музее.
Теперь ежедневно шел дождь, и небо редко было таким безоблачным и ясным, как в засушливых местностях юга. Оно часто бывает покрыто огромными массами белых облаков, которые часами остаются неподвижными, а промежутки между облаками заполнены ровной дымкой мутно-молочного цвета.
Несмотря на эти неблагоприятные обстоятельства, я все-таки сделал нужные наблюдения на обеих сторонах р. Кванго для определения долготы этого важного пункта и установил, что в этом месте река находится на 9°50 ю. ш. и 18°33 в. д. Пройдя нашу прежнюю остановку около деревни вождя Сансаве, мы поднялись по откосу, который ограничивает с востока долину Кассандже, очень отлого поднимающуюся вверх от р. Кванго. Хотя этот последний подъем кажется не таким высоким, как подъем на Тала Мунгонго, на самом деле он много выше его. Вершина его выше уровня моря на 5000 футов [1500 м], а основание – на 3500 футов [более 1000 м]. Температура воздуха наверху 96° [36,3 °C], а у основания – 75° [28,3 °C].
Теперь мы достигли западного выступающего края плато и начали спускаться к центру страны, надеясь скоро уйти с территории чибокве, на которую мы вступили, когда вышли из долины Кассандже, но 19 апреля меня опять затрепала лихорадка. Ее возобновление было вызвано вынужденным ночлегом на равнинах, залитых водой.
Дождь лил беспрерывно; устроив на земле холмики и наложив на них сверху травы, мы сделали себе постели. Так как дождь совсем затоплял нас, то мы не могли двинуться дальше целых два дня. Как только небо прояснилось, мы опять двинулись в поход. Роса на высокой траве была такая густая и такая холодная, что нас пробирала дрожь, и это заставило меня слечь надолго. Только после двадцатидвухдневного лечения в ближайшей деревне я мог двинуться со своими людьми дальше. Теперь мы ехали уже лесом и ночевали всегда в какой-нибудь деревне. Ввиду моей слабости мы ехали со скоростью двух географических миль в час. Дорога занимала у нас в среднем три с половиной часа в день. Таким образом, за день мы делали только 7 миль [12,9 км]. Две трети месяца уходило на остановки, и только десять дней проходили в дороге. Остановки вызывались приступами болезни и необходимостью задерживаться в разных местах для покупки пищи, а также тем, что, когда один из носильщиков заболевал, остальные отказывались нести его груз.
По одной дороге с нами шла из Кассандже партия туземных торговцев, которых называют «помбейрос». Один из них вел на цепи восемь миловидных женщин. Он шел в страну Матиамво, чтобы продать их там на слоновую кость. Когда я случайно подходил близко к этим женщинам, то из-за унизительности своего положения они чувствовали себя очень стеснительно. Я думаю, что они были захвачены в плен при подавлении восстания в Кассандже.
С рабами говорят всегда очень грубо. В Анголе обычным обращением к ним является «о дьябло» (черт) или «бруту» (скотина). Вполне обычно слышать, как какой-нибудь джентльмен требует: «Эй, ты, черт, принеси огня». В Восточной Африке, говоря о рабах, употребляют слово «бичо» (животное). Там вы можете услышать фразу: «Скажи этому животному, чтобы он сделал то или это». Рабовладельцы не видят в рабах людей и говорят о них как о «собачьей» породе.
Мы перешли через глубокий поток Лоандже по перекинутому через него мосту. Ниже этого места поток становится шире, и в нем водятся гиппопотамы. Лоандже является западной границей Лунды. Нам пришлось заночевать на берегах потока Пэзо, в то время наполненного водой, и мы не могли не восхищаться богатыми возможностями, которые этот поток представлял для ирригации. 25 марта мы достигли р. Чикапа [10°10'ю. ш, 19°42'в. д. ], которая имеет от 50 до 60 ярдов [45–50 м] в ширину и идет на восток-северо-восток к р. Касаи. Прилегающая к ней местность имеет такой же ровный характер, как уже описанная часть Лунды, но, зайдя на восток дальше, чем мы шли здесь в первый раз, мы обнаружили, что все реки промыли для себя более глубокие долины, чем в тех местах, где мы переходили через них прежде.
Окруженные со всех сторон обширными дремучими лесами, жители этих мест имеют более туманное представление о географии своей страны, чем жители гористых местностей. Только после долгих и терпеливых расспросов я мог вполне убедиться в том, что р. Квило впадает в Чикапу. Так как мы переправились через них значительно ниже и находились гораздо восточнее нашей первой дороги, нельзя было сомневаться в том, что эти и другие реки – все идут в Касаи. Когда мне говорили, будто та или другая из них идет на запад, меня вводили в заблуждение. Только теперь я начал замечать, что все западные притоки Касаи, за исключением Кванго, идут сначала с запада к центру страны, а затем постепенно поворачивают вместе с самой Касаи на север, а после слияния Касаи с Кванго огромная масса воды, собравшаяся со всех этих разветвлений, находит себе путь через р. Конго, или Заире, на западный берег океана. После Чикапы мы переправились через небольшой, но глубокий поток Камауе, несущий воду с юго-юго-запада и впадающий в Чикапу. 30 апреля мы достигли Лоаджимы и, чтобы перебраться через нее, должны были сделать мост. Это оказалось не таким трудным делом, как можно думать, потому что поперек потока росло в горизонтальном положении дерево, а так как не было недостатка в крепких ползучих растениях, из которых можно плести канаты, то мост был сооружен очень скоро. Лоаджима была здесь около 25 ярдов [22 м] шириной, но гораздо глубже, чем в том месте, где я перебирался через нее на плечах Машауаны.
28 июня выпал последний дождь этого сезона, и за ним последовало резкое снижение температуры.
Люди в этих местах были более слабого телосложения, и их кожа имела слегка оливковый оттенок. Способ прически пышной массы курчавых волос, доходящих до плеч, вместе с общими характерными их чертами снова напомнил мне древних египтян. У некоторых из туземцев наружный угол глаза направлен вверх, но это не было их общей чертой. Некоторые из женщин следовали любопытному обычаю прикреплять волосы к обручу, окружающему голову в виде ореола, а некоторые делают из волос настоящий орнамент и носят кожаные кокошники, украшенные бусами. Иногда они прибавляют к прическе волосы из хвоста буйвола. Иные из них укладывают свои заплетенные волосы на куски кожи, сделанные в форме рогов буйвола, или делают один такой рог на лбу.
Многие из обитателей Лунды татуируют свое тело, вводя под кожу красящее вещество, отчего на коже остаются приподнятые рубцы длиной около полудюйма [1,3 см]. Эти рубцы располагаются на коже в форме звезд или других фигур, не представляющих особой красоты.
Для того чтобы достать себе провизии на более дешевом рынке, мы несколько отклонились от своего пути на юг. Идя вдоль ручья, называемого Тамба, мы нашли очень застенчивых и тихих людей, которых работорговцы посещали не так часто, как других. Очень приятно было попасть в среду неиспорченных туземцев, во взгляде которых на нас нет выражения надменности и презрения, столь неприятного и столь обычного у туземцев, живущих на проторенной дороге.
У этих людей преобладал тот же оливковый оттенок кожи. Зубы они спиливают до основания, отчего улыбка женщин напоминает оскал пасти крокодила. Внешность жителей этой страны обнаруживает самые разнообразные вкусы. Многие из мужчин являются большими щеголями: плечи у них блестят от масла, капающего с обильно смазанных волос. Эти туземцы вообще любят всячески украшать себя.
Некоторые из жителей целый день бренчат на каком-нибудь инструменте и, даже просыпаясь ночью, принимаются за свою музыку. Многие музыканты слишком бедны для того, чтобы иметь железные клавиши для инструментов; они делают их сами из бамбука. Другие туземцы напускают на себя воинственный вид и никогда не выходят из своих хижин иначе, как только со стрелами и луком или с ружьем, украшенным полоской кожи какого-нибудь убитого ими зверя; третьи носят в руках клетку с канарейкой. Можно иногда видеть, как здешние дамы нежно ухаживают за своими собачками, которых они впоследствии будут есть.
Туземцы строят деревни всегда в лесу. Эти деревни состоят из групп в беспорядке поставленных хижин с посаженными вокруг них бананами, хлопком и табаком. У каждой хижины имеется помост для высушивания корней маниока или для клеток с домашней птицей. На тростниковых крышах хижин лежат круглые корзины. Когда в деревню приходят путники, то в эти корзины кладут домашних птиц, и все туземцы – мужчины, женщины и дети – принимаются зазывать к себе путников и громко торговаться с ними; все их действия сопровождаются добродушными и веселыми шутками.
Основной фон окружающего нас ландшафта зеленый с желтоватым оттенком. Трава здесь высокая. Тропинки имеют около фута [30 см] в ширину. Когда при ходьбе по тропинке задеваешь головой или ногами за высокую траву, то вспугиваешь мышей, ящериц, а иногда и змею. Птиц здесь немного. Животных ловят капканами. Капканы расставлены по обе стороны тропинки через каждые 10–15 ярдов [9– 12 м] на целые мили. Если бы время и труд, уходящие на выкапывание кротов и мышей, отдать на возделывание земли, это доставило бы питание для любого количества домашних птиц или свиней; но свиней здесь можно встретить редко.
Мы шли лесом, в котором было чрезвычайно много ползучих растений; многие из них такие крепкие, что впереди нас должен идти человек с топором в руках. Когда эти растения задевают за груз, который несут носильщики, то последние должны перегрызать их своими зубами, потому что руками их не разорвешь. Тропинки в лесах идут такими зигзагами, что по ним проходишь 30 миль [около 56 км] там, где напрямик не будет и 15 [28 км].
7 мая мы достигли реки Моамбы (9°38 ю. ш., 20°13 24» в. д.), представляющей собой поток в 30 ярдов [27 м] шириной. В нем, как в Квило, Лоандже, Чикапе и Лоаджиме, водятся крокодилы и гиппопотамы. Мы переехали через него на челноках. Здесь, как и на склонах, спускающихся к рекам Квило и Чикапе, мы имели удобный случай видеть геологическую структуру страны. Вверху находится покров из железистого конгломерата, который в некоторых местах выглядит так, как будто он расплавлен, потому что круглые конкреции похожи на массы шлака и на их поверхности имеется корка; по всей вероятности, это водные отложения, потому что конгломерат содержит обработанную водой гальку всех сортов, и главным образом мелкую. Под массами конгломерата лежит твердый бледно-красный песчаник, а под ним – базальтовые породы. В самом низу лежит крупнозернистый песчаник, содержащий много гальки; иногда попадается связанная с ним белая известковая порода, а также отложения круглой кварцевой гальки.
Везде на склонах потоков мы находим такие же болота, какие описывались нами раньше, окруженные группами высоких прямых, вечнозеленых деревьев, которые выглядят очень красиво на фоне желтоватой травы. В некоторых из болот вода, просачивающаяся из почвы, содержит раствор окиси железа, потому что поверхность воды отливает всеми цветами радуги. Ровные плато, находящиеся между реками как на восток, так и на запад от Моамбы, были менее лесистыми, чем узкие речные долины. Деревья на них чахлые и отстоят далеко друг от друга. На плато есть также обширные пространства, заросшие травой и кое-где кустарниками. На этих однообразных, нагоняющих тоску пространствах между реками совсем не было животных, не видно было и никаких птиц, кроме появляющихся время от времени синиц из вида Sylviadae и Drymoica, а также черной птицы [Dicrurus ludwigii Смита], обитающей в этой стране повсюду. Певчие птицы услаждали наш слух пеньем только по берегам рек, но и там их тоже немного. На своем пути мы видели попавшего в ловушку сорокопута. Здесь не много даже мелких животных, потому что на них ведется усиленная охота. Мало также насекомых, за исключением муравьев. Мух почти не видно, а комары здесь нас никогда не беспокоили.
В воздухе тихо, жарко и душно; вечнозеленые кроны лесных деревьев залиты необычайно ярким солнечным светом. Когда тропинка входит в тень, то все испытывают чувство радостного облегчения. Отсутствие здесь животных вызвало у меня сильное желание снова попасть на берега Замбези и увидеть грациозных обыкновенных антилоп, пасущихся рядом с мрачными буйволами и южноафриканскими антилопами, на которых лоснится шерсть. О присутствии здесь гиппопотамов узнаешь только по их следам на берегах. Никогда не увидишь, чтобы они пускали вверх струю воды или высовывали из воды голову. Они научились дышать бесшумно и скрываться от взоров. Мы никогда не слышали здесь их хрюканья.
Прежде чем достигнуть деревни Кабанго, расположенной на берегу р. Чигомбе, мы переправились через два небольших потока, Канеси и Фомбеджи. По мере нашего продвижения вперед страна становилась более населенной, но по сравнению с тем, сколько населения она могла бы поддерживать, можно сказать, что его здесь почти нет. Главной растительной пищей населения является маниок и мука из лоцы. В этих растениях очень много крахмала, и когда долго питаются только ими, то появляется невыносимая изжога.
На пути к деревне Кабанго мы увидели первый раз в этой стране свежие следы южноафриканской антилопы. В Кабанго (9°31 ю. ш. и 32° в. д.) живет Муанзанза, один из вождей, подчиненных Матиамво. Его деревня состоит приблизительно из двухсот хижин и десяти или двенадцати четырехугольных домов, построенных из плетня. Холод по утрам в данное время был очень чувствителен, термометр показывал от 58 до 60° [от 23,6 до 24 °C], хотя в помещении в то же самое время температура была 64° [25,4 °C]. Когда солнце поднималось высоко, то температура поднималась до 80° [30,2 °C], а вечером снижалась до 78° [29,5 °C].
В этой деревне кто-то умер, и поэтому мы не могли быть приняты ее вождем до окончания погребальных церемоний. Церемонии эти продолжаются около четырех часов и состоят из плясок, сменяющихся причитаниями, а затем пиршеством. Днем туземцы стреляют из ружей, а ночью бьют в барабаны, и все родственники умершего в фантастических головных уборах совершают всевозможные обряды с воодушевлением, соответствующим количеству выпитого ими пива.
В деревне в это время находилось несколько туземных торговцев, которые совершили путешествие в страну Лубу, находящуюся далеко к северу отсюда; было здесь также несколько путников, которые побывали в городе Маи, расположенном на нижнем течении р. Касаи. Я собрал у них сведения об этих отдаленных местах.
По дороге к городу Маи путешественники переезжали только через две большие реки, Лоаджиму и Чигомбо. Касаи протекает несколько к востоку от этого города; поблизости от него есть большой водопад. Эти путники рассказывали, что р. Касаи там очень широка и изгибается кругом на запад. Я попросил старого человека, который собирался возвращаться к своему вождю в Маи, вообразить, что он стоит дома, и указать место слияния Кванго и Касаи. Он сейчас же повернулся и, указывая на запад, сказал: «Когда мы идем пять дней (35 или 40 миль) в этом направлении, то мы приходим к месту слияния». Он заявил также, что у Касаи есть еще приток, Лубилам. У балонда относительно Кванго и Касаи существует только одно мнение. Они неизменно говорят, что Кванго впадает в Касаи и что далее места слияния Касаи принимает название Заире или Зерезере. До места слияния Касаи гораздо шире, чем Кванго, благодаря своим многочисленным притокам.
Кроме тех рек, которые мы уже пересекли, около деревни Кабанго была еще р. Чигомбо, а в 42 милях [79 км] за ней на востоке протекает сама Касаи; в 14 милях [26 км] за Касаи – Каунгвоси, а затем в 42 милях [79 км], еще восточнее протекает р. Лолуа. Кроме всех этих рек, еще есть множество мелких притоков, которые приносят свою дань в полноводную Касаи.
Приблизительно в 34 милях [63 км] к востоку от р. Лолуга, или в 132 милях [244 км] на восток-северо-восток от Кабанго, стоит город Матиамво, столица всех балонда. Город Маи указывают на северо-северо-запад от Кабанго в тридцати двух днях пути, или в 224 милях [315 км] расстояния, т. е. около 5°45 ю. ш. В том же направлении в восьми днях пути дальше, т. е. на 4°50 ю. ш., находится город другого независимого вождя, называемый Лубо. Судя по наружности людей, которые пришли из города Маи, их племя на севере находится в таком же нецивилизованном состоянии, как балонда. Они прикрыты своеобразной материей, сделанной из мочала.
Из этих и из других сведений, которые я мог собрать, для меня стало очевидным, что водосток Лунды понижается сначала к северу, а затем идет на запад. Местности, где находятся Луба и Маи, очевидно, ниже этой, и высота этой страны все-таки не так велика – вероятно, не более 3500 футов [1350 м] над уровнем моря. Я получил здесь довольно достоверную информацию по вопросу, которым я сильно интересовался, именно, что по р. Касаи благодаря большому водопаду около города Маи суда от морского побережья ходить не могут и что в области, находящейся за этой рекой между ней и экватором, нет никакого крупного государства; теперь я очень хотел бы посетить Матиамво.
Как балонда, так и туземные торговцы утверждали, что одна из значительных ветвей Замбези берет начало в стране, лежащей на восток от города Матиамво, и течет на юг. Все эти сведения заимствованы мной из показаний туземцев и предлагаются читателям с чувством неуверенности, так как нуждаются в проверке.
Люди племен каника, или каньека, живущие по берегам этой реки, многочисленны и приветливы, но Матиамво ни за что не позволит ни одному белому человеку прийти к ним, потому что он получает от них почти всю слоновую кость.
Полагая, что по этой ветви Замбези мы могли бы спуститься к Масико, а оттуда к бароце, я чувствовал сильную склонность сделать такую попытку. Но выводы из всего, что я слышал о Матиамво, были неутешительными: не могло быть ни одного шанса за то, что я получу от него разрешение на проезд через его страну.
Я счел самым лучшим отправиться на юго-восток от Кабанго к нашему старому другу Катеме; я попросил у Муанзан-зы дать нам проводника; он согласился выделить мне для этой цели одного из своих людей.
Балонда, живущие в этой части страны, очень мне понравились. Они имеют более приятный вид, чем обитатели побережья. Женщины их предоставляют своим зубам оставаться ослепительно белыми; они были бы миловидными, если бы не их обычай вставлять в носовую перегородку кусочки тростника. Настроение у этих женщин, по-видимому, всегда приподнятое; они проводят время в непрестанных разговорах, погребальных и свадебных церемониях.
Мы были вынуждены заплатить нашему проводнику вперед, и хотя он обещал нас проводить до вождя Катемы, но прошел с нами только один день. Он нисколько не стыдился того, что нарушил договор. Если бы такой поступок был совершен среди баквейнов, то человек, совершивший его, был бы наказан.
Причина, по которой нам обязательно нужен был проводник, заключалась в необходимости идти по удобной тропе. Тропы здесь очень узкие, но идти по ним удобнее, чем пробираться в прямом направлении через густой лес с его спутанной тропической растительностью. Даже в случае необходимости отклониться от своего пути мы знали общее направление, которого нам нужно было держаться, но для того, чтобы избежать непроходимых лесов и болот и знать, где переправляться через реки, мы всегда старались достать проводника.
Оставив Кабанго 21-го числа, мы переправились через несколько небольших потоков, впадающих в Чигомбо слева от нас, и в одном из них, – первый раз в Африке, – я увидел древовидные папоротники (Cyathea dregei). Ствол у них был около 4 футов [1,2 м] высотой и 10 дюймов [25 см] толщиной. Мы видели также две разновидности травяных деревьев, которые во влажных местах достигали 40 футов [12 м] высоты. При переправе через Чигомбо в 12 милях [22 км] за Кабанго мы обнаружили, что она была всего по грудь глубиной, но течение ее было очень быстрое. Мы с удовольствием увидели на берегу доказательства присутствия буйволов и гиппопотамов. Здесь мы нашли себе другого проводника, более пожилого человека из племени балонда.
Небольшие потоки в этой части страны не слишком глубоки, и гигантские травы, которые нам надоели, пока мы шли до д. Кабанго, не причиняли нам неприятностей по склонам потока. Страна здесь абсолютно ровная; люди в ней занимаются возделыванием маниока. Здесь не увидишь больших населенных пунктов, потому что туземцы предпочитают жить в небольших деревнях. Теперь мы снова пришли в местность, где водятся крупные животные, но они настолько робки, что нам не пришлось еще увидеть ни одного из них.
В данное время страна покрыта желтоватой, совершенно засохшей травой. Некоторые из деревьев и кустарников еще зеленые, а другие совсем утратили листву, потому что пробивающиеся молодые почки сбросили вниз старые листья. Деревья, которые на юге в течение зимних месяцев стоят оголенными, очень недолго остаются здесь без листвы. Однако иногда холодный северный ветер доходит даже до Кабанго, и тогда, подвергаясь действию холода, растительность принимает вид, свойственный ей во время зимы. Нежные ростки вечнозеленых деревьев на южной стороне выглядят как обожженные; листья маниока, тыквы и других южных растений гибнут, в то время как те же самые растения, защищенные от ветра лесом, продолжают зеленеть круглый год.
Во внутренней части Южной Африки зима имеет различные степени холода, сообразно широте. В центральной части колонии Кэпа земля покрывается снегом, и зима бывает часто очень суровой. В Курумане снег выпадает не часто, но мороз бывает сильным. Даже на р. Чобе иногда случается мороз. Частично зима наблюдается даже в долине племени бароце. Но за р. Оранжевой холод и сырость никогда не бывают одновременно. Дождь там редко выпадает во время зимы или не выпадает совсем; отсюда – благотворное действие климата страны бечуанов на здоровье. Сомнительно, чтобы севернее долины бароце были когда-нибудь морозы, но в период преобладания южных ветров термометр падает там до 42° [15,8 °C], что и производит впечатление сильного холода.
Нет ничего красивее того вида, который принимает местность около Колобенга при наступлении весны. Перед началом дождей днем дует всегда сильный восточный ветер, стихая к ночи. На небе скопляются нарастающие массы облаков, смягчая нестерпимо яркий свет южного солнца. Ветер высушивает все, а когда он усиливается, то становится горячим и поднимает облака пыли. Днем температура поднимается выше 96° [36,2 °C]. После этого наступают ливни, и когда почва хорошо пропитается влагой, то вызванная этим перемена бывает поистине чудесной. За один или два дня весь ландшафт принимает заметный легкий зеленоватый оттенок; распустившиеся в пять-шесть дней свежие листья и вырастающая молодая трава создают весенний вид. Птицы, которые в продолжение знойного ветреного периода молчали, теперь принимаются весело щебетать, петь и деятельно занимаются устройством гнезд.
Некоторые из них выводят птенцов несколько раз в год. Земля кишит мириадами быстро появляющихся насекомых.
В разных местах страны выходят из укрытий сотни многоножек и жуков, а вечером земля кишит тысячами термитов. Потоками выбегают они из своих жилищ и, слетав на одну или две сотни ярдов [90—180 м], опускаются обратно под землю. Ничто не может сравниться с той энергией, с какой термиты в надлежащее время выходят на свет. Иногда это бывает в доме, и тогда, чтобы они не заполнили все углы дома, над отверстием раскладывают огонь, но они без колебаний проходят даже через него. Когда вечером они роем высыпают из-под земли, то кажется, будто крупные комья снега плавают в воздухе, и тогда собаки, кошки, ястребы и почти все птицы спешат уничтожать их. Туземцы тоже пользуются случаем и торопливо собирают их для употребления в пищу. Термиты имеют около полудюйма [1,25 см] в длину; толщиной они – с воронье перо. Они бывают очень жирные. Говорят, что жареные термиты очень вкусны. Их вкус несколько напоминает вареный рис. Нас однажды посетил на берегу Зоуги вождь племени байейе Палаки, мы в это время ели, и я дал ему кусок хлеба и консервированных абрикосов. Ему, по-видимому, необыкновенно понравились абрикосы, и я спросил его, ел ли он в своей стране что-нибудь подобное. Он сказал: «А пробовал ли ты когда-нибудь термитов?» И так как я никогда их не ел, то он прибавил: «Если бы ты отведал их, ты никогда не захотел бы ничего лучшего». Термитов ловят, раскапывая термитник и ожидая выхода его «населения» для починки причиненного повреждения; тогда их быстро заметают в какую-нибудь посуду.
Благодаря выпавшему дождю скот выглядит здесь бодрым и чистым. Мужчины и женщины весело идут на свои уже разрыхленные поля и сеют семена. Крупные животные покидают места, на которых они были вынуждены собираться из-за воды, и становятся более дикими. Стада буйволов или антилоп узнают иногда чутьем издали, где выпал дождь, и уходят, направляясь к тому месту по прямой линии, но иногда они ошибаются и вынуждены возвращаться к воде, которую оставили.
30 мая. Мы оставили Банго и продолжали путь к р. Лоембве, которая идет в северо-северо-восточном направлении. В ней много гиппопотамов. Ширина ее равна приблизительно 60 ярдам [около 55 м], а глубина – 4 футам [1,2 м], так как теперь на ней устроены рыбачьи запруды, но обычно воды в ней бывает еще меньше. Как у всех африканских рек в этой части страны, у нее болотистые берега. Если смотреть с плато на долину, по которой вьется река, то последняя имеет чрезвычайно красивый вид. Ширина долины около мили [около 0,5 км].
Можно легко представить себе, какими прекрасными сельскохозяйственными участками могли бы быть некоторые места в ней и сколько населения могло бы жить здесь.
Деревни здесь отстоят очень далеко друг от друга, и доступ к ним затруднителен, потому что все тропинки, ведущие к ним, заросли очень высокой травой; даже бык с трудом пробирается по ним. Трава режет людям ноги, и все же нам встретились среди травы женщина с маленьким ребенком и девочка, несущие маниок.
Вид белого человека всегда вызывал трепет в их груди. В таких случаях они испытывали, по-видимому, большое облегчение, когда я не останавливался и спокойно проезжал мимо. В деревнях при моем появлении убегали даже собаки, поджав хвост, как будто завидев льва. Когда белый человек проезжает мимо хижин, то женщины подглядывают в щели изгороди и быстро убегают. Находясь среди бечуанов, я был вынужден останавливать женщин, которые пугали детей, угрожая послать за белым человеком, чтобы он покусал их.
Миновав Лоембве, мы вступили в открытую местность, в которой часто встречались небольшие долины с ручейками, протекающими в середине болота. Через ручей всегда было трудно переходить, а так как их было много, то ноги у меня были все время мокрые. На пути нам часто попадались жертвы, приносимые туземцами по обету баримо (духам). В каждой заброшенной деревне обязательно стоял идол и небольшие навесы с волшебными снадобьями под ними. Однажды мы проезжали мимо одного полуразвалившегося дома, в котором находилась голова быка, служившая предметом поклонения. Однообразие мрачного леса и открытых равнин должно было производить гнетущее действие на душу народа.
За все время нашего пути мы только один раз были свидетелями крупной ссоры. Около нашего лагеря одна старая женщина целыми часами непрерывно молотила своим языком, обрушившись за что-то на молодого человека приятной наружности. Выведенный в конце концов из себя, молодой человек высказал овладевшее им нетерпение, и тут на него с криком наскочил другой человек: «Как ты смеешь проклинать мою маму?» Они схватились и начали толкать и волочить друг друга. Возникла борьба. Старая женщина, которая явилась причиной драки, просила нас, чтобы мы вмешались, и сами дерущиеся надеялись на это, но мы предпочитали оставаться нейтральными и предоставили им самим довести борьбу до конца. Она кончилась тем, что один из них повалил другого на землю. В результате борьбы оба были совершенно нагими. Подобрав одежду, они разбежались в разные стороны, угрожая друг другу явиться с ружьем и покончить свою размолвку битвой не на жизнь, а на смерть. Но вернулся только один из них, а старая женщина продолжала браниться до тех пор, пока мои люди, которым она порядочно надоела, не прогнали ее. Этот ничтожный инцидент был для меня интересным потому, что за все время моего пребывания в стране бечуанов я никогда не видел, чтобы люди вступали в рукопашную. Их споры между собой сопровождались всегда бесконечными словопрениями и клятвами, но всегда оканчивались тем, что обе стороны разражались смехом.
В каждой деревне делались попытки оставить нас на ночлег. Иногда нас пытались склонить к этому, принося нам в виде угощения большие горшки с пивом. Часто старшина деревни просто приказывал нам остановиться под деревом, которое он указывал. Иногда, надеясь заставить нас вернуться в деревню и остановиться в ней, молодые люди вызывались проводить нас и намеренно заводили к непроходимому болоту. Все это вызывалось сильным желанием продать нам или купить у нас что-нибудь. За один заряд пороха можно было купить у них хорошую птицу. Каждый туземец, у которого есть ружье, носит с собой мерку, вмещающую заряд пороха.
Женщины в этой стране ходят почти обнаженными. Их одеждой является лишь необычайно узкий лоскут ткани без всяких оборок; они осаждали нас просьбами продать им куски миткаля. Самые большие куски миткаля, которыми мы располагали, по 2 фута [60 см] длиной приводили их в восторг, но запас материи подходил у нас уже к концу, и нам пришлось отказывать им. Тогда многие женщины с истинно материнским чувством поднимали своих маленьких голых детей, умоляя продать маленький лоскуток для малюток. Они говорили нам, что огонь является ночью единственной одеждой их детей, и малыши согреваются, только тесно прижавшись к родителям. Женщины сплетают из мочала пояс шириной в 4 дюйма [10 см], и этот пояс, перекинутый через плечо, позволяет им носить ребенка в сидячем положении то на одном, то на другом боку.
Страна их чрезвычайно плодородна. Они собирают большие урожаи земляных орехов и маниока. Я не видел здесь хлопка и никаких домашних животных, кроме птиц и маленьких собак. У вождя было несколько коз, и я никогда не мог найти достаточной причины, почему люди не занимаются здесь разведением скота.
Вечером 2 июня мы подошли к деревне одного очень важного в этих местах человека по имени Кавава. Его деревня стоит среди леса, в ней сорок или пятьдесят хижин. Накануне здесь умер человек, и над его телом били в барабан, а у двери его хижины жалобно причитали женщины, обращаясь к умершему, как к живому. Всю ночь бил барабан. Утром мы видели, как один человек, украшенный множеством перьев, среди плясок и причитаний отделился от всех и ушел в лес; он вернулся только вечером к самому погребению: он представлял одного из баримо (духов).
Утром следующего дня у нас была приятная беседа с Кававой; он пришел к нам, и мы почти весь день говорили с ним и с его людьми. После этого мы пришли к нему. Его дом, имеющий форму улья, был очень хорошо построен.
Здесь мы имели случай слушать судебное дело. Один бедный туземец вместе с женой обвинялись в том, что они околдовали умершего человека, по которому в деревне теперь справлялись поминки. Кавава, даже не выслушав еще защиты, заявил обвиняемым: «Вы убили одного из моих детей. Приведите ко мне всех своих детей, чтобы я мог выбрать вместо него одного из ваших». Жена красноречиво защищала себя, но это было бесполезно, потому что вожди прибегают к такого рода обвинениям для того, чтобы было кого продавать в рабство. Он, вероятно, думал, что я пришел с целью покупки рабов, хотя я уже достаточно ясно объяснил свои цели как ему, так и его народу.
Вечером мы показывали картины волшебного фонаря, и все, кроме Кававы, с удовольствием смотрели их. Он обнаруживал признаки страха и несколько раз вскакивал, собираясь убежать, но ему мешала толпа, находившаяся позади него. Некоторые из более смышленых туземцев хорошо поняли все мои объяснения и красноречиво распространялись потом о них менее понятливым людям.
Весь этот день между нами царила атмосфера взаимной сердечности, но Кавава, который слышал, что чибокве заставили нас отдать им быка, задумал сделать то же самое. Поэтому, когда на следующее утро я поставил его в известность о том, что мы готовимся в путь, он ответил мне очень выразительно: «Если какой-нибудь бык забрел к человеку, не вправе ли этот человек съесть быка? Ты дал быка чибокве и должен дать его и мне вместе с ружьем, порохом и черной одеждой; если ты откажешься дать быка, то должен дать мне одного из твоих людей и книгу, по которой я могу видеть состояние сердца Матиамво и его отношение ко мне и которая предупредит меня, если Матиамво когда-нибудь захочет отрубить мне голову». После того как Кавава прислал передать мне это, он с деланно спокойным видом пришел сам в наш лагерь и сказал мне, что он должен получить все требуемое им, потому что р. Касаи находится в его распоряжении и она преградит нам путь, если мы не заплатим ему дани. Я ответил, что имущество принадлежит мне, а не ему, что я никогда не признавал, будто белый человек должен платить дань черным, и что я переправлюсь через Касаи вопреки его желанию. Он приказал своим людям взяться за оружие, и когда некоторые из моих людей увидели, что жители деревни побежали за стрелами и копьями, то ими овладело паническое чувство. Я приказал им двинуться в путь и не стрелять, если только люди Кававы не нападут на них. Встав во главе, я ожидал, что они последуют за мной, как они делали всегда, но многие из них остались позади. Когда я узнал об этом, я соскочил на землю и бросился к ним с револьвером в руке. Кавава тотчас же убежал вместе со своими людьми, а мои люди погнались за ним. Я крикнул своим, чтобы они взяли поклажу и шли за мной; все они проворно бросились исполнять мое распоряжение, но один из них отказался и приготовился стрелять в Кававу; тогда я ударил его по голове пистолетом и заставил тоже идти. Я чувствовал, что в такие моменты нужно всеми средствами держать людей в подчинении.
Мы двинулись в лес, а люди Кававы стояли в 100 ярдах [91 м] от нас, тараща глаза, но не делая выстрела ни из ружья, ни из лука.
Чрезвычайно неприятно расставаться с правителями таким образом, проведя день или два в самой дружеской беседе с ними, и в такой стране, где народ вообще очень мирный. Этот Кавава не является, однако, типичным образцом вождей балонда и известен соседям своей глупостью. Он, по слухам, имел основание думать, что Матиамво когда-нибудь отрубит ему голову.
Кавава был не из тех, от кого легко можно было отделаться; когда мы через десять миль подошли к переправе через Касаи, то узнали, что он послал к лодочникам четырех человек с приказом отказать нам в переправе. Нас здесь уведомили в надлежащей форме, что мы должны исполнить предъявленные нам раньше требования и дать, кроме того, одного человека. Требование выдачи одного из нашей партии всегда вызывало волнение у каждого из моих людей. Челноки были убраны с наших глаз, и люди Кававы думали, что без челноков мы беспомощны. Река, имеющая в ширину 100 ярдов [91 м], была очень глубокой. Стоя на берегу, Пицане с деланным равнодушием смотрел на воду, думая о том, в каком месте камышей могут быть спрятаны челноки. Перевозчики пренебрежительно спросили одного из моих батока, есть ли в их стране реки, и он правдиво ответил им: «У нас нет ни одной реки». Тогда люди Кававы решили, что мы не можем переправиться через Касаи. Когда они ушли, я подумал о переправе вплавь, но после наступления темноты мы, не спросив разрешения, взяли у них взаймы один из спрятанных челноков и очень скоро уютно расположились бивуаком на южном берегу Касаи. Я оставил перевозчикам несколько ниток бус в челноке, который был отправлен обратно на их берег.
Когда мы приготовились утром отправляться в путь, то на противоположном высоком берегу появились люди Кававы. Увидев, что мы готовимся уходить, они едва могли поверить собственным глазам. Наконец один из них закричал: «Ах вы злодеи!» На что Пицане с товарищами отвечали: «А! А вы очень добрые?! Мы благодарны вам за взятый у вас напрокат челн!» Мы потом обстоятельно объяснили все вождю Катеме и другим вождям, и все они были согласны в том, что в данном случае мы были совершенно правы и что Матиамво не одобрит действий Кававы. Когда между ними происходят какие-нибудь неприятности, которые могут иметь неблагоприятные последствия, то они всегда посылают друг другу объяснения. Это препятствует проявлениям самодурства, потому что даже и у них существует общественное мнение.
Перебравшись через Касаи, мы вступили на обширные равнины, которые недавно были залиты водой. Они не вполне высохли, потому что в некоторых впадинах все еще оставалась вода. В воздухе парили грифы, показывая, что где-то есть падаль. И действительно, мы видели несколько павших крупных животных, но они были в таком состоянии, что к ним невозможно было подойти. По стеблям травы ползали во множестве гусеницы. Несмотря на то что была зима, появилось много стрекоз и бабочек. Стаи козодоев, каменных стрижей, ласточек и огненно-красных пчелоедов показывали, что и самая низкая температура не вредит здесь насекомым, которыми питались эти птицы. Черные жаворонки с их желтыми плечиками оживляли своими песнями утро, но они не могут так долго и так высоко парить в воздухе, как наши жаворонки. Мы видели водяных птиц, которые летели над невысохшими еще местами, а иногда – диких уток. Последних было немного, и они напоминали нам о том, что мы приближались к Замбези, где все водяные птицы чувствуют себя дома.
На этих бесконечных равнинах глаз с удовольствием останавливается на одном маленьком цветке, которого здесь так много, что он окрашивает в свой цвет всю почву. Мы идем по обширному желтому ковру. При взгляде на этот золотистый ковер видишь все оттенки желтого цвета, начиная с бледно-лимонного и кончая густо-оранжевым. Пройдя полосу желтых цветов шириной в 100 ярдов [91 м], мы попадаем на другую широкую полосу тех же самых цветов, только синих, и этот цвет имеет тоже все оттенки от самого светлого до темно-синего и даже пурпурового.
Я видел этот цветок и раньше, но в разных местностях он имел разный цвет. Даже цвет оперения у птиц менялся с областью, которую мы проходили, но никогда прежде не приходилось мне видеть на одних и тех же равнинах такого резкого изменения, как перемена с желтого цвета на синий, все время сменяющие друг друга. Другое растение так сильно заинтересовало меня, что я спешился для того, чтобы лучше рассмотреть его. К великому моему удовольствию, оно оказалось старым домашним знакомым из вида Drosera, близко напоминая нашу собственную росянку (Drosera anglia). Стебель цветка никогда не поднимается у нее выше чем на 2 или 3 дюйма [5–7,5 см]. Листья ее покрыты красноватыми волосками, на конце которых выступает капелька клейкой жидкости, благодаря чему весь лист кажется усеянным блестящими алмазами. Первый раз я заметил этот цветок утром и думал, что это роса сверкает в солнечных лучах, но так как блеск не пропадал и в самую жару, то я исследовал причину этого и увидел, что концы волосков выделяют прозрачную жидкость.
На второй день нашего путешествия по равнинам у меня двадцать седьмой раз повторился приступ лихорадки. На поверхности земли нигде не было воды. Мы не считали необходимым нести с собой воду, и теперь, когда я был не в состоянии двигаться дальше, мои люди все-таки скоро нашли ее на глубине нескольких футов, копая землю палками. Таким образом, у нас оказался удобный случай наблюдать эти замечательные равнины и в другое время года. На следующий день мы продолжали свой путь и 8 июня вышли на нашу первоначальную дорогу.
Лотембва имеет здесь около мили [1,8 км] в ширину и 3фута [около 1 м] в глубину. В ней было много лотосов, папируса, аронника и других водяных растений. Переправляясь через нее, я не обратил внимания, в какую сторону она идет, но, заметив, что на другой стороне озера Дилоло она идет в южном направлении, я решил, что это было продолжение той же реки, которая была за озером Дилоло, и что она поднималась в этих обширных болотах, чего мы не видели, когда шли на северо-запад. Но когда мы подошли к южной Лотембве, то Шакатвала сообщил нам, что река, через которую мы переправились в противоположном направлении, впадала не в Дилоло, а в Касаи.
Тот факт, что одна и та же река шла в противоположные стороны, поразил даже и его ум; и хотя я не наблюдал за течением, думая, что оно направлено в сторону озера, я не сомневаюсь, что его заявление, подтверждаемое и другими, правильно и Дилоло на самом деле является водоразделом между речными системами, направленными одна на восток, а другая на запад.
Для того чтобы исследовать более тщательно это интереснейшее место, я хотел вернуться к нему, но мои ноги были так простужены при переправе через северную Лотембву, что я опять заболел и к тому же не находил причин для сомнений в показаниях туземцев. Расстояние между оз. Дилоло и между долинами, ведущими в долину Касаи, не больше 15 миль [28 км], а равнины между ними представляют совершенную плоскость. Если бы я вернулся, то нашел бы только, что это небольшое озеро, изливая часть воды с одной стороны в р. Касаи, а с другой – в Замбези, распределяет свою воду между Индийским и Атлантическим океанами. Я устанавливаю этот факт совершенно точно, как он представляется мне самому, потому что только теперь я понял настоящую форму речных систем и континента. Я видел, что реки этой страны, находящиеся на западной ее стороне, текут с краев к центру, и получил от туземцев и арабов сведения о том, что большинство рек, находящихся на восточной стороне той же самой огромной области, принимают до некоторой степени то же самое направление от поднятия той стороны; все они соединяются в два главных водостока, один – идущий на север, а другой – на юг; северный водосток нашел себе выход на запад через р. Конго, а южный – на восток через р. Замбези.
Таким образом, я находился на водоразделе, т. е. самом высоком месте между этими двумя великими системами, но не выше 4000 футов [около 1200 м] над уровнем моря, на 1000 футов [около 300 м] ниже вершины западного поднятия, через которое мы уже прошли. Но все-таки вместо высоких гор со снежными вершинами, вид которых подтверждал бы умозрительные догадки, у нас перед глазами были обширные равнины, по которым можно идти целый месяц, не видя никаких высот, кроме вершин термитников или деревьев. Прежде не знали, что центр Африки представляет форму невысокого плато.
Я заметил, что древние сланцевые породы, находящиеся на краях этого плато, понижаются по направлению к центру страны и что простирание их пластов соответствовало широтной оси континента; где бы на центральном плато ни выходили плоские слоистые массы недавно изверженных траппов, в их массах имеются угловатые обломки более древних пород. Я пришел к заключению, что в древние времена не более чем в трехстах милях от моря имела место сильная вулканическая деятельность, происходившая вдоль обеих сторон континента, которая вынесла породы на поверхность, придав им тот вид, который они имеют теперь. Огромная сила и более растянутая линия вулканической деятельности в те отдаленные периоды, когда происходило образование Африки, придали ей ее нынешние очертания.
Породы траппов, заполняющих теперь великое плато, приводили меня в недоумение до тех пор, пока Родерик Мурчисон не объяснил первобытной формы континента, потому что тогда я мог ясно увидеть, почему эти траппы, занимающие обширную площадь и лежащие в горизонтальном положении, заключают в себе угловатые обломки, содержащие водоросли древних сланцев, которые образуют дно первобытного озерного бассейна; прорываясь через сланцы, траппы оторвали и сохранили их. В центральных частях есть, кроме того, цепи возвышенностей, состоящие из глинистых и песчаниковых сланцев с ясно заметной рябью, в которых не видно ископаемых; но так как они обычно вынесены из горизонтально лежащих масс траппов, то, вероятно, они тоже составляли часть первобытного дна и, может быть, в них еще найдут ископаемые.
Характерные особенности дождливого сезона в этой удивительно влажной области могут до некоторой степени объяснить периодические наводнения Замбези и, может быть, Нила. Дожди выпадают, по-видимому, в связи с передвижением солнца в октябре и ноябре, когда оно проходит над этой зоной на своем пути к югу. По достижении им в декабре тропика Козерога наступает сухой сезон: декабрь и январь являются месяцами, в которые около этого тропика (от Колобенга до Линьянти) царит засуха. Когда солнце в феврале, марте и апреле снова возвращается на север, здесь бывают самые сильные дожди, и равнины, которые были в октябре и ноябре хорошо увлажнены и пропитались дождем, как губки, становятся пересыщенными водой и разливают дальше ее прозрачные потоки, которые заполняют берега Замбези. Такое же явление вызывают, вероятно, периодические наводнения на Ниле. Обе реки берут начало в одной и той же области; разница существует только в периоде наводнения, может быть, оттого, что обе реки находятся на противоположных сторонах экватора. Говорят, что воды Нила становятся мутными в июне, а наводнение достигает наивысшего подъема в августе, т. е. в тот период, когда, по нашим предположениям, происходит перенасыщение. Вопрос этот заслуживает внимания тех, кто изучает область между экватором и 10° ю. ш., потому что когда солнце бывает на самом дальнем пункте севера, т. е. на тропике Рака, то Нил не обнаруживает сильного увеличения, что имеет место во время возвращения солнца к экватору, точно так же, как в другом случае, когда оно бывает на тропике Козерога и Замбези начинает проявлять признаки подъема воды.[14]
Согласно сведениям, полученным мной от занзибарских арабов, с которыми я встретился в Нальеле, область, находящаяся к востоку от Лунды, где мы путешествовали, напоминает по своему ландшафту местность Лунды. Арабы сообщают о болотистых степях и о том, что на некоторых из них нет деревьев. Они указывают в том направлении большое неглубокое озеро, называемое Танганьика, которое можно переехать на челноках в три дня. Оно соединено с оз. Калагве (Карагуе?), находящемся дальше на север.
Из последнего выходит много небольших потоков, собирающихся в р. Лоапулу, восточный приток Замбези, который, идя с северо-востока, протекает за городом Казембе.
Южная оконечность этого озера находится на расстоянии десяти дней пути к северо-востоку отгорода Казембе, а так как город Казембе находится, вероятно, более чем в пяти днях пути от Шинте, то от нас до него не ближе 150 миль [280 км].
Переправившись через северную Лотембву, мы продолжали путь к оз. Дилоло. Это красивая водная гладь в 6 или 8 миль [11–15 км] длиной и в 1 или 2 мили [1,8–3,7 км] шириной. Озеро имеет почти треугольную форму. От одного из углов озера отходит ответвление, которое идет в южную Лотембву. После унылой и однообразной равнины и лесного мрака вид этих синих вод и ударяющихся о берег волн производит особенно отрадное впечатление. Душа истосковалась по оживляющим впечатлениям, которые всегда вызывались у меня видом широкого пространства огромного старого океана. В этом есть жизнь, а однообразная плоскость, по которой мы брели, вызывала такое чувство, как будто я был заживо погребен.
Моене Дилоло («господин озера») был толстый веселый парень. Он сетовал на то, что когда у них не бывает иностранцев, то бывает много пива, а когда иностранцы приходят, то пива не бывает. Жители окрестностей охотились в это время на антилоп, чтобы послать вождю Матиамво их шкуры в качестве дани.
В озере ловится много рыбы; в камышах много гнезд с новыми выводками водяных птиц. Озеро Дилоло находится на 11°32 ю. ш. и 22°27 в. д.
14 июня мы дошли до деревень с беспорядочно настроенными хижинами. Этими деревнями управляет Катема. Катемы в данный момент тоже не было, он добывал шкуры для Матиамво. Очень было приятно видеть опять знакомые лица.
15 июня Катема услышал о моем прибытии и вернулся с охоты домой. Он очень хотел, чтобы я отдыхал и побольше ел, и предоставил мне все для отдыха. Люди в этих местах чрезвычайно гостеприимны, и Катема был не последним из них. Когда он пришел к нам в лагерь, то я, согласно обещанию, которое дал ему на пути в Лоанду, подарил ему плащ из красной байки, украшенный золотыми блестками, бусы и порох. Катема спросил меня, не могу ли я сделать для него такое же платье, какое ношу сам, чтобы при посещениях его чужеземцами он мог иметь вид белого человека. Уходя от нас и желая следовать домой наиболее достойным его особы способом, он сел на плечи своего уполномоченного. Уполномоченный был слабым человеком, а вождь – ростом в 6 футов [более 1,8 м] и очень плотной комплекции; если бы уполномоченный не привык носить его, они полетели бы кувырком.
На следующий день Катема подарил нам корову. Большинство его коров были очень красивые животные белого цвета. Здесь мы видели стаю галок (в Лунде это большая редкость); разгребая землю, они клевали червей, которых здесь едят также и люди.
19-го числа, оставив город Катемы и пройдя четыре мили на восток, мы перешли вброд южное ответвление оз. Дилоло. Оно имело в ширину милю с четвертью [2,3 км]; поскольку по этому ответвлению вода идет в Лотембву, озеро является, по-видимому, водостоком окружающих плоских равнин. При переходе его вброд вода была нам по грудь. Мы с большим трудом пробирались сквозь заросли аронника и тростника. Пройдя около трех миль на восток, мы подошли к южной Лотембве, протекающей по долине; ширина долины равнялась 2 милям [3,7 км]. Ширина Лотембвы равнялась здесь 80 или 90 ярдам [до 80 м]; на ней много островов, покрытых густой лесной растительностью. В дождливый сезон долина затопляется, и когда вода высыхает, то местные жители вылавливают огромное количество рыбы. На каждом шагу здесь видишь верши. Одной маленькой рыбы величиной с пескаря налавливают полные мешки и сушат на солнце. Эта рыба горьковата на вкус и имеет острый запах. Моим людям она очень понравилась, несмотря на то что прежде им не встречалась. После затопления на многих тропинках остается какая-то отвратительная слизь от разлагающейся растительности, и благодаря этому в период высыхания происходит много заболеваний.
Мы прошли через обширную равнину, находящуюся на северном берегу Леебы, и переправились через эту реку у Каньенке, которая находится в 20 милях [37 км] к западу от возвышенности Пири, места нашей прежней переправы.
Так как была зима, то можно упомянуть о том, что температура воды по утрам была 47° [17,7 °C], а температура воздуха 50° [18,8 °C]; воздух, насыщенный влагой, был холодным, но днем на солнце становилось очень жарко, и температура в самых прохладных местах доходила до 88–90° [33,3—34 °C], а вечером до 76–78° [28,7—29,5 °C].
Мы добрались до нашего друга Шинте и были радушно приняты этим приветливым человеком. Его город стоит на 12°37 35» ю. ш. и 22°27 в. д. У него мы оставались до 6 июля. Нам предстояло теперь плыть по Леебе. После того как я видел Коанзу около Массангано, я считал, что Лееба больше Коанзы по крайней мере на одну треть. Во время последнего наводнения уровень воды в ней поднимался почти на 40 футов [12 м] по отвесной линии, но этот подъем был, вероятно, выше обычного, потому что количество выпавшего дождя было выше среднего. Мои спутники купили у балонда много небольших челноков, в которых можно было сидеть только по два человека. Они были очень тонкие и легкие. На них охотятся по воде за животными.
Спускаясь по Леебе, мы видели много диких животных, особенно тагеци (Aegoceros eguina) и одну великолепную антилопу путокуане (Antilope niger) и двух прекрасных львов. В одной деревне нас очень просили убить буйволов, которые каждую ночь опустошали огороды ее жителей и уничтожали маниок. Так как мы не имели успехов в стрельбе по той дичи, которая нам попадалась, и нам очень хотелось мяса, то мы отправились по следам старых буйволов. Эти животные проявляют большую осторожность, выбирая для своих дневных стоянок или отдыха самую густую чащу леса. Мы несколько раз подходили к ним на 6 ярдов [5 м], прежде чем узнавали, что они находятся так близко, и слышали только треск веток под ногами промелькнувших животных.
Когда мы, осторожно крадучись, ступали по сухим листьям, нас охватывало волнующее чувство, потому что мы могли каждый момент подвергнуться внезапному нападению этих очень опасных зверей.
Послав извещение о своем прибытии нашему другу Маненко, мы ждали день, остановившись против ее деревни, которая находилась в 15 милях [28 км] от реки. Она сейчас же послала нам в подарок много продуктов. Сама она не могла приехать, так как обожгла себе ногу. На следующий день для скрепления дружбы между балонда и макололо была совершена церемония, называемая «касенди». Она выполняется таким образом: обе стороны, заключающие союз дружбы (в данном случае Пицане и Самбанзе, муж Маненко), соединяют свои руки. Затем на сжатых руках обоих людей, на правой щеке и на лбу каждого из них делаются небольшие надрезы и берется немного крови. Кровь от одного лица опускается и подмешивается в один горшок с пивом, а от другого – в другой; затем каждый из них пьет пиво с кровью другого, и с этого момента считается, что они навеки стали друзьями или даже родными. Пока они пьют, все присутствующие ударяют по земле короткими дубинками и произносят изречения, утверждающие договор. Оставшееся пиво допивают все присутствующие. Главные лица, выполнявшие «касенди», с этого времени считаются кровными родными и обязаны предупреждать друг друга, если кому-нибудь из них угрожает опасность. Если бы Секелету решил напасть на племя балонда, то долгом Пицане было бы предупредить Сам-банзу, чтобы он мог убежать, и такой же долг лежал бы при подобных обстоятельствах на Самбанзе. Закончив обряд «касенди», побратавшиеся сделали друг другу самые дорогие подарки. Самбанзе ушел одетый в костюм Пицане, сшитый из зеленой байки, отделанной красным, а Пицане, кроме множества продуктов, получил две такие же раковины, какую подарил мне Шинте.
Нам встретилось много охотников из племени мамбове, подвластных вождю Масико. Они сушили мясо гиппопотама, буйволов и крокодилов. На охоте они подкрадываются к этим животным, маскируясь шкурой лече (антилопы) или головой покуса, на которой еще есть рога, или же выставляя из травы верхнюю часть белого журавля, называемого ими жабиру (Муcteru senegalensis), с его длинной шеей и клювом наверху. Накрытые сверху этим чучелом, охотники ползут по траве: они легко могут поднимать голову, чтобы разглядывать свою добычу, оставаясь сами невидимыми, пока не подползут к животным на расстояние выстрела из лука. Они преподнесли мне в подарок трех водяных черепах. В одной из них, когда она была приготовлена в пищу, оказалось сорок яиц. Скорлупа у яиц была мягкая. Оба конца яйца черепахи одинаковой величины, как у яйца крокодила. Мясо черепахи, особенно печенка, превосходного вкуса.
Хотя на нашем пути попадалось очень много диких животных, но я стал плохим стрелком и постоянно делал промахи. Однажды я поехал на охоту, решив подойти к зебре так близко, чтобы не промахнуться. Мы плыли в маленьком челноке вдоль берега одного из рукавов реки, и двое людей тихо гребли, нагнувшись как можно ниже, направляя челнок к свободной от тростника площадке, около которой паслись стада зебр и покусов. Когда я выглядывал из-за борта челнока, то эта площадка походила по виду на скользкий, увлажненный клочок земли, какие встречаются по берегам рек. Только находясь уже в нескольких ярдах от него, мы по стремительному движению пресмыкающегося, нырнувшего в воду, поняли, что это был не клочок мокрой земли, а большой крокодил. Хотя я старался подплыть к животным как можно ближе, я ранил только одну зебру в заднюю ногу. Мои люди погнались за ней, но ранение задней ноги не помешало этому животному бежать во всю прыть. Когда я медленно шел за людьми по обширной равнине, густо заросшей травой, то увидел, что на меня мчался буйвол, который был потревожен остальными нашими людьми. Я оглянулся кругом: единственное дерево на всей равнине находилось в 100 ярдах [90 м] от меня; бежать мне было некуда. Намереваясь сделать выстрел прямо в лоб буйволу, когда он будет в 3 или 4 ярдах [около 3–4 м] от меня, я взвел курок своего карабина. В голове моей пронеслась мысль: «Что, если ружье даст осечку?» Когда буйвол, не уменьшая скорости, приближался ко мне, я приложил карабин к плечу. Небольшой куст и пучок травы, находившиеся в 15 ярдах [13 м] от меня, заставили буйвола немного отклониться в сторону, выставив вперед плечо. Я услышал, как моя пуля ударила ему в плечо. Боль заставила буйвола отказаться от своего намерения напасть на меня, он отскочил от меня и побежал к воде, около которой упал мертвым.
27 июля. Мы достигли города Либонты и были встречены с такой радостью, какой я нигде не видел до сих пор.
Нас вышли встречать женщины. Приплясывая на ходу, они пели в честь нас песни. Некоторые из них держали в руках рогожу и палку, изображающие щит и копье. Другие бросались вперед и восторженно целовали руки и щеки своих знакомых, поднимая при этом такую страшную пыль, что, только дойдя до котла, на котором собрались и торжественно сидели мужчины, я мог легко дышать. На нас смотрели как на людей, воскресших из мертвых, потому что их прорицатели заявили им, что мы давно погибли.
Мы расстались со своими друзьями, живущими в Либонте, 31 июля. У деревни Читлане наловили подраставших птенцов линкололо (Anastomus lamalligerus), длинноногой черной птицы, которая по величине немного крупнее вороны. Эта птица питается раковинами (Ampullaria) и живет большими стаями в тростниках. Места их обитания хорошо известны; эти птицы из года в год занимают одни и те же места, которые считаются принадлежащими вождям. В определенное время года вожди занимаются вылавливанием птенцов этих птиц из тростника. Результат сбора этого «урожая», как они сами называют ловлю, составлял 175 неоперившихся птиц, преподнесенных мне в подарок. Взрослые птицы появляются большими стаями по Лиамбье и выглядят тощими и хилыми. Птенцы, наоборот, очень жирные и в жареном виде составляют лакомое блюдо бароце.
Подобно другим деревням, населенным бароце, деревня Читлане расположена на возвышении, которое при разливе реки не затопляется водой. Но в нынешнем году вода затопила почти всю долину. Такого наводнения не помнит никто из ее обитателей.
В этой деревне есть настоящий индийский баньян, который, выпуская корни из своих ветвей, разросся на большой площади. Его называют «деревом с ногами» (море оа маоту). Любопытно, что на это дерево здесь все смотрят с благоговением; на всем пространстве от области бароце до Лоанды ему приписывают свойство охранять от несчастья.
Мы прибыли в Нальеле [Нарьеле] 1 августа. Мои люди были в восторге от сердечного приема, который нам оказывали всюду; но их ожидали большие огорчения там, где они не думали их встретить.
Во время нашего двухлетнего отсутствия многие из их жен вышли замуж за других. Среди прочих была жена Маша-уаны, которая родила ему двух детей. Он хотел сделать вид, что это его не особенно трогает, и сказал по этому поводу: «Ну что же, жен на свете столько, сколько травы, и я могу взять себе другую; пусть уходит, – но тут же добавил: – Если бы только мне попался этот парень, я дал бы ему по уху». Так как у всех у них было по несколько жен, то я старался утешить их тем, что это больше, чем у меня; у них все-таки кое-что оставалось. Но это только раздражало их. «В то время, когда мы так мучились, – говорили они, – другие поедали наш хлеб». Некоторые из жен встретили их с грудными детьми на руках. Это обстоятельство не вызывало, однако, у моих людей неудовольствия. О некоторых из спутников, у которых было только по одной жене, я должен был говорить с вождем, чтобы он вернул им законных жен.
Среди живущих здесь бароце есть очень много стариков, которые были товарищами знаменитого вождя Сантуру. Замечательно, что здесь нигде не сохранилось предания о том, что в этой местности происходило землетрясение. Быстрое восприятие и понимание ими всего, что непосредственно действует на чувство, и хорошая их память позволяют считать вероятным, что по крайней мере за два последних столетия в центре континента между 7 и 27° ю. ш. совсем не имели места заметные сдвиги земли. В центре страны не видно никаких признаков недавней дислокации, кроме водопада Гонье. Нет также никаких следов ураганов или преданий о них.
Я уехал из Нальеле 13 августа. Когда мы плыли в полдень вдоль берега, то один гиппопотам толкнул головой наш челнок, приподнял над водой одну его половину и почти опрокинул. От этого сильного и неожиданного толчка Машауана свалился в реку, а все остальные бросились на берег, который был всего в 10 ярдах [9 м] от нас. Оглянувшись назад, я увидел, что гиппопотам выплыл на поверхность недалеко от нас как бы для того, чтобы посмотреть, большой ли вред причинен им челноку. Это была самка, детеныш которой был за день до того заколот пикой. Никакого вреда этот толчок нам не причинил, только одежда и вся поклажа промокли. Это было такое необыкновенное происшествие, – принимая во внимание, что мы держались около самого берега, – что мои люди закричали: «Гиппопотам сошел с ума!» В этот момент в челноке нас было восемь человек, и толчок, полученный челноком, свидетельствует о громадной силе гиппопотама в воде.
Мы снова у водопада Гонье. Скалы здесь состоят из красновато-серого песчаника, лежащего почти горизонтально и источенного мадрапорами. Углубления сделаны в камне насекомыми в разных направлениях. Сама порода насыщена железом и благодаря затвердевшему на поверхности железу выглядит глянцевитой, – особенность, свойственная многим породам в этой области.
22 августа. Конец зимы. Деревья, окаймляющие берега, начинают пускать почки и цвести; распускающиеся почки, окрашенные в яркий оранжевый цвет, сгоняют с веток старую листву. Оранжевая окраска молоденьких листьев настолько ярка, что я ошибочно принял их за массу распускающихся цветов. Желтый цвет листьев имеет всевозможные оттенки: чисто желтый, пурпуровый, медный, коричневато-красный и даже черный, как чернила.
Мы ехали водой по направлению к Сешеке, и величественная река, по которой мы плыли, произвела на нас такое же сильное впечатление, как и тогда, когда мы увидели ее в первый раз.
Несмотря на то что погода была пасмурной, зрелище было чудесное.
Находясь на Колобенге, я каждую зиму наблюдал особенный дымчатый оттенок, свойственный там зимнему небу; это же наблюдал я теперь и здесь, в Лоанде подобного явления не было. Прежде я всегда думал, что это действительно дым, поднимающийся от травы, сжигаемой туземцами на огромных пространствах, в результате чего ежегодно уничтожались сотни квадратных миль прекрасных пастбищ. А так как на севере, где зимой совсем не наблюдается этого дымчатого оттенка неба, травы сжигается больше, чем на юге, то, значит, причину следует искать в другом. Иногда я думал, что падение температуры, которое происходит зимой, делает видимыми пары в верхних воздушных течениях, и это придает небу такой вид, будто оно просвечивает сквозь дым.
Кругом удивительно много жизни! Когда на реке начинается подъем воды, то по ней плывут вниз стаи ибисов и других водяных птиц. Песчаниковые берега кажутся днем совершенно белыми от сидящих на них пеликанов, – однажды я насчитал их три сотни; кое-где берега кажутся сплошь коричневыми от уток (Anas histrionica), которые там сидели, – одним выстрелом я убил их четырнадцать штук; в других местах было много Querquedula hottentota Смита и других видов. Над поверхностью воды летало много чаек (Procellaria turtur Смита). Огромное количество маленьких птичек, питающихся насекомыми, показывает, что река кишела также всякой мелкой живностью. Когда мы ходили около берега по кустарнику, то нас иногда жалил шершень, который делает себе гнезда, висящие на ветках деревьев, как это делает наша оса. Родительское чувство в этом насекомом так сильно, что если вы заденете за куст где-нибудь поблизости от его гнезда, то оно будет преследовать вас 20 или 30 ярдов [20–25 м]. Шершень старается ужалить всегда ближе к глазу; действие его жала очень похоже на разряд электричества или на сильный удар. Яд его жала производит сразу потерю чувствительности, за которой следует необычайно острая боль. Но в отдалении от гнезда это насекомое бывает очень робким. Бечуаны называют его муротуани.
В Сешеке меня ожидал пакет, присланный с юга мистером Моффетом. Новости, содержащиеся в письме, были уже довольно старыми и утратили свой интерес, но я узнал, между прочим, что мой друг Родерик Мурчисон в своем труде, изданном в Лондоне, пришел к тому же самому заключению относительно структуры Африканского континента, к которому недавно пришел и я, что, внимательно изучая геологическую карту мистера Бейна и другие материалы, в частности открытия, сделанные Освеллом и мною, он в своей речи, произнесенной в 1852 г. в Географическом обществе, не только дал ясную формулировку особенностей этой структуры, но даже самоуверенно выслал мне копию речи для сведения. Сидя в своем вольтеровском кресле, он опередил меня на три года, в то время как я, страдая от лихорадки, с трудом пробирался через лесные дебри и болота. Для меня все стало ясным около оз. Дилоло. Я лелеял тогда надежду, что буду первым, кто создаст представление о Внутренней Африке как об орошаемом водою плато, поверхность которого несколько ниже окаймляющих его возвышенностей. Эта надежда оказалась теперь тщетной.
Подождав несколько дней в Сешеке, пока нам не доставили из Линьянти наших лошадей, остававшихся там, мы поехали в этот город и нашли в целости мою повозку и все имущество, оставленное там в ноябре 1853 г. Для доклада о нашем путешествии был созван весь народ, и мы передали им все вещи, посланные губернатором и торговцами Лоанды. Я объяснил им, что это – не мое имущество, что это прислано им с целью показать дружелюбные чувства, которые питают к ним белые люди, и сказал об огромном желании с их стороны завести с макололо торговые отношения. Затем я предоставил своим спутникам сделать подробный доклад обо всем, что они лично видели и пережили. Ими не было упущено ни одно обстоятельство. Кульминационным пунктом всех их выступлений было утверждение, что они дошли до самого конца вселенной и вернулись назад только тогда, когда впереди не было больше никакой земли. Один бойкий старик спросил: «Значит, вы доехали до Ма-Роберт (мистрис Ливингстон)?» Они должны были признаться, что она живет немного дальше конца вселенной! Секелету, одетый в мундир полковника, произвел на всех большое впечатление.
Вскоре я получил много предложений от добровольцев, желающих сопровождать меня в моем путешествии на восточный берег Африки. Они говорили, что хотят иметь возможность вернуться и рассказать по возвращении такие же интересные вещи, какие рассказывали мои недавние спутники.
Передо мной теперь встал вопрос, к какому именно месту восточного берега направить свой путь. Занзибарские арабы пришли сюда через мирную страну. Они уверяли меня, что могущественные вожди Моатуто, Моароро и Моголо, возглавляющие племена батуту, бароро и багого, которые живут на северо-восток от Казембе, не будут возражать против моего проезда через их страну. Они рассказывали, что туземцы там, подобно балонда, живут небольшими деревнями и что среди них не испытываешь в пути никаких затруднений. Арабы говорили также, что после десяти дней пути за Казембе дорога изгибается вокруг оконечности оз. Танганьика, а когда они достигают одного места, находящегося к северо-западу от южной оконечности озера, то без труда находят челноки для переезда через него.
На ночлег они располагаются на островах, потому что на переезд через озеро требуется три дня; значит, ширина озера может быть от 40 до 50 миль [около 70–90 км]. Весь этот путь они совершают, отталкиваясь веслами от дна, потому что озеро очень мелко.
На пути к озеру встречается много небольших потоков и только три большие реки. Этот путь показался мне тогда самым надежным, но так как настоящей моей целью было нахождение водного пути, а не сухопутной дороги, то эта дорога не была такой заманчивой, как путешествие по Замбези, или, как еще называют эту реку, Лиамбье.
Макололо, которые в прежние времена жили близ слияния рек Кафуе и Замбези, знали всю страну, лежащую на восток до р. Кафуе, и все они советовали мне этот путь предпочтительно перед дорогой на Занзибар. Они уверяли меня, что единственным препятствием на этом пути был водопад Виктория. Некоторые из них рекомендовали мне поехать в Сешеке и, пройдя оттуда в северо-восточном направлении до р. Кафуе, отстоящей от Сешеке на расстоянии шестидневного пути, спуститься по этой реке в Замбези. Другие рекомендовали продолжать путь по южному берегу Замбези и, пройдя водопад, достать челноки, чтобы следовать вниз по самой реке.
Все в один голос говорили о трудностях путешествия по северному берегу Замбези вследствие неровного и скалистого характера этого берега. А когда Понуане предложил нести челноки по северному берегу до того места, где Лиамбье снова становится широкой и спокойной, то другие заявили, что трудности такой экспедиции заставили бы всех моих спутников покинуть меня. Другое возражение против путешествия по тому и другому берегу заключалось в том, что на них было много цеце, вследствие чего жители берегов не могли держать никаких домашних животных, кроме коз.
Сложности и трудности путешествия в середине XIX в. по Южной Африке
Дорога на Занзибар была бы, конечно, самой легкой, потому что живущие по ней племена были дружественно настроены, в то время как племена, живущие по Замбези, были враждебными, а мне предстояло возглавлять и вести партию людей, на которых батока, жители той страны, смотрят как на захватчиков. Но так как именно здесь открывались перспективы постоянного водного пути, то я решил совершить путешествие вниз по Замбези, держась северного берега, потому что Тете, самая дальняя португальская станция в стране, была ошибочно поставлена на карте Баудича на этой стороне реки.
Был конец сентября; можно было ожидать ежедневных дождей; шли тучи, и дул сильный восточный ветер, но стояла чрезвычайная жара. Все макололо сильно настаивали на том, чтобы я оставался на месте, пока земля не охладится от дождей. Если бы я начал путешествие теперь же, то мог бы заболеть опять лихорадкой, поэтому я решил обождать.
Об октябрьской жаре можно составить некоторое представление по тому факту, что термометр в тени моей повозки показывал в течение всего дня 100° [37,7 °C]. Не защищенный от ветра термометр показывал 110° [41,4 °C], а после наступления темноты – 89° [33,7 °C], в 10 часов – 80° [30,2 °C] и затем температура постепенно падала до восхода солнца до 70° [26,4 °C]. Самым холодным временем суток бывает время, предшествующее восходу солнца. В самое жаркое время дня туземцы держатся в хижинах, в которых царит приятная прохлада, но ночью в этих хижинах бывает очень душно. Те, кто побогаче, сидят и тянут боялоа, т. е. туземное пиво. Пот, вызываемый необъятным количеством выпиваемого пива, доставляет, по-видимому, приятное ощущение, потому что он производит охлаждение.
1 октября. Перед своим отправлением в Лоанду арабский торговец Бен Хабиб предложил руку дочери покойного вождя Себитуане. Этот способ применяется арабами для того, чтобы пользоваться влиянием среди данного племени. Дочери Себитуане, которую звали Манчуньяне, было около двадцати лет. Так как я пользовался большой дружбой покойного Себитуане, то спросили моего совета. Я возражал против того, чтобы ее взяли неизвестно куда, откуда мы можем никогда не дождаться ее вновь. Она была такой же светлокожей, как арабы, и черты ее лица были совершенно арабского типа, но я не сомневался в том, что Бен Хабиб хотел добиться ее благосклонности по некоторым другим причинам.
При заключении подобных браков редко спрашивают согласия самих молодых женщин. Как раз в это самое время пять молодых людей домогались руки одной девушки, служанки Секелету, которая, по мнению всех макололо, была красавицей. Когда один из этих молодых людей обратился с просьбой к Секелету дать согласие на его предложение, Секелету приказал всем пяти соискателям руки девушки выстроиться перед ней в ряд, чтобы она могла сделать выбор сама. Двое молодых людей не решились встать в ряд, – мысль об отказе была для них, по-видимому, невыносимой. Трое других щеголеватых парней выступили вперед, и девушка без колебаний решила выйти замуж за одного из них, который действительно был красивее всех. Забавно было видеть разочарование, отразившееся на черных лицах неудачливых кандидатов, когда зрители встретили их дружеским смехом.
Всех макололо приводили в восхищение ослы, которых мы привезли из Лоанды. Мы убедились в том, что укус цеце был для ослов безвредным, и, таким образом, имелась полная надежда на разведение здесь этой породы. Было очень приятно, что попытка привести их в эту страну оказалась удачной. Ослы резво бежали всю дорогу от Лоанды до начала спуска по Лиамбье. Здесь было так много переплетающихся между собой рукавов реки, и нам пришлось тащить ослов через такие густые заросли водяных растений, что мы едва не утопили их и должны были оставить их в Нальеле в состоянии крайнего истощения. Ослы вызвали бесконечный восторг моих людей проявляемым ими знанием различных растений, которых эти животные никогда прежде не видели в своей стране. Когда ослы позволяли себе услаждаться музыкой своих голосов, то туземцы пугались их больше, чем львов.
27 октября 1855 г. начался первый затяжной дождь сезона, продолжавшийся всю ночь. Ветер дул с северо-востока, как было всегда в подобных случаях на Колобенге. Таким образом, дождливый сезон начался, и я приготовился к отъезду. Мать Секелету приготовила мне в дорогу мешок земляных орехов, изжаренных в сливках с небольшим количеством соли. Это считается у туземцев пищей, приличествующей вождю. Другие истолкли кукурузу, собранную с моего поля.
Секелету выделил двух людей, Секвебу и Каньянту, которые должны были возглавлять партию моих спутников. Секвебу, будучи мальчиком, был в плену у матабеле; племя, в котором он был пленником, переселилось в страну, лежащую близко к Тете. Он несколько раз совершал путешествия по обоим берегам Замбези и хорошо знал наречия, на которых там говорили. Я убедился в том, что это очень разумный человек, обладающий здравым смыслом. Он сразу посоветовал мне держаться подальше от реки из-за цеце и каменистой местности, приводя в качестве довода также и то, что Лиамбье за водопадом поворачивает кругом на северо-северо-восток.
Мы простились со своими друзьями в Линьянти 3 ноября и уехали в сопровождении Секелету и около 200 спутников. Все мы питались за счет вождя Секелету, и он брал для этой цели скот на каждой остановке. Среди наших спутников были также главные люди макололо.
Через участок, изобилующий цеце, мы проходили ночью. Большинство людей продолжали путь днем, чтобы приготовить нам ночлег. Мы с Секелету и с нами около сорока молодых людей ожидали в стороне от цеце наступления темноты и затем двигались вперед. Около 10 часов стало так темно, что и лошади и люди в темноте ничего не разбирали. Часто вспыхивала молния, образуя одновременно восемь или десять ослепительных разветвлений и напоминая своими очертаниями настоящее дерево. Вспышки молнии позволяли по временам видеть всю окружающую нас местность, но в промежутках между вспышками делалось так темно, что это наводило на мысль о действительной слепоте. Лошади дрожали, в темноте раздавалось их тревожное ржание, они повертывались кругом, как будто ища друг друга. С каждой новой вспышкой обнаруживалось, что люди принимали разные направления, наталкиваясь со смехом друг на друга. Гром гремел с такой оглушительной силой, с какой его можно слышать только в тропических странах. По словам моих друзей, побывавших в Индии, в Африке гром бывает сильнее, чем где бы то ни было. Затем полил проливной дождь, который еще больше увеличил сумятицу.
После сильной дневной жары мы скоро почувствовали ужасный холод и свернули в сторону к костру, который увидели издали. Он был разложен путниками; на этой дороге редко не бывает путников, которые непрерывно идут – одни в столицу, другие – из нее. Так как у меня при себе не было одеяла, которое унесли вперед, то я лег прямо на холодную землю, приготовившись провести неприятную ночь. Но Секелету любезно накрыл меня собственным одеялом, а сам лег непокрытым. Я был очень тронут этим проявлением его искренней доброты.
Во второй уже раз макололо снарядили меня и отправили на восточный берег. Теперь я зависел всецело от их материальных ресурсов и расположения, а также от расположения к себе и всех остальных обитателей Африки от Линьянти до восточного побережья; я испытываю к ним глубокую благодарность.
13 ноября мы сели в челноки. Одни из нас поплыли до места слияния Замбези с Чобе, а другие вели по берегу скот. Одну ночь мы провели на о. Мпария, находящемся около места слияния с Чобе. Остров сложен траппами с кристаллами кварца. Траппы покрыты сверху слоем медной руды зеленого цвета.
На следующий день, когда мы попытались двинуться дальше, нас задержал на несколько часов на месте сильный восточный ветер, поднимавший такие большие волны, что они угрожали потопить наши челноки. Река в этом месте очень широка и глубока. Здесь на ней имеются два больших острова, которые с каждого берега кажутся соединенными с противоположными берегами.
Проехав вниз около десяти миль, мы подплыли к о. Нам-пене; с этого места начинаются быстрины. Здесь мы были вынуждены оставить челноки и продолжать путь пешком по берегу. На следующий вечер мы ночевали против о. Чондо, а затем, переправившись через Лекопе, или Леквине, были утром следующего дня на острове вождя Секоте, называемом Калаи. Секоте был последним из вождей батока.
Берега острова каменистые, русла реки по его сторонам очень глубокие. Остров достаточно велик для того, чтобы на нем существовал целый город. На северной стороне острова я нашел котла старого вождя Секоте, которое было украшено множеством человеческих черепов, насаженных на колья.
На одной стороне котла были сложены черепа гиппопотамов и стояли бивни слона, тронутые временем. Под деревьями на небольшом расстоянии от котла мы увидели могилу Секоте, украшенную семьюдесятью бивнями слонов, водруженными в землю кругом могилы, и, кроме них, было еще тридцать бивней на могилах его родственников. Бивни разрушались от действия солнечных лучей и перемен погоды, но те, которые находились в тени, были в хорошем состоянии. У меня было желание взять один экземпляр клыка гиппопотама, потому что эти клыки были самыми крупными из всех виденных мной, но я побоялся, как бы мои спутники не стали смотреть на меня косо и не сочли любое неприятное происшествие, которое может случиться впоследствии, наказанием за святотатство.
Так как это был пункт, от которого мы намеревались отправиться на северо-восток, то я решил посетить на следующий день водопад Виктория, называемый туземцами Моси-оатунья или, по-старинному, Шонгве. Об этом водопаде мы много раз слышали со времени своего приезда в эту страну. Одним из вопросов, которые задал мне Себитуане, был следующий: «Есть ли в вашей стране пары, которые производят шум?» Туземцы не подходят к водопаду близко и не исследуют его, они смотрят на него издали с каким-то благоговейным ужасом. Относительно поднимающегося от него пара они говорят: «Моси оа тунья» («здесь пар издает шум»). Прежде водопад назывался Шонгве. Я не мог установить значения этого названия, но оно напоминает слово, означающее «горшок», и может значить «кипящий котел»; однако я не уверен в этом. Будучи убежден в том, что мы с Освеллом были первыми из европейцев, посетившими Замбези в центре страны и что водопад является связующим звеном между известной и неизвестной частями этой реки, я решил воспользоваться такой же свободой, какой пользовались макололо, и дал водопаду единственное английское название, сделав это один только раз.
Секелету намеревался сопровождать меня, но так как вместо двух челноков, заказанных им, был доставлен только один, то он уступил его мне. После двенадцатиминутного пути от Калаи по воде перед нашими взорами предстало зрелище огромных столбов пара, поднимающихся вверх на расстоянии 5 или 6 миль [9—11 км] от нас. Пар поднимался пятью столбами и, отклоняясь в направлении ветра, имел такой вид, как будто бы эти столбы касались низкого обрыва, покрытого лесом. На таком расстоянии нам казалось, что вверху столбы смешиваются с облаками. Внизу они были белыми, а выше становились темными, как дым. Вся эта картина была чрезвычайно красива.
Берега и острова, которыми была усеяна река, украшены лесной растительностью всевозможных форм и красок. В тот период, когда мы посетили водопад, деревья были усыпаны цветами. У каждого дерева свой особенный вид. Вот, возвышаясь над всем, стоит огромный баобаб; каждая из его огромных ветвей могла бы быть стволом большого дерева. Рядом с ним стоит группа грациозных пальм, которые со своими перистыми листьями, рисующимися на фоне неба, придают необычайную красоту всей картине.
Когда видишь пальмы, то от них невозможно оторвать взгляд, смотришь ли на них на картине или в расстилающемся перед вами натуральном пейзаже. Серебристый могоно-но, который в тропических странах напоминает ливанские кедры, составляет приятный контраст с темным цветом мо-цоури. Последнее дерево, с его ярко-красными плодами, очень похожее на кипарис, видно на этой картине всюду. Некоторые деревья похожи на большой раскинувшийся дуб, другие напоминают наши вязы и каштаны, но все-таки никто не может себе представить красоту всей этой страны. До сих пор глаза европейца никогда не видели ее. В этой картине недостает только на заднем плане гор.
Водопад с трех сторон ограничен обрывами в 300 или 400футов [90—120 м] высотой, которые покрыты лесом. Между деревьями проглядывает красная почва. Когда мы были приблизительно в полумиле расстояния от водопада, то я оставил челнок, в котором приплыл сюда, и пересел в другой, более легкий, с людьми, хорошо знавшими быстрины. Эти гребцы, проведя челнок в среднюю часть потока среди водоворотов, образованных множеством выступавших камней, доставили меня на остров, расположенный в самой середине реки, и привели на край выступа, поверх которого переливалась вода. Когда мы плыли туда, то при высокой воде нам угрожала бы опасность быть унесенными вниз бурным течением реки около самых берегов острова; но теперь уровень воды в реке был низким, и мы плыли там без особых затруднений. Несмотря на то что водопад был очень близко, мы не могли определить, куда идет эта огромная масса воды; казалось, что она уходит в землю, так как противоположный выступ трещины, у которого исчезала вода, находился всего только в 80 футах [около 27 м] от нас. По крайней мере, я не мог понять этого до тех пор, пока не подполз со страхом к самому краю и не взглянул вниз в огромную расселину, которая тянулась от одного до другого берега во всю ширину Замбези, и пока не увидел, что поток воды в 1000 ярдов [более 900 м] шириной, низвергаясь на 100 футов [30 м][15] вниз, сразу оказывался зажатым в узком пространстве в 15 или 20 ярдов [13–18 м].
Весь водопад является просто щелью, образовавшейся от правого до левого берега Замбези в твердой базальтовой породе и продолжающейся от левого берега на протяжении тридцати или сорока миль между возвышенностями.
Глядя в глубь расселины, направо от острова, я не видел ничего, кроме густого белого облака, на котором в это время были две яркие радуги. Из этого облака вырывалась огромная струя пара, поднимаясь вверх на 200 или 300 футов [60–90 м]; сгущаясь наверху, пар изменял свой цвет, становясь темным, как дым, и шел назад градом мелких брызг, которые скоро не оставили на нас ни одной сухой нитки. Этот ливень падает главным образом на противоположной стороне расселины; в нескольких ярдах от края обрыва там стоят стеной вечнозеленые деревья, листья которых всегда мокрые. От корней этих деревьев бежит обратно в расселину множество ручьев. Но когда они стекают по крутой стене обрыва, то столб пара, устремляясь вверх, начисто смывает эти ручьи со скалы и снова уносит их вверх. Таким образом, ручьи постоянно бегут вниз, но никогда не достигают дна.
Налево от острова мы видим на дне воду; она кажется белой катящейся массой, убегающей дальше в расселину, за левый берег реки. С левой стороны от острова отвалилась глыба камня; внизу она выступает над водой; по ней я заключил, что вода падает вниз приблизительно на 100 футов [30 м]. Стены этой гигантской расселины спускаются отвесно вниз; они состоят из однородной породы. Край той стороны, с которой падает вода, размыт на 2 или 3 фута [0,6–0,9 м]; от него отвалились отдельные куски, придавая ему несколько зубчатый вид. Противоположный край совершенно ровный, только в левом углу его видна трещина, и кажется, что кусок породы скоро отвалится.
В целом расселина находится почти в том же состоянии, в котором она была в период своего образования. Порода, в которой она образовалась, имеет темно-коричневую окраску, но около 10 футов [3 м] снизу она обесцвечена ежегодным подъемом воды.
С левой стороны острова открывается прекрасный вид на массу воды, от которой поднимается один из столбов пара; совершенно прозрачная, она низвергается со скалы и образует вид густой сплошной массы пены до самого дна. Ее белизна вызывала у меня представление о снеге. Когда вода разбивалась (если можно употребить это слово) на куски, устремившиеся в одном направлении, то каждый из них выбрасывал пену, как горящие в кислороде куски стали выбрасывают снопы искр. Белоснежная пелена этой массы казалась похожей на мириады маленьких комет, устремившихся в одном направлении, и каждая из них оставляла за своим ядром хвост из пены. Я никогда не видел такой картины. Она создавалась, по-видимому, массой воды, сразу отскакивающей от камня и постепенно разбивающейся на мелкие брызги.
Я уже сказал, что мы видели пять столбов пара, поднимающихся из этой любопытной бездны. Они образуются, очевидно, от сжатия, производимого силой падения воды, низвергавшейся в воронкообразное пространство. Из пяти столбов пара самыми большими были два на правой и один на левой стороне острова.
В это время на Лиамбье был период низкой воды; насколько я могу предполагать, ширина потока воды, идущего к водопаду, равнялась 500 или 600 ярдам [450–550 м], а глубина его у водопада равнялась 3 футам [около 1 м]. Я надеюсь, что это место посетят другие, более меня способные судить о размерах издали, а я просто описываю впечатление, произведенное на меня в то время видом водопада. Я считал и считаю, что ширина реки выше водопада равна 1000 ярдов [900 м], но я плохо определяю расстояния на воде; будучи в Лоанде, в разговоре с одним моряком я узнал, что определяемое мной в 400 ярдов [360 м] расстояние в заливе Лоанды на самом деле равнялось 900 ярдам [830 м].
Водопад Виктория на реке Замбези
Я пытался измерить ширину Лиамбье крепкой бечевой – единственным, что было в моем распоряжении, но когда гребцы отъехали от берега на две или три сотни ярдов [180–270 м], они занялись разговором и не слышали, когда мы кричали им с берега, что веревка запуталась. Все еще продолжая плыть, они совсем оборвали ее; их унесло течением вниз, а бечева потерялась, зацепившись за что-то под водой. Однако потом мне удалось произвести это измерение ниже водопада, и я узнал, что португальцы измеряли ширину реки около Тете. Она оказалась немного больше 1000 ярдов [900 м]. У водопада ширина такая же, как в Тете, если не больше.
По словам макололо, дальше на восток расселина становится гораздо глубже. Там есть одно место, где берега настолько отлоги, что привычные люди могут спускаться по ним в сидячем положении.
Период, в который на месте водопада раскололась базальтовая порода, относится не к очень отдаленному геологическому прошлому. Я очень сожалел о том, что не мог точно определить ширину расселины на месте водопада; если бы я определил ее точно, то в будущем можно было бы установить, продолжается ли процесс раскалывания в настоящее время. Тогда мне казалось, что над этой расселиной можно было уложить пальму.
Насладившись как можно дольше описанным зрелищем, я вернулся к своим друзьям и когда сказал Секелету, что в его стране нет зрелища, красивее этого, то он захотел посетить водопад на следующий же день. Я снова возвратился на остров с намерением провести на нем наблюдения над луной, но этому помешала облачность, поэтому мои наблюдения относятся к Калаи (17°5Т54» ю. ш., 25°41 в. д.). При возвращении на остров я имел в виду еще другую цель. Я заметил, что на нем растут деревья, семена которых приносятся, вероятно, течением с отдаленного севера; некоторых деревьев, которые растут на острове, я не видел больше нигде. Ветер часто гонит на остров сгущенные пары, благодаря чему почва на нем вся пропитана влагой и покрыта зеленой травой.
Выбрав местечко, не слишком близкое к расселине, – потому что там от постоянных осадков влаги развилось множество мясистых полипов, похожих на грибы, – я устроил там небольшой сад, посадив около сотни персиковых и абрикосовых косточек и несколько семян кофе. При мысли о судьбе сада я опасаюсь только гиппопотамов, следы которых видел на острове. Когда я окончил посадку, то вырезал на одном дереве свои инициалы и дату 1855 г. Если бы там не было гиппопотамов, то я не сомневался бы в том, что мой сад разрастется. Затем мы вернулись в Калаи.
Говорят, что когда река бывает полноводной, то столбы пара можно видеть за 10 миль [более 18 км] и шум водопада бывает отчетливо слышен за Калаи. Но в это время никто не может подплыть к острову.
20 ноября. Проводив меня за водопад и оставив со мной 114 человек, которые должны были доставить на восточный берег слоновую кость, Секелету со своими людьми отправился обратно. Мы распрощались с макололо и отправились на север к р. Леконе. Страна, находящаяся вокруг нас, очень красива и когда-то была заселена племенем батока, владевшим огромными стадами скота.
Когда Себитуане пришел сюда с небольшим, но испытанным в боях отрядом, все батока поднялись, чтобы уничтожить его, но его обычный успех сопутствовал ему и здесь. Рассеяв батока, макололо получили так много коров, что не могли уже обращать внимания на стада овец и коз.
В некоторые местности, в которых прежде было много скота, буйволы занесли цеце. Это заставило нас делать первые переходы ночью. При тусклом свете луны мы не могли хорошо проследить характерные черты местности; дорога вела, по-видимому, по высокому краю долины, которая до образования трещины в базальте была, наверное, древним руслом Замбези. Теперь в этой долине вьется р. Леконе, идущая в направлении, обратном тому, в котором в древности должна была идти Замбези.
Как Леконе, так и Унгвеси идут назад по направлению к центру страны. Их направление противоположно направлению главного потока. Было ясно, что чем дальше мы шли на восток, тем больше мы поднимались. Уровень нижней части р. Леконе почти на 200 ярдов [более 180 м] выше уровня Замбези у водопада и значительно выше ее уровня у Линьянти; следовательно, когда р. Замбези шла по этому древнему руслу, вместо того чтобы идти по расселине, то вся страна между этим местом и уступом, находящимся за Либебе на западе, между оз. Нгами и Зоугой на юге и на восток за Нчоко-цу, была одним огромным пресноводным озером.
На пространстве между указанными долготами и между 17 и 21° ю. ш. имеется много признаков существования огромного озера. Все это пространство вымощено слоем более или менее мягкого туфа, в зависимости от того, покрыт он почвой или предоставлен воздействию атмосферных влияний. Где только на этом древнем дне муравьед ни делает теперь своих нор, он всегда выбрасывает вместе с землей пресноводные раковины, одинаковые с существующими ныне в оз. Нгами и в Замбези.
Долина племени бароце была в древности другим озером такого же характера. Одно такое озеро существовало также за страной масико, а еще одно – поблизости к р. Оранжевой. Благодаря смещению пород вода этих озер ушла через расселины и трещины, образованные в расчлененных краях плато.
Трещина, образовавшаяся у водопада Виктория, выпустила воду из этой огромной долины и оставила лишь небольшую ее часть, которая была, вероятно, самым глубоким местом и теперь называется оз. Нгами. Водопад Гонье дал выход озеру, находившемуся в долине племени бароце, так же обстояло дело с другими большими озерами в те отдаленные времена.
Реки Конго и Оранжевая находят себе путь к морю через узкие расселины на западе, а разрывы, образовавшиеся на восточном краю, вроде водопада Виктория и водопадов, находящихся к востоку от оз. Танганьика, позволили находящимся в центре водам стекать на восток.
Все известные нам африканские озера мелководны; они являются только остатками древних огромных скоплений воды.
Не может быть никаких сомнений в том, что в прежние времена этот континент имел на своей поверхности несравненно больше воды, чем в настоящее время. Естественный процесс образования водостока продолжался веками. Глубокие трещины образовались, вероятно, благодаря поднятию страны, доказательство чему можно видеть в современных нам раковинах, находимых в мергелистом туфе вдоль всей береговой линии. С такой ли быстротой происходит процесс усыхания на всем континенте, как в стране бечуанов, говорить не мне. Хотя и существует смутное предание о том, что когда-то через низкие возвышенности, расположенные южнее бароце, прорвалась вода, но не существует ни одного предания о внезапном землетрясении, сопровождающемся сдвигами земной коры. Хотя сведения о замечательных событиях часто запечатлеваются и передаются в туземных именах, здесь во всей стране не найдешь такого имени, как Том Землетрясение или Сэм Землешатание.
Если мы бросим взгляд на великую долину, то форма, которую приняли реки, наводит на мысль об озере, из которого медленно вытекает вода. Реки проделали себе точно такие же русла, какие можно видеть после дождя в мягкой грязи, когда вода уходит из лужи через какую-нибудь борозду. Это обстоятельство, вероятно, не обратит на себя внимания человека, приехавшего в Африку в первый раз, но широкое ознакомление с речной системой произведет на него именно такое впечатление.
В долине Лиамбье ни одна из рек не имеет мягко спускающихся к ней склонов. Для того чтобы затопить прилегающие к ней луга, Лиамбье должна подняться на 20 или 30 футов [6–9 м]. У каждой реки для низкой воды – одно русло; оно представляет собой борозду, прорезанную в известковом туфе, который окаймлял древнее озеро; для разлива реки имеют другие русла. Когда последние бывают заполнены, то реки принимают такой вид, как будто это целые цепи озер.
Многие реки имеют очень извилистое течение, в особенности Чобе и Симах; согласно сообщениям туземцев, они образуют то, что анатомы называют «анастомозом», или речной сетью. Туземцы, например, уверяли меня, что если они поднимутся на челноке по р. Симах, то могут войти в Чобе и спуститься по этой реке в Лиамбье, или что они могут подняться по Каме и спуститься по р. Симах. Так же обстоит дело и с р. Кафуе. О ней известно, что на севере она соединяется таким же образом с Лиамбье и что она отделяется от Лоангвы; макололо переезжали из одной в другую на челноках. Если даже переплетение рек между собой имеет место и не в такой степени, как утверждают туземцы, то поверхность этой страны настолько ровная, а реки настолько извилисты, что здесь мы имеем дело с речной сетью совершенно особого характера.
Основание, по которому я расположен дать место некоторому доверию туземным сообщениям, заключается в следующем: когда мы с Освеллом в 1851 г. открыли в центре континента р. Замбези, не имея в то время возможности подняться по ней, мы использовали туземцев, чтобы нарисовать карту, основанную на их представлениях об этой реке. После этого мы послали туземную карту домой с той целью, чтобы она помогла другим в их дальнейших изысканиях. Когда я потом поднялся по реке до 14° ю.ш. и затем спустился по ней, то после самой тщательной проверки оказалось, что изменения, которые я мог внести в первоначальную туземную карту, были очень незначительными. Общее представление, которое давала их карта, было весьма точным.
24– е. Мы оставались целый день в деревне, главным лицом в которой был Мояра. Долина, по которой протекает р. Леконе, отклоняется здесь на восток, а наш путь лежал на северо-восток. Местность здесь каменистая и неровная. Почва состоит из красного песка. Среди растительности много красивых зеленых деревьев, которые дают обильный урожай диких фруктов.
Отец Мояры был могущественным вождем, но его сын живет теперь среди развалин города с несколькими женами и с очень немногими людьми. В его деревушке наставлено много кольев с насаженными на них человеческими черепами; я насчитал их двадцать четыре. Это черепа матабеле, злостных врагов Мояры, которых он уничтожил в борьбе.
25– го мы оставили эту деревню и поехали до Нмиланги, или «колодца радости». Это – небольшой колодец, выкопанный под огромным фиговым деревом. Благодаря тени от дерева вода в колодце восхитительно холодная. В течение всего дня температура в тени была 110° [39,2 °C], а после захода солнца – 94° [35,5 °C], но в воздухе не было душно.
В прежнее время отряды туземцев, возвращаясь после очередного набега на соседей, располагались здесь на отдых и услаждали себя пивом – боялоа и песнями женщин, приходивших чествовать их из соседних городов. Отсюда – название колодца.
Окружающая местность имела когда-то много населения, но теперь пустынна и спокойна.
Я давно обратил внимание на один любопытный обычай племени батока: с наступлением половой зрелости они выбивают себе верхние зубы. Это делают и мужчины и женщины. Нижние зубы, не стирающиеся верхними, делаются у них длиннее и несколько наклоняются вперед, вследствие чего нижняя губа неприятно оттопыривается. Несмотря на это, ни одна молодая женщина не считает себя красивой, если она не освободилась от верхних резцов. Этот обычай придает всем батока отталкивающий вид. Улыбка делает их лицо просто отвратительным. Они так держатся за этот обычай, что даже Себитуане не был в состоянии искоренить его. Он издал приказ, чтобы никто из подвластных ему детей не подвергался этой операции; неповиновение этому приказу влекло за собой жестокое наказание, но, несмотря на это, на улицах опять появлялись дети, лишенные верхних резцов, и никто не признавал себя виновным в этом преступлении. Когда мы спрашивали людей батока о смысле этого обычая, то они отвечали, что они хотят быть похожими на быков; тех, кто оставляет у себя верхние зубы, они считают похожими на зебру. В этом ли заключается действительная причина обычая или нет, сказать трудно; но следует заметить, что почитание быков, свойственное многим племенам, связывается здесь с ненавистью к зебрам. Выбивание зубов выполняется в том же самом возрасте, в каком у других племен совершается обрезание; последнее здесь неизвестно. Обычай этот настолько укоренился, что человек, у которого все зубы целы, считается безобразным. Некоторые макололо дают шутливое объяснение этому обычаю: жена одного вождя, поссорившись с мужем, укусила его руку, и он, в виде мести, приказал выбить ей передние зубы, а все остальные люди решили быть похожими на жену вождя.
Батока, живущие по Замбези, имеют очень темный цвет кожи; по своему развитию они ниже других племен, а по внешним чертам приближаются к чисто негритянскому типу. Цвет кожи батока, живущих на плато, к которому мы теперь поднимались, напоминает цвет кофе с молоком. В партии следующих с нами людей было много батока, посланных Секелету в качестве носильщиков клади. Их низшее развитие есть, вероятно, результат деспотического отношения к ним их вождей – островных варваров. Руководить ими было гораздо труднее, чем всеми остальными моими спутниками; они менее разумны и более впечатлительны, чем другие.
Были в нашей партии также некоторые банаджоа и небольшая группа людей из племени башуиа и бароце, которые были назначены к нам Секелету, как хорошие пловцы. Они несли с собой весла. Когда мы разбивали лагерь, то каждая партия всегда занимала свое особое место.
26 ноября. Наши быки могли идти только ночью, так как мы боялись, что буйволы занесли в эту местность цеце. Поэтому я совершал дневной переход пешком, а некоторые из людей следовали за нами на быках в ночное время. Дойдя до деревни, управляемой старшиной Маримбой, мы переправились через ручей Унгвеси, который, подобно р. Леконе, бежал назад. Он впадает в Лиамбье несколько выше того места, где начинаются быстрины. Напластования гнейса, лежащие под почвой на большой части пространства этой страны, понижаются в направлении к центру континента. На гнейсе в самых разнообразных положениях лежат траппы с авгитом. Общее простирание – с севера на юг; когда гнейс попался нам первый раз поблизости к базальту водопада, то простирание его было с запада на восток, но понижался он на север, как будто его привела в такое положение эруптивная сила базальта.
Мы прошли мимо развалин одного очень большого города, в котором люди жили, наверное, очень долгое время. Я видел жернова из гнейса, траппа и кварца, которые стерлись на 211/ дюйма [около 7 см]. Памятники из бивней слона, оставшиеся на могилах, скоро совсем сгниют.
Местность вокруг нас заросла лесом, но здесь много также и открытых лугов, и, по мере того как мы поднимались выше, трава на них становилась более низкой и совершенно не похожей на перепутанную гигантскую траву долины бароце.
Интересно, что нам попадались здесь те же самые деревья, которые мы видели, спускаясь к западному берегу. Здесь достигают хорошего развития один вид Sterculia – самое обычное дерево в Лоанде – и баобаб; а дерево, называемое мошука, которое мы нашли около Тала Мунгонго, в ноябре было усыпано плодами, похожими на маленькие яблоки. Люди принесли нам очень много этих яблок, напоминающих своим вкусом грушу. У этих плодов грубая кожа, и внутри имеются четыре больших семечка. Много их попадалось нам и дальше. Дерево мошука достигает от 15 до 20 футов [4,5–6 м] высоты. Листья у него твердые и глянцевитые, величиною с кисть человека. Оно никогда не растет на низких местах.
Дожди выпали только кое-где. Во многих местах земля была совершенно сухая, и листья на деревьях печально поникли, но фруктовые деревья не были затронуты засухой.
Она вредит им только во время их цветения. Батока, шедшие с нами, заявили, что здесь никто никогда не умирает от голода. Нам принесли полные корзины манеко. Это очень любопытный плод величиной с грецкий орех. У него твердая кожа; он раскалывается на пять долей, наполненных вкусным клейким веществом, сладким, как сахар. Семена его покрыты желтой шелковистой оболочкой. Много здесь также моцоури и мамошо. Батока едят бобы, называемые инджу, которые находятся в больших стручках квадратной формы. В другое время года созревают другие плоды, как, например, моцикири, дающие масло; они растут на великолепном дереве, одетом густой массой темной вечнозеленой листвы. Судя по обилию плодов, можно вполне поверить вышеприведенному заявлению батока.
Мы видели здесь деревья, место которым в садах, и батока садят их у себя, что не практиковалось больше нигде. Здесь в изобилии растет один вид левкодендрона. Когда это дерево попадалось нам на таком месте, где не выпадало еще дождя, то мы видели, что у молодых деревьев во время дневной жары листья скручиваются и становятся ребром к солнцу. В подобном же случае акация, а также мопане (Bauhinia) складывают вместе свои листья и подставляют солнцу лишь самую незначительную их поверхность, напоминая этим австралийские эвкалипты.
Здесь много пальм, но совсем нет той, из которой добывают масло. Она встречается, вероятно, только на морском берегу. Много также цветов луковичных растений, только еще показывающихся из земли. Неровная поверхность этой области прорезана оврагами. Хотя страна иссушена солнцем, но по ее виду нельзя сказать этого, потому что еще до начала дождей на многих деревьях распустились свежие зеленые листья. Среди других деревьев красуется дерево мола, с его темными коричневато-зелеными листьями, широко раскинувшее ветви. В отдалении видны ряды низких возвышенностей. Один ряд возвышенностей, называемый Канджеле, находится к северу от нас, а на востоке видна такая же цепь, называемая Каонка; завтра мы направимся к ней. Руководствуясь желанием избежать цеце и посетить местных жителей, мы значительно отклонились к северу.
Люди, живущие в Каонке, – последние батока, которых мы должны встретить на своем пути и которые дружественно настроены к макололо.
Гуляя по лесу, я наблюдал много армий черных муравьев, возвращающихся со своих разбойничьих экспедиций. Я часто замечал их в различных местах страны, и так как мы имели на Колобенге много удобных случаев наблюдать их жизнь, то я могу немного сказать о них. Цвет их – черный, с легким серым оттенком; длина муравья – около полдюйма [1,25 см]. Они ходят всегда строем по три или по четыре в ряд. Если их потревожить, то они издают ясный звук шипения. Они следуют за несколькими вожаками, которые никогда не носят никакого груза. Кажется, что они распознают направление по запаху, оставляемому их вожаками на пути следования. Однажды, когда я одевался, я случайно плеснул воду из чашки за куст; вода попала на дорогу, по которой прошла их армия еще до того, как я начал свой туалет, и когда они возвращались, то совершенно сбились с дороги, хотя все продолжали искать ее в течение получаса. Они нашли ее только тогда, когда один из них далеко обошел залитое водой место. Если бросить горсть земли в самую середину их армии, то те из них, кто оказывается позади брошенной земли, совершенно теряют дальнейшее направление. Чем бы муравьи ни руководствовались, они, кажется, знают только то, что не должны возвращаться обратно. Они подходят вплотную к брошенной земле, но не решаются пройти через нее, хотя высота не превышает и одной четверти дюйма [6 мм]. Они описывают на месте круги и снова возвращаются на прежнее место, но никогда не думают о возвращении в муравейник или, если в это время направлялись домой, о возвращении к месту их разбойничьего набега.
После того как они около четверти часа с шипением покружатся на месте, один из них огибает далеко землю, держась на фут [30 см] от нее, и скоро все следуют по этому обходному пути. Когда они приближаются к жилищу термитов, намереваясь напасть на них, то можно наблюдать, как термиты в панике бросаются от них в разные стороны. Черные вожаки, отличающиеся от остальных муравьев большей величиной, особенно в области жала, хватают термитов одного за другим и вонзают в них свое жало, по-видимому вспрыскивая при этом жидкость, напоминающую по своему действию хлороформ: не убивая термитов, она лишает их чувствительности. Ужаленные термиты способны только шевелить одной или двумя передними ножками. Вожаки бросают термитов в сторону, а рядовые муравьи хватают их и уносят.
Однажды утром я увидел партию муравьев, которую можно было назвать экспедицией за рабами. Они подошли к прутику, который был вставлен в подземную галерею термитов. Но я был очень удивлен тем, что черные солдаты проходили мимо, не трогая галереи. Я приподнял прутик, сломал часть галереи и положил этот прутик в самую середину марширующего полка. Оказавшись без крова, термиты поразительно быстро разбежались, стараясь спрятаться под листьями, но черные мародеры почти не обращали на них внимания, пока один из вожаков не начал хватать их; пуская в ход свое жало, он клал термитов в сторону; последние находились в состоянии оцепенения; остальные муравьи быстро хватали их и стремительно убегали.
При первых наблюдениях над этими насекомыми-мародерами на Колобенге у меня возникла мысль, что они хватали термитов с целью сделать их рабами. Но, освободив несколько пленников и положив их в сторону, я увидел, что они остаются в том же состоянии нечувствительности, в котором были брошены вожаками муравьев. Тогда я предположил, что эта нечувствительность происходила от слишком сильного сдавливания шеи термитов челюстями муравьев, потому что последние хватают их за шею. Но даже личинки термитов, которых я отнял у рядовых муравьев, никогда не развивались, хотя я помещал их в благоприятные температурные условия. Добавлю к этому, что если кто-нибудь исследует отверстие, через которое черные муравьи входят в свои казармы, то он всегда найдет там много твердых голов и ног термитов; значит, эти черные головорезы на одну ступень ниже охотников за рабами и являются просто каннибалами. В другом месте я видел их отряд, занимавшийся переноской яиц с того места, где их, по всей вероятности, затопляло водой. Я сосчитал муравьев. Их было 1260. Некоторое время они несли яйцо, затем клали его на землю; тогда его брали другие и несли дальше. Каждый из них без исключения деятельно трудился над этой нелегкой задачей, и между ними не было видно ни одного раба-термита. В одно холодное утро я наблюдал тянувшихся длинной полосой черных муравьев другого вида. Каждый из них возвращался с пленником; в их каннибальских наклонностях не могло быть никакого сомнения, потому что жестокие солдаты уже лишили термитов их ног. Жидкость, заключенная в жале этого вида, очень кислого вкуса.
Я и раньше замечал, что вспрыскивание жидкости из жала некоторых насекомых вызывает состояние оцепенения. Это особенно наблюдается у одного перепончатокрылого насекомого, называемого «штукатур» (Pelopaeus eckloni), который напоминает своими особенностями пчелу-каменщика. Это насекомое почти черного цвета, имеет около дюйма с четвертью [около 3 см] в длину. Можно видеть, как штукатур вползает в дом, держа в передних лапках мягкий шарик замазки величиной с горошину. Укрепив этот шарик на месте, подходящем для жилища насекомого, штукатур делает из замазки камеру, соответствующую длине своего тела, вылепляя стенки ее так, чтобы они были совершенно тонкими и гладкими внутри. Когда он окончит работу, оставив в камере круглое отверстие, то приносит семь или восемь гусениц или пауков, которые благодаря действию жидкости, впущенной его жалом, приведены в состояние нечувствительности, но не убиты. Насекомое складывает их в камеру, а затем кладет туда одну из своих личинок, которая, таким образом, находит себе готовую, совершенно свежую пищу. Ужаленные насекомые находятся в коматозном состоянии, но продолжающаяся жизнедеятельность их организма препятствует порче тканей или высыханию; последнее обязательно имело бы место в таком климате. До того времени, когда личинка превратится в молодое насекомое и у него разовьются крылья, оно имеет готовую пищу. После этого оно разрушает стенку своей камеры в том месте, где был вход в нее, вылетает и начинает собственную жизнь.
Штукатур – самое полезное насекомое, потому что его деятельность служит препятствием для безграничного размножения гусениц и пауков. Часто его можно бывает видеть с гусеницей или даже сверчком, которые по величине больше его, но после инъекции «хлороформа» лежат не двигаясь, а штукатур, обхватывая всеми лапками тело жертвы, пускает в ход и лапки и крылья, волоча ее в свое гнездо.
Без черных муравьев страна была бы переполнена термитами. Последние чрезвычайно плодовиты. Энергию, с которой они работают, нельзя сравнить ни с чем. Термиты выполняют очень важную задачу, утаскивая под землю остатки растений с такой быстротой, с какой красный муравей очищает поверхность земли от мертвых животных. Термиты обычно скрываются от взоров и делают свои галереи в ночное время, чтобы их не видели птицы. Но по какому-то сигналу (я не мог установить – по какому) они сотнями выбегают из своих жилищ, и сквозь листву деревьев можно слышать звук их челюстей, режущих траву, подобный тихому шелесту ветра. Они тащат срезанную траву к дверям своих жилищ и бросают работу после нескольких часов упорного труда.
Около отверстия, ведущего внутрь их жилища, можно видеть много кусочков травы. После этого они не показываются оттуда, может быть, с месяц, но никогда не остаются без дела. Один раз для моей постели на совершенно гладкое и лишенное растительности место была положена охапка травы. Термиты сразу получили об этом сигнал, и я всю ночь слышал, как они отгрызали и уносили ее; они продолжали эту работу с неослабевающей энергией весь следующий день и следующую ночь. Около этой травы они провели, таким образом, тридцать шесть часов и казались такими же неутомимыми, как и всегда. В течение дня они пожрали всю траву, находившуюся под моей циновкой.
При некоторых своих работах они проявляют любопытное умение отбивать такт. Занимаясь сооружением своего метрополитена, они хотят, чтобы он был гладко утрамбован; и вот, точно по сигналу, они все в одно и то же время делают четыре удара по вылепленным из замазки стенкам туннеля. Получается звук, который слышишь, когда крупные капли дождя падают с куста на землю.
В результате деятельности этих насекомых образуется очень плодородная почва. Если бы не их деятельность, то тропические леса, находящиеся из-за свалившихся деревьев в очень запущенном состоянии, были бы в тысячу раз хуже. Заваленные грудами погибшей растительности, они были бы совершенно непроходимыми, а воздух в них был бы отравлен вредными миазмами в большей степени, чем теперь.
Термитник
Батока, живущие в этих местах, имеют вид настоящих дегенератов и едва ли могут стать выше как физически, так и в умственном отношении, потому что все они предаются курению мутокуане (Cannabis sativa). Им очень нравится его наркотическое действие, несмотря на мучительный приступ кашля, следующий за первыми двумя затяжками дымом. Вобрав в рот воды, они выпускают ее струей вместе с дымом и начинают нанизывать одну бессвязную фразу на другую; смысл этих фраз заключается обычно в самовосхвалении. Такое употребление этого ядовитого растения широко распространено у всех племен Внутренней Африки. Оно вызывает своего рода бешенство. Воины Себитуане садились на виду у своих врагов и затягивались опьяняющим дымом этого растения для того, чтобы их атака была эффективной. Я был бессилен повлиять на Секелету и молодых макололо, чтобы они оставили эту привычку. Никогда не испытав действия подобного курения лично, я не могу сказать ничего о приятных переживаниях, будто бы вызываемых им, кроме того, что гашиш, употребляемый турками, есть экстракт того же самого растения. При его курении все представляется в чрезвычайно увеличенном виде, и опьяненный им человек, переступая через соломинку, поднимает ногу так высоко, как будто он переступает через бревно.
28 ноября. После Каонки мы шли по населенной, слегка холмистой и чрезвычайно красивой местности, являвшейся пограничной областью между племенами, признававшими власть макололо, и племенами, не подчинявшимися им. Поверхность земли имеет здесь волнообразный вид. Рек нет, хотя во впадинах встречается стоячая вода.
Теперь мы пришли в страну, которую все мои люди восхваляют как настоящий рай. Себитуане был отогнан отсюда грозными матабеле. Эта страна привлекала его обилием скота, хлеба и наилучшими условиями для здоровья. Почва здесь сухая; она состоит большей частью из красноватого песка. Деревьев вообще мало, кроме тех мест, где прежде были города; эти места усеяны красивыми тенистыми деревьями. Я измерил окружность одного дерева из семейства фиговых: она равнялась 40 футам [12 м]. Середина дерева была сожжена, и оно служило кому-то жилищем, потому что мы видели внутри его постель и костер.
С увеличением высоты местности вид открытых пространств производил на нас бодрящее впечатление. Здесь много диких животных. Мы видели буйволов, южноафриканских антилоп, гну и слонов. Здесь их никто не тревожит, поэтому они не пугливы. Вокруг нас раздавался львиный рев. Львы всегда есть там, где много других животных, но они были не опасны для нас, потому что теперь были лунные ночи. Только раз вечером, несмотря на то что было еще светло, один лев, стоя на гранитной глыбе, начал рычать на меня.
В воздухе чувствовалась приятная свежесть, потому что во многих местах выпали дожди. Небо было затянуто облаками, и производить наблюдения было невозможно. Температура утром была 79° [26,4 °C], в полдень – 90° [34 °C], вечером – 84° [31,7 °C]. Такая температура на плато, где в воздухе мало влаги, очень приятна.
Различные породы, находившиеся к западу от Каонки, – тальковые гнейсы и белые слюдистые сланцы обычно понижаются в западном направлении. Около Каонки начинают появляться большие округленные массы гранита, содержащего черную слюду. Наружная кора сходит с них, и на обнаженной поверхности их выступают большие кристаллы.
Когда мы проходим по тем местам, где выпало много дождя, то нас совершенно оглушают пронзительно-скрипучие звуки, издаваемые цикадами; к этому хору присоединяется резкий звук, производимый желтовато-серым сверчком. Я не могу понять, каким образом такое маленькое существо может производить столь сильный звук; казалось, что этот звук заставлял вибрировать почву. Когда цикады, сверчки и лягушки объединяются в один хор, то их пение бывает слышно за четверть мили от них.
Мое внимание привлек к себе один новый вид дерева. Его листья похожи на листья акации, но концы ветвей, на которых они росли, были очень похожи на удлиненные еловые шишки. Кругом было необычайно много мака. Многие деревья, цветочные луковицы и растения были совершенно те же, что в Пунго Андонго. Начинают показываться цветы, белые, как подснежники; сияя своей белизной, они заполняют целые луга. Каждое утро они раскрывают свои головки, но если день облачный, то распускаются только к полудню. Эти цветы цветут всего два дня. Туземцы называют их «тлаку еа пице», т. е. «копыто зебры».
30-го мы переправились через р. Каломо. Ее ширина равна приблизительно 50 ярдам [45 м]. На этом поднятии Каломо – единственный, никогда не пересыхающий поток. Течение его, направленное на юг, очень быстрое; он присоединяется к Замбези несколько ниже водопада. Унгвеси и Леконе со своими притоками идут на запад, эта река – на юг, а все те, к которым мы подходим, принимают восточное направление. Таким образом, мы находились на вершине гряды.
Поскольку точка кипения воды была здесь 202° [76 °C], высота гряды над уровнем моря равнялась 5000 футов [более 1500 м]. Здесь снова выходят на поверхность большие округленные массы гранита, которые изменяют направление пород гнейса и слюдистого сланца, понижающихся теперь уже не в западном, а в восточном направлении. Я упоминал о глинистых сланцах при описании нашего перехода через западный край плато, разрез которого имеется в долине Кванго, – слои его лежат там почти горизонтально. Но на этом краю активно действующей силой, вызвавшей поднятие, был, по-видимому, гранит, потому что породы, находящиеся как к востоку, так и к западу от него, налегают на него.
Западный и восточный края плато известны как сравнительно здоровые местности и в этом отношении, так же, как и в отношении общего вида, напоминают самый лучший из всех здоровых климатов, именно климат Внутренней Южной Африки поблизости к пустыне. На этом краю нет ни одного источника и ни одного болота; к востоку от р. Каломо мы видим безлесные холмистые равнины, покрытые низкой травой. Этот край, или удлиненная гряда, направляется от места, находящегося поблизости к большому водопаду, на северо-восток, где снова появляются безлесные возвышенные равнины. Говорят, что затем гряда снова направляется от водопада на юго-восток в страну племени машона, или, вернее, к их горам.
Расстояние между вершинами уступов (западного и восточного) может равняться 10 градусам долготы. Я не слышал о возвышенностях на том и на другом краю, и едва ли они имеются также на пространстве, заключенном между ними. Самой высокой горой является Монакадзе, но она поднимается над окружающей ее плоской равниной не больше, чем на 1000 футов [300 м]. Вследствие этого недостатка в возвышенностях в той части страны, волнообразная поверхность которой незаметно поднимается до высоты в 5000 футов [1500 м] над уровнем моря, я принял термин гряды, употребительный в сельском хозяйстве, потому что они по своему характеру напоминают удлиненные гигантские грядки. Мы увидим, что горы, которые встречаются за этими грядами, являются только низкой каймой и что вершины гор не выше, чем дно высокой центральной долины.
Если мы оставим без внимания большую ширину центрального бассейна в других частях и будем говорить только о сравнительно узкой части, образованной изгибом восточной гряды на запад, то мы можем сказать, что эта область по своей форме является широкой «бороздой» между двумя приподнятыми грядами, около 200 миль шириной каждая. За этими грядами поверхность имеет форму склонов, опускающихся к морю. Если я прав, то направление, в котором простирание пластов склоняется на северо-северо-восток, может показывать, что такая же геологическая структура преобладает далее на север и два или три озера, находящиеся в этом направлении, могут быть сходны с оз. Нгами, будучи уменьшены до нынешних размеров действием сил, образовавших водопад Виктория.
Возвращение с охоты
На р. Каломо мы встретили слона, у которого не было бивней. Это такая же редкость в Африке, как слоны с бивнями на Цейлоне. Как только слон увидел нас, он сейчас же скрылся. Здесь много буйволов; мы видели днем целые стада их, пасущиеся во всех направлениях. Когда их сильно беспокоит человек, то они уходят в самую чащу леса и выходят пастись только ночью. Подкравшись близко к их стаду, мы убили одного быка; когда раздался выстрел и он упал, то остальные буйволы, не видя своего врага, внимательно смотрели по сторонам, не понимая, где находится опасность. Другие буйволы подошли к раненому товарищу, и когда мы появились, то они, к немалому изумлению моих спутников, подняли убитого буйвола рогами и, окружив его тесным кольцом, унесли. Все дикие животные обычно бодают рогами своего раненого товарища и выгоняют его из стада; даже зебры кусают и лягают ту, которая имела несчастье быть раненой. Так же поступают они и с больными. Такой инстинкт имеет своей целью размножение вида только самыми полноценными и здоровыми особями. В настоящем случае буйволы хотели забодать раненого, но наше появление заставило их обратиться в бегство. Когда они перед этим, окружив раненого, некоторое время бодали его, это произвело на моих спутников ложное впечатление, будто они хотят помочь ему уйти. Пуля прошла буйволу между четвертым и пятым ребрами; пробив насквозь оба легких и ребро на противоположном боку, она остановилась под кожей. Но, несмотря на то что пуля весила 8 унций [226 г], буйвол все-таки отбежал на некоторое расстояние и был окончательно добит людьми, которые загнали его в болото и закололи копьями. Стадо убежало в направлении нашего лагеря и вернулось, бешено мчась на нас сзади. Мы нашли спасение на большом термитнике, и когда они стремительно, во весь опор, мчались мимо нас, я имел удобный случай заметить, что вожаком стада, состоящего приблизительно из шестидесяти голов, была старая корова; она выдавалась вперед других на половину корпуса. На ее загривке сидело около двадцати буйволовых птиц (Textor erythrorhynchus Смита), которые играют по отношению к буйволам роль гениев-хранителей. Когда буйвол спокойно пасется, то эта птица прыгает по земле, клюет свою пищу или, сидя на спине буйвола, ищет у него насекомых, которыми иногда бывает полна его шерсть. Так как эта птица обладает более острым зрением, чем буйвол, то при появлении какой-нибудь опасности она проявляет беспокойство и улетает; тогда буйволы сразу поднимают свои головы, чтобы узнать причину, которая побудила их хранителей к бегству. Иногда эти птицы сопровождают убегающих буйволов, пользуясь крыльями, а иногда сидят при этом у них на шее.
Другая африканская птица, Bufaga africana, сопровождает с такой же целью носорога. На бечуанском языке она называется «кала». Когда бечуаны хотят подчеркнуть свою независимость от другого, то они, обращаясь к нему, называют его «мой носорог», как будто они сами были птицами. Обычно так называют сателлитов вождя. Нельзя сказать, чтобы эта птица существовала исключительно насекомыми, живущими на шкуре носорога, потому что его твердая, лишенная волос шкура сама по себе является защитой от всех насекомых, кроме пятнистых клещей; но она, по-видимому, привязана к этому животному в некоторой степени так же, как домашняя собака к человеку. В то время как буйвол испытывает тревогу, когда его часовой покидает свой пост, носорог, не обладающий острым зрением, но имея острый слух, предупреждается об опасности криком своего крылатого союзника Bufaga africana.
Носорог пасется в ночное время, и утром часто слышат, как его часовой, разыскивающий своего огромного товарища, издает хорошо знакомый ему звук призыва. У одного вида этой птицы, наблюдаемого в Анголе, клюв имеет форму ложки или щипцов, которыми раскалывают орехи, как будто для того, чтобы отрывать насекомых от кожи носорога. Когти у этой птицы острые, как иглы; они позволяют ей вцепляться в ороговевший, почти нечувствительный верхний слой шкуры носорога, не раздражая чувствительных нервов настоящей кожи, совершенно так же, как колючки, попадающие в кожу человеческой руки. Но как Bufaga africana, так и Textor erythrorhynchus пользуются еще другой пищей, потому что я видел стаи этих птиц в тростниках, где не было никаких животных.
Вожаком стада диких животных является обыкновенно самое осторожное из них. Когда оно бывает убито, то другие не знают, что предпринять, и стоят, сбитые с толку. Однажды я случайно застрелил вожака, молодую зебру, которая когда-то, будучи укушена в заднюю ногу хищным животным, стала чрезвычайно осторожной и вследствие этого сделалась вожаком стада. Если дикие животные видят, что собственное стадо или даже другие животные обращаются в бегство, то они обязательно побегут. Таким образом, наиболее робкие из них ведут за собой всех остальных. Усиление чувства осторожности, которое имеет место, когда самки рождают детенышей, приводит к тому, что в это время вожаками бывают самки.
3 декабря 1855 г., проходя через красивую холмистую местность, мы перешли через р. Моцума. К югу и несколько к востоку от этой местности стоит возвышенность Таба Чью, или «белая гора». На вершине ее виднелась какая-то порода белого цвета, вероятно, доломит. Ни одна возвышенность не достигает здесь большой высоты. Когда мне описывали эту гору в Линьянти, то я думал, что ее белая вершина может быть снежным покровом; люди, рассказывавшие мне о ней, с жаром уверяли меня в том, что эта гора имеет огромные размеры. Мои осведомители были людьми, привыкшими к равнинам, и не знали ничего о настоящих высоких горах. Когда я спросил их, что за белое вещество находится на вершине, они сразу ответили, что это какой-то камень. Я думал побывать на ней, но нам необходимо было скорее идти на северо-восток.
Сообщения туземцев о том, что на вершине горы находится порода белого цвета, несомненно, правильны. Отдаленные ряды возвышенностей, окаймляющих берега Замбези на юго-востоке, и ландшафт, который позволяет глазу охватывать сразу пространство на двадцать или тридцать миль, с низкорослой травой под ногами, – все это было видом, который действовал особенно освежающе на людей, путешествующих целыми месяцами по глухим лесам.
Моцума была первой рекой, которая показывала, что мы теперь находились на склонах, направленных к восточному берегу. В ней не было воды, но я открыл на ее берегах то, что доставило мне тогда огромное удовольствие: это были куски бурого угля, или лигнита, указывающие, может быть, на существование здесь каменного угля, об отсутствии которого в центральной долине я всегда очень сожалел.
Вновь и вновь встречались нам развалины больших городов, содержавших единственные иероглифы этой страны в виде истертых жерновов с большими кварцевыми кусками, посредством которых производился размол зерен. Такие куски кварца лежали повсюду в большом количестве, показывая, что опустошение этих городов явилось результатом войны; если бы жители удалились отсюда мирно, то они, конечно, забрали бы их с собой.
Ближайшую ночь мы спали около небольшой деревни, называемой Чизамена. Она расположена у основания цепи низких возвышенностей. Страна здесь более лесиста, чем плато, которое мы оставили, но деревья невелики. Очень много их переломано слонами, большей частью на фут или два [30–60 см] от земли.
Пища слонов состоит из луковиц, клубней, корней и ветвей деревьев. Там, где они пасутся, всегда можно видеть или переломанные, или перекрученные внизу деревья толщиной с человеческую голову. Они делают так для того, чтобы употреблять в пищу нежные зеленые побеги с верхушек этих деревьев. Говорят, что они иногда сваливают соединенными усилиями очень большие стволы. Туземцы Внутренней Африки думают, что слон никогда не трогает траву, и, пока мы не подошли близко к Тете, я никогда не видел ни одного признака, указывающего на то, что он щиплет траву: в Тете слон питался только семенами трав; эти семена содержат так много мучнистого вещества, что туземцы собирают их для собственного питания.
В этой части страны очень много термитников. В открытых местах поверхность усеяна ими так же, как луга – копнами сена во время сенокоса или поле – кучами навоза весной; это скорее портит, чем украшает ландшафт. В лесах термитники бывают такой же величины, как стог сена. Их диаметр у основания равен 40 или 50 футам [12–15 м]. Вещество, из которого сделаны эти лесные термитники, представляет собой более плодородную почву, чем все остальные термитники страны, и здесь ими больше всего пользуются для посадки кукурузы, тыкв или табака.
Когда мы проходили мимо окраинных деревень, жители которых считают себя в состоянии войны с макололо, то эти батока, или батонга, как они себя здесь называют, встретили нас очень дружелюбно. Они во множестве вышли к нам из окружающих деревень с подарками, состоящими из кукурузы и масуки, и выразили большую радость, увидев в первый раз белого человека, вестника мира, который должен быть заключен между племенами.
Их женщины одеваются лучше, чем балонда, но мужчины ходят совершенно голыми и гуляют в таком виде, не проявляя ни малейшего чувства стыда. Они утратили даже традицию «фигового листка». Я спросил у одного красивого полного старика, не думает ли он, что было бы лучше прикрыть чем-нибудь наготу. Он посмотрел на меня искоса с сожалением и засмеялся от удивления, что я считаю его наружность неприличной; очевидно, он считал себя выше такого ничтожного предрассудка. Я сказал им, что на обратном пути буду со своей семьей и чтобы никто не подходил тогда близко к нам в таком виде. «Что надеть? У нас нет одежды!» Когда я сказал им, что если у них нет ничего другого, то они должны прикрыться пучком травы, они сочли мои слова за шутку.
Чем дальше мы шли, тем больше встречалось нам населения. Жители толпами приходили посмотреть на белого человека – зрелище, которого они никогда до этого не видели. Они всегда приносят в подарок кукурузу и масуку. Способ приветствия у них совершенно исключительный. Выражая приветствие или благодарность, они бросаются на землю спиной и катаются с боку на бок, шлепая себя по наружной поверхности бедер, и кричат при этом: «Кина бомба!» Этот способ приветствия был мне очень неприятен, и я его терпеть не мог. Я всегда кричал им: «Стой, стой! Я не хочу этого!», но они, думая, что я недоволен, еще усерднее катались по земле и изо всех сил хлестали себя по бедрам. Так как мужчины были совершенно голыми, то эта сцена давала мне чувствовать с особенной силой крайнюю степень их некультурности.
Мои спутники, принадлежавшие к племени батока, были гораздо ниже и более беспринципны, чем бароце. Мы должны были все время держаться настороже, чтобы они не украли чего-нибудь у местных жителей, в стране которых и во власти которых мы теперь находились. Мы должны были также следить за их языком, потому что некоторые из них, когда их могли слышать жители деревень, говорили: «Я разбил в этой деревне все горшки» или «Я убил здесь одного человека». Они, захлебываясь, рассказывали о своих военных подвигах, совершенных ими в прежнее время, когда они были в союзе с макололо. Своими громкими восклицаниями они могли создавать для нас опасность. Я созвал их всех и говорил с ними о неразумности такого поведения, дав им ясно понять, что буду настаивать на таком же полном их подчинении, какого я достиг в прошлое мое путешествие, так как подчинение необходимо для нашей общей безопасности. К счастью, мне никогда не приходилось прибегать ни к каким другим мерам; все они были уверены в том, что я заставил бы их подчиниться.
Очень большая часть этой местности покрыта деревьями масука, и земля была так усыпана их замечательными плодами, что мои люди все время не переставая ели их во время пути. Мы видели также другой вид этого дерева, немного ниже первого, – его называют молондо. У небольших плодов этого вида очень нежная кожица. На вкус они очень сладкие, со слегка кисловатым привкусом.
Воскресенье 10-го мы провели в деревне, подвластной Монзе, который считается вождем всех батока, встречавшихся нам на пути. Он живет около возвышенности Кисеки-се, с которой видна, по меньшей мере на тридцать миль, окружающая волнообразная открытая местность. Почва этой области была покрыта низкой травой, и на ней было очень мало деревьев. Эти открытые луга могли бы быть прекрасными пастбищами, но здешние люди не держат никакого скота, кроме коз и домашних птиц.
Их маленькие деревни разбросаны по всей стране, и они обрабатывают много земли. В прежнее время они жили в больших городах, но теперь намеренно расселились маленькими деревнями для того, чтобы легче создавать тревогу при появлении врага.
Издали на юго-востоке мы видели ряды темных гор, окаймляющих берега Замбези. Нам сказали, что там есть быстрина, называемая Кансала, которая, по словам здешних людей, препятствует навигации. Они говорят, что выше этого места и до территории Симнане, одного из вождей батока, река имеет спокойное течение.
Кансала – единственная быстрина в реке на всем пути до Кебрабасы, находящейся в двадцати или тридцати милях выше Тете. На севере на горизонте появляются горы, которые, как говорят, расположены на берегах р. Кафуе.
В этой местности нет постоянных рек. Я не видел ни одного потока, который можно было бы использовать для ирригации. Здесь очень немного леса; вы видите кое-где отдельные большие деревья или небольшие группы вечнозеленых деревьев, но обилие кукурузы и земляных орехов показывает, что здесь выпадает больше дождя, чем в стране бечуанов, потому что там выращивают кукурузу только во влажных впадинах по берегам рек. Пастбища здесь хороши одинаково и для коров, и для овец. Мои люди, которые знают эту страну, заявляют, что она вся – сплошное поле и что нежные зерновые культуры, требующие более жирной почвы, не нуждаются здесь в уходе. Почва редко бывает каменистой.
К нашему лагерю пришли люди из какой-то деревни. В способе прически эти люди следуют обычаю племени башукуломбо. Мы имели удобный случай видеть эти прически. Все волосы собираются наверху, сплетаются и вбираются в конусообразную шапочку 8 или 10 дюймов [20–25 см] высотой. Диаметр круга волос у основания конуса равен 8 дюймам [20 см] и более. Конусообразная шапочка имеет тупую верхушку; в некоторых случаях она изгибается вперед, что придает ей вид шлема. Некоторые носят одну конусообразную шапочку, не покрывающую головы, диаметром 4 или 5 дюймов [9—12 см] у основания. Говорят, что к собственным волосам они прибавляют еще волосы животных. Старшина этой деревни носил острую конусообразную шапочку, которая заканчивалась длинным прутом, возвышавшимся над его головой на целый ярд [почти на метр]. На лбу, за ушами и назади волосы выстригаются. Когда волосы заплетаются и скручиваются в конус, то это, говорят, бывает больно, потому что их очень туго стягивают. Монзе сообщил мне, что прежде весь его народ следовал этой моде, но он вывел ее.
Я высказал пожелание, чтобы он вывел также и практикуемое его племенем вышибание себе зубов, но на это он только улыбнулся; борьба с этой модой была ему не по силам.
Монзе пришел к нам в понедельник утром и на прощанье принес нам мясо буйвола, который накануне был загрызен львом. Мы перешли через ручей Макое, который бежит на запад и впадает в Кафуе, и пошли на север, чтобы посетить Семалембуе, влиятельного вождя этих мест.
Ночевали мы в деревне, подчиненной сестре Монзе. У его сестры очень женственный вид, обезображенный только, как и у Монзе, глупым обычаем вышибать верхние передние зубы.
12 декабря. С утра тучи шли с севера; дождь шел не переставая. Казалось, что ему не будет конца. Я в первый раз видел так далеко на юге дождь, принесенный северным ветром. В стране бечуанов продолжительные дожди всегда бывают с северо-востока или с востока, в то время как в Лунде и в Анголе они всегда приходят с севера. В Пунго Андонго, например, дождь всегда смывает известку на северной стене.
Около полудня небо прояснилось, и выглянуло солнце.
Впереди нас были покрытые деревьями ряды возвышенностей, называемые Чамаи. Мы перешли ручей, называемый Накачинта, который шел на запад к р. Кафуе, и затем пошли по грядам, состоящим из тех самых слюдистых сланцев, которых так много в Голунго Альто. Возвышенности увенчивались красноватыми порфирами и песком из тонкослойного полевого шпата с траппами.
Близко к Замбези, как будет отмечено в дальнейшем, происходит коренное изменение понижения. Возвышенности, окаймляющие эту реку, появились теперь направо от нас в виде высокого темного хребта, в то время как возвышенности, подходящие близко к Кафуе, имеют вид низкой цепи синего цвета, с просветами между ними. Мы перешли еще через два ручья, впадающих тоже в Кафуе.
Страна эта очень плодородна, но не богата растительностью. Точка кипения воды 204° (79 °C) показывала, что мы спустились не ниже того уровня, на котором стоит Линьянти. Но деревья масука и многие другие, с которыми мы познакомились, остались уже позади. Начали появляться черты, общие для этой местности с Анголой и Бенгвелой, именно: ползучие растения, лишаи на деревьях и мох на земле. Но ни в какой местности восточного склона мы не видели такого обилия папоротников, как в Анголе. Ползучие растения и мох попадались тоже не часто.
Проходя по лесам, я в первый раз в жизни услышал, как кричит птица, называемая моква реза (Micropogon sulphuratus?). Туземцам кажется, что она кричит: «пула, пула!» (дождь, дождь). Говорят, что она кричит так только перед сильным дождем. Это, может быть, какая-нибудь разновидность кукушки, потому что она, как утверждают, выбрасывает из гнезда яйца сенегальской белохвостой вороны и откладывает на их место свои. Эта птица пользуется благосклонностью туземцев, а ворона, наоборот, имеет такую плохую репутацию, что если дождя долго не бывает, то туземцы разыскивают ее гнезда и разоряют их для того, чтобы уничтожить ее чары, из-за которых, по мнению туземцев, закрыты небесные окна. В данное время все птицы каждое утро объединяются в общий хор, и по крайней мере у двух из них приятные голоса.
Страна становится все более и более красивой. Она изборождена глубокими долинами; подстилающие вулканические породы произвели плодородную почву. Здесь много диких животных. Буйволы выбирают для своих дневных стоянок открытые места, часто даже возвышенности.
Мы перешли через р. Мбаи и нашли в ее русле розовый мрамор. Несколько небольших возвышенностей, находящихся поблизости к этой реке, покрыты красивым белоснежным мрамором; под ним лежат изверженные породы. Во время сильных ливней в ручьях и реках создаются такие бурные потоки, что когда пятеро из наших людей ушли однажды на другую сторону за топливом, то обратно они должны были возвращаться вплавь.
Благодаря ежедневным дождям значительно снизилась температура воздуха. Несколько раз при восходе солнца термометр показывал 68° [25,7 °C], а при заходе – 74° [27,9 °C]. Обычно же он показывал от 72 до 74° [27,1—27,9 °C] при восходе солнца, от 90 до 96° [34–36 °C] в полдень и от 80 до 84° [30,2—31,7 °C] при заходе солнца. Эта температура, как я уже заметил раньше, не была здесь неприятной.
14-е. Мы вошли в прекрасную долину, в которой было много крупных диких животных. Увидев лежащего на лугу буйвола, я отправился туда с целью убить его на мясо. Три пули не могли прикончить его, и так как он повернулся, как будто намереваясь броситься на нас, то мы побежали, чтобы укрыться за камнями. Прежде чем мы добежали до них, мы увидели, что нам отрезали путь три слона, привлеченные, вероятно, необычайным шумом; но они быстро повернули назад и дали нам добраться до камней. Буйвол убежал. Для того чтобы не упустить случая, я попытался выстрелить издали в последнего из уходивших слонов. К великой радости моих людей, пуля перебила ему переднюю ногу. Они скоро поставили его в безвыходное положение, и выстрел в голову свалил его с ног. Я был необычайно рад видеть удовольствие, с каким был встречен моими спутниками такой обильный запас мяса.
На следующий день, когда мои люди резали слона, из деревень пришло много жителей, чтобы принять участие в готовившемся пиршестве. Мы стояли лагерем на одной стороне зеленой долины, в которой то здесь, то там росли деревья и которая была прорезана многочисленными ручьями.
Я ушел от шума, чтобы произвести наблюдения среди скал, состоявших из тонко напластованного грубого песчаника, как вдруг увидел в конце долины в двух милях от себя самку слона с детенышем. Слоненок катался в грязи, а матка стояла, обвевая себя своими большими ушами. Пока я смотрел на них в свою подзорную трубу, сзади них появилась длинная цепь моих людей. Ко мне подошел Секвебу и сказал мне, что наши люди ушли со словами: «Наш отец сегодня увидит, какого сорта людей он взял с собой». Для того чтобы отчетливо видеть, как они будут охотиться, я вышел из долины на более высокое место.
Пока слоненок сосал матку, это благородное животное, не зная о приближении опасности, некоторое время стояло спокойно. Слоненку было, по-видимому, около двух лет. Затем оба они сошли во впадину, в которой была грязь, и вымазали себя ею; слоненок все время весело резвился около матки, хлопал ушами, беспрерывно качаясь всем корпусом, как делают все слоны. Она продолжала хлопать ушами и махать хвостом, находясь как будто на вершине блаженства. Вдруг раздался оглушительный свист: это свистели ее враги. Одни дули в трубки, другие – в сложенные руки; третьи кричали: «О вождь, вождь! Мы пришли убить тебя. О вождь, вождь! Много еще погибнет, кроме тебя» и т. д.
Оба животных вытянули уши и прислушались, а затем оставили свою ванну, так как толпа бросилась к ним. Слоненок побежал вперед по направлению к концу долины, но, увидев там людей, вернулся к матери. Она загородила его собой и все время проводила своим хоботом по его спине, словно успокаивая его. При этом она часто оглядывалась на людей, которые непрерывно поддерживали крик, пение и свист; затем она взглянула на детеныша и побежала за ним, иногда поворачиваясь боком, как будто она боролась между чувством тревоги за своего отпрыска и желанием отомстить своим преследователям. Люди держались в 100 ярдах [90 м] позади нее, а некоторые на таком же расстоянии с боков и гнали ее до ручья, через который она должна была перебраться. Пока она спускалась вниз и поднималась на противоположный берег, люди подбежали к краю берега и бросили в нее свои копья с дистанции приблизительно в 20 ярдов [18 м]. Она появилась на другом берегу с залитыми кровью боками и начала бежать, спасая свою жизнь и уже не думая, по-видимому, о слоненке. Еще раньше я послал к охотникам Секвебу с приказом пощадить слоненка. И слоненок, и его мать бежали очень быстро, но ни молодые, ни старые слоны никогда не переходят при беге в галоп; самый быстрый их бег есть не что иное, как скорый шаг. Но прежде чем Секвебу догнал охотников, слоненок был убит.
Шаг матки делался все медленнее и медленнее. Она повернулась и с криком ярости бросилась на людей. Они разбежались под прямым углом к взятому ею направлению, и так как она бежала прямо, то прошла мимо всех и напала только на одного человека, у которого на плечах был кусок яркой ткани. Яркие материи подвергают человека в таких случаях большой опасности. Она нападала на людей три или четыре раза и ни разу не пробегала больше 100 ярдов [90 м]. После того как она перешла через ручей и повернулась лицом к врагам, она часто останавливалась, несмотря на то что в нее летели все новые копья. Она была убита благодаря сыпавшемуся на нее граду копий и вызванной ими огромной потере крови. Сделав еще одну попытку напасть на врагов, она зашаталась и тяжело рухнула на колени. Меня отвлекло от них то обстоятельство, что облака разошлись, и на ясном, безоблачном небе одновременно были и солнце и луна, поэтому я не видел охоты до конца.
Самка слона, преследуемая охотниками, защищает детеныша
Я отвернулся от зрелища гибели благородного животного с тяжелым чувством, и мне было не легче от мысли, что его бивни теперь принадлежат мне, но факт совершился. Я очень жалел, что они были убиты, особенно жаль мне было слоненка, тем более что мы в это время совсем не нуждались в мясе.
При вычислении количества пищи, необходимого для этого и для других крупных животных, не обращалось достаточного внимания на предпочтение, оказываемое животными различным родам пищи. У слона, например, самый изысканный вкус, он особенно любит некоторые сладкие на вкус деревья и плоды. Он отдает предпочтение могононо, мимозе и другим деревьям, которые содержат много сахаристых веществ, слизи и клейковины. Мы часто видели, как слон, упершись головой в высокую пальмиру, раскачивал ее, чтобы стряхнуть с нее плоды, а затем подбирал их и ел. Видели также, как он стоял около других фруктовых деревьев и срывал с них один за другим их сладкие плоды. Он раскапывает также луковицы и корнеплоды. Предпочтение, отдаваемое слонами тем родам пищи, которые содержат большое количество клейковины, хорошо объясняет тот факт, что стада слонов мало портят растительность страны. Они предпочитают качество количеству. Жители Африки высоко ценят слоновое мясо вследствие большого количества жира в его внутренностях; они употребляют этот жир и в пищу, и для смазывания своего тела.
Оставив долину, мы шли дальше по очень красивой, но малонаселенной местности. Породами, непосредственно лежащими под почвой, являются здесь траппы и тальковый гнейс. Траппы часто бывают выворочены и стоят ребром или имеют слегка наклонное положение в сторону севера или юга. Простирание пластов большей частью направлено на северо-восток, куда мы идем. Около Лосито траппы уступили место сланцам из роговой обманки и разным шерловым породам. Мы вступили теперь в область, в которой сам вид пород создает впечатление огромных сил, действовавших когда-то вдоль русла Замбези. Увидев, каким образом были сдвинуты породы на обеих сторонах ее русла, я пришел к мысли, что силы, образовавшие трещину водопада, дали направление реке и ниже этого места и проложили для нее русло на всем пути ее от водопада до ущелья Лупаты.
Пройдя ручей Лосито и ряд возвышенностей, мы дошли 18-го до резиденции вождя Семалембуе. Его деревня расположена у основания возвышенностей, через которые находит себе путь р. Кафуе, недалеко от ее берегов. Река Кафуе, называемая иногда Башукуломпо, имеет здесь почти 200 ярдов [180 м] в ширину. В ней много гиппопотамов. В реке можно часто видеть детенышей, сидящих на шее у матки. В этом месте мы находились почти на том же уровне, на каком находится Линьянти. Вскоре после нашего прибытия Семалембуе в сопровождении сорока очень дородных людей посетил наш лагерь. У всех этих людей пышная курчавая шевелюра, которая вся подбирается вверх и завязывается в большой конусообразный пучок. На лбу и около ушей волосы сбриваются вплоть до самого пучка. Иногда они стягиваются на одну сторону и заплетаются в небольшие косички.
Приветствовать друг друга здесь принято хлопаньем в ладоши. Из окружающих деревень приходили группами женщины, чтобы посмотреть на белого человека, но все были очень боязливыми. Страх, который мне редко удавалось успокоить, заставлял их хлопать в ладоши с удвоенной силой.
Река Кафуе у деревни Семалембуе входит в узкое ущелье (15°48 19» ю. ш., 28°22 в. д.). Место переправы через Кафуе находилось среди возвышенностей, в одной миле к югу от деревни. Ширина реки в этом месте равнялась 250 футам [почти 230 м], но она была каменистая и мелкая. Переправившись через нее в челноке, мы пошли по левому берегу и были совершенно заперты среди высоких возвышенностей.
Туземцы обрабатывают каждый свободный клочок земли между рекой и возвышенностями. Чтобы защитить свои насаждения от гиппопотамов, они вынуждены устраивать здесь западни. Так как эти животные не были еще напуганы ружейными выстрелами, то они были замечательно спокойными и не обращали на нас никакого внимания, когда мы проходили мимо них. Мы снова увидели много их детенышей, величиной не более терьеров. Они сидели на шее у маток, высовывая из воды веселые и любопытные головы между ушами матери. Когда они немного подрастают, то сидят на загривке. Испытывая нужду в мясе, мы застрелили одну взрослую самку. Ее мясо очень похоже на свинину. Высота ее равнялась 10 футам [более 3 м]. Гиппопотамы очень драчливы, поэтому как самцы, так и самки их всегда бывают покрыты рубцами. Старые самцы часто убивают молодых. Мы видели такой случай около водопада.
Пока люди занимались свежеванием туши гиппопотама, я взошел на возвышенность, называемую Мабуе асула («Камни скверно пахнут»). По своему виду она была не самой высокой. Точка кипения воды показывала, что она была на 900 футов [около 275 м] выше реки, т. е. как раз на уровне Линьянти. Моим людям, привыкшим видеть только термитники, эти возвышенности казались необычайно высокими. Упоминание о горах, которые поднимаются выше облаков, заставляло их затаивать дыхание и прижимать руки к губам. Эти возвышенности выглядят очень высокими оттого, что у них очень крутые склоны. Но по точке кипения воды я узнал, что их высота значительно ниже той гряды, которую мы оставили. На деле они представляют собой нечто вроде низкого окаймления наружной стороны восточного края, совершенно так же, как высокие горы Анголы (Голунго Альто) образуют наружное низкое окаймление западного края плато. Меня поразило одинаковое устройство и одинаковый состав пород на обеих сторонах континента. Но существует разница в структуре расчлененных уступов.
С этой возвышенности мы можем отчетливо видеть пять горных цепей: самая западная из них – Боленго, самая восточная – Команга. Вторая называется Секонкамена, а третья – Фунзе. Среди них видно много возвышенностей, имеющих форму конуса; они, по большей части, покрыты деревьями. На вершине их находится прекрасная белая кварцевая порода, а некоторые покрыты доломитом. На склонах второй и третьей цепей имеется магнитная руда и круглые куски железной руды, тоже магнитной, содержащей очень высокий процент металла. Склоны эти обрывисты, и между цепями находится много ручьев, в которых вода бывает не всегда. Многие из этих возвышенностей подняты гранитом, как возвышенности Каломо. Можно видеть, как гранитные дайки сдвинули огромные массы кварца, слюдистых и песчаниковых сланцев, заставив пласты перегнуться над собой, как белье на веревке. На самом верху всегда находится слой доломита или блестящего белого кварца.
Мы хотели снова выйти на Замбези и с этой целью решили пройти через возвышенности к месту слияния Замбези с р. Кафуе. Расстояние это, очень небольшое по прямой линии, заняло три дня. Между возвышенностями мы увидели очень много слонов. Мои люди побежали в ту сторону и убили трех из них.
Когда мы поднялись на самый верх наружной цепи возвышенностей, то перед нами открылся великолепный вид. На недалеком расстоянии от нас мы увидели внизу Кафуе, убегающую по заросшей лесом равнине к месту слияния с Замбези, а на другой стороне Замбези чернела длинная цепь возвышенностей. По левую сторону р. Кафуе, на равнине, находившейся под ними, было гораздо больше крупных диких животных, чем в любом другом месте Африки. Сотни буйволов и зебр паслись на открытом пространстве, и там же гордо стояли слоны, шевеля только хоботом. Я хотел бы заснять эту редкую сцену, которая с увеличением количества огнестрельного оружия исчезнет с лица земли. Когда мы спустились, то увидели, что все животные здесь замечательно смирные. Слоны так спокойно стояли под деревьями, обвевая себя своими длинными ушами, как будто бы они совсем не видели нас, хотя мы находились на расстоянии 200 или 300 ярдов [180–275 м] от них. Здесь можно точно представить себе картину того времени, когда мегатерии спокойно паслись в первобытных лесах. Мы видели множество свиней красноватого цвета (Potamochoerus), которые стояли, с удивлением рассматривая нас. На возвышенностях живут люди, но, не имея ружей, они редко тревожат животных.
Продолжительный дождь задержал нас на некоторое время на берегах р. Чипонги. Эти дожди приносились восточным ветром, и на возвышенностях можно было видеть слои облаков совершенно такие же, как «скатерть» на Тэйбл Маунтин. Теперь, когда мы видели приближающуюся бурю с ливнем, мы всегда останавливались и пережидали. Люди быстро набирали достаточно травы, чтобы, покрыв какой-нибудь куст, чувствовать себя под ним, как в шалаше, а я, имея походный стул и зонт, с охапкой травы под ногами, оставался совершенно сухим. Мы раскладывали также большие костры, и люди совсем не зябли от воды, лившейся ручьями по их телу. Когда дождь проходил, они обогревались около огня, и мы продолжали путешествие.
Оставив берег Чипонги 30-го числа, мы пошли вдоль цепи возвышенностей, находившихся слева от нас и состоявших из слюдистых и глинистых сланцев. Количество животных здесь было изумительно. Я не видел таких смирных слонов, как на Чипонге. Они стояли у самой нашей дороги, не проявляя ни малейшего страха. Это совершенно не похоже на их поведение в тех местах, где они знакомы с ружьями, потому что там они начинают проявлять беспокойство, завидев человека за целую милю. Мы ночевали около баобаба, пустого внутри, в котором могло помещаться до двадцати человек. Дупло его служило жилищем людям из племени бабиса.
Когда мы подошли ближе к Замбези, появилось много густо разросшегося кустарника с широкими листьями. Мы должны были несколько раз кричать слонам, чтобы они дали нам дорогу. На одном открытом месте к нам подошло вплотную стадо буйволов, привлеченных видом наших быков; выстрел, сделанный мною, заставил их отойти. Их мясо очень напоминает говядину, пожалуй, даже еще вкуснее. Единственной опасностью, создавшей действительную угрозу для нас, была встреча с самкой слона, у которой было три детеныша. Напав на наших людей в самой середине растянувшейся линии пешеходов, она заставила их побросать свою поклажу и бежать, но получила смертельный удар копьем за свою безрассудную отвагу. До этого я никогда не видел у матки больше одного детеныша.
По большому количеству попадавшихся нам водяных птиц мы узнали, что снова находимся близко от Замбези. Я никогда не видел реки, около которой и в которой было бы так много животных. Бароце говорят: «Ее рыбы и птицы всегда жирные». Когда ее широкая гладь предстала наконец перед нашими радостными взорами, то мы нашли, что здесь она была гораздо шире, чем выше водопада. Напрасно было бы пытаться кричать так, чтобы быть услышанным на другом берегу. Течение реки было здесь быстрее, чем у Сешеке. Скорость течения равняется часто 4,5 мили в час. Вода коричневато-красного цвета.
Прилегающая к Замбези с севера местность очень ровная, и ее почва, заросшая густой травой, не размывается, но на восточном краю плато положение иное: трава там низкая, и поднятие значительное, поэтому почва смывается и уносится потоками вниз. То же самое наблюдается на западном краю плато. Там в р. Кванго сносится много земли с западного склона плато, совершенно так же, как эта часть Замбези получает свой ил с восточного края плато. Вниз по течению уносилось значительное количество погибшего тростника, веток и даже целых деревьев.
На Замбези много островов. Мы находились против о. Менье макаба, который был около полутора-двух миль длиной и почти в четверть мили шириной. Кроме людей, на нем живут буйволы, которые там никогда не переводятся. Я насчитал издали около шестидесяти животных. Люди и звери на острове понимают друг друга; когда люди считают, что следует отомстить зверям за бесцеремонность, с которой те опустошают их огороды, то вожаки зверей смело выходят к ним навстречу, чтобы дать бой. Островитяне сказали нам, что они могут уменьшить число буйволов только во время половодья, когда часть острова затопляется. Тогда люди нападают на зверей на своих челноках. Сравнительно небольшое пространство, в котором буйволы заключили себя, показывает, как этот остров богат растительностью, потому что если бы буйволам не хватало пастбищ, то они легко могли бы уйти отсюда; они могут хорошо плавать, а расстояние от острова до берега не превышает 200 ярдов.
Мне кажется, что цепи возвышенностей идут параллельно Замбези. Жителями того берега являются батонга, а на южном берегу живут баньяи. Среди возвышенностей водится много буйволов и порядочно слонов. Последних жители обоих берегов убивают много. Они сооружают на деревьях над тропинками, по которым ходят слоны, специальные помосты и, для того чтобы убить животное, пользуются большими копьями, рукоятка которых имеет толщину запястья руки, а длина равна 4 или 5 футам [1,3–1,5 м]. Когда проходит внизу слон, они бросают сверху копье, и если оно попадает между ребер, то, так как лезвие имеет в длину по меньшей мере 20 дюймов [0,5 м] и 2 дюйма [5 см] в ширину, оно наносит страшно глубокую рану и причиняет быструю смерть.
Благодаря непрерывным дождям мы оставались на этом острове несколько дней. Тучи, идущие с востока, задерживались на вершинах возвышенностей, а затем проливались сильным дождем на долины, находившиеся под ними. Перебравшись на берег, мы увидели, что он был окаймлен роскошной растительностью. Кусты так переплетались между собой, что было очень трудно двигаться вперед. Единственными дорогами были тропинки, протоптанные дикими животными, потому что главным путем людей был путь по воде на челноках. Мы следовали все время по этим тропам, в которых недостатка не было. Здесь водятся в изобилии буйволы, зебры, пеллаги и водяные козлы, а также много диких свиней, куду и черных антилоп. Мы застрелили одного буйвола, когда он купался в грязном болоте.
Нас поразило то обстоятельство, что, как только мы пошли между рядами возвышенностей, которые окаймляют Замбези, дожди стали теплыми. При восходе солнца температура была от 82 до 86° (30,9—32,4 °C); в полдень в самой прохладной тени, т. е. в моей маленькой палатке, – от 90 до 98° (36,2—37,0 °C), а на закате солнца – 86° (32,4 °C). Эта температура значительно отличается от той, которая бывает внутри страны, потому что дождь заставляет ее понижаться до 72 и даже до 68° (27,1—25,7 °C).
6 января 1856 г. Каждая деревня, через которую мы проходили, давала нам двух людей, чтобы проводить нас до следующей. Проводники были полезны тем, что они вели нас по более удобной дороге, где заросли были не так густы. Когда мы подходили близко к деревне, то видели, что все мужчины, женщины и дети заняты работой на огородах. Здешние жители любят земледелие. У большинства мужчин прекрасная мускулатура. Кожа у них имеет различные оттенки от очень темного до светло-оливкового, как у жителей Лунды. Хотя у всех у них толстые губы и сплющенные носы, но лишь очень немногие среди них обладают некрасивой негритянской физиономией.
Здешние женщины имеют обыкновение прокалывать верхнюю губу и постепенно расширяют отверстие до тех пор, пока в него войдет раковина. Губа выдается тогда под острым углом к носу и придает их лицу самый непривлекательный вид. Секвебу заметил: «Эти женщины хотят, чтобы их рот был похож на клюв утки». Такой обычай господствует среди женщин племени марави. Всякий, кто их видел, говорил, что мода никогда не доходила у женщин до более безумного каприза.
Дожди теперь шли каждый день, и небо было покрыто тучами, но сквозь них часто прорывалось солнце и сильно жгло. Все мои люди тогда кричали: «Солнце! Значит, опять будет дождь». Следует заметить, что когда мои спутники были на плато, то они никогда не жаловались на жару, но когда мы спустились в свое время в низменную местность Анголы, то они начали страдать от жары. Я сам болезненно ощущал удушливую влажность атмосферы, чего я не испытывал, находясь на плато.
В почве, которая была очень плодородной, повсюду виднелись здесь блестки слюды. Во всех долинах земля обрабатывалась. Кукуруза уже созревала, ее можно было есть. Цепи возвышенностей, которые тянутся выше обоих берегов, теперь подходят близко к берегам и образуют узкое ущелье, которое называется Мпата. Около реки остается узкая тропинка, но мы предпочли идти по более широкому проходу между возвышенностями, ведущему на восток. Они поднимаются до высоты в 800—1000 футов [240–300 м], и все покрыты деревьями. Породами, из которых они состоят, являются различно окрашенные слюдистые сланцы. Параллельно р. Замбези лежит широкая полоса гнейса с гранитами в нем. Гнейс стоял ребром, и его прорезали в некоторых местах базальтовые дайки с доломитом.
Слонов было все еще необычайно много, но они были более дикими, и, как только мы появились невдалеке, они быстро убежали. Местность становилась более холмистой, и идти по ней было трудно. Мы не могли делать больше десяти миль в день.
Места слияния Лоангвы с Замбези мы достигли 14-го. Здешние жители относились к нам с таким подозрением, что, хотя с нами были проводники, данные нам вождем Мбурумбой, мы не были уверены в том, что при переправе через Лоангву не подвергнемся нападению. Туземцы собирались здесь большими толпами, и хотя заявляли о своем дружественном отношении к нам, но держались поодаль от нашего лагеря. Несмотря на то что у них было много челноков, они отказывались одолжить нам более двух.
15-е. Сегодня утром вокруг нас собрались с оружием в руках туземцы окружающей страны. Женщинам и детям был отдан приказ уйти. Нам дали только один челнок, хотя около берега было привязано еще два. Та часть реки, через которую мы переправлялись, отстояла на милю от места слияния с Замбези, и, так как она в настоящее время была полноводной, ее ширина равнялась половине мили [0,9 км]. Сначала мы переправили все свое имущество, затем перевезли скот и остававшихся людей; занимая пост чести, я, как обычно, должен был войти в челнок последним. Пока мы перевозились, вокруг нас все время стояла толпа вооруженных туземцев. Я поблагодарил их за их любезность и пожелал им мира. В конце концов, они, может быть, хотели не быть застигнутыми врасплох, если бы мы обманули их доверие; у них были основания бояться белых.
На следующий день мы шли вдоль подножия возвышенности, называемой Мазанзве. Оглядываясь назад, мы видели массу высоких темных гор, покрытых деревьями; рядом с ними поднималась красивая возвышенность Мазанзве, которая простирается к северу вдоль левого берега Лоангвы; на юго-востоке лежит открытая страна с небольшой круглой возвышенностью, называемой Тофуло. Торговцы восточного побережья ездят от этого места в трех направлениях, именно: от Лоангвы на северо-северо-запад, по р. Кафуе – на запад и по Замбези – на юго-запад.
Когда мы оставили Лоангву, то думали, что не увидим больше возвышенностей, но в пяти или шести милях позади Мазанзве их имеется еще несколько. Когда мы шли здесь среди высокого и очень густого кустарника, то вдруг из кустов в самую середину нашего шествия бросились три буйвола. Оказалось, что ветер дул на них с нашей стороны; думая, очевидно, что они окружены нами, они бросились на нас, чтобы прорваться через массу людей. Мой бык пустился вскачь, и когда я мог остановить его, чтобы оглянуться назад, то увидел, что буйвол подбросил вверх одного из людей и помчался дальше; из бока буйвола ручьем лилась кровь. Я подъехал к несчастному парню; оказалось, что он упал на землю вниз лицом. Прежде чем вскинуть его вверх, буйвол пронес его на рогах около 20 ярдов [около 18 м]. Несмотря на это, у парня были целы все кости и даже кожа не была продавлена. При внезапном появлении зверей этот человек бросил свою поклажу и нанес буйволу удар копьем в бок. Буйвол сразу повернулся к нему и, прежде чем этот человек мог отскочить к дереву, подхватил его на рога. Мы сделали пострадавшему хороший массаж и затем продолжали путь; приблизительно через неделю этот человек мог снова ходить на охоту.
В Зумбо мы вступили на древний серый песчаник, содержащий гальку; пласты его падали на юг, образуя дно реки. Замбези здесь очень широкая, и на ней много безлюдных островов. 16-го мы ночевали против о. Шибанги. Ночи теперь теплые, и температура никогда не падает ниже 80° [30,2 °C]; даже на закате солнца термометр показывал 91° [34,7 °C]. Охладить воду, обвертывая мокрым полотенцем посуду, невозможно, а жара заставляет нас поглощать неимоверное количество воды.
На листьях кустарника мы часто видели большие комки какого-то пенистого вещества и не могли объяснить этого явления.
Утром 17-го числа мы имели удовольствие увидеть человека, который явился с о. Шибанги. На нем была надета куртка, и на голове у него была шляпа. Он был чернокожий, но шел с португальского поселения в Тете, или Ньюнгве. Теперь мы впервые узнали, что португальское поселение находилось на другой стороне реки и что португальцы в продолжение последних двух лет вели с туземцами войну. Таким образом, мы попали, можно сказать, на самый фронт, не имея особенного желания быть на чьей-либо из воюющих сторон. Этот человек посоветовал нам сразу переправиться на другую сторону реки, потому что на этой стороне жил враждебный португальцам вождь Мпенде. Нас и раньше предостерегали против него. Нам сказали, что если нам удастся миновать Мпенде, то мы дойдем до белых людей: Мпенде решил, что в его страну не вступит ни один белый.
Желая последовать совету этого человека, мы попросили его одолжить нам его челнок, но он отказал нам в этом, боясь навлечь на себя гнев здешних вождей. В результате мы должны были оставаться на этой стороне, где жили враждебно настроенные к нам люди.
Страна, прилегающая к реке, вся покрыта густым и сплетшимся кустарником; идти через него можно только или все время нагибаясь, или дожидаясь, пока люди не отведут в сторону его ветви. Трава здесь роскошная; но она не такая высокая и не такая густая, как в Анголе. По реке попадаются иногда низкие берега, усеянные деревнями и садами. Затем встречается вторая терраса, на которой растут в изобилии деревья и кустарники. Дорога идет то по одну, то по другую сторону этих речных террас.
18-е. Вчера мы отдыхали под широко раскинувшимся фиговым деревом. На лугах спокойно паслись большие стада буйволов и водяных антилоп; очевидно, у людей здесь нет ружей или нет пороха, иначе животные не были бы такими спокойными. Когда мы шли по этой местности, то я не мог не любоваться ею. Конечно, в этой плодородной долине обрабатывается лишь незначительная часть земли, но я невольно сравнивал эти места с р. Колобенг, где мы по целым месяцам тщетно ждали дождя и где случались только грозовые ливни. Я никогда не забуду сухих горячих восточных ветров той области, ее желтоватого, знойного, безоблачного неба, поникшую от засухи траву, обессилевший скот, доведенных до отчаяния людей. Среди ночной тишины мы часто слышали там пронзительный свист какого-нибудь заклинателя, напрасно пытающегося вызвать дождь своими заклинаниями, в то время как здесь мы слышали ночью приближающуюся грозу и видели днем покрытые водой долины, полные изобилия и красоты. Дожди бывали почти ежедневно, и зелень всегда выглядит свежей.
Я переживал то, что переживают все люди, приближающиеся после долгого путешествия к морскому берегу – в открывающемся передо мной ландшафте я был склонен видеть одно только прекрасное. Возвышенности, на которых часто видишь длинную полосу кудреватых облаков, покрыты деревьями и чрезвычайно красивы. Не находя никого, кто помог бы нам переправиться через реку, мы направились к деревне вождя Мпенде. На северо-северо-востоке перед нами появилась красивая большая возвышенность конической формы – самая высокая из всех, какие я видел в этих местах. Издали иногда кажется, что она состоит из двух конусов, соединенных вместе, причем северный конус ниже южного. На северо-востоке на той же стороне реки стоит другая большая возвышенность. Так как на вершине она имеет форму топора, то ее называют Мотемва. Возвышенности, находящиеся на южном берегу, называются Камоенджа.
23-е. Сегодня утром на восходе солнца к нашему лагерю подошла партия людей Мпенде, крича и размахивая чем-то красным. Затем они разложили костер, сожгли на огне какие-то волшебные снадобья и ушли с такими же ужасными воплями, с какими появились. Все это имело целью обессилить и, вероятно, запугать нас. Еще с самого рассвета было видно, как отовсюду собирались отряды вооруженных людей. Если бы мы двинулись в путь сейчас же, то это было бы сочтено за проявление страха. Я не сомневаюсь, что в случае столкновения, мы вышли бы победителями; мои люди, знакомые с военным делом гораздо лучше людей, живущих по Замбези, лелеяли даже надежду набрать пленных и заставить их нести вместо себя слоновые бивни. «Теперь, – говорили они, – мы достанем себе много хлеба и одежды».
К этому времени они находились в очень бедственном положении: их кожаная одежда от постоянных дождей превратилась в лохмотья, и упитанные, хорошо одетые замбезийцы смотрели на них с презрением. Но мои спутники вместе с тем были опытными мародерами, и их главари, вместо того чтобы испугаться волшебных чар Мпенде, делали мне весьма прозрачные намеки на то, чтобы я позволил им взять у Мпенде его жен. Молодые люди говорили мне: «Ты видел, как мы охотились на слонов, но ты еще не знаешь, что мы можем сделать с людьми». Я уверен в том, что если бы Мпенде первый нанес нам удар, то он вскоре почувствовал бы, что он никогда в своей жизни не делал большей ошибки.
Приблизительно в полумиле [0,9 км] от нас собралось все его племя. Так как вся местность была покрыта деревьями, то мы не видели их, но около нас все время ходило несколько человек в качестве шпионов. На наши вопросы они не отвечали. Я вручил двум из этих людей окорок быка и попросил их передать его Мпенде. После долгого ожидания появились двое старых людей и сказали, что они пришли узнать, кто я такой. Я ответил: «Я – лекоа (англичанин)». Они сказали: «Мы не знаем этого племени. Мы думали, что ты принадлежишь к племени мозунга, с которыми мы ведем войну». Я не знал, что слово «мозунга» означает «португальцы», и думал, что они называют так людей смешанной крови; поэтому я показал им на свои волосы и на свою грудь и спросил их, похожи ли волосы мозунга и их кожа на мои? Благодаря тому, что все португальцы коротко стригут волосы и цвет кожи у них несколько темней нашей, послы Мпенде ответили: «Нет, мы никогда не видели такой белой кожи, как у тебя» и затем прибавили: «Ах! Ты, наверное, из того племени, которое любит чернокожих людей». Разумеется, я рад был ответить на это утвердительно. Они возвратились в деревню; после мы слышали, что между Мпенде и его советниками происходила долгая дискуссия. Благодаря тому факту, что я принадлежал к «дружественному белому племени», советники убедили Мпенде разрешить мне пройти через его страну.
24-е. Мпенде прислал двух из своих главных людей, чтобы приказать жителям острова, находившегося ниже по реке, перевезти нас на другую сторону реки. Замбези здесь очень широкая, и, несмотря на то что мои люди умели хорошо управлять челноками, мы не могли перевезти всех до наступления темноты. Расстояние от одного берега до другого равняется 1200 ярдам [почти 1100 м]. Полоса глубокой воды в середине реки, идущая со скоростью 33/4 мили в час, имеет в ширину от 700 до 800 ярдов [640–730 м]. Мы переехали сначала на остров, а затем, чтобы наши друзья не обманули нас, подтащили челноки к своему бивуаку и ночевали в них. На следующее утро мы благополучно высадились на другой берег.
Местность, находящаяся к северу от цепи возвышенностей, расположенной налево от нас, называется Сенга. Она населена племенем басенга, которое, как говорят, занимается обработкой железа, потому что у них много прекрасной железной руды. В ее кусках находят много чистого металла. Железо выплавилось само в естественной лаборатории природы. За областью Сенги находится горная цепь, называемая Машинга; в первое время португальцы приходили туда с целью добычи золота. За этими горами живет много племен, которых в целом называют марави. На северо-востоке лежат обширные равнины, совсем лишенные деревьев, но покрытые травой; в некоторых местах эти равнины болотисты. Страна, лежащая на север от Замбези, по словам туземцев, гораздо более плодородна, чем местности, находящиеся к югу от нее. Марави, например, выращивают сладкий картофель необычайной величины, но когда его садят на южном берегу, то он скоро вырождается. Корень этого растения (Convolvulus batat) не сохраняется больше двух-трех дней, если его не нарезать тонкими ломтями и не высушить на солнце, но марави ухитряются сохранять его месяцами; они выкапывают яму и закладывают корни древесной золой. К несчастью, марави и все племена, живущие на той стороне реки, находятся во враждебных отношениях с португальцами, и так как они применяют при ведении войны ночные атаки, то путешествовать среди них опасно.
29-е. Следующий остров, к которому мы подошли, управлялся неким Мазинквой. Непрерывные дожди задержали нас здесь на несколько дней, и моя палатка опять начала портиться. Мы узнали, что теперь находимся среди людей, привыкших к работорговле. К нам приходили люди, которые бывали в Тете, или Ньюнгве, и сказали, что мы находимся только в десяти днях пути от этого форта.
Один человек вызвался проводить нас дальше, но, когда мы должны были отправиться в путь, он пришел и сказал нам, что его жена не разрешает ему идти с нами; чтобы подтвердить это решение, она явилась сама. Здешние женщины прокалывают верхнюю губу и вставляют в прокол небольшую оловянную пуговицу. Прокол производится постепенно: губа с обоих концов зажимается концами металлического полукольца, и эти концы постепенно сжимаются, пока они не сойдутся вместе; постоянное давление на мягкие ткани заставляет их рассасываться, и в результате получается отверстие. Здесь часто видишь детей с таким кольцом на губе, которая еще не проколота насквозь. Олово туземцы покупают у португальцев. Хотя говорят, что в этом округе в прежние времена было найдено серебро, здесь никто не может отличить олово от серебра. Но золото они знают, и я здесь в первый раз услышал слово «золото» («далама») на туземном языке. Внутри Африки это слово совершенно неизвестно, так же как и сам металл.
1 февраля. Мы дошли до р. Зингези, протекающей по песчаной местности (15°38 34» ю. ш., 31°1 в. д.). Она имела 60 или 70 ярдов [55–65 м] в ширину и была по пояс в глубину Подобно всем таким рекам, она большую часть года бывает сухой, но, копая на ее дне, можно на глубине нескольких футов найти воду, которая стоит в русле на слое глины. Это явление получило название «подземной реки». При попытке перейти ее вброд я почувствовал, как тысячи частиц крупного песка вдавливаются в кожу ног, оставляющих на дне глубокие следы. Такие реки уносят массу камней, прежде чем они превратятся в мелкий песок. Град мелких частиц и камней, ударявшийся о мои ноги, навел меня на мысль о том, какое громадное количество материала увлекается вниз с каждым половодьем большинством рек, несущих вниз размытые породы; нырнув на дно, можно услышать, как стучат, ударяясь друг о друга, тысячи камней. Трение камней один о другой, непрерывно совершающееся во многих реках на протяжении сотен миль, должно давать больший результат, чем песты, ступки и дробилки всего мира.
Типы женщин с побережья Восточной Африки
Когда мы были против деревни, которой управляет старшина Мосуса, то на острове, где она стоит, мы увидели слонов; это были два больших самца и третий не вполне взрослый величиной почти с самку. Я впервые видел такого молодого слона со взрослыми самцами; подрастающие слоны остаются обыкновенно в стаде самок, пока не сравняются по размерам с матками. Местным жителям очень хотелось, чтобы мои люди напали на слонов, потому что они заявляются на огороды и сильно портят их. Мои люди пошли, но слоны убежали на противоположный конец острова и поплыли к берегу, подняв вверх хоботы. Так как поблизости не было челноков, то им удалось убежать. Они очень хорошо плавают, поднимая над водой хобот. Земля каждого вождя имеет строго определенные границы, отмечаемые главным образом руслами ручьев, которые во множестве впадают в Замбези с обеих сторон. Если слон ранен на земле одного вождя, а погибает на земле другого, то хозяин требует себе почти половину туши убитого животного. Закон этот соблюдается так строго, что охотник не может сразу резать своего слона, он должен дать знать вождю земли, на которой лежит убитое им животное, и ждать, пока вождь не пришлет уполномоченное лицо, чтобы произвести раздел добычи, требуемый законом. Если охотник начнет резать тушу, не дожидаясь, пока прибудет представитель от владельца земли, то он может лишиться и бивней и всего мяса. Человеку, на земле которого пасся убитый охотником буйвол, должен быть предоставлен окорок буйвола, а если это южноафриканская антилопа, то требуется отдать еще больше.
Как здесь, так и по всей стране мясо южноафриканской антилопы по праву считается королевским блюдом. В стране, находящейся выше Зумбо, мы не находили и следа такого закона. Во Внутренней Африке владельцем животного считается человек, который нанес животному первую рану, хотя бы это была только царапина; нанесший вторую рану получает четвертую часть задней половины, а нанесший третий удар имеет право на переднюю ногу животного. Вожди обычно имеют право получить себе в качестве дани особую долю. В одних местах этой долей является грудина, в других – все ребра и передняя нога.
Когда мы были около д. Мосусы, то перешли через ручей, называемый Чове, по которому шла дождевая вода. Местные жители извлекают из сухого песка немного соли, и все люди из прилегающей страны приходят к ним покупать ее. После того как мы расстались с Анголой, это было первое место, где мы встретили соль, потому что она не встречается в странах, где живут балонда и бароце. Мы только слышали о соляных блюдцах, находящихся в двух неделях пути к западу от Нальеле.
Жирная красновато-коричневая почва, по которой шел наш путь, была очень вязкой, и идти по ней было очень трудно. Но она чрезвычайно плодородна, и здешние жители собирают изумительные урожаи зерновых культур, кукурузы, проса, земляных орехов, тыкв и огурцов. Мы заметили, что когда посадка не дает желанных результатов в одном месте, то туземцы пересаживают растения в другое. Они выращивают также большое количество молодых растений на островах, где этому благоприятствует речная влага, и теперь люди переносили их с острова на берег. Это обстоятельство показывает, что здесь выпадает меньше дождя, чем в Лунде, потому что там мы видим зерновые злаки во всех стадиях их роста в одно и то же время.
Люди строят здесь свои хижины в садах на высоком помосте. Это является необходимостью вследствие опасности, которую представляет для людей пятнистая гиена, известная своей свирепостью. Высокие хижины являются защитой также от львов и слонов. Гиена – очень трусливое животное, но она может подойти близко к спящему человеку и изуродовать ему лицо. Мозинква потерял таким образом верхнюю губу. Я слышал о людях, которых гиена загрызла насмерть; иногда она уносит детей. Хотя она настолько труслива, что, услышав человеческий голос, сразу убегает, но когда она уже вонзила свои зубы в мясо, то будет упорно продолжать работать ими, обнаруживая изумительную силу челюстей. Она очень легко перегрызает кости ног быка.
4 февраля. Мы были надолго задержаны дождями. Каждый день на рассвете начинался сильный ливень без ветра. После него часто прояснялось, что позволяло нам пройти несколько миль, но затем дождь принимался лить непрерывно. До сих пор ветер был все время с востока, но теперь и дождь и ветер были обыкновенно с запада, т. е. со стороны, противоположной их направлению во Внутренней Африке. Страна, прилегающая к реке, изобилует крупными деревьями, но населения здесь так много, что очень трудно достать сухого топлива. Здесь много тамариндовых деревьев и грецкого ореха, который очень любят слоны.
Благодаря наводнению и река, и все многочисленные ручьи, впадающие в нее, были теперь полны водой, и, идя по берегу Замбези, мы теряли очень много времени на поиски брода в каждом небольшом ручье; найдя какой-нибудь брод по грудь глубиной, мы возвращались опять к Замбези. На это уходило так много времени, что я решил совсем оставить реку и направиться прямо на юго-восток. Находясь напротив возвышенности Пинкве (15°39 11 ю. ш. и 31°48 в. д.), мы направились отсюда в страну Мопане. В дупле одного из деревьев Мопане я увидел запас семян, покрытый сверху множеством свежих листьев. Такие запасы делает всегда белка (Sciurus cepapi). Белки собирают запасы семян не на период холодной зимы, а наоборот, на период жары, когда на деревьях их обычно не бывает.
Так как мы были теперь в области Чиковы, то я с большим интересом исследовал геологическую структуру страны, потому что когда-то здесь существовали серебряные рудники. Главной породой является уже упомянутый мной серый мягкий песчаник, но у ручья Бангуе мы напали на базальтовую дайку в 6 ярдов [5,5 м] шириной, которая шла на юг и на север. Когда мы прошли через нее, то нам попалось несколько других; некоторые из них шли на восток. Песчаник в этих местах потревожен; у одного ручья, называемого Наке, он оказался вывороченным. На разрезе на самом верху здесь виден крупнозернистый песчаник, затем песчаниковый плитняк и сланец и, наконец, тонкий слой каменного угля. Разрез был виден только на коротком протяжении и затем терялся благодаря разрыву, произведенному базальтовой дайкой, которая шла на восток-северо-восток в направлении Чиковы.
Чикова представляет собой ровную страну, часть которой затопляется ежегодно разливом Замбези; она представляет наилучшие условия для выращивания зерновых культур. Я был очень доволен, открыв здесь небольшой образчик такого драгоценного минерала, как каменный уголь. Никаких указаний на серебро я здесь не увидел; если туземцы когда-нибудь добывали его, то очень интересно, что они совершенно утратили память об этом и не могут отличить серебра от олова. В связи с базальтовыми дайками нужно упомянуть о том, что когда я достиг Тете, то мне сообщили о существовании на реке небольших порогов около Чиковы; если бы я знал об этом раньше, я, наверное, не оставил бы реку, не занявшись исследованием этих порогов. Они называются Кебрабаса; их описывают как ряд скал, выступающих со дна поперек потока. У меня нет сомнения в том, что они образованы такими же базальтовыми дайками, какие мы увидели теперь, потому что они обыкновенно шли в этом направлении.
Оставить реку меня побудило отчасти желание избежать в том направлении некоторых вождей, которые облагают огромными налогами людей, следующих по реке через их владения. Наш путь некоторое время шел по руслу Наке, потому что заросли на его берегах представляли собой совершенно непроходимую чащу. Деревень здесь немного, и в них нас встречали очень приветливо. Жители их называли себя бам-бири; их племя известно обычно под именем баньяи. Страна вокруг Наке имеет холмистый характер, и ее долины заросли непроходимой, густо переплетшейся растительностью. Туземцы отвоевали места для своих насаждений у леса, и почва их огородов чрезвычайно плодородна.
Наке идет сначала в северном направлении, а затем на восток. Ее ширина равна 50 или 60 ярдам [45–55 м], и большую часть года она остается сухой; воду в ней достают, только раскапывая ее дно. На дне этой реки мы нашли массу вулканической породы, одинаковой с теми породами, которые можно видеть в Адене.
Извилистая тропа привела нас 14-го к Молиндже, другой реке, которая впадает в Наке. Когда мы оставили за собой густые непроходимые заросли, покрывавшие берега этих ручьев, то мы вступили в страну Мопане, где идти было очень легко. После нескольких часов пути мои люди заметили слона и погнались за ним. Все последнее время у них не было мяса, и им приходилось питаться только кукурузой. Потребность в мясной пище удвоила их силы, и, хотя это был старый самец, они скоро убили его. Здешние жители никогда не видели прежде таких отчаянных головорезов. Один из охотников подбежал к слону, когда он еще стоял, и ударом топора подсек ему поджилок.
Несмотря на то что труп убитого слона, пролежавший целый день невскрытым, довольно сильно попортился, мои люди устроили себе пир горой. Вокруг нас собралось неимоверное множество гиен, и их громкий смех раздавался в продолжение двух ночей. Некоторые из них очень хорошо имитируют хохот человека. Так как мои люди признают за животными известную долю ума, то я спросил их, над чем смеются гиены; по мнению людей, гиены смеялись над тем, что мы не могли воспользоваться всей тушей слона, благодаря чему у них было столько же мяса, сколько у нас.
К месту, где лежал убитый слон, мы шли среди такой высокой травы, что я невольно вспомнил о долине Кассандже. После того как начались дожди, появилось бесчисленное множество насекомых. Находясь около слона, я заметил много каких-то мелких насекомых, величиной с маленькую песчинку, ползущих по поверхности моего ящика. Рассматривая этих насекомых через увеличительное стекло, я установил четыре их вида: у одних насекомых были зеленые крылышки, отливавшие на солнце металлическим блеском, другие были прозрачными, как кристалл, третьи были ярко-красного, а четвертые – черного цвета. Это, вероятно, те насекомые, которые уничтожают семена растений. Почти каждое растение имеет свой особый вид насекомого; когда дожди кончаются, то очень мало семян остается нетронутыми ими. Семена даже самых ядовитых растений, конгване и евфорбии, поедаются насекомыми; конгване, в частности, – каким-то ярко-красным насекомым. Я заметил, что здесь, как и во многих других областях, очень много сороконожек. Они – ярко-красного цвета, а ножки у них – синие. Хотя они не причиняют никакого вреда, но вид их возбуждает у человека чувство отвращения. Может быть, на слона и других животных вид человека производит такое же впечатление. Там, где животных сильно беспокоят, они, конечно, смотрят на нас как на ужасных двуногих животных, которые нарушают их покой.
О птицах тропических стран обыкновенно писалось, что среди них нет певчих. Я думаю, что это не относится ко многим местностям Лунды, хотя там птицы вообще редки. Здесь птичий хор немногим меньше, чем в Англии. Правда, пение здешних птиц не очень гармонично. Пение некоторых из них напоминает жаворонка, и действительно, здесь существует несколько разновидностей этого семейства. Голоса двух птиц немного напоминают голос нашего дрозда. Одна птица напоминает мне зяблика, другая – малиновку, но к их пению примешиваются какие-то странные резкие звуки, не похожие на пение наших птиц. Одна птица неторопливо выговаривает: «пик-пак-пок», другая все время повторяет один и тот же звук, напоминающий звук удара по струне скрипки. Когда моквареза бывает встревожена, то она издает ряд пронзительных звуков – как наш черный дрозд, когда он бывает встревожен, и заключает их звуком, который туземцы называют «пула, пула» (дождь, дождь), но этот звук похож скорее на «цип, цип, цип». Затем здесь можно слышать громкий крик куропаток: «пумпуру, пумпуру», воркованье горлиц и крик медовеста (птица, по крику которой туземцы узнают о близости меда): «чиккен, чиккен, чик, чур, чур». Иногда около деревни слышишь многоголосого пересмешника, имитирующего крики домашних птиц. В знойную, засушливую пору или в полдень, когда солнце сильно жжет, все птицы молчат, но, как только прольет хороший дождь, все сразу принимаются весело петь. Раннее утро и прохладный ветер являются излюбленным временем для пения. Яркое оперение имеют сравнительно немногие птицы; в этом отношении они совершенно не похожи на птиц Бразилии. У большинства здешних птиц оперение темное, хотя собиратели коллекций, выбирая обыкновенно самых ярких из них, как наиболее ценных, создали представление, будто бы большая часть тропических птиц обладает ярким оперением.
15-е. Некоторые из моих людей были укушены пауками и другими насекомыми, но это не вызывало никаких последствий, кроме боли. Часто встречается здесь большая гусеница, называемая лезунтабуеа. Она покрыта длинными серыми волосами, и так как тело у нее темное, то она напоминает дикобраза в миниатюре. Если ее трогают, то ее волосы впиваются в кожу руки, вызывая чувство резкой боли. Есть и другие гусеницы, имеющие такое же орудие защиты. Много здесь и бабочек. Одна интересная бабочка летает почти как ласточка. Бабочки в этих местах не отличаются яркостью расцветки своих крыльев.
На своем пути мы перешли через возвышенности Вунгуе и Мвунгве, которые состоят по преимуществу из разных изверженных пород. Возвышенность Вунгуе образует водораздел между теми ручьями, которые идут на северо-восток, и теми, которые идут на юг, как Капопо, Уе и Дуе, впадающие в р. Лую.
Мы узнали, что слоны очень любят плоды, называемые мокоронга. Это слива черного цвета с пурпурным соком. Мы все много ели этой сливы, потому что она была очень вкусной. Единственным ее недостатком является слишком большая величина косточки по сравнению с количеством мякоти. Это главный недостаток всех вообще диких плодов. Мокоронга растет в изобилии по всей этой части страны, и туземцы очень любят этот плод, потому что он необычайно питателен; туземцы говорят о нем, что «это чистый жир», а жир считается ими лучшей пищей. Хотя кусты мокоронго немного меньше вишни, но мы видели, что около одного только куста слон провел целый час, терпеливо обрывая с него одну сливу за другой. Мы заметили следы ног самки черного носорога (Rhinoceros bicornus) с ее теленком. К северу от Замбези черный носорог встречается крайне редко. Белый носорог (Rhinoceros simus Берчелла), или могогу бечуанов, совершенно вымер здесь и скоро будет неизвестен в стране, лежащей к югу отсюда. Питается белый носорог почти исключительно травой. Он робкого и неподозрительного нрава, что делает его очень легкой добычей, и с введением огнестрельного оружия он подвергается безжалостному истреблению. У черного носорога нрав более дикий. Благодаря своей свирепости и большей осторожности он держится гораздо дольше своего более робкого и более упитанного соседа.
Мы шли по обширным пространствам страны Мопане. Мои спутники наловили в гнездах много птиц, называемых «корве» (Tockus erythrorhynchus). Их гнезда находятся в дуплах деревьев Мопане: 19-го числа мы напали на одно свежеприготовленное гнездо; его отверстие было залеплено с обеих сторон; оставлен был лишь небольшой проход, соответствующий величине и форме птицы. Проход внутри дупла во всех случаях продолжается на некоторое расстояние вверх; когда птицу ловят, то она взлетает в полое пространство вверх. В одном гнезде мы нашли белое яйцо, похожее на яйцо голубя. Захваченная в данный момент птица снесла второе яйцо. Кроме того, у нее в яичнике оказалось еще четыре яйца. Первый раз я увидел эту птицу на Колобенге, когда ходил однажды в лес за строевым материалом. Один туземец, стоявший около дерева, вдруг воскликнул: «Здесь гнездо корве!» Я посмотрел и увидел только щель в полдюйма шириной и в 3–4 дюйма [7,5—10 см] длиной. Думая, что слово «корве» означает какое-нибудь маленькое животное, я с интересом ожидал, что он извлечет из дупла. Он сломал глину, которой была окружена щель, сунул в образовавшуюся дырку руку и вынул оттуда Tockus'a, или красноклювого криворога, которого тут же убил. Он сказал мне, что когда самка несется, то она подвергается полному заключению. Самец замазывает вход в гнездо, оставляя только узкую щель, чтобы кормить через нее свою подругу. Щель точно соответствует форме его клюва. Самка делает в дупле гнездо из собственных перьев, откладывает яйца, высиживает их и остается с птенцами до тех пор, пока они не оперятся. В продолжение этого времени, которое длится, как говорят, два или три месяца, самец продолжает кормить ее и все юное семейство. Пленница становится всегда очень жирной и считается у туземцев лакомым блюдом, а бедный, рабски преданный ей супруг в этот период так худеет, что во время резкого падения температуры после выпавшего дождя он коченеет, падает на землю и подыхает. Мне никогда не представлялось случая установить действительную продолжительность заключения, которому подвергается самка, но когда я через два дня после описанного случая проходил мимо дерева, в котором было открыто гнездо, то отверстие было уже снова замазано глиной, как будто за такое короткое время неутешный супруг достал себе другую жену. Это был как раз тот месяц, когда клюворог несется. Здешние жители рассказывают об этой птице то же самое, что рассказывают туземцы на Колобенге. Самка вылетает из гнезда только тогда, когда птенцы вполне оперятся; это бывает в период созревания зерновых культур. Ее вылет из гнезда вместе с выводком является действительно одним из признаков, по которым туземцы узнают, что урожай готов. Так как они снимают урожай в апреле, то, значит, период заключения самки клюво-рога длится от двух до трех месяцев. Говорят, что иногда птенцы вылупляются из яиц не в одно время; когда двое ранее вылупившихся птенцов уже вполне оперятся, двое других только еще выходят из своей скорлупы; тогда самка покидает гнездо со старшими птенцами, а отверстие замазывается снова, и самец вместе с самкой обслуживают нужды оставшихся в гнезде юных птенцов.
Несмотря на то что мы приближаемся к португальским селениям, страна все еще полна диких животных. Нам встретилось стадо буйволов, и мои люди убили шесть телят. Обилие буйволов и антилоп показывает, что для уменьшения количества этих животных лука и стрел недостаточно. Здесь очень много также львов и гиен. Для размножения львов не существует никакой преграды; туземцы верят в то, что души их вождей переходят в львов, и никогда не делают попыток убивать их; они верят даже в то, что вождь может превратиться в льва, убить кого ему угодно и снова принять вид человека; поэтому, когда они видят льва, то принимаются хлопать в ладоши, что является здесь знаком приветствия. В результате этого здесь развелось столько львов и гиен, что местным жителям приходилось строить специальные небольшие хижины между деревьями около своих полей, чтобы ночевать в них, если ночь застанет их в поле. Многие мои люди во время пути часто оставляли тропу, по которой мы все шли, для того, чтобы достать птицу корве из ее гнезда или последовать за птицей медовестом, чем они очень удивляли наших проводников, постоянно предупреждавших их об опасности, угрожающей им от львов. Поэтому я часто оказывался далеко впереди всех моих людей и должен был через каждый час-два останавливаться, чему я, впрочем, был рад, потому что солнце жестоко палило, и у меня было основание сделать отдых. Десять—двенадцать миль в день составляли порядочный переход для моих людей и для меня.
Мы перешли через ручьи Капопо и Уе; в данное время в них бежала вода, но обыкновенно они бывают сухими. В этой части страны растет много дикого винограда; на берегах Замбези его вообще много. В стране батока есть разновидность винограда, которая дает черную, довольно сладкую ягоду. Большие и шероховатые листья его способны выдерживать сильную солнечную жару; но у обычных разновидностей очень крупные семечки, которые сильно вяжут рот и поэтому делают ягоду неприятной. Туземцы, однако, едят эти ягоды.
Дожди еще не вполне кончились, но многие водоемы уже высыхали, земля заросла во многих местах небольшими зелеными бесцветковыми растениями, благодаря которым почва казалась покрытой плесенью. От них шел крепкий запах. Ручей Уе протекал среди высоких берегов, состоящих из мягкого красного песчаника с белыми прожилками и из кусков туфа. Рассыпающийся песчаник, очевидно, аллювиальный. В этой местности встречаются рытвины в 6 футов [около 2 м] глубиной с диаметром в 3 или 4 фута [около метра или немного более]. Иногда эти рытвины образуют удобные колодцы; в других случаях они бывают наполнены землей; в некоторых из них люди сделали могилы своих вождей.
20-го числа мы дошли до деревни Монины (около р. Тангве, 16°13 38» ю. ш., 32°32 в. д.). Оставив эту деревню, мы пошли по руслу Тангве, которая имела четверть мили в ширину. Ходьба по песку почти так же утомляет, как ходьба в снегу. Окружающая местность, покрытая низкими деревьями, была очень ровной; в отдалении видны были высокие холмы. Несколько к югу находятся возвышенности Лоболе. В этой области так много львов, что люди никогда не ходят в лес одни. Однажды, в самый полдень, когда я случайно повернул в сторону от тропы и проехал немного пути по высокой траве, которая была несколько выше меня, какое-то животное прыгнуло в сторону от меня, но я не успел рассмотреть, был ли это лев или гиена. Мы видели здесь также много следов черных носорогов, буйволов и зебр.
Птицы поют здесь очень приятно, и мне показалось, что я слышу канарейку, как в Лунде. Был сильный ливень, и я заметил, что через час после ливня температура понизилась на 14°. Начиная с февраля, температура падала очень чувствительно. В январе на восходе солнца самая низкая температура была 75° [28,2 °C]; средняя температура в тот же самый час была 79° [29,9 °C], в три часа пополудни – 90° [34 °C], а при заходе солнца – 82° [30,9 °C]. В феврале она падала в течение ночи до 70° [26,4 °C], а средняя месячная равнялась 88° [33,1 °C]. Только один раз она поднялась до 99° [37,4 °C], и вслед за этим повышением последовала гроза с бурей; но жара здесь была мучительнее, чем в более высоких местностях и при более высокой температуре.
Делая отклонения в сторону от своего пути, мы заходили иногда в деревни. В одном месте увидели труп льва, убитого буйволом, и рога путокване (черной антилопы), самой красивой из всех антилоп. Ее умертвил, конечно, лев. Барабанный бой, производившийся в течение целой ночи в деревне, около которой мы ночевали, показывал, что кто-то из ее обитателей окончил свой жизненный путь.
У многих из баньяи кожа имеет цвет кофе с молоком; этот цвет считается самым красивым во всей стране. Белый цвет лица и у туземцев считается мерилом красоты. Когда они обматывают тонкие пряди своих волос в один фут [30 см] длиной полосками тонкой внутренней коры одного дерева, окрашенными в красноватый цвет, то многие из них напоминают мне древних египтян. Густая масса волос, причесанных таким образом, падает им до плеч. Когда они намереваются идти в путь, они стягивают все волосы в пучок и завязывают его узлом на темени. В своей повседневной жизни они очень чистоплотны.
Когда вследствие болезни одного из наших спутников мы не заходили в хижины туземцев, то я имел случай наблюдать, к каким способам прибегали иногда наши люди для того, чтобы доставать себе пищу. На термитниках они находят большие белые съедобные и очень вкусные грибы. Стуча камнями о землю, они по звуку находят клубень мокури, которого в стране Мопане очень много. Таким же способом они добывают другой клубень, величиной приблизительно с репу, который называется «бонга». Прекрасным питательным средством является также плод, называемый у макололо «ндонго», а у бамбири – «донголо»; по виду он похож на небольшую сливу; зрелая слива – черного цвета; косточки у нее очень маленькие.
Вся страна сплошь покрыта галькой и гравием из гранита, гнейса, с большим количеством талька в нем, слюдистого сланца и других пород, которые мы видели in situ между реками Кафуе и Лоангвой. Здесь имеются большие скопления мягкого, красного, слабо скрепленного песка, который легко крошится рукой. Все реки имеют песчаное русло. Мы проходили большие участки этих рек, в которых во время сухого сезона совсем не бывает воды. Близко к нам с южной стороны высоко поднимаются возвышенности Локоле, а за ними протекает р. Мазое со своими золотоносными песками.
Нам удавалось избегать деревень. Одну ночь мы ночевали на склонах возвышенности Зимики, на которых было большое количество глубоких рытвин, наполненных прекрасной дождевой водой. Здесь в первый раз мы увидели возвышенности с оголенными, гладкими каменистыми вершинами. Мы прошли через широкие дайки из гнейса и сиенитового порфира; направление их простирания было северо-южное.
Затем мы шли через очень неровную каменистую страну, где уже не было никакой травы. Вечером 2 марта, будучи очень утомленным, я остановился в восьми милях от Тете. Мои люди просили меня продолжать путь, но я чувствовал себя слишком усталым и, послав к коменданту рекомендательное письмо, которое мне любезно дали в Анголе, лег отдохнуть. Так как у нас вышли все запасы пищи, то мои люди в последнее время существовали только кореньями и медом. Около 2 часов утра 3 марта мы были разбужены двумя офицерами и отрядом солдат, которые были присланы комендантом со всеми материалами для культурного завтрака и с приказом доставить меня в Тете.
В Тете я был очень любезно принят комендантом Тито Аугус-то д'Арауджо Сикардом, который сделал все, что было в его власти, для восстановления моих сил и здоровья. Так как в Килимане еще продолжался нездоровый период, то он посоветовал мне остаться у него до следующего месяца. Он великодушно снабдил и моих людей большим запасом проса, предоставив им жить в одном из домов, находившихся в его распоряжении, пока они не построят себе собственных хижин; этим он предохранил их от укусов тампанов, которых здесь называют «карпатос» [ядовитый паук]. Будучи среди баньяи, мы слышали много страшного об этом насекомом, а майор Сикард говорил мне, что укус тампана особенно опасен для иностранцев. Нашим друзьям гомеопатам, может быть, приятно будет узнать, что при лечении укуса тампана туземцы принимают в качестве лекарства само насекомое, истолченное в порошок.
Деревня Тете построена на широком склоне, спускающемся к реке. Под почвой лежит здесь серый песчаник. За вершиной склона находится большая долина, а за ней – продолговатая возвышенность, называемая Кардейра. Вся прилегающая страна камениста и неровна, но в ней возделывается каждый клочок земли. Каменные дома в Тете цементированы вместо извести илом и покрыты тростником и травой. Дожди, вымывая ил из промежутков между камнями, придают всем домам неопрятный вид, словно они недоделаны. Португальцы, очевидно, ничего не знают о белом и розовом мраморе, который я нашел в ручьях Мбаи и Ингвеси; они не знали ничего и о доломите, который находится так близко к Зумбо. В Тете около тридцати европейских домов; остальные, туземные дома, представляют собой мазанки. Во всей деревне около 1200 хижин, что вместе с европейскими хозяйствами составляет около 4500 человек населения. Число португальцев, живущих в Тете, очень небольшое; если не считать милиции, то их не больше двадцати человек.
Когда в разговоре с комендантом я упомянул о том, что открыл небольшой пласт каменного угля, то он заявил, что португальцы знают девять таких пластов и пять из них находятся на противоположном берегу реки. Как только я почувствовал, что отдохнул, то отправился исследовать их. Мы поехали в лодке к устью р. Лофубу, или Ревубу, находящемуся в двух милях ниже Тете, а оттуда на противоположный, или северный, берег. Поднимаясь по реке против очень быстрого ее течения, мы высадились на берегу около небольшого водопада и прошли около двух миль до угольного пласта, который мы нашли в одном из притоков Лофубу, называемом Маутизе или Могузе. Пласт находится в отвесном берегу и понижается к ручью, т. е. в северном направлении. На разрезе имеется прежде всего пласт угля в 10 дюймов [более 25 см] толщиной, затем идет слой глинистого сланца, под которым снова находится другой угольный пласт, 58 дюймов [почти 1,5 м] которого находится на виду, и так как остальное скрыто под водой, то он может оказаться еще толще. Эта часть пласта имеет в длину около 30 ярдов [27 м]. Затем идет сброс. Выше этого места, приблизительно в 100 ярдах [90 м] от него, виден черный пузырчатый трапп, проникающий тонкими прожилками в глинистый сланец страны, придавая ему фарфоровидную структуру и частично мета-морфизируя уголь, с которым он соприкоснулся. На правом берегу Лофубу есть другой приток, впадающий в эту реку около ее слияния с Маутизе, называемый Моронгози, и в этом притоке имеется обнажение другого, более мощного пласта угля. Выше по р. Лофубу в ручьях Иньяву и Макаре есть еще другие пласты. Есть также несколько мест в стране марави, где каменный уголь выступает наружу. Он, очевидно, выдвинут на поверхность вулканической деятельностью, имевшей место после образования угля.[16]
Я поднялся по Замбези еще раз, чтобы увидеть горячий источник, называемый Ньямборонде. Он находится в русле небольшого ручья Ньяондо, обнаруживающего признаки того, что вулканическая деятельность еще не угасла здесь. Мы вышли на берег около небольшого ручья Мокорози, затем прошли милю или две на восток и там, у подножия невысокой возвышенности, нашли горячий источник. Этот небольшой источник находится на одной стороне ручья Ньяондо. От окружающей его почвы поднимается густой едкий дым. Площадь около источника, составляющая приблизительно 12 кв. футов [более 3,5 кв. м], так горяча, что мои спутники не могли стоять на ней голыми ногами. На этой площадке имеется несколько небольших отверстий, из которых струйками течет вода; сам источник находится в углублении, диаметр которого равен футу [30 см]; приблизительно такова же его глубина. На поверхность источника постоянно поднимается множество пузырей. Газ, поднимающийся от источника, ест горло. Я держал над лопающимися пузырями пучок горящей травы, но газ не воспламенялся. Когда в кипящую воду в глубине источника был опущен термометр, то он сразу поднялся до 158° [59,6 °C], но после нескольких секунд он остановился на 160° [60,2 °C] и выше не поднимался. Даже та вода, которая растекается из источника по камням, слишком горяча для рук. Эти камни покрыты корками солей. Вода имеет соленый вкус. Источник расположен среди широких даек из сиенитового порфира и гнейса, опрокинутых на ребро и имеющих северо-южное простирание. Там имеется много образчиков полуоформленной пемзы с диоритом и лавы. Некоторые из пластов песчаника смещены породой роговой обманки и базальтом, а песчаник, находившийся в непосредственной близости к базальту, превратился в кварц.
Окружающая страна, как, впрочем, все области, лежащие к северу и к северо-западу от Тете, холмиста, а так как все возвышенности на ней покрыты деревьями, то она представляет собой очень красивую картину. Почва в ее долинах очень плодородна и хорошо обрабатывается.
Вся обработка земли производится туземным способом, одной только мотыгой, и этим примитивным способом выращиваются значительные количества Holcus sorghum, кукурузы, Pennisetum typhoi-deum, или, как называют балонда, – лоцы, проса, риса и пшеницы, а также различных сортов бобовых. На низменных местах, затопляемых ежегодным разливом Замбези, сеют пшеницу. Когда вода уходит, то женщины бросают несколько зерен пшеницы в ямку, сделанную при помощи мотыги, затем придвигают ногой землю и закрывают ямки. После этого, кроме прополки поля, никакой работы не требуется. Через четыре месяца после посадки бывает готов прекрасный урожай. Здесь нет необходимости в ирригации, потому что зимой здесь бывает очень мелкий дождь – почти как туман, который здесь называют «пшеничным дождем». Такие дожди совсем неизвестны внутри Африки, где зимой они вообще не выпадают. Хотя ветры в Тете дуют преимущественно с юго-юго-востока, дожди приносятся туда всегда с востока.
Кафр (матабеле)
Так как мне было необходимо оставить здесь большую часть своих людей, то майор Сикард дал им землю для обработки и щедро снабдил их зерном для посева. Он сказал также, что молодые люди могут охотиться на слонов вместе с его слугами. Люди были в восторге от его щедрости, и вскоре шестьдесят или семьдесят человек отправились на охоту.
В день моего прибытия ко мне пришли все европейцы, живущие в Тете. Ни один из них не имел представления о том, где начинается Замбези. Они послали за туземцами, которые много путешествовали, но никто из них не знал реку в ее верхнем течении, даже у Кансалы. Один из них был далеко на юго-западе и даже слышал о посещении мной оз. Нгами, но он, как и все другие, тоже не знал о том, что Замбези протекает в центре страны. Но они знали больше меня о стране, находившейся к северу от Тете. Один человек, который ходил до Казембе, утверждал, что он видел р. Луапулу, или Лоапулу, которая впадает в Лиамбье за г. Казембе, но он думал, что Лиамбье находит себе путь в Анголу. Тот факт, что иногда наблюдаются реки, которые идут к центру страны, заставил географов предполагать, что будто бы Внутренняя Африка состоит из высоких песчаных равнин, в которых теряются идущие туда реки.
Один из присутствовавших при нашей беседе европейцев, сеньор Кандидо, посетил озеро, находящееся в 45 милях пути на северо-запад от Тете, которое, вероятно, является оз. Марави, потому что на пути к нему находится племя, называемое тоже марави. Обитатели южного побережья называются шива; а те, которые находятся на севере, – муджао; они называют озеро словом «Ньянджа», или «Ньяндже», что означает просто «большая вода» или «русло большой реки». В середине его стоит большая гора, называемая Муромбо или Муромболо. Она населена племенем, у которого много скота. Он говорил, что переезжал через оз. Ньянджа в узкой его части, и этот переезд занял 36 часов. Они плыли, все время отталкиваясь веслами от дна. Если принять, что челноки продвигались таким образом по две мили в час, то его ширина может равняться шестидесяти или семидесяти милям. Страна вокруг озера состоит из равнин, покрытых травой; когда они шли к озеру, то за семь или восемь дней пути до него им совсем не попадалось деревьев; они готовили себе пищу, делая костер из травы и стеблей кукурузы. Из южной оконечности озера вытекают две реки: одна, носящая то же название Ньянджа, несет свои воды в море на восточном берегу, где она принимает другое название, и р. Шире, которая впадает в Замбези немного ниже Сены. Шире протекает по низменной, ровной, болотистой, но хорошо населенной стране.
Сеньор Кандидо утверждал, что в стране племени марави на небольшом расстоянии от Тете несколько раз были небольшие землетрясения. Толчок исходил, по-видимому, с восточной стороны и никогда не продолжался больше нескольких секунд. На языке марави землетрясение называется «шиво». Эти сведения соответствуют тому, что имело место на Мозамбикском побережье, – несколько мягких толчков короткой длительности, которые шли как будто с востока. На Сене также несколько раз ощущались единичные толчки. Как на Сене, так и у Тете есть в соседстве горячие источники, но толчки земли, по-видимому, шли не от них, а с востока и направлялись на запад. Они связаны, вероятно, с действующими вулканами на о. Бурбон.
Деревянные сосуды и ложка. Южная Африка. Тсвана
Эта страна чрезвычайно богата железом превосходного качества. В некоторых местах его получают из руды, которую называют зеркальной железной рудой, а также из черной окиси. Последняя хорошо прокалилась в естественной лаборатории природы и содержит очень большой процент металла. Окись находят обычно в виде круглых кусков. Когда она находится в руслах рек, то туземцы узнают о ее существовании по количеству водной окиси железа на поверхности и без труда выкапывают ее заостренными палками.
Железная руда существует здесь в изобилии, но я не нашел в непосредственном соседстве с ней известняка. Насколько я знаю, здесь нет ни меди, ни серебра; попадается немного драгоценных камней. В некоторых местах есть много агата.
Когда я отдохнул и набрался сил, то я приготовился к путешествию вниз по Замбези. Из моих людей я взял с собой шестнадцать человек, которые умеют хорошо управлять челноками. У нас было три больших челнока, которые недавно прибыли с товарами из Сенны. Они очень большие, гораздо больше тех, которые мы видели внутри страны, и сделаны очень прочно. Гребцы сидят в них на корме. В челноке делается обычно небольшой навес для защиты от солнца. Лодка, в которую я сел, была снабжена таким навесом, поэтому я уселся в ней с комфортом.
Мы уехали из Тете 22-го. 24-го числа достигли небольшого острова, находящегося у западного входа в ущелье Лупата, где, как говорят, доктор Ласерда производил астрономические наблюдения и дал этому острову название Мозамбик, потому что он, по его мнению, находился на широте одноименного города, т. е. на 15°1. Я хотел проверить действительное положение острова и остался на нем на ночь; сведения, которыми я располагал, были, наверное, ошибочными; я нашел, что о. Мозамбик стоит на 16°34 46 ю. ш. и 33°51 в. д.
Некоторые португальские писатели утверждали, будто бы горная цепь, получившая свое название от ущелья, настолько высока, что на ней круглый год лежит снег и что она состоит из мрамора. Но она не столь высока, как кажется. Западный ее край имеет крутой обрыв и действительно вызывает представление об огромной высоте, потому что он поднимается из воды отвесно на 600 или 700 футов [180–200 м]. Породой, из которой он состоит, является кремнистый тонкослойный сланец слегка красноватого цвета; остров, на котором мы ночевали, выглядит так, как будто он оторван от противоположной стороны ущелья, потому что пласты пород разорваны и изогнуты во всех направлениях. Восточная сторона цепи более отлога, чем западная; она покрыта деревьями и не вызывает впечатления такой высоты, как западная. Она простирается на значительное расстояние в страну Маганджа на севере и затем снова изгибается кругом по направлению к реке, заканчиваясь против Сены высокой горой Морумбала.
Проезд через ущелье занял у нас два часа. Оно очень извилистое. Ширина его равна 200–300 ярдов [180–275 м]. Говорят, что река здесь всегда чрезвычайно глубокая. У восточного входа в пролив стоят две возвышенности конической формы; они состоят из порфира, в массах которого находятся большие кристаллы кубической формы. Эти возвышенности называются Моенда ен Гома, что значит «след дикого животного». На противоположном берегу находится другая возвышенность тоже конической формы, с оголенной вершиной, называемая Касиси.
Мы быстро плыли вниз по течению. Река раскинулась здесь более чем на две мили в ширину, но на ней много островов, заросших густым тростником. До войны между португальцами и туземцами эти острова были довольно сильно заселены и давали большие урожаи зерновых культур.
Мы высадились на берегу только для того, чтобы приготовить себе завтрак, и затем быстро продолжали путь. В данное время пространство между островами было вполне достаточным для того, чтобы парусные суда могли разворачиваться и принимать другой галс. Но я жалел, что приехал сюда, когда вода в реке достигла самого высокого уровня, а не тогда, когда она была низкой. Португальцы утверждают, что высокая вода в реке бывает в течение пяти месяцев в году и что после ее спада всегда остается канал с очень глубокой водой. Но этот канал очень извилист, а так как река сносит одни острова и образует другие, то направление его часто меняется. Я полагаю, что точная карта канала, сделанная в настоящем году, была бы неверной в следующем году. Недавно, когда вода была низкая, португальцы измеряли ширину реки. Она оказалась равной 1050 ярдам [около 950 м]. Весь правый берег за Лупатой очень низменный и ровный. На севере видны цепи возвышенностей с темной линией под ними. Я только предполагаю, что сейчас река имеет в ширину две мили, она, вероятно, даже шире.
На следующий день, проехав от Лупаты восемь с половиной часов, мы высаживались для завтрака в Ширамбе. Когда мы завтракали, туземцы начали бить в большой барабан. С нами был лейтенант Миранде с небольшим отрядом, хорошо знавший обычаи страны. Как только туземцы забили тревогу, он вскочил и поставил под ружье своих солдат. Затем он спросил туземцев, почему они забили в барабан в то время, когда мы находились здесь. Они дали уклончивый ответ. Так как они пользуются барабанным боем тогда, когда хотят созвать своих соседей для ограбления проезжих, то наша бдительность воспрепятствовала, вероятно, их дальнейшим действиям.
Ночь 26-го числа мы провели на о. Нкуеси, находящемся против замечательной горы, которая имеет форму седла. Остров находится на 17-й параллели южной широты. Плыть по реке было очень хорошо. Температура стала низкой, и это приятно было чувствовать, но так как берега были плоские и находились далеко от нас, то вид был неинтересный.
Во второй половине дня 27-го числа мы прибыли в Сену (17°27 1» ю. ш., 35°10 в. д.). От Тете до Сены мы плыли двадцать три с половиной часа. Плыть по течению было очень хорошо; навстречу нам попадались большие партии людей в челноках, которые с большим трудом преодолевали силу течения. Они тянут лодки канатами с берега. Путь, который занял у нас около четырех дней, занимает у них, при восхождении вверх по реке, около двадцати. Деревня Сена стоит на правом берегу Замбези. Перед ней на реке находится много островов, заросших тростником, а в прилегающей к ней местности много кустарника. Почва здесь плодородная, но место очень нездоровое, потому что кругом имеется много водоемов со стоячей водой. Подстилающие породы прорваны траппами, принявшими форму конических возвышенностей. Одна из этих возвышенностей, называемая Барамуана, стоит в полумиле на запад от деревни, позади нее стоит другая; отсюда значение названия Барамуана – «носит на спине ребенка». Высота ее 300 или 400 футов [90—120 м]. Вид, открывающийся с вершины Барамуаны, очень красив: внизу на востоке протекает Замбези, и на ее берегу стоит деревня Сена; в двадцати или тридцати милях стоит высокая гора Морумбала; ее высота равна, вероятно, 3000 или 4000 футов [900—1200 м]. Она имеет удлиненную форму, и, судя по ее виду, когда она бывает освещена с запада солнцем, она, очевидно, состоит из вулканических пород. На северной ее оконечности есть сернистый источник. На горе имеется население, у которого много земли, пригодной для насаждений. На вершине горы есть проточная вода. Севернее Морумбалы открывается красивый вид на горы Магандже. Они подходят здесь близко к реке и оканчиваются Морумбалой. Многие из них – конической формы. Говорят, что р. Шире течет среди них и идет около Морумбалы, а затем впадает в Замбези. Когда я увидел место слияния этих рек около цепи низких возвышенностей за Морумбалой, то я испытывал сомнения в правильности этих сведений, потому что Шире в таком случае должна протекать параллельно Замбези, от которой Морумбала отстоит, по-видимому, на двадцать или тридцать миль. Лежащая на юго-восток страна имеет характер плоской равнины и покрыта лесом, а около Сены этот вид оживляется множеством небольших возвышенностей конической формы. На севере и на западе страна представляет тоже равнину, заросшую лесом, который придает ей мрачный вид.
11 мая все жители Сены с комендантом во главе проводили нас до реки. Приблизительно в тридцати милях ниже Сены мы проплыли мимо устья р. Зангве, находившегося направо от нас, а еще через пять миль, слева от нас, около окончания низкой цепи, в которую уходит г. Морумбала, мы пересекли устье р. Шире, которая была здесь около 200 ярдов [около 180 м] в ширину.
При переезде через устье р. Шире мы видели огромное количество растения альфацинья, о котором уже говорилось выше. Оно массами плыло из устья Шире в Замбези. Это, вероятно, не что иное, как Pistis stratiotes, или гигантская ряска. Она была смешана с другим водяным растением, которое бароце называют «нджефу» и у которого в черешке листа находится орех очень приятного вкуса. Покойный вождь макололо, Себитуане, так любил эти орехи, что подвластные ему племена должны были поставлять их ему в виде дани. Доктор Гукер любезно сообщает мне, что нджефу есть, вероятно, одна из разновидностей тгара, водяного ореха, который едят на юге Европы и в Индии. Такое обилие этого растения в р. Шире может говорить о том, что река вытекает из больших скоплений спокойной воды. Мы видели это растение во всех ответвлениях Лиамбье, где течение очень медленное, и во всех ее лагунах на далеком севере; там нам попадалось также красивое маленькое плавающее растение Azolla nilotica, которое можно видеть в верхнем Ниле. Через несколько миль после Шире все возвышенности кончились, и мы плыли теперь среди обширных равнин. Видневшиеся издали берега реки покрыты деревьями. Мы ночевали на большом безлюдном острове и затем доехали до р. Муту (18°03 37 ю. ш., 35°46 в. д.). В этом месте Замбези имеет величественный вид. Ширина ее здесь больше полумили, и на ней совсем нет островов. Противоположный берег покрыт прекрасным строевым лесом. Отсюда начинается дельта, которая является огромной плоскостью, заросшей высокой жесткой травой, тростником и кое-где манговыми деревьями и деревьями какао.
Когда мы доплыли до р. Муту, то у меня вновь начались приступы лихорадки. Несмотря на это, я продолжал плыть еще пятнадцать миль вдоль правого берега Муту на северо-северо-восток и на восток. Болезнь моя чрезвычайно обострилась ввиду постоянного воздействия солнечных лучей. В Интерре мы встретили сеньора Азеведо, человека, хорошо известного всем, побывавшим в Келимане. Он тотчас же предложил мне свой баркас, на корме которого находился домик. Пересев на баркас, я сразу попал в очень благоприятные условия, потому что он становился на якорь в самой середине потока, где меня совершенно не тревожили москиты. Таким образом, пользуясь всеми удобствами, я доехал на этом баркасе 20 мая 1856 г. до Келимане (17°53 08 ю. ш., 36°40 в. д.) почти через четыре года после того, как я отправился в это путешествие из Кейптауна.
Здесь я был принят в дом полковника Гальдино Джозе Нунеса, одного из лучших людей в этой стране. Я никогда не забуду его радушного приема и гостеприимства.
Если читатель сопровождал меня так далеко, то, может быть, он будет расположен заинтересоваться целями, которые я ставлю себе, если на мою долю выпадет честь сделать что-нибудь для Африки. Так как плато на краях центрального бассейна является сравнительно здоровым местом, то первой целью представляется мне обеспечить туда постоянную дорогу так, чтобы европейцы могли как можно быстрее миновать нездоровые местности, находящиеся ближе к берегу. Река еще не вполне исследована, но когда я ехал вниз, то в ней было очень много воды для большого судна, и такое положение длится в течение четырех или пяти месяцев в году. Во время низкой воды по ней могут плавать баркасы; по ее глубокому каналу могли бы в это время свободно курсировать пароходы, которые плавают по Темзе.
От морского берега до небольшой быстрины, находящейся в 30 милях выше Тете, мы имеем 300 миль судоходной реки. Выше этой быстрины река может быть судоходной еще на 300 миль, подходя к восточному краю плато. Но, хотя я прошел среди племен, с которыми португальцы были в состоянии войны, из этого не следует, что такое путешествие было бы совершенно безопасным для других, товары которых будут сильным соблазном для туземцев. Однако когда мы пройдем это враждебное население, то мы встретим совершенно другой народ, и на этом народе основаны все мои надежды. Они хотят завести торговлю с европейцами, и их страна представляет хорошие условия для разведения хлопка.
Деревня Келимане стоит на большом илистом берегу и окружена обширными болотами и рисовыми полями. Берега реки окаймлены мангровыми кустами. Топкие болота и корни растений подвергаются попеременно действию приливов и солнечной жары. В любом месте деревни вода находится на глубине 2–3 футов [меньше 1 м]. Поэтому стены зданий, построенных на этом илистом берегу, постепенно дают осадку. Нет надобности говорить о том, что это очень нездоровое место.
После шести недель ожидания, проведенных на этом неблагоприятном для здоровья месте, я узнал, что в семи милях от входа в порт стоит на якоре прибывший в Келимане двухмачтовый бриг «Фролик», на котором я должен был возвратиться на родину. Теперь из всех моих спутников со мной оставались только Секвебу и один слуга. Секвебу был очень умным человеком и чрезвычайно полезным мне; если бы не его здравый смысл, такт и знание языка тех племен, среди которых мы проходили, то мы едва ли дошли бы благополучно до берега. Естественно, я чувствовал себя благодарным ему, а так как его вождь хотел, чтобы все мои спутники поехали со мной в Англию и, вероятно, был бы очень огорчен, если бы никто из них не поехал, то я думал, что знакомство с плодами цивилизации, о которых Секвебу мог потом рассказать своим соотечественникам, благотворно подействовало бы на него самого; кроме того, я хотел также вознаградить его за очень важные услуги, оказанные им мне. Другие тоже просили меня взять их с собой, но я объяснил им опасность, которую представляет для них перемена климата и пищи, и мне стоило больших трудов уговорить их остаться. Один из этих людей очень сильно умолял меня взять его с собой на борт корабля, и я теперь весьма жалею, что недостаток средств помешал мне уступить его желанию. Я сказал ему: «Если ты поедешь в такую холодную страну, как моя, то ты умрешь». – «Ничего, – сказал он мне на это, – пусть я умру у твоих ног».
Когда мы расстались со своими друзьями, море за устьем реки было страшным даже для моряков. Секвебу в первый раз увидел настоящее море. Была буря, и ветер поднимал очень высокие волны. Когда мы ехали с берега в лодке и она опускалась с гребня волны вниз, то создавалось такое впечатление, что мы падаем в бездну и она поглотит нас. Бедный Секвебу посмотрел на меня и спросил: «Мы так поедем? Мы так поедем?» Я улыбнулся и сказал: «Конечно, разве ты не видишь?» и попытался ободрить его. Он был хорошо знаком с челноками, но никогда не видел ничего подобного этой буре. Когда мы подплыли к кораблю, красивому большому бригу с шестьюдесятью пушками и экипажем, состоящим из ста тридцати человек, то бриг так качало, что мы могли частично видеть его дно. Для людей, привыкших к суше, так трудно ухватиться за канат и вскарабкаться по нему наверх, что вниз был спущен стул, и нас подняли, как поднимают обычно дам. Капитан Пейтон и все находящиеся на палубе встретили нас так сердечно, что я сразу почувствовал себя во всех отношениях как дома.
Путешествия Д. Ливингстона по Южной Африке в 1840–1856 гг.
Мы оставили Келимане 12 июля и достигли о. Маврикий 12 августа 1856 г. Секвебу учился английским словам и стал любимцем как матросов, так и офицеров. Он казался немного растерянным. На борту военного корабля все для него было ново и странно. Несколько раз он говорил мне: «Твои соотечественники – очень приятные люди» или: «Какая необычайная это страна – кругом только одна вода». Он сказал также, что теперь он понимает, почему я пользовался секстантом. Когда мы приплыли к о. Маврикий, то к нам навстречу вышел пароход, чтобы буксировать нас в гавань. Постоянное напряжение, в котором теперь находился примитивный ум Секвебу, достигло к этому времени своего апогея. Он сошел с ума… Я думал сначала, что он пьяный. Он спустился в лодку, и когда я попытался спуститься за ними и вернуть его на корабль, то он убежал на корму и сказал: «Нет, нет! Достаточно того, что я умираю один. Ты не должен погибнуть; если ты подойдешь ко мне, то я брошусь в воду». Заметив у него признаки помешательства, я сказал: «Секвебу, ведь мы едем к Ма-Роберт!» Это задело в его сердце чувствительную струнку, и он сказал: «О, да! Где она и где Роберт?» – и снова казался нормальным. Я попытался днем взять его с собой на берег, но он отказался. Вечером с ним произошел второй припадок безумия, – он попытался заколоть одного из команды, затем прыгнул за борт, скрестив на груди руки. Тело его мы не нашли.
12 декабря я снова был в своей родной старой Англии.
Экспедиция выехала из Англии 10 марта 1858 г. на принадлежащем ее величеству пароходе колониального обслуживания «Пэрл», которым командовал капитан Дункан. В Кейптауне мы воспользовались великодушным гостеприимством наших друзей, причем особенно обязателен и внимателен по отношению к нам был сэр Джордж Грей.[17] Здесь мы приняли на борт, в качестве топографа, офицера морской службы, мистера Фрэнсиса Скида. В мае экспедиция достигла восточного берега.
Нашей первоочередной задачей было исследование Замбези, ее устья и притоков с точки зрения возможности их использования в качестве путей для проникновения торговли и христианского учения в обширные районы Центральной Африки.
Когда мы находились на расстоянии 5 или 6 миль от земли, морская вода внезапно потеряла свой желтовато-зеленоватый оттенок и стала мутной, как в реке при разливе. Эти два цвета не смешивались; наоборот, та линия, где они соприкасались, была такой же резкой и определенной, как та, которая разделяет океан и сушу. Мы заметили, что под плавающим слоем водорослей, прутиков, листьев, даже под плавающими костями каракатиц скрывалось от зорких глаз хищных птиц и лучей палящего солнца множество мелкой рыбы.
Берег низкий, покрыт мангровыми болотами, которые перемежаются с песчаными участками, поросшими травой, ползучими растениями и низкорослыми пальмами. Тянется он почти на восток и на запад без каких-либо отличительных признаков, которыми мог бы руководствоваться мореплаватель, и распознать, где находится устье реки, затруднительно. Глубина становится менее и менее значительной, уменьшаясь примерно на морскую сажень на протяжении мили.
Один из рукавов Замбези вблизи Келимане
Мы вошли сначала в реку Луауэ, ее устье настолько глубоко и дно такое ровное, что «Пэрл», имеющая осадку 9 футов 7 дюймов, вошла в него без предварительных промеров лотом с лодки. Небольшой пароходик, который был привезен на палубе «Пэрл» разобранным на три части, был собран и свинчен во время стоянки на якоре, и с его помощью началось исследование. Этот пароходик получил название «Ма-Роберт» в честь мистрис Ливингстон, которой туземцы, по своему обычаю, дали имя матери старшего сына.
Устье реки глубокое, его окружают мангровые болота; вода в нескольких милях вверх по течению пресная. Поднявшись вверх по реке на расстояние примерно в 70 миль, мы обнаружили, что она теряется в болотах, запруженная водорослями и сочными водяными растениями. Поскольку река Луауэ называется Западной Луабо, предполагалось, что она является рукавом реки Замбези, главное течение которой носит название Луабо или Восточная Луабо.
Затем «Ма-Роберт» и «Пэрл» отправились туда, где оказалось настоящее русло реки, которое мы искали.
Замбези впадает в океан четырьмя рукавами, а именно: Миламбе (самый западный), Конгоне, Луабо и Тимбве (или
Мусело). Когда река разливается, образуется естественный канал, который идет параллельно берегу, сильно извиваясь среди болот; он служит тайным путем для перевозки рабов из Келимане в бухты Массангано и Намеара или самое Замбези. Долго утверждали, что Кваква, или река Келимане, является главным входом в Замбези, – с целью, как уверяют теперь португальцы, заставить английские военные корабли следить за ложным устьем, в то время как рабы спокойно грузились на суда в настоящем. Как ни странно, эта ошибка получила в недавнее время еще большее распространение посредством карты, выпущенной португальским министерством колоний.
В результате обследования, проведенного нашим способным и энергичным топографом, Фрэнсисом Скидом из Королевского флота, наилучшим входом в Замбези была признана Конгоне. Громадное количество песка, принесенного в течение веков Замбези, образовало род мыса. Благодаря продолжительным волнениям на Индийском океане, вызываемым преобладающими там ветрами,[18] отложились мели, которые, задерживая воды дельты, могли повести к образованию боковых протоков. Одним из этих рукавов является Конгоне, и притом самым безопасным, поскольку отмель здесь и при низкой воде бывает покрыта водой на глубину двух морских саженей, а во время подъема воды при весеннем разливе – от 12 до 14 футов.
Отмель узкая, проход почти прямой, и если бы он был оборудован буйками, а на острове Пэрл горел сигнальный огонь, то по нему могли бы спокойно проходить пароходы. Когда ветер дует с востока или севера, – вода на отмели спокойная; если же ветер с юга или юго-востока, то на отмели возникает сильное волнение, и не следует пытаться переплывать ее, так как сильное течение, направляющееся на восток во время прилива и на запад во время отлива, может унести лодку или корабль на рифы. Если не уверен в долготе, на которой находится судно, и идешь на восток, то вскоре земля у Тимбве исчезнет на севере; а если двинуться опять к западу, то можно легко, благодаря ее величине, различить Восточную Луабо, а Конгоне находится за ней, в 7милях дальше к западу.
Отмель, находящаяся в устье Восточной Луабо, ровная, но длинная, и в устье входить можно только в том случае, если ветер восточный или северо-восточный. Иногда эту отмель называли «Барра Катрина», и ею пользовались для погрузки на суда рабов. Возможно, что именно Восточная Лу-або – «река добрых предвестий» Васко да Гама, поскольку ее устье более заметно с моря, чем другие, но отсутствие колонны, воздвигнутой этим мореплавателем и посвященной им св. Рафаэлю, оставляет этот вопрос под сомнением. На протяжении 80 миль от любого устья Замбези не живет ни один португалец.
Названия, данные туземцами, чаще относятся к суше, простирающейся по обеим сторонам водных потоков, чем к ним самим; таким образом, один берег Конгоне называется Нья-мисенга, другой – Ньянгалуле, а словом «Конгоне», которое является названием рыбы, обозначается один берег естественного канала, который ведет в собственно Замбези, или Куаму.
Когда уроженец умеренного севера попадает первый раз в тропики, его чувства и эмоции походят в некоторых отношениях на те, которые мог испытать первый человек, попав впервые в райские сады. Он попал в новый мир, перед ним открывается новая жизнь, все, что он видит, всякий звук, который ловит его ухо, имеют всю свежесть и прелесть новизны. Деревья и другие растения для него новы; цветы, плоды, животные, птицы и насекомые вызывают его любопытство и кажутся ему странными; даже самое небо, то сияющее яркими красками, то покрытое сверкающими созвездиями, ново для него: такого он никогда не видел на севере.
Конгоне находится на расстоянии пяти миль к востоку от Миламбе, или западного рукава, и на расстоянии семи миль от Восточной Луабо, которая, в свою очередь, удалена на пять миль от Тимбве. Мы видели лишь очень немного туземцев; и судя по тому, как эти немногие, едва завидя нас, покидали свои каноэ и скрывались в мангровой чаще, у них, безусловно, сложилось не слишком благоприятное мнение о белых людях. Это были, вероятно, убежавшие из португальского рабства.
В поросших высокой травой болотах изобиловали буйволы, кабаны и три породы антилоп, причем последних было нетрудно добывать. Несколько часов охоты обычно обеспечивали два десятка людей дичью на несколько дней.
Продвигаясь по рукаву Конгоне, мы убедились, что если держаться внутренней стороны извилин, сильно углубленных течением, то можно легко избегнуть мелей. На протяжении первых 20 миль протока остается прямой и глубокой; затем вправо отходит небольшой и довольно извилистый канал; на расстоянии пяти миль он оканчивается, соединяясь с широкой Замбези. При плавании по этому каналу лопасти колес парохода почти касаются плавучей травы по бокам канала. Остальная часть рукава Конгоне отделяется от главного течения значительно выше – в виде вытекающей из него протоки, которая называется Дото.
На протяжении первых 20 миль Конгоне течет по мангровым джунглям; некоторые деревья украшены красящими лишаями, которые, видимо, никогда не собирались. В лесу, состоящем из различных видов мангровых деревьев, попадаются гигантские папоротники, пальмовые кусты и иногда дикие финиковые пальмы. Гроздья ярко-желтых, едва ли съедобных плодов составляют красивый контраст с изящными зелеными листьями. Кое-где по берегу попадаются заросли милолы, тенистого гибиска с крупными желтыми цветами. Из его коры вырабатывается волокно, которое особенно ценно как материал для изготовления веревок. К веревке, сделанной из этого волокна, прикрепляется гарпун; с его помощью бьют бегемотов. Попадается также панданус, или винтовая пальма, из которой выделываются сахарные мешки на острове Маврикий. В месте соединения канала с Замбези эти пальмы такие большие, что на некотором расстоянии напоминают наши родные колокольни. Нам доставило большое удовольствие замечание одного старого моряка, который заявил, что «для полноты картины не хватает только одного, – а именно кабачка около церкви». Мы видели также несколько дикорастущих гуав и лимонных деревьев, плоды которых туземцы собирают. Темные леса оглашаются живым, ликующим пением птиц (На1суоп striolata), которые сидят высоко на деревьях. По мере того как пароход продвигается по извилистому каналу, на берегах взлетает то встревоженная хорошенькая маленькая цапля, то зимородок. Они пролетают вперед на небольшое расстояние, спокойно усаживаются снова на берегу, чтобы быть снова спугнутыми через несколько секунд нашим приближением. Великолепный ястреб (НаНае^и vocifer) сидит на вершине мангрового дерева, переваривая свой утренний завтрак, состоявший из свежей рыбы. У него явно нет ни малейшего желания сдвинуться с места, пока неминуемая опасность не заставляет его расправить для полета свои громадные крылья. Глянцевитый ибис, отличающийся замечательно острым слухом, улавливает необычный звук, производимый колесами, когда мы еще далеко, и, выбравшись из грязи, где спокойно пировала его семья, улетает, издавая свой громкий, резкий и недоверчивый крик – «ха! ха! ха!» задолго до приближения опасности.
Мангровые заросли остаются позади. За ними следуют обширные черноземные плодородные равнины, покрытые гигантской травой, – выше человеческого роста, – делающей охоту невозможной. Каждый год, начиная с июля, эта трава, высохнув, сгорает. Эти пожары мешают сколько-нибудь значительному росту лесов, так как лишь немногие породы деревьев, в том числе веерная пальма (Воганш) и железное дерево (Lignum vitае), могут уцелеть в море огня, который ежегодно свирепствует на равнинах.
Теперь на правом берегу из бананов и кокосовых пальм выглядывает несколько туземных хижин; они стоят на сваях, на высоте нескольких футов над низкой, сырой почвой; их хозяева входят в свои жилища при помощи лестниц-стремянок. Почва поразительно богата, и огороды действительно великолепны. В больших размерах культивируется рис; выращиваются также земляные груши, тыквы, помидоры, капуста, лук и сахарный тростник. Говорят, что если английский картофель посадить в Келимане на почве, похожей на эту, то он через два года принимает вкус земляных груш (СотоЬииш batatus) и напоминает наш подмороженный картофель. Весь плодородный район – от канала Конгоне и за Мазаро, – примерно 80 миль в длину и 50 миль в ширину, превосходен для разведения сахарного тростника; если бы этот район находился в руках наших друзей из Южной Африки, то он снабжал бы сахаром всю Европу.[19]
Те очень немногие люди, которых мы видели, казались довольно хорошо упитанными, но чувствовался острый недостаток одежды; все были черными и почти все португальскими «колонистами», или рабами. Они не проявляли никаких признаков страха при виде белых людей и стояли группами на берегу, с удивлением глядя на пароходы, особенно на «Пэрл», который сопровождал нас вверх по реке до самых этих мест. Один старик, поднявшийся на борт, заявил, что никогда не видел такого огромного судна, как «Пэрл»; это – настоящая деревня.
Все были страстными торговцами и скоро явились на судно в своих легких, быстроходных каноэ и привезли с собой все виды фруктов и продуктов питания, которые у них были; некоторые привезли мед и пчелиный воск, которые находят в большом количестве в мангровых лесах. Когда корабли отвалили, множество яростных продавцов бросилось вслед за ними по берегу, держа в руках домашнюю птицу, корзины с рисом и мукой и выкрикивая «малонда, малонда» – товары для продажи. Другие следовали за нами в каноэ, которые двигались по воде при помощи коротких широколопастных весел.
Глубокая протока Замбези, или Квете, как называли ее люди в каноэ, извилиста и узка по сравнению с большой шириной самой реки. Дно реки представляет собою, по-видимому, ряд следующих одна за другой обширных отмелей, покрытых при низком уровне всего 1–4 футами воды. Главная протока проходит на некотором протяжении между песчаной отмелью и берегом реки; глубина ее в сухое время года колеблется между 5 и 15 футами, а быстрота течения достигает почти двух узлов в час. Затем она поворачивает и проходит вдоль нижнего края песчаной отмели по диагонали через реку. Этот процесс повторяется; в течение дневного плавания приходится наблюдать, как эта протока, снова и снова извиваясь, пересекает реку, заставляя опытных мореплавателей чувствовать себя беспомощными и растерявшимися на реке. При пересечении реки протока становится особенно мелкой. Вообще она довольно хорошо заметна. Когда вода спокойная, на ней замечается особое кипение, вызываемое каким-то воздействием снизу. Когда дует легкий бриз, Квете покрывается характерной зыбью, а когда ветер свежеет и дует в направлении вверх по реке, как обычно бывает с мая до ноября, волнение на этой глубокой протоке сильнее, чем на остальной реке, и линия легкого волнореза обозначает край отмели.
Находя, что осадка «Пэрл» слишком велика для этой части реки, мы выгрузили имущество экспедиции на один из поросших травою островов, на расстоянии около 40 миль от входной отмели (Barra Catrina). Затем «Пэрл» покинула нас, и нам пришлось расстаться с нашими друзьями Дунканом и Скидом; первый отправился на Цейлон, а второй должен был вернуться к исполнению своих обязанностей правительственного топографа Южной Африки.
Из тех, кто продолжал работу экспедиции, большинство прониклось трезвым здравомыслием по отношению к предприятию, за которое мы взялись. Некоторые оставались на острове Экспедиции с 18 июня до 13 августа, в то время как пароход и катер перевозили имущество вверх до Шупанги и Сены.
Страна находилась в состоянии войны, наш багаж был в опасности. Почти все наши люди подвергались опасности заболеть, находясь в бездеятельности в дельте, где свирепствовала малярия. Некоторые тут впервые познакомились с африканской жизнью и лихорадкой. В безопасности были лишь те, кто активно работал на судах. Сознавая опасное положение своих товарищей, они напрягали все усилия, чтобы скорее закончить свою работу и увезти их. Были, конечно, и слабодушные, которые требовали воскресного отдыха и полных перерывов для принятия пищи. Но даже наш экипаж, состоявший из 12 человек племени кру15, хотя его и подбивали, проявил достаточно здравого смысла и добрых чувств и не поддержал эти требования.
Погода стояла восхитительная. Лишь изредка бывали ливни или холодные туманные утра. Оставшиеся на острове отдавали большую часть своего времени метеорологическим и магнитным наблюдениям, а также ботаническим, насколько это было возможно при высохшей растительности. Никто, по-видимому, особенно не полагался на «официальное донесение» двух командиров флота, которые, пробыв на Замбези две недели, торжественно заявили, что она «больше похожа на внутреннее море, чем на реку, с климатом, как в Италии, и гораздо более здоровым, чем на какой бы то ни было реке западного побережья». Каждый, по совету руководителя экспедиции, начал проверять и записывать свои наблюдения, не считая непогрешимым даже прежний опыт начальника.
Каждый день в различных пунктах на горизонте поднимались высокие столбы дыма, свидетельствовавшие о том, что туземцы сжигали огромные урожаи высокой травы, вредной здесь, как бы ни ценна была она в других местах. Часто наблюдали, что на вершине такого столба повисало белое облако, как будто жар пламени посылал вверх поток горячего влажного воздуха, и эта влага конденсировалась на самом верху. Но дождя за этим не следовало, хотя теоретики и воображали, что он должен был бы идти в таких случаях.
На острове изобиловала крупная дичь, буйволы и зебры, но людей видно не было. На материке, над правым берегом реки, мы часто наблюдали очень забавлявшие нас круговращательные движения и маневры стай мелких птиц, питающихся семенами. Они летали плотными колоннами с такой военной точностью, что создавалось впечатление, будто ими руководит начальник и указывает направление определенными сигналами. Затем летели стаями некоторые другие породы птиц и среди них крупные сенегальские ласточки. Присутствие этих птиц, явно совершавших перелет с севера, в то время как местная ласточка и коричневый коршун находились за экватором, позволяет сделать предположение, что возможны двойные перелеты, а именно птиц из жаркого климата в районы с более умеренным, как это имеет место сейчас, а также из районов с суровой зимой в солнечные. Однако такие перелетные птицы, как мы сами, не могли это проверить.
Достигнув Мазаро, устья узкой речки, которая во время разлива сообщается с рекой Келимане, мы узнали, что португальцы воюют с метисом Мариано, он же Матакенья, от которого они бежали и который, выстроив укрепление из частокола недалеко от устья Шире, владел всей страной между этой рекой и Мазаро. Мариано был более известен под своим туземным именем Матакенья, которое означает «дрожащий», или «трясущийся», как это бывает с деревьями во время бури. Он был смелым охотником за рабами и имел большую дружину, хорошо вооруженную мушкетами, которая делала набеги на беспомощные племена, живущие на северо-востоке. Похищенные жертвы привозились закованными в Келимане, где и продавались зятем Мариано, Крус Коимбра, и отправлялись в качестве «свободных переселенцев» на французский остров Бурбон.[20]
Пока Мариано ограничивался в своих грабежах и убийствах отдаленными туземными племенами, власти ему не мешали: но его люди, приученные во время набегов к насилию и кровопролитию, естественно, начали практиковать их и в отношении более близко живущего населения, хотя оно принадлежало португальцам, – даже в Сене, под дулами пушек форта. Весьма высокопоставленное лицо рассказывало нам, когда мы обедали у него в семье, что не являются редкостью такие случаи, когда в комнату врывается невольник, преследуемый кем-нибудь из людей Мариано, вооруженным копьем и грозящим его убить.
Злодеяния этого негодяя, которого бывший губернатор Келимане метко определил как «выдающегося грабителя и убийцу», с течением времени стали невыносимы. Все португальцы говорили о Мариано как о редком чудовище по бесчеловечию. Непонятно, почему метисы, как этот, более жестоки, чем португальцы, но это несомненно так.
Утверждали, что одним из его любимых способов производить впечатление в стране и заставлять бояться своего имени было закапывание пленных собственными руками. Говорят, что однажды он убил таким образом 40 несчастных, выстроенных перед ним в ряд. Сначала мы не верили этим рассказам, думая, что это просто преувеличения разъяренных португальцев, которые, естественно, были доведены до белого каления, так как он парализовал их торговлю и укрывал бежавших от них рабов. Но позднее мы узнали от туземцев, что рассказы португальцев не искажали истины и что Мариано был действительно таким большим мошенником, каким они его изображали. Казалось бы, владельцы рабов должны были обращаться со своим человеческим движимым имуществом так, как люди обращались с другими ценными животными; но, по-видимому, торговля рабами всегда порождает безрассудную жестокость, если не кровожадность.
Мариано была объявлена война; против него были посланы военные силы. Некоторое время он сопротивлялся. Однако, видя, что, по-видимому, ему придется плохо, и зная, что португальский губернатор получает маленькое жалованье и «склонен поэтому быть благоразумным», он отправился в Келимане, чтобы «уладить дело» с губернатором, как здесь говорят. Но полковник да Сильва посадил его в тюрьму и потом послал для суда в Мозамбик. Когда мы прибыли, люди Мариано сражались под начальством его брата Бонга. Война продолжалась 6 месяцев, и на это время приостановилась всякая торговля на реке. 15 июня мы впервые встретились с мятежниками. Они появились в Мазаро в виде толпы хорошо вооруженных и фантастически одетых людей. Когда мы объяснили им, что являемся англичанами, некоторые из них сейчас же поднялись на борт и крикнули оставшимся на берегу, что оружие можно отложить в сторону. Высадившись, мы заметили, что у многих из них были выжжены на груди клейма рабов. К нашим задачам они отнеслись с горячим одобрением и оказались хорошо осведомленными относительно особой точки зрения нашего государства на вопрос о рабовладении. Крики, которыми нас провожали, сильно отличались от подозрительных расспросов при нашем приближении. С этого времени обе стороны стали считать нас своими друзьями.
Однажды мы грузили дрова на расстоянии мили от театра военных действий, но густой туман мешал нам слышать шум боя, происходившего у Мазаро. Когда же мы непосредственно после этого прибыли туда, на берегу появилось много португальцев и туземцев.
Доктор Ливингстон, вышедший на берег, чтобы поздороваться с несколькими своими старыми друзьями среди последних, очутился в ужасной вони, среди изувеченных тел павших в бою. Его попросили отвезти губернатора, который тяжело болел лихорадкой, вверх по течению в Шупанггу. Как раз в тот момент, когда он давал свое согласие, мятежники возобновили сражение, и вокруг него во всех направлениях стали свистеть пули. Напрасно пытался он найти кого-нибудь, кто помог бы губернатору сесть на пароход. Не желая оставить его в такой опасности и поскольку офицер, посланный за нашими кру, не возвращался, Ливингстон вошел в хижину и потащил его превосходительство на корабль. Губернатор был очень высокого роста, и когда он, шатаясь из стороны в сторону от слабости, повисал на д-ре Ливингстоне, то казалось, будто один пьяный помогает другому.
Серебряное нагрудное украшение
Некоторые из португальских белых солдат храбро сражались против врага в первых рядах, в то время как другие хладнокровно расстреливали своих собственных рабов за то, что те убегали к находившейся позади реке. Мятежники вскоре отступили, а португальцы отошли на песчаную мель на Замбези, а оттуда на остров, расположенный против Шупанги, где они пробыли несколько недель, глядя на мятежников, находившихся на материке против них. Португальцы не могли выйти из этого состояния бездеятельности, так как они израсходовали все свои патроны и с волнением ждали пополнения своего снаряжения; они, без сомнения, искренно надеялись, что враги могут и не узнать об отсутствии у них пороха. К счастью для них, эти надежды оправдались: мятежники дождались, пока пришло пополнение, и затем были отброшены после ожесточенного сражения, продолжавшегося три с половиной часа. Два месяца спустя частокол Мариано был сожжен, гарнизон бежал в панике. И поскольку Бонга заявил, что он не желает сражаться с губернатором, с которым он не ссорился, война вскоре окончилась.
Между тем его превосходительство, будучи последователем Распайля,[21] не принимал против лихорадки ничего, кроме небольшого количества камфары, и, после того как его привезли в Шупангу, впал в коматозное состояние. К его величайшему отвращению, его заставили принимать более сильнодействующие лекарства, и он скоро поправился. Полковник, который за ним ухаживал и которому губернатор этого никогда не простил, покровительствовал лечению. «Давайте ему, что нужно; не обращайте на него внимания, он очень непослушен», – и всю ночь полковник с каждым глотком воды давал ему хинин. К утру пациент был пропитан хинином насквозь, и ему стало лучше.
На протяжении 60 или 70 миль до Мазаро пейзаж однообразный и неинтересный. По обе стороны простираются необитаемые, покрытые травой равнины. Томительное однообразие лишь кое-где нарушается несколькими деревьями. Круглые зеленые вершины статных пальм выглядят издали, когда не виден их серый ствол, как бы висящими в воздухе. Множество стай хлопотливых береговых стрижей, которые живут оседло здесь и к югу до самой Оранжевой реки, пробуравили берега горизонтально на два-три фута, чтобы устроить там свои гнезда. Теперь они гоняются на своих неутомимых крыльях за мириадами тропических насекомых. На широкой реке много низших островов, на которых виднеются водяные птицы различных пород: гуси, колпики, цапли и фламинго. Отвратительные крокодилы, спящие и валяющиеся с открытыми пастями на солнце на низких берегах, быстро улавливают звук вращающихся лопастей и спокойно соскальзывают в реку. Бегемот, выбравши какой-нибудь спокойный уголок в реке, где он наслаждается утренним купаньем после ночных трудов, выпускает струю брызг из своих ноздрей, отряхивает воду с ушей, поднимает под прямым углом вверх свою громадную морду и зевает, посылая остальному стаду громкий предупреждающий крик, напоминающий звуки чудовищного фагота.
По мере приближения к Мазаро местность становится красивее. Мы видим простирающийся слева поросший богатыми лесами хребет Шупанга, а далеко впереди маячат в тумане синие холмы. Ниже Мазаро на Замбези нет никакой торговли. Все товары из Сены и Тете привозятся сюда на больших каноэ, отсюда их несут на головах за шесть миль, чтобы затем снова погрузить в каноэ на маленькой речке, впадающей в реку Кваква, или Келимане, которая совершенно не связана с Замбези. Только в редких случаях и во время самых больших разливов каноэ могут проходить из Замбези в реку Келимане через узкий естественный канал Муту.
Жители Маруру или района вокруг Мазаро (слово «Мазаро» означает «устье реки Муту») пользуются среди португальцев дурной славой. Говорят, что они – искусные воры, и торговцы иногда страдают от их ловкости, пока товары находятся на пути от одной реки к другой. В общем, они являются опытными водниками и водят многие из каноэ, которые идут отсюда в Сену и Тете. Оплачивают их низко. Они не доверяют торговцам и требуют всегда оплаты вперед, до отплытия. Африканцы так же способны приводить веские мотивы своего поведения, как и белые люди в более просвещенных странах. Возможно, что они добродушно объясняют, почему настаивают, чтобы им платили вперед, когда поют свою любимую песню, которой сопровождается плавание на каноэ: «Уачингере, Уачингере, Кале» – «Ты меня раз надул» или «Ты всегда вывернешься, всегда».
Воины-зулусы
Ландейцы, или зулусы,[22] являются хозяевами правого берега Замбези, и португальцы, уплачивая этому воинственному племени ежегодно довольно значительную дань, фактически признают это. Регулярно каждый год зулусы являются в Сену и Шупангу за данью, к которой они привыкли. Несколько богатых купцов в Сене стонут от этого, так как дань приходится главным образом с них. Они подчиняются и выплачивают ежегодно 200 отрезов мануфактуры по 16 ярдов каждый и, кроме того, бусы и медные товары, зная, что отказ повлечет за собой войну, которая может привести к потере всего их имущества. Зулусы, по-видимому, следят так же зорко за населением Сены и Шупанги, как землевладелец за арендатором: чем больше данники обрабатывают земли, тем большую должны платить дань. Мы спрашивали некоторых из них, почему они не пытаются выращивать некоторые очень ценные продукты; нам отвечали: «К чему нам возделывать больше земли, чем сейчас, – зулусы будут только требовать с нас большую дань».
Военные упражнения зулусов
В лесах Шупанги изобилует дерево мокунду-кунду; из его ярко-желтой древесины можно делать хорошие корабельные мачты, оно же дает сильнодействующее средство против лихорадки. Дерево гунда достигает огромных размеров; древесина его твердая, довольно свилеватая, содержащая большое количество кремнезема. Из этого дерева делаются большие каноэ, в которых можно перевозить 3–4 тонны. Португалец из Келимане платил зулусам за разрешение рубить эти деревья в 1858 г. 200 долларов в год, а его преемник платит ныне 300 долларов.
Путешествия Д. Ливингстона в Центральной и Южной Африке
В Шупанге, в красивейшем месте на берегу реки, стоит одноэтажный каменный дом. На склоне перед домом – газон, на южном конце которого находится прекрасный манговый фруктовый сад. Эта лужайка спускается вниз к широкой реке Замбези, зеленые острова которой покоятся на солнечном лоне ее тихих вод. Позади, к северу, простираются обширные поля и пальмовые и другие тропические леса; дальше поднимается к белым облакам мощная гора Муррум-бала; еще дальше виднеются на голубом горизонте более отдаленные горы. Этот так красиво расположенный дом вызывает грусть, так как он связан самым мрачным образом с историей двух английских экспедиций. В 1826 г. здесь умер от лихорадки бедный Киркпатрик, участник топографической экспедиции капитана Оуэна; здесь же и от этой же роковой болезни умерла в 1862 г. горячо любимая жена д-ра Ливингстона. Оба похоронены на расстоянии 100 ярдов к востоку от дома, под большим баобабом – далеко от родины.
Дом в Шупанге был главным штабом губернатора во время войны с Мариано. Он рассказал нам, что Мозамбикская провинция стоит правительству метрополии от 5 до 6 тысяч фунтов стерлингов в год и Восточная Африка ничем этого не компенсирует.
Мы встретили здесь нескольких других влиятельных португальцев. Все казались дружественно настроенными и выражали готовность помочь экспедиции всем, чем могут. Больше того: полковник Нуньес и майор Сикард претворили свои слова в действие, организовав рубку дров для парохода и послав людей помочь в разгрузке. Можно было заметить, что ни один из них не знал ничего об устье Конгоне: все думали, что мы прошли через Барра Катрина или Восточную Луабо.
Д-р Кэрк остался здесь на несколько недель, он не только обследовал небольшое озеро, расположенное в 20 милях к юго-западу, но и оказывал медицинскую помощь больным и раненым солдатам, за свои ценные услуги он получил благодарность от португальского правительства.
Мы нарубили здесь дров из африканского черного и железного деревьев; последнее достигает громадных размеров, иногда 4 футов в диаметре. Наш механик, зная, что стоят черное и железное деревья у нас на родине, заявил, что ему жаль жечь такие ценности. Хотя с точки зрения ботаники эти два дерева различны, все же они удивляют большим сходством, но черное дерево, растущее здесь в некоторых районах, выше по качеству, а железное дерево ниже, чем те же породы деревьев, привозимые из других стран. Каучуковое дерево[23] растет в больших количествах на материке за домом в Шупанге, в районе изобилуют коренья калумбы; индиго растет много по берегам реки и когда-то, вероятно, возделывалось искусственно, так как раньше вывозилось в обработанном виде. Из каучука делают мячи для игры, похожей на «пять», а коренья калумбы, говорят, употребляются для закрепления некоторых красок, но не как красители.
Мы вышли в Тете 17 августа 1858 г. Плавание было довольно трудным, так как Замбези на протяжении от Шупанги до Сены широка и изобилует островами; наш черный лоцман, Джон Сиссорс, невольник, иногда ошибался каналом и сажал нас на мель. Ничуть не смущаясь, он восклицал в таких случаях огорченным тоном: «Проход не здесь, а там». «Тогда почему же ты не повел нас туда?» – ворчали наши кру, которым приходилось выполнять работу по стаскиванию судна с мели. Когда они говорили грубо с бедным Сиссорсом, его слабость и раболепство проявлялись в жалобах: «Эти люди так ругаются, что я готов убежать». Такой способ кончать свои обязанности не является необычным на Замбези; за то время, что мы пробыли там, было несколько случаев, когда наемные команды сбегали с порученным им имуществом. Если торговец не может отплатить сам за нанесенный ему ущерб, ему приходится с потерей мириться. Зулусы не выдадут сбежавшего невольника даже его хозяину. Один невольник, принадлежавший м-ру Асеведо, убежал, и его вернули, только получив подарок, который значительно превышал стоимость беглеца.
Плохо сконструированные топки нашего парохода пожирали громадное количество дров. Их затапливали в два часа ночи, но пар мы редко получали раньше шести. Масса времени терялась на рубку дров. Большие, тяжело нагруженные каноэ могли почти не отставать от нас, а маленькие нас обгоняли, и гребцы с удивлением и жалостью оглядывались на медленно двигающийся и пыхтящий «Астматик». Для нас пар не был силой, экономящей труд, лодки или даже каноэ сделали бы для экспедиции все то, что делал он, с половиной затрат и труда.
Мы пристали к берегу, чтобы набрать дров, в Шимоара, как раз ниже впадения Шире. Кварцевые юры здесь покрыты деревьями и гигантской травой; в изобилии растет низкорослое лесное дерево буазе – род полигалы, его красивые гроздья розоватых душистых цветов наполняют воздух чудным ароматом; семена дают прекрасное масло, а кора более мелких веток – волокно, более тонкое и прочное, чем лен; туземцы делают из него сети для рыбной ловли.
Зулусский крааль
Бонга, брат мятежника Мариано, возглавлявший теперь восставших туземцев, явился повидать нас с несколькими своими старейшинами. Они отнеслись к нам вполне дружественно, хотя им и сказали, что мы перевезли больного губернатора в Шупангу и вылечили его от лихорадки. Когда мы ознакомили Бонга с целью нашей экспедиции, он сказал, что нам не придется терпеть в нашей полезной работе помех от его народа. Он прислал нам в подарок рису, двух овец и большое количество дров. Он никогда не пытался как бы то ни было использовать нас в борьбе, которую вел; другая сторона проявила к нам меньше доверия: нашему лоцману устроили настоящий допрос, добиваясь узнать, не продавали ли мы порох неприятелю. Однако нам удалось сохранить хорошие отношения и с восставшими, и с португальцами.
Так как подняться на пароходе по мелкому каналу, на котором стоит Сена, было невозможно, мы бросили якорь у Ньярука, небольшого негритянского селения, в 6 милях ниже по течению, и на следующее утро отправились в Сену пешком. Узкая извилистая тропинка, по которой мы должны были идти гуськом, проходила через огороды и лесные участки, причем самыми высокими деревьями были колючие акации. Небо было покрыто облаками, воздух прохладный и приятный, а маленькие птички радостно пели от полноты сердца странные сладкие песни, которые, хотя и походили на песни наших птиц в весеннее утро, все же, казалось, были на иностранном языке. По дороге мы встретили много туземцев. Большинство мужчин было вооружено копьями, луками со стрелами или старыми мушкетами; у женщин были железные заступы с короткими ручками, – они отправлялись работать в садах и огородах. Все они отходили в сторону, чтобы дать нам пройти, и вежливо нас приветствовали: мужчины – кланяясь, а женщины – приседая, даже если у них были тяжелые ноши на голове. Реверанс, который делают с голыми ногами, – это нечто потрясающее!
Сена построена на низкой равнине на правом берегу Замбези с несколькими отдельными холмами на заднем плане; она окружена частоколом из зеленых стволов для защиты обитателей от их неприятных и беспокойных соседей. Сена насчитывает несколько больших домов, развалины нескольких других и пострадавший от плохой погоды крест на том месте, где когда-то находилась церковь; насыпь показывает место, где стоял древний монастырь. Земляные укрепления около реки пришли в такое разрушение, что на них мирно пасутся коровы. Это не огорчает население деревни, так как ее черный гарнизон прятался за дверями при приближении врагов, предоставляя торговцам защищаться самим, как могут. Последние поэтому считают, что упадок, в который пришли укрепления, не делает их более беспомощными, чем они были раньше.
Немногие живущие в Сене торговцы высылают группы доверенных невольников внутрь страны для охоты на слонов из-за кости и покупки ее. На месте же нет почти никакой торговли. Это скучное место, очень располагающее ко сну.
Находясь в Сене, можно быть уверенным, что завтра заболеешь лихорадкой, если не заболел сегодня; но нет места, которое было бы плохим до конца. Сена обладает одним искупающим обстоятельством: это – родная деревня великодушного и гостеприимного синьора Х. А. Феррао. Его отец, человек высоких качеств характера, был раньше португальским губернатором Сены. Он приобрел на юге самым честным образом обширные и богатые земли, называющиеся Чирингома; но правительство потребовало, чтобы они были разделены. Наследнику оставили только две мили, а остальное было разбито на бесплатные участки для эмигрантов. Этот грабеж был обоснован следующим образом: «Не годится, чтобы подданный владел большим количеством земли, чем глава Португалии». Зулусы вскоре последовали этому примеру, завладели всем и ограбили грабителей.
Синьор Феррао встретил нас со своей обычной добротой и угостил прекрасным завтраком. В течение дня нас посетили наиболее видные жители городка. Все они были того мнения, что свободные туземцы возделывали бы в больших размерах хлопок, если бы могли найти покупателей. В прежние времена они вывозили много хлопка и тканей в Манику и даже Бразилию. «Туземцы готовы работать и торговать на своей собственной земле, – заявляли они, – если только это может быть для них выгодно: в своих интересах черные работают очень усердно». Позднее мы не раз замечали, что таково было мнение всех энергичных людей, а также что все поселенцы, обладающие активностью, предприимчивостью и трезвыми привычками, стали богатыми. Те же, которые больше всего любили лежать на боку и курить, неизменно жаловались на леность негров и были бедны, горды и презираемы.
Мы обедали с другим, очень видным португальцем, майором Тито Сикардом, который повторил общераспространенное мнение, что открытие д-ром Ливингстоном Конгонской отмели погубило Келимане, ибо правительство решило покинуть этот зараженный лихорадкой район и основать новый город в устье Конгоне. Тогда еще не было известно, что владельцы домов в старой деревне предпочтут лучше отказаться от всех своих должностей, чем переселиться. Майор очень хотел помочь д-ру Ливингстону в его предприятии и заявил, что, как только кончится война, он немедленно привезет наши товары в Тете на каноэ; позднее он так и сделал.
Возвращаясь в Ньярука, мы услышали в вечерней тишине нежное пение птицы, похожее на соловьиное.
На левом берегу, напротив Сены, начинается живописная цепь высоких холмов, тянущаяся в северном направлении, почти параллельно реке. Здесь мы в первый раз встретились с прекрасной породой антилоп куду (Antilope strepsiceros). В нескольких милях выше Сены находится остров Пита со значительным туземным населением, которое, по-видимому, было богато пищевыми продуктами.
К нам на борт явился метис, назвавшийся старшиной, и вручил нам несколько початков зеленой кукурузы в качестве подарка – «сегати». Это не является обыкновенным подарком: предполагается, что взамен дарящий должен получить что-либо, по меньшей мере ценнее вдвое. Если у скупого туземца есть маленькая жесткая курица или несколько початков кукурузы, – почти не имеющие цены, так как дюжина лучших кур стоит только два ярда ситца (когда-то по 3 пенса за ярд), а корзина кукурузы – только пол-ярда, – он преподносит это как «сегати». Его сердце переполняется при этом благодарностью, которую однажды определили как предвкушение грядущих милостей, и он бывает очень разочарован, если не получает взамен чего-либо, стоящего хотя бы вдвое больше. Мы вскоре научились не любить «сегати», преподносимых простым народом; но было бы напрасно говорить хитрому африканцу: «Продайте это нам, мы заплатим». – «О нет, сэр; это сегати, это не продается», – таков был неизменный ответ. Поскольку на это смотрят как на любезность, мы всегда подчинялись этому обычаю вежливости, когда имели дело со старшинами. Поступить иначе казалось нам равносильным плохим манерам в обращении богатого и занимающего высокое положение с бедным и униженным. Когда к этому приему пытались прибегнуть частные лица, мы уклонялись.
За Пита находится маленький остров Ньямотобси, где мы встретили небольшое племя охотников на бегемотов; они бежали со своего родного острова, лежащего напротив, вытесненные оттуда войной. Все были заняты работой; некоторые делали гигантские корзины для зерна, причем мужчины плели их изнутри. С обычной для них любезностью вождь приказал расстелить для нас под навесом циновку, а затем показал оружие, которым они пользуются для того, чтобы убивать бегемотов. Это – короткий железный гарпун, вставленный в отверстие длинного шеста, однако так, чтобы он мог от него отделиться, и прикрепленный к крепкой веревке из коры милолы или гибиска; эта веревка обкручивает шест во всю его длину и закреплена на другом конце. Двое мужчин подкрадываются бесшумно в быстроходном каноэ к спящему животному. Ближайший к носу гребец вонзает гарпун в ничего не подозревающую жертву. Проворный кормовой, действуя своим широким веслом, отталкивает легкое суденышко назад; сила внезапного толчка отделяет гарпун от его обмотанной веревкой рукоятки, которая, появившись на поверхности воды (иногда к ней прикрепляют надутый пузырь), указывает охотникам, где скрывается раненый зверь, пока они с ним не покончат.
Эти охотники на бегемотов являются особым народом, называемым комбуи, или маподзо. Мужчины этого племени редко вступают в брачный союз с женщинами других племен, а женщины, говорят, никогда не выходят замуж за иноплеменных мужчин. Причина их обособленности от определенных племен туземцев Замбези достаточно очевидна, поскольку эти племена питают такое же отвращение к мясу бегемота, как магометане – к свинине. К ним принадлежал наш лоцман Сиссорс: он не стал бы даже варить себе пищу в посуде, в которой было мясо бегемота, предпочитая голодать, пока не найдет другой еды; и в то же время он с увлечением занимался торговлей клыками этих животных и с большим удовольствием ел мясо питающегося падалью марабу. Эти охотники часто отправляются в далекие экспедиции, забирая в свои каноэ жен и детей, кухонные принадлежности и циновки, на которых они спят, Достигнув благоприятного для охоты района, они строят на берегу временные хижины и сушат там мясо убитых животных. Они довольно благообразны. Кожа их очень черная и гладкая, и они никогда не безобразят себя ужасными украшениями, как это делают другие племена.
Вождь комбуи отказался продать нам гарпун, так как из-за войны, которую вел Мариано, они не могли достать с побережья коры милолы. Он выразил некоторое сомнение относительно того, что мы дети того же «всемогущего отца», заметив: «Как бы мы ни мылись, мы не могли бы стать белыми». Мы подарили ему небольшой отрез материи, а он весьма великодушно дал нам взамен свежей рыбы и индийской ржи.
Калебас – сосуд из сушеной тыквы с выцарапанным на нем рисунком
В течение августа погода становилась все более жаркой. Туманные утра стали редкостью. Каждую ночь вверх по реке дует сильный ветер, кончающийся бурей. Несколько недель назад он начинался после полудня, потом позднее, а теперь около полуночи; он заставляет распахиваться наши ветхие двери кают, но дует только в течение короткого времени и затем сменяется полным затишьем.
Дичь становится обильнее; поблизости от тех мест, где мы запасаемся дровами, нам случается видеть стада зебр, как горных, так и Бэрчеля, палл (порода антилоп – Antilope melampus), водяных коз и диких кабанов, а также следы буйволов и слонов.
Ширамба Дембе (на правом берегу) покинута; несколько старых железных пушек указывают место, где находились когда-то укрепления из частокола, воздвигнутые восставшими. Выше них, недалеко от реки, стоит великолепный баобаб, в котором выдолблена хижина порядочных размеров, причем он покрыт корой не только снаружи, но и внутри. Если старые дубы в Шервудском лесу становятся дуплистыми, их сердцевина отмирает или гниет; что касается баобаба, то если с него ободрать кору снаружи и выдолбить его внутри, он снова обрастет корой и по внешней, и по внутренней поверхности.
Части реки, называющиеся Шигого и Шипанга, окаймлены обширными болотистыми низменностями, на которых лишь изредка встречаются группы пальм и колючих акаций.
Сама река достигает здесь ширины до 3–4 миль; много островов, плавать между которыми трудно, кроме периода разлива. Впереди цепь высоких гор, идущая с северо-востока, преграждает ее и сжимает в узкий и глубокий проток, называемый Ущельем Лупата. Португальцы думали, что пароход не справится здесь с течением; но поскольку оно не превышало трех узлов и мы имели попутный ветер, мы легко его преодолели с помощью пара и парусов. Тяжело нагруженным каноэ нужно два дня, чтобы пройти это место. Течение огибает маленькие скалистые мысы Чифура и Кангомба, образуя водовороты, опасные для неуклюжих судов, которые протаскивают при помощи длинных веревок.
Гребцы оставляют на этих скалах мясо – умилостивительную жертву грозным божествам, которые, как они верят, владычествуют над этими местами, ставшими роковыми для многих больших каноэ. Нам очень хитро рассказали, что местные португальцы снимают шляпы перед этими речными богами и проходят это место реки в торжественном молчании; благополучно миновав мысы, они стреляют из мушкетов и угощают матросов каноэ грогом, что следовало бы сделать и нам.
Следы буйволов и слонов доказывают, что эти животные посещают Лупату в больших количествах, и – мы часто наблюдали эту связь – здесь вполне обычно встретить муху цеце. Из Келимане выслали в каноэ лошадь для губернатора Тете; чтобы спасти ее от опасности крушения на скалах Чифуры и Кангомбы, лошадь высадили на берег и отправили днем собственным ходом через ущелье. Конечно, ее укусила цеце, она вскоре издохла; считали, что ей был вреден воздух Тете.
Выше Лупаты течение быстрее, чем ниже ее; местность становится более живописной и гористой, более населенной. За несколько миль до Тете находятся многочисленные развалины каменных домов, уничтоженных несколько лет назад враждебными туземцами. Когда мы приближались к деревне, на берегу стали собираться толпы народа, преимущественно черных. Они с удивлением глядели на пароход и, размахивая руками, демонстрировали тем, кто был дальше, каким образом вращаются колеса.
Пароход стал на якорь на реке в виду Тете 8 сентября 1858 г., и д-р Ливингстон отправился в лодке на берег. Как только макололо[24] узнали его, они бросились к воде, выражая сильную радость по поводу того, что видят доктора снова. Некоторые спешили его обнять, но другие кричали им: «Не трогайте его, вы испортите его новую одежду!» Пять старейшин явились на борт и выслушали в грустном молчании историю бедного Секвебу, который умер на о-ве Св. Маврикия по пути в Англию. «Люди умирают повсюду», – заметили они и затем рассказали нам, что 30 человек из их числа умерли от оспы. Несчастных заколдовали жители Тете, завидуя им, так как в течение первого года никто из макололо не умер. Шесть молодых людей макололо, которым надоело рубить дрова за ничтожное вознаграждение, решили отправиться танцевать за плату перед некоторыми из соседних вождей. «Не ходите, – говорили другие, – мы не знаем людей этой страны». Но молодые люди все-таки отправились в путь и посетили, за несколько миль к северу, независимого вождя-метиса по имени Чизака, который несколько лет назад сжег все виллы португальцев на северном берегу реки. Потом молодые люди пошли к Бонге,[25] сыну другого вождя-полукровки, который не подчинялся властям в Тете и выстроил укрепление из частокола при слиянии Замбези и Луэньи в нескольких милях ниже этой деревни. Спросив макололо, откуда они пришли, Бонга добавил: «Почему вы приходите ко мне от моих врагов? Вы принесли с собой волшебные снадобья, чтобы убить меня?» Напрасно молодые люди уверяли, что они не являются местными жителями, а чужеземцами, и приехали сюда с одним англичанином. Суеверный дикарь убил их всех. «Мы не печалимся о тридцати жертвах оспы, – сказали их соплеменники, – которых взял к себе моримо (бог), но наши сердца болят за шестерых юношей, убитых Бонгой». О том, чтобы добиться возмездия убийце, не могло быть и речи.
Однажды Бонга взял в плен капитана португальской армии и заставил его толочь кукурузу в деревянной ступе. Это оскорбление осталось совершенно безнаказанным. Позднее лиссабонское правительство присвоило Бонге почетное звание капитана, надеясь, задобрив его, заставить признать свою власть; но он сохраняет до сих пор свой частокол.
Тете расположен на ряде низких песчаниковых хребтов, на правом берегу Замбези, которая достигает здесь ширины почти в 1000 ярдов (960 метров). Мелкие овраги, идущие параллельно реке, образуют улицы, а дома построены на хребтах. Вся площадь улиц, кроме узких пешеходных тропинок, заросла индиго-самосевкой; его можно было бы собирать тоннами. Между тем индиго, александрийский лист, страмоний и разновидности кассии являются здесь сорными травами, которые ежегодно выпалывают и сжигают.
Деревня окружена стеной из камня и грязи, и туземное население живет в хижинах за ее пределами. Форт и церковь, находящиеся поблизости от реки, являются крепостью, так как туземцы испытывают страх перед пушками первого и суеверный ужас перед неведомой силой второй. Число белых обитателей деревни невелико; они являются в некотором роде избранным обществом, так как многие из них были деликатно высланы из Португалии «ради блага их родины». В обществе преобладает военный элемент; отбывающие наказание и «неисправимые» солдаты, получающие очень маленькое жалованье, в значительной степени зависят от продукции огородов своих черных жен. Можно представить себе моральное состояние населения в результате этого. Даже офицеры редко получают свое жалованье от правительства; однако, обладая предприимчивостью, они обеспечивают свое существование путем женитьбы на дочерях или вдовах богатых купцов, а также торговлей слоновой костью, которую они практикуют при помощи рабов, хозяевами которых таким образом становятся.
В Тете часто бывают засухи, от которых сильно страдают посевы. Это отчасти может происходить оттого, что город расположен между горными хребтами на юге и на севере; по-видимому, эти горы обладают притягательной силой для дождевых облаков. Часто бывает, что на этих горах идет дождь, а в Тете и капля не упадет. В первый раз мы попали сюда именно в засуху. Три раза напрасно засевали женщины свои огороды: как только семя прорастало, его убивала сухая жара. Четвертый посев постигла та же жестокая судьба, а потом некоторые сведущие люди открыли, что отгоняло облака: а именно наш несчастный дождемер в саду! Из-за этого дождемера о нас пошла худая слава; многие стали смотреть на нас как на злое предзнаменование. Макололо в свою очередь обвиняли в засухе жителей Тете: «Здесь живет много колдуний, которые не позволяют, чтобы шел дождь».
Вообще африканцы достаточно суеверны, а обитателям Тете можно отдать в этом отношении пальму первенства. Они являются представителями различных племен, и лучи отдельных суеверий сосредоточиваются в Тете, как в фокусе, выжигая здравый смысл из умов людей смешанного происхождения. Они верят, что в воздухе, в земле и в воде живет множество злых духов. Считается, что эти невидимые злобные существа приносят много страданий человеческому роду; но поскольку они отличаются слабостью к пиву и обжорством, от времени до времени их можно умилостивить, принося им в жертву мясо и напитки. Змея является предметом поклонения, и в хижинах больных и умирающих вешают ужасные маленькие изображения. Неиспорченные африканцы верят, что Морунго, великий дух, создавший все вещи, живет над звездами; но они никогда ему не молятся и не знают ничего о своем отношении к нему или о его интересе к ним. Духи их умерших предков, по их мнению, все являются добрыми и в некоторых случаях помогают им в их делах. Если мужчина обрезает волосы, он должен их обязательно сжечь или тайно закопать; иначе, если они попадут в руки человека с дурным глазом или колдуна, их могут использовать для того, чтобы наслать на него головную боль. Они верят также, что будут жить после смерти тела, но не знают ничего о том, как живут баримо (боги или духи умерших).
Манговое дерево великолепно растет выше Лупаты и дает благодетельную тень. Его чудные фрукты здесь лучше, чем на побережье. Туземцы, которым поручен уход за манговыми деревьями, целыми неделями питаются исключительно их плодами. Поскольку некоторые деревья плодоносят в ноябре, некоторые в марте, а главный урожай бывает между этими двумя сроками, плоды манго имеются в изобилии в течение четырех месяцев каждый год; но нельзя заставить ни одного туземца посадить манговое дерево: среди туземцев широко распространено суеверное убеждение, что всякий посадивший манговое дерево должен вскоре умереть. Макололо, как и другие туземцы, очень любили эти плоды; но когда им посоветовали взять несколько косточек манго с собой, чтобы посадить у себя на родине, они, также глубоко проникнувшись уверенностью, что это было бы актом самоубийства, ответили: «Мы не хотим умереть слишком скоро». Среди португальцев в Тете распространено суеверие, что если кто-либо посадит кофе, то он уже никогда больше не будет счастлив. Однако они пьют кофе и, по-видимому, это делает их более счастливыми.
Во время засухи 1858 г. соседний вождь, чтобы вызвать дождь, устроил моление, сопровождавшееся различными церемониями, но дождь все-таки не пошел. Священник Тете, чтобы удовлетворить своихсоотечественников, провел крестный ход и отслужил молебен святому Антонию с той же целью. Первая попытка не помогла, но когда в новолуние был устроен второй крестный ход, он окончился при таком дожде, что крыша резиденции не выдержала и провалилась. На следующей неделе изображение святого Антония было украшено золотым венцом стоимостью в 22 фунта за то, что он послал такой долгожданный и нужный дождь.
Листва большинства деревьев опадает в мае, когда начинается зима, и деревья остаются голыми до дождливого сезона, наступающего в ноябре. Есть несколько пород, отличающихся любопытной особенностью: они обычно как бы инстинктивно предчувствуют наступление дождей. В начале октября, когда сухое время года достигает своего кульминационного пункта и не падает даже и капли росы, на них начинают распускаться почки, через несколько дней они покрываются свежей листвой, а иногда и красивыми цветами. Как говорят, подобное же явление наблюдается в Арктике: деревья там предчувствуют наступление весны и покрываются свежими листьями, когда земля является еще промерзшей на большую глубину, чем та, которой достигают их корни.
У португальцев в Тете много рабов, которые страдают обычными пороками своего класса – среди них процветает воровство, ложь и разврат. Как правило, настоящие португальцы являются достаточно человечными хозяевами и редко обращаются с рабами жестоко; это может объясняться как природной добротой, так и страхом потерять своих рабов, если они сбегут. Покупая взрослого невольника, они одновременно, если это возможно, покупают и всех его родственников. Таким образом они стремятся привязать его к новому дому семейными узами. При таких обстоятельствах побег был бы предательством по отношению ко всем тем, для кого есть место в его сердце, ради того только, чтобы обрести свободу, которую он должен, по всей вероятности, снова потерять, попав в первую же туземную деревню, так как вождь может безнаказанно продать его снова в рабство.
До нашего сведения дошел один необыкновенный случай добровольного рабства: свободный чернокожий, умный и энергичный молодой парень по имени Чибанти, который был нашим лоцманом на реке, сказал нам, что он продался в рабство. Мы спросили его, почему он это сделал. Он ответил, что он совсем один на свете, у него нет ни отца, ни матери и никого другого, кто бы дал ему напиться, если бы он заболел, или накормил бы, когда он голоден. Поэтому он продался майору Сикарду, который был известен как исключительно добрый хозяин, невольникам у него не приходилось много работать и для них было всегда достаточно еды. «Сколько же ты получил?» – спросили мы. «Три 30-ярдовых отреза бумажной ткани, – ответил он, – и я сейчас же купил мужчину, женщину и ребенка, которые стоили мне два отреза, а один остался мне». Во всяком случае, это свидетельствовало о его холодном и расчетливом уме; позднее он купил еще несколько рабов, и через два года у него их было достаточно для того, чтобы составить команду большого каноэ. Через некоторое время хозяин стал поручать ему перевозку слоновой кости в Келимане и давал ему ткань для найма матросов в этих путешествиях. Он брал, конечно, своих собственных рабов, и дела его шли блестяще. Он был совершенно уверен, что совершил выгодную сделку, продав себя, так как, если бы ему случилось заболеть, его хозяин должен был бы его содержать.
Иногда некоторые свободные чернокожие добровольно становятся рабами, для чего совершают простую, но многозначительную церемонию, состоящую в том, что они ломают копье в присутствии будущего хозяина. Один португальский офицер, который теперь уже умер, убедил одного из макололо остаться в Тете, вместо того чтобы возвратиться на родину. Он пытался также заставить того переломить копье в своем присутствии в знак признания своим хозяином. Но макололо был слишком умен для этого. Он был великим «слоновым доктором», сопровождал охотников, указывал им, когда можно напасть на громадных зверей, и давал им снадобья, которые обеспечивали успех.
В противоположность настоящим португальцам многие полукровки являются беспощадными рабовладельцами; они прославились жестоким обращением со своими несчастными невольниками. Один человечный уроженец Португалии высказал по этому поводу следующее мнение: «Бог сотворил белых людей, и бог сотворил черных людей; но метисов сотворил дьявол».
Офицеры и купцы посылают отряды невольников, возглавляемые преданными им людьми, на охоту за слонами и для покупки слоновой кости. Им дается определенное количество мануфактуры, бусы и т. д., за что они должны сдать определенное же количество слоновой кости. Эти невольники считают большой удачей, если им удается убить слона около какой-либо деревни, так как ее обитатели дают им в обмен на некоторую часть слонового мяса муки и пива. На покупку каждого клыка затрачивается масса времени, разговоров и пива. Большинство африканцев – прирожденные торговцы; они любят торговлю больше из-за самого ее процесса, чем ради выгод, которые она им приносит. Один умный обитатель Тете рассказывал нам, что туземные торговцы часто приходят к нему, предлагая купить слоновый клык. Они обдумывают предложенную им цену, запрашивают больше, обсуждают ее, отходят, чтобы посоветоваться, и, наконец, уходят, не продав клыка; на другой день они отправляются к другому купцу, так же разговаривают, обдумывают предложенную цену, впадают в нерешительность и уходят, как и накануне. Они повторяют это ежедневно, пока не обойдут всех купцов в деревне, и, наконец, продают драгоценный клык даже за меньшую цену, чем им предлагал первый купец. Их любовь тянуть с заключением сделки порождается чувством сознания собственного достоинства, которое развивается благодаря тому, что они являются объектом лести и уговоров со стороны жадных купцов. Это чувство подавляет в них даже стремление к выгоде.
Медицинская профессия представлена достаточно хорошо среди местного населения. Кроме постоянно практикующих врачей, – они действительно являются полезными, так как обладают кое-какими познаниями по своей профессии и знают природу и действия некоторых лечебных средств, – есть и такие, которые отдают свои таланты какой-либо определенной специальности. Специалист по слонам приготовляет лекарство, считающееся необходимым для охотников при нападении на это благородное и умное животное; ни один охотник не решится выступить в путь, не заплатив некоторой суммы за это драгоценное средство. Специалист по крокодилам продает талисманы, которые считаются обладающими необыкновенной силой по защите их владельца от крокодилов. Находясь в Тете, мы неумышленно оскорбили местную крокодилью медицинскую школу, застрелив одно из этих гигантских пресмыкающихся, когда оно грелось на солнце. Разгневанные знахари явились к макололо, требуя ответа, почему белые застрелили их крокодила.
Однажды вечером мы насадили на крюк для ловли акул как приманку собаку: говорят, что крокодилы особенно любят собачье мясо; но знахари сняли приманку, – потому ли, что, чем больше крокодилов, тем больше спрос на их средства, или потому, что предпочли съесть собаку сами. Известно, что многие туземцы в этом районе, как и на южных морях, едят собак, не обращая внимания на то, чем они питаются. Гадальщик, или предсказатель, является важным членом общества, так как к нему обращаются за советом наряду с туземцами и португальцы. Работа гадальщиков носит отчасти характер детективный, так как их обязанность – разыскивать воров. Когда происходит кража, гадальщик идет туда, где находилось украденное, осматривает это место, кидает свои гадальные кости и ждет несколько дней; затем называет вора. Обычно он не ошибается, так как полагается не на одни только свои кости: у него имеются тайные агенты в деревне, благодаря расследованию которыми дела и сообщаемым ими данным он может найти виновного. Вместе с мушкетами появились и специалисты по огнестрельному оружию; они продают снадобья, которые, как они утверждают, помогают стать хорошими стрелками. Есть и доктора по дождю и т. д. Ряд школ торгует маленькими талисманами, которые вешаются на шею покупателю, чтобы отогнать от него зло. В некоторых из этих талисманов содержится какое-нибудь снадобье, другие его усиливают.
Индиго, как и александрийский лист, растет в изобилии на улицах Тете. Листья последнего невозможно отличить от тех, которые привозятся в Англию. Мы поручили макололо собрать образцы, но туземцы воспротивились этому, хотя сами не извлекают из растений никакой пользы. Местное население выращивает в небольшом количестве первосортный хлопок, который служит для изготовления грубой ткани. Прежде португальцы скупали ее по дешевке и пользовались ею, вместо ввозимого ныне коленкора, для обмена на золотой песок Маники.
Живущее по соседству племя возделывает сахарный тростник и производит немного сахару. Но они пользуются крайне примитивными деревянными катками и не умеют смешивать известь с выжатым соком, и поэтому их сахар крайне низкого качества.
Недалеко от Тете имеется много магнитной железной руды, а также угля; один отдельный пласт достигает 25 футов толщины. Оказалось, что он прекрасно горит в топке парохода, но в золе было много сланца. Предполагая причиной этого то, что этот уголь, близкий к поверхности, в течение веков подвергался воздействию погоды, мы пробили шахту глубиной около 30 футов и обнаружили, что чем глубже, тем уголь становится лучше. В руслах рек на расстоянии двухдневного пути от Тете моют золото. Туземцы прекрасно представляют себе его ценность, но редко его ищут и никогда не копают глубже 4–5 футов. Они боятся, что песок в русле реки может обвалиться и засыпать их. В прежние времена, когда промывка золота осуществлялась торговцами с помощью сотен рабов, добыча золота была значительна. Теперь же она ничтожна. Золотоносные земли всегда принадлежали свободным племенам. Здесь, по-видимому, никогда не разведывались глубокие овраги поблизости от истоков золотоносных рек, как это делается в Калифорнии и Австралии. Не применялись и машины, а только простые деревянные чаны для промывки.
Пороги Кебрабаса
Наше любопытство было так возбуждено рассказами о порогах Кебрабаса, что мы решили их быстро осмотреть. Уровень Замбези был необычно низок, и мы ухватились за возможность ознакомиться с ними, когда они не покрыты водой. Мы достигли их 9 ноября. Между Тете и Панда Мокуа, где кончается навигация, местность по обоим берегам лесиста и гориста. Панда Мокуа – гора, находящаяся в двух милях ниже порогов. Она покрыта доломитом, содержащим медную руду.
Среди деревьев привлекает внимание, благодаря своим гигантским размерам и коре цвета египетского сиенита, баобаб; другие лесные деревья часто выглядят рядом с ним просто кустами. Тот баобаб с дуплом, о котором мы уже говорили, имеет 74 фута в окружности, другой 84, а на западном берегу находили и такие, которые имели окружность в 100 футов. Их громадные размеры заставили некоторых думать, что никакого ноева потопа не было. Тщательное исследование многих сотен этих деревьев в лесах и некоторых, выросших из пола старых каменных домов, убедили нас, исходя из числа концентрических кругов в разрезе, что даже самые крупные представители этого дерева, обладающего исключительно мягкой древесиной, не насчитывают 500 лет.
Высокий хребет Кебрабаса, состоящий преимущественно из конических гор, покрытых жидкими деревьями, пересекает Замбези и сжимает ее. Она протекает здесь по узкому, неровному и скалистому ущелью примерно в 4/ мили шириной; над ним, – его можно назвать руслом реки, – нагромождены в невообразимом беспорядке и в огромном количестве скалы. Они состоят преимущественно из сиенита, который местами имеет красивый голубой оттенок, как будто в нем растворена ляпис-лазурь; некоторые скалы – серые. Много также гранитных глыб розоватого оттенка. Они, вместе с метаморфическими породами, – искривленные, перекрученные и нагроможденные во всевозможных положениях, – представляют собою картину распада или напластований, которая пленила бы геолога. Но при высоком уровне воды этот неровный канал становится гладким, и тогда он хорошо гармонирует с протекающей ниже его рекой, имеющей здесь в ширину полмили.
Гигантский баобаб
В сухое время года река протекает по дну глубокой и узкой естественной выемки, стены которой отполированы и изрезаны бурной, кипучей водой разливов, как края древних вос точных колодцев канатами. Ширина выемки часто не превышает 40–60 ярдов. Она делает несколько раз резкие повороты, раздваивается, и на ней попадаются маленькие водопады. Когда мы поднимались вверх по течению, мачты нашей «Ма-Роберт» не достигали уровня того русла реки, по которому она течет во время разлива, несмотря на свою 30-футовую высоту. Промерщик глубины выкрикивал: «На глубине 10 морских саженей дна нет». По бокам прорыты водой громадные, не меньше колодцев, углубления. Они так глубоки, что, когда защищены от солнца нависающими утесами, вода в них остается прохладной. Некоторые из этих рытвин теперь совершенно размыты, осталась только стенка, примыкающая к скале. Стены же русла, по которому река течет во время разливов, так отполированы, как будто вышли из гранитной фабрики в Эбердине. Чтобы так их отполировать, давление воды должно было быть огромным. Река вклинила в щели и трещины породы круглые камешки так плотно, что, хотя они выглядят лежащими совершенно свободно, отбить их можно только молотком. Могучая сила воды, которую мы наблюдали здесь, дает представление о том, что происходит на тысячах водопадов в мире.
Вся информация, которую мы могли получить от наших португальских друзей, сводилась к тому, что в Кебрабасе из воды выступают три или четыре отдельные скалы; хотя они и опасны для неуклюжих туземных каноэ, пароход может миновать их легко, а если одно или два из этих препятствий взорвать при помощи пороха, то не представится больше никаких трудностей. Обследовав с трудом пороги на протяжении 7–8 миль, мы вернулись на судно, убедившись, что для одного обследования порогов нужно проделать гораздо большую работу, чем предполагали необходимым наши друзья для их удаления. Поэтому мы спустились вниз за свежими продуктами и подготовились к более серьезному обследованию этого района.
22 ноября мы выступили на обследование порогов Кебрабаса (туземцы произносят это слово «каорабаса», что значит «кончи или прерви работу»). 24 ноября мы снова достигли поздно вечером подножия гор и стали на якорь. Команды каноэ никогда не спят на реке, они всегда проводят ночь на берегу; поэтому правобережные туземцы, живущие в местности, называемой Шидима, баньяи, являющиеся, несмотря на незначительность расстояния от Тете, независимыми и даже привыкшими владычествовать над португальскими купцами, старались понять, с какой целью мы остались на судне; естественно, наше нарушение общего обыкновения вызывало у них подозрения.
Вечером они крикнули нам с берега: «Почему вы не сходите на берег и не устраиваетесь на ночлег, как другие люди?»
Ответ, полученный ими от макололо, которые чувствовали себя теперь такими же независимыми, как баньяи, гласил: «Мы прикреплены ко дну железом; вы видите, мы не похожи на ваших базунгу[26]».
Этот ответ спас нас от обычных вымогательств. Делать подарки приятно, но баньяи обычно лишают путника удовольствия, превращая подарок в штраф, причем требуют его так надменно, что стерпеть может только совсем запуганный торговец. Они часто отказываются прикоснуться к тому, что им дают, бросают на землю и не поднимают, издеваются над невольниками купца и отказываются его пропустить, пока дань не будет увеличена до крайних для него пределов.
На следующее утро, покинув пароход, мы отправились в путь пешком, сопровождаемые португальцем, местным уроженцем, с его людьми и дюжиной макололо, которые несли наш багаж. Утро было хорошее; горы справа давали до поры до времени восхитительную тень. Но вскоре тропа стала ужасно неровной, и горы перестали защищать нас от палящего солнца. Остатки тропы были едва заметны. Действительно, если бы наш проводник не уверил нас в противном, у нас не явилось бы и подозрения, что существует дорога через эти полосы мягкого песка, проваливавшегося под нашими шагами, и через громадные скалы, на которые мы карабкались с таким трудом. Эти скалы имеют необыкновенный вид: они разломаны и искривлены во всех направлениях и покрыты тонким черным налетом, как будто их отполировали и покрыли черным лаком. По-видимому, этот налет осаждается во время разлива, так как он порывает только те скалы, которые лежат между линией наивысшего уровня и другой, проходящей на высоте около четырех футов над линией самого низкого уровня. Путешественники, посетившие водопады на Ориноко и на Конго, говорят, что и там скалы имеют такой же вид; это приписывается особому осадку, который отлагается рекой только при быстром течении. Это может оказаться справедливым и для этих мест, так как подобный налет встречается только там, где узкая река сжата между массами скал, за которыми находятся высокие горы, и где течение самое сильное. Он отсутствует там, где скалы есть только на одном берегу, а напротив, за широкой рекой, простирается песчаный пляж. Горячие скалы жгли ноги, и мы скоро устали. По прямой мы прошли в первый день не более 4 миль и нашли это более чем достаточным.
В долинах мы видели немногочисленных жителей этого района, принадлежащих к племени, которое называют ба-дема. Они возделывают немного кукурузы, хлопка и табака в ложбинах, а на крутых склонах гор – род проса, который называют «мапира». В реке ловят сетями рыбу. Они ловят зебр, антилоп и других животных, загоняя их в овраги, узкий вход в которые с другой стороны загораживается крепкими сетями, сделанными из коры баобаба.
О состоянии неуверенности, в котором постоянно пребывает племя бадема, свидетельствует их привычка прятать свои продукты в горах, оставляя в хижинах лишь небольшое количество. Они обдирают имеющую горький вкус кору с определенной породы деревьев, к которой питают отвращение мыши и обезьяны, и, вывернув наизнанку, сшивают ее в цилиндрические сосуды для своего зерна, потом зарывают их в ямах и трещинах на лесистых склонах гор. Таким образом, если бы их и ограбила шайка мародеров, то они все же спасают основной запас зерна. Они «не могли дать нам никаких сведений, и у них не было продуктов; люди Чизака ограбили их несколько дней назад».
«Ничего, – сказал местный португалец, – они продадут вам сколько угодно, когда вы будете возвращаться; сейчас они боятся вас, так как еще не знают, кто вы».
Мы легли спать под деревьями – под открытым небом – и не страдали ни от москитов, ни от росы; не обеспокоил нас и бродячий зверь; однако однажды вечером во время нашего пребывания здесь один туземец, который сидел с несколькими другими на противоположном берегу, был убит леопардом.
Один невольник из Тете, который хотел прослыть за великого путешественника, рассказал нам однажды вечером, когда мы сидели вокруг костра, интересные вещи о странном племени людей, которых он видел внутри страны. Люди эти ростом всего в три фута, на головах у них рога; живут они в большом городе, и у них очень много пищи. Макололо отнеслись с презрением к этим рассказам и без обиняков заявили рассказчику, что он врет. «Мы пришли изнутри страны, – крикнул один высокий парень ростом в 6 футов 4 дм, – разве мы карлики, разве у нас есть рога?» Они презрительно высмеивали рассказчика, но тот стоял на своем. Он уверял, что он действительно видел этих маленьких людей и на самом деле был в их городе, таким образом он выступал в роли героя традиционного рассказа, который, со времен Геродота и даже догеродотовых, с поразительной стойкостью держится в умах туземцев.[27] Тот факт, что такие абсурдные представления продолжают существовать, даже несмотря на полное отсутствие литературы, придает значимость и религиозным воззрениям этих людей, как остаткам примитивной веры, уплывающей по реке времени.
Мы перешли вброд быструю реку Луиа, шириной около 40 ярдов. Вода достигала нам до пояса; она была в это время прозрачной, и мы немножко опасались, как бы не пришла какому-нибудь крокодилу фантазия пообедать белым человеком. На другой день один из наших людей подполз по черным скалам к спящему бегемоту и убил его выстрелом в голову. Так как погода была жаркая, туша всплыла через несколько часов, и некоторые из нас впервые попробовали мясо бегемота. Это волокнистое мясо, нечто среднее между свининой и говядиной, – прекрасная пища, когда ты голоден и не можешь достать ничего другого. Когда мы дошли до подножия горы, называющейся Чиперезива, бока которой, поднимающиеся перпендикулярно, покрыты разноцветными лишаями, наш спутник-португалец заявил, что дальше препятствий для плавания по реке нет, так как выше она течет по ровному месту; он там охотился и знает эти места хорошо.
Считая, что цель нашего путешествия достигнута, мы повернули назад; но два туземца, которые явились вечером к нам в лагерь, заверили нас, что впереди есть еще водопад, который называется Морумбва. Тогда д-р Ливингстон и д-р Кэрк решили отправиться с тремя макололо вперед и лично выяснить вопрос. Более трудного пути им еще в Африке проделывать не приходилось, притом, пройдя с трудом вперед на некоторое расстояние, проводники из племени бадема отказались идти дальше. «Баньяи, – заявили они, – будут сердиться, если мы покажем их страну белым; кроме того, к этому месту нет пути, до водопада не может добраться ни слон, ни бегемот, ни даже крокодил».
Склоны гор по обе стороны реки, – которая имела теперь в ширину не более 300 ярдов и не состояла больше из плоского русла времени разливов и выемки, – имели больше 3000 футов высоты. От линии горизонта до подножия они были покрыты или густым колючим кустарником, или громадными черными валунами. Это глубокое, похожее на желоб ущелье собирало лучи солнца, как в фокусе, и поверхность была так раскалена, что на ступнях макололо вздувались пузыри. Наша группа то обходила эти гигантские раскаленные глыбы, то карабкалась на них, то с них спускалась и продвигалась в час не больше чем на милю.
Напряжение мускулов в результате прыжков с утесов на валуны и огибания выступов ужасно истощали силы людей. Часто они были рады прикорнуть в тени нависшей скалы, опираясь друг на друга; в этом убежище ими овладевало необыкновенно сильное и непреодолимое стремление уснуть, которое иногда вызывается солнцем. Этот сон благодетелен, так как он спасает от того, что могло бы быть начальной стадией солнечного удара: при его первом нежном прикосновении в пылающем мозгу возникает сон. Людям снится, что они сошли с ума и принесли присягу, как члены клуба альпинистов; потом этот сон становится таким тяжелым, что начинает казаться, будто часть их жизни вырезана вон. Солнце в Африке исключительно палящее и его очень сильно чувствуешь; но – вероятно из-за большей сухости воздуха – здесь никогда не бывает солнечных ударов, которые так часты в Индии; мы не слышали ни об одном.
Макололо заявили д-ру Ливингстону: «Мы всегда думали, что у тебя есть сердце, но теперь верим, что его у тебя нет». Они старались убедить д-ра Кэрка вернуться на том основании, что его начальник, желая пройти туда, куда не ступала нога ни одного живого существа, проявлял определенные признаки сумасшествия. Однако все их усилия убедить д-ра Кэрка пропадали даром, так как он не научился еще их языку, а д-р Ливингстон, зная, что его спутник так же стремится разрешить вопрос о возможности навигации на реке, как он сам, не пытался вывести его из неведения.
В одном месте путь преграждала голая гора; ее пришлось обходить по опасной и кружной дороге, вдоль которой утесы были так горячи, что за них невозможно было держаться рукой столько времени, сколько необходимо для обеспечения безопасности перехода. Если бы шедший впереди сорвался, то он увлек бы за собой в реку у подножия мыса и всех остальных. Однако именно здесь, в этом диком месте, они, спустившись снова к реке, встретили рыбака, который закидывал ручные сети в бурлящие водовороты. Рыбак показал им водопад Морумбву: через час они уже пытались его измерить с нависшей над ним на высоте около 100 футов скалы. Стоя на северном берегу против водопада, вы видите, что он расположен на резком изгибе реки, которая образует короткую луку. Выше него река сжата между двумя горами в проход с перпендикулярными стенами меньше 50 ярдов ширины; один или два скалистых массива выдаются вперед, а затем начинается падение воды с наклоном около 20 футов на протяжении 30 ярдов. Этот водопад должен останавливать всякую навигацию, кроме того периода, когда вода достигает наиболее высокого уровня: по скалам было видно, что тогда вода поднимается вертикально вверх на 80 футов.
Оставаясь на том же месте против водопада, вы видите справа от него гору Морумбва в 2000 или 3000 футов высоты, которая дала название этому месту. Слева от водопада находится гора, которую можно назвать луковицеобразной; она отчасти является конической, но от нее отделился вогнутый слой, как часто бывает с гранитом, и осталась широкая, гладкая выпуклость, напоминающая луковицу. Подножия этих двух гор простираются примерно на полмили в северном направлении, и река на этом протяжении, все еще очень узкая, имеет ровное течение. Над ней поднимается только несколько отдельных скал, находящихся в ее русле.
Группа д-ра Ливингстона взобралась на нужную высоту по подножию горы Морумбва, находящейся у водопада.
На скалах было заметно действие воды: они были гладкие, с огромными рытвинами на высоте даже до 100 футов над низким уровнем воды. Когда позднее д-р Ливингстон и его спутники взобрались на подножие этой самой горы с северо-западной стороны, они сейчас же узнали знакомую форму луковицеобразной, расположенной напротив. Затем они закончили обмер Кебрабаса с одного конца до другого.
Они не стали пытаться вернуться той же дорогой, которой пришли сюда, а взобрались на северный склон горы. Им потребовалось три часа тяжелого труда, чтобы прорубить себе дорогу через колючий кустарник, которым был покрыт подъем. Уклон склона достигал часто 70°, однако их проводник Шокумбенла, подошвы ног которого были так жестки и покрыты ороговевшей кожей, что походили на слоновьи, доказал, что он привык к этой тяжелой работе. Почти все время, пока они взбирались, он нес для них горшок с водой.
Эту ночь они проспали у колодца на туфовой скале к северо-западу от Чиперезивы, и никогда сон их не был таким сладким.
Во время нашего обратного пути однажды вечером к нам в лагерь явился оркестр туземных музыкантов. Они устроили нам концерт. Музыка их дикая, но не неприятная. Музыкальный инструмент – маримба – состоит из брусков твердого дерева различной ширины и толщины, прикрепленных к выдолбленным тыквам различного размера и настроенных по нотам. Несколько отрезов мануфактуры доставили им большое удовольствие, и они отправились дальше.
Как и говорил наш спутник, на нашем обратном пути население охотно продавало нам провизию. Когда мы вернулись в Тете, комендант сообщил нам, что вскоре после нашего ухода река поднялась на фут и стала мутной. Видя это, один португалец, местный уроженец, пришел к нему и с серьезным видом заявил: «Англичанин что-то делает с рекой». К сожалению, нужно сказать, что это весьма обычный пример невежества и суеверия местных уроженцев; иногда они разделяются и людьми, выросшими в Португалии. Когда мы были в Тете, в Мозамбике был посажен в тюрьму один капитан пехоты за то, что он подверг муаве, т. е. пыткам, заподозренное лицо и казнил его только на основании того, что он сказал во время пытки.
К концу жаркого времени года все становится сухим и пыльным; воздух полон синей мглой и очень душный. После начала дождей вид страны с поразительной быстротой меняется к лучшему. Хотя здесь воздух и не бывает похожим на оранжерейный, как на западном побережье, холмы и долины, которые еще недавно были обугленными и бурыми, быстро зеленеют. Воздух освобождается от дымоподобного тумана, и можно легко видеть на далекое расстояние. Пейзаж залит великолепным потоком света, и утром у человека создается восхитительное ощущение свежести, пока блеск не начнет утомлять глаза. Когда я однажды спросил одного бечуана, что он понимает под словом, равносильным «святости» (бойцефо), он ответил: «Когда ночью пройдет сильный дождь и все – и земля, и листья, и скот – вымыто начисто, и восходящее солнце блестит в капле росы на каждом стебельке травы, и воздух свеж, это – святость».
Молодая листва нескольких пород деревьев, особенно в более высоких местах, сначала бывает коричневой, светлокрасной или розовой, как осенние листья в Англии; по мере того как листья увеличиваются в размере, этот цвет сменяется приятным и свежим светло-зеленым.
Повсюду яркие цветы – белые, пунцовые, розовые и желтые; некоторые – темно-красного цвета, как, например, кигелия, придают теплоту краскам в саду природы. Многие деревья, например эритрина, привлекают глаз красотой своих цветов. Лес покрыт белыми, крупными цветами баобаба, которые иногда распускаются еще до дождей, и мелкими, нежными цветами других деревьев, собранными в богатые гроздья. Мириады диких пчел заняты работой с утра до вечера. Некоторые виды акации обладают особой привлекательностью для определенной породы жуков, на обширных листьях пальмы собираются другие. Теперь в полной силе всевозможные насекомые: яркие бабочки порхают с цветка на цветок; они, как и прелестные маленькие солнечные птички, которые являются здесь представителями колибри Америки и Вест-Индии, по-видимому, никогда не устают. Множество муравьев усиленно работает, добывая пищу или относя ее с торжеством домой. Зимние перелетные птицы, как желтая трясогузка и синий сорокопут, все улетели; вместо них прилетели новые: коричневый коршун, который свистит, как боцман в свой свисток, пятнистая кукушка, крик которой звучит как «пролетающая пуля». Все это делает африканское Рождество похожим на английский май. Некоторые птицы сбросили зимнюю одежду скромного коричневого цвета и появляются в веселых летних нарядах – пунцовых и черных как смоль; другие сменили зеленую на ярко-желтую с полосками, похожими на черный бархат. Певчие птицы живут не только в деревнях; но поскольку в Африке их так часто наблюдают собирающимися вокруг деревень, создается впечатление, что назначение их песен и красоты – радовать взор и слух человека, ибо, лишь приближаясь к человеческим жилищам, мы узнаем, что наступило время пения птиц. Раньше мы думали, что этих маленьких созданий привлекают к человеку только зерно и вода, пока не увидели покинутых деревень, все жители которых были уведены в рабство, где зерно текло рекой, – но птиц там не было. Черная птица-ткач с красной шейкой прилетает стаями немного позже, неся за собой длинный шлейф из великолепных перьев, который, по-видимому, ей сильно мешает, когда она охотится в высокой траве. Козодой (Cometornis vexillarius), длина которого от головы до хвоста составляет всего 10дм, также привлекает в ноябре взгляд двумя перьями 26 дм длины в середине каждого крыла, 9-е и 10-е от внешнего края. Они придают крыльям медленное волнистое движение и, по-видимому, мешают полету, так как в другое время эта птица летает так быстро, что мальчишки не могут попасть в нее камнем. Местные жители умеют убивать зайцев, бросая в них булаву, и хорошо стреляют на бегу, но ни одному не удалось попасть в козодоя, когда он в обычном оперении, хотя в сумерках козодой нередко садится почти у самых ног человека. Какова может быть цель замедлить полет самца, мы не знаем. Эти перья бывают только у самцов, и в течение короткого периода времени.
Кажется странным, что Рождество наступает в такое веселое и яркое время года: его с трудом узнаешь в весеннем уборе, с поющими птицами, прорастающими зернами и цветущими долинами, вместо зимней одежды минувших дней, когда холодный, бодрящий воздух и земля, одетая в снежную мантию, увеличивают вдвое уют семьи, собравшейся у камина. Ассоциации с прежней жизнью в северном климате предрасполагают нас смотреть на другие страны довольно узко, – как эскимосы, привезенные в Европу. Безрадостно смотреть на эту солнечную часть нашего прекрасного мира, нездоровую только из-за того, что необыкновенному плодородию, которым одарил ее Творец, чтобы она обильно кормила человека и животных, позволяют пропадать впустую. В связи с этим было уже давно замечено, что в Африке все происходит наоборот: «шерсть растет на головах людей, а волосы – на спинах овец». В виде слабого подражания этому изречению, позволим себе добавить, что мужчины здесь часто носят длинные волосы, а женщины почти никогда. Там, где есть скот, женщины возделывают землю, сажают хлебные злаки и строят хижины. Мужчины же остаются дома, чтобы шить, прясть, ткать, болтать и доить коров. Мужчины, кажется, платят выкуп за своих жен, вместо того чтобы получать с ними приданое. Европейские горцы считаются гостеприимными, щедрыми, смелыми. Горцы же этой части Африки слабы, малодушны и трусливы даже по сравнению с их собственными соотечественниками, живущими на равнинах. Некоторые европейцы считают, что и африканцы, и они сами произошли от обезьян. Некоторые африканцы верят, что души людей после их смерти вселяются в обезьян. Большинство писателей считает чернокожих дикарями; почти все чернокожие считают белых людоедами. У одних детский бука – черный, у других – белый. Не продолжая этого неразумного сравнения, мы не можем не улыбнуться при мысли о той массе бессмыслиц, которая была написана по поводу интеллекта негров.[28] Если для большего эффекта воспользоваться ломаным английским языком и глупыми фразами, якобы переводами замечаний, которые в девяти случаях из десяти никогда не делались, мы бессознательно представим в карикатурном виде самих себя, а не негров, ибо весьма любопытен факт, что европейцы, начиная говорить с туземцами, почти неизменно прибавляют буквы
Д-р Кэрк весьма удачно делит год на три сезона: холодный, жаркий и дождливый. Холодный продолжается в течение мая, июня и июля; жаркий – большею частью в течение августа, сентября и октября. Дождей можно ждать в продолжение остальных месяцев.
Дождливый сезон в Тете несколько отличается от такового в некоторых других тропических странах: количество дождей здесь значительно меньше. Он начинается в ноябре и кончается в апреле. Когда мы в первый раз проводили дождливый сезон в этом месте, осадков было только немного больше 19 дм. В среднем в урожайный год бывает до 35 дм. Выпадает много дней, когда дождь совсем не идет, и редко он идет целый день; иногда бывает только сильный ливень, которому предшествует и за которым следует жаркая солнечная погода. Случается, что в дождях наступает полный перерыв на неделю и даже на две, тогда посевы страдают от солнца. Такие частичные засухи бывают в декабре и январе. Создается впечатление, что жара здесь возрастает до определенной температуры в различных широтах, после чего необходима перемена погоды – подобно тому закону, который регулирует сильный холод в других странах. Здесь после нескольких дней все нарастающей жары (в самый жаркий день температура достигает, вероятно, 39° в тени) наступает перемена погоды, и гроза на время освежает воздух. В Курумане можно ожидать дождя, когда термометр показывает 29°; в Колобенге мы ждали бури при 35°.
Замбези разливается два раза в год: первое полноводье, частичное, достигает своего наивысшего уровня к концу декабря или началу января; второе, большее, наступает тогда, когда река уже зальет, подобно тому как это бывает при разливе Нила, внутреннюю часть страны; до Тете оно не доходит ранее марта. Португальцы утверждают, что наивысший уровень, которого разлив достигает в Тете, – 30 футов; и это бывает примерно только раз в четыре года. Однако, если дело не касается слоновой кости, их наблюдения никогда не бывают особенно точными; и в этом случае также они опираются только на свою память. Первый водомер был поставлен в Тете – и вообще на Замбези – по нашему совету; по его показаниям, первый разлив достиг наибольшей высоты в 13 футов 6 дм 17 января 1859 г.; потом вода постепенно спала на несколько футов, пока не последовал больший, мартовский разлив. Вода поднимается внезапно и становится очень грязной и мутной; во многих местах реки образуются отдельные течения со скоростью в четыре узла; но через день или два после начала разлива течение распределяется более равномерно по всему руслу реки и принимает свою обычную скорость в основном русле, хотя разлив реки продолжается.
В остальное время вода Замбези является почти химически чистой, и фотограф нашел бы, что она почти не хуже дистиллированной воды для раствора азотнокислого серебра.
В третий раз мы посетили Кебрабасу с целью выяснить доступность этой части реки для навигации во время разлива; наибольший интерес представлял, конечно, Морумбва. Мы нашли, что пороги, которые мы наблюдали при первом посещении, исчезли, но что, хотя они были теперь сглажены, в нескольких местах быстрота течения увеличилась. Так как во время нашего путешествия туда вода быстро падала, водопад Морумбва мало отличался по своей картине от того, что мы видели при его открытии. Несколько рыбаков уверяли нас, что, когда разлив достигает наибольшей высоты, его не бывает видно и что течение тогда не очень сильное.
На этот раз мы шли по правому берегу и нашли, что этот путь так же труден и утомителен, как и по левому берегу. Добавочные неудобства создавались к тому же дождем. Нашему продвижению вперед мешали мокрая трава и ветки, с которых беспрерывно капала вода, а также вызванная этими обстоятельствами лихорадка.
Во время первой части нашего путешествия мы наткнулись только на несколько покинутых селений; наконец, в красивой долине мы встретили несколько местных жителей, несчастных и голодных. Женщины собирали в лесах дикие плоды. Один молодой человек согласился за два ярда хлопчатобумажной ткани показать нам сокращенный путь к водопаду. Он довел нас вверх по горе до деревни, приютившейся на краю одной из пропастей. В этот момент разразилась гроза, старшина деревни пригласил нас переждать ее в его хижине. После того как наш проводник осведомил его о том, что, по его сведениям и мнению, составляло нашу цель, он получил длинный ответ в благозвучных белых стихах; при конце каждой строки проводник, слушавший с глубоким вниманием, отвечал старшине ворчащим звуком. Скоро это стало производить впечатление такой нелепости, что наши люди разразились смехом. Ни поэт, ни отвечавший ему проводник не обратили ни малейшего внимания на эту грубость, а продолжали в том же духе и с той же энергией, пока не кончили. Речь вождя или, что более вероятно, наши дурные манеры произвели некоторое впечатление на нашего проводника, так как он отказался, хотя мы предлагали ему двойную плату, идти дальше.
Мы привезли в Африку семена хлопка, не зная, что он здесь уже известен и по качеству равен среднему американскому или даже превосходит его. Мы предлагали эти семена всем португальцам и туземцам, которые решались его возделывать; но, хотя некоторые и пробовали заняться этим источником богатства, было ясно, что их вожделения не выходили за пределы черной «слоновой кости», как здесь называют рабов, слоновых клыков и небольшого количества золотого песка.
В марте и апреле начинает сильно свирепствовать лихорадка, – в марте в том случае, если наступают значительные перерывы между дождливыми днями, а в апреле – всегда, так как в это время действию жаркого солнца подвергаются обширные площади, покрытые грязью и гниющими растениями.[29] Обычно приступ продолжается недолго, но он быстро ослабляет человека; однако после того, как лихорадка прекращена, силы быстро восстанавливаются. Уже давно замечено, что те, которые долго остаются на одном месте и ведут сидячий образ жизни, страдают от лихорадки больше, чем те, которые передвигаются и у кого занято и тело, и голова. Но мы не могли все поместиться на маленьком судне, когда оно совершало свои поездки, во время которых перемена места и пейзажа оказывались такими полезными для здоровья; кроме того, некоторым из нас нужно было оставаться для охраны имущества экспедиции, совершая иногда небольшие второстепенные путешествия для обследования интересных вещей по соседству.
Каковы бы ни были причины лихорадки, мы наблюдали, что часто все заболевали ею в одно и то же время, как это бывает при малярии. Особенно часто это случалось при северном ветре. Сначала все считали, что если ежедневно принимать хинин, то это предохранит от приступа. В течение ряда месяцев наши люди, за исключением двух, принимали хинин каждое утро. Случалось, что лихорадка поражала поклонников хинина, в то время как не верующие в его профилактическую силу от нее ускользали. Принимали ли мы его каждый день или не принимали вовсе целыми месяцами, не составляло никакой разницы: лихорадка была беспристрастна и нападала на нас в дни приема хинина с такой же жестокостью и регулярностью, как и тогда, когда он спокойно лежал в аптечке. В конце концов, мы совершенно отказались от его употребления как профилактического средства. Наилучшее предупредительное средство против лихорадки – побольше интересной работы и достаточное количество здоровой пищи. Если человек имеет хорошее жилище и хорошую одежду и обладает этими преимуществами, лихорадка для него не страшнее, чем обыкновенная простуда; но если какое-нибудь из этих условий отсутствует, – если он ленив, или предается излишествам в еде или питье, или плохо питается, – то лихорадка, вероятно, окажется для него кое-чем более серьезным.
Лихорадка не так жестока в Тете, как в Келимане или на низменном побережье, и, поскольку в этой части Африки так же легко заболеть лихорадкой, как в Англии схватить простуду, приезжим следовало бы перебираться с побережья в более высоко расположенные районы, чтобы приступ, когда он наступит, был слабее. Эта точка зрения была высказана д-ром Кэрком, и португальские власти послушались его совета и послали следующий отряд солдат немедленно по прибытии в Тете. Этот отряд состоял из 80 человек, и, несмотря на отклонения от режима, – поскольку большинство из них принадлежало к категории «неисправимых», – в течение 3 лет из них умерли только 10, причем от лихорадки 5. Хотя и выяснилось, что хинин не предупреждает лихорадки, – если не считать его возможного тонического действия, благодаря чему весь организм становится более способным противостоять малярии, – он оказался неоценимым при лечении, как только появились первые симптомы заболевания: боли в спине и костях, головная боль, зевота, быстрый и иногда с перебоями пульс, заметная пульсация шейных вен, слезотечение, горячая кожа, обложенный язык.
На психику некоторых людей лихорадка оказывает очень любопытное влияние. Жизнерадостность пропадает, и сознание человека омрачается черными тучами тоски и грусти. Самая остроумная шутка не может вызвать и подобия улыбки. Выражение лица серьезное, глаза слезятся, и говорит такой человек мало и притом пищащим голосом, напоминающим плач маленького ребенка. Первым симптомом приближающейся лихорадки часто бывает раздражительность. В такие моменты человек чувствует себя дураком, если и не ведет себя как таковой. Ничто не по вкусу, ничто не нравится пораженной лихорадкой жертве. Он легко раздражается, склонен во всем видеть плохое и против всего возражать, считать себя обиженным, – одним словом, к нему вполне подходит определение, которое дал перед военным судом один морской врач ирландец пьяному: «человек, непригодный для общества». Если бы все члены экспедиции заболели малярией сразу, то жизнь ее начальнику определенно стала бы в тягость. Один может явиться к нему с вытянутым лицом и сказать, что будет в отчаянии, если экспедиция двинется дальше, приводя в качестве веского мотива этого своего состояния то обстоятельство, что он разбил портрет своей жены. Другой может заявить, что его ущемляют, так как не организованы специальные поиски «десяти пропавших колен» [намек на Библию. –
Мы считали, что провести через Кебрабасу наш пароход, обладавший мощностью всего в 10 лошадиных сил, невозможно, и были уверены, что для преодоления этой стремнины во время разлива нужна гораздо большая мощность. Поэтому мы отправили соответствующую информацию правительству ее величества [королевы Виктории] и просили дать нам более подходящее судно. В ожидании же мы направили свое внимание на исследование реки Шире, северного притока Замбези, который впадает в последнюю примерно в 100 милях от моря. От португальцев мы не могли получить никаких удовлетворительных сведений об этом притоке: они утверждали, что никто по этой реке не поднимался; не могли они также сказать, где находятся ее истоки. Говорили тем не менее, что много лет назад португальская экспедиция пыталась подняться по Шире, но это ей не удалось из-за непроходимых плавучих водорослей.
Опираясь на это, многие утверждали, что даже каноэ не могли пройти через массу водяных растений, покрывающих ее поверхность. Однако другие намекали в частных беседах, что экспедицию остановили не водяные растения, а отравленные стрелы враждебно настроенных туземцев, которые отбросили португальцев с тяжелыми потерями.
Никто не посылал туземных торговцев вверх по Шире и не входил в сношения с коварными дикарями, которые жили на ее берегах. Купец из Сены рассказывал мне, что он однажды снарядил торговую экспедицию, которая поднялась на небольшое расстояние вверх по реке, но ее члены были ограблены и с трудом спаслись от смерти. Один комендант сказал: «Наше правительство прислало нам приказ помогать вам и охранять вас; но вы отправляетесь туда, куда мы не смеем за вами следовать, – как же мы можем вас оберегать?»
Мы не могли найти сведений в документах, что по Шире когда-либо поднимались европейцы. Поэтому, поскольку это касалось нас, мы должны были обследовать совершенно новые районы. Все португальцы считали манганджа храбрыми, но кровожадными дикарями, и, вернувшись, мы узнали, что вскоре после нашего отъезда распространился слух о роковых результатах нашей смелости. Д-р Ливингстон был будто бы убит, а д-р Кэрк смертельно ранен отравленными стрелами.
Первое путешествие по Шире мы совершили в январе 1859 г. На протяжении первых 25 миль вниз по реке плыло значительное количество водорослей, но недостаточное для того, чтобы помешать плыть каноэ или какому-либо другому судну. Почти вся масса этих водяных растений попадает в реку из болота на западе немного выше большой горы, носящей название горы Морамбала. Выше же их почти нет. Когда мы приближались к деревням, туземцы, вооруженные луками и отравленными стрелами, собирались большими группами на берегу. Некоторые из них, прячась за деревьями, прицеливались в нас, делая вид, что готовы выстрелить. Все женщины были отосланы, чтобы не мешать, и мужчины были, видимо, готовы сопротивляться нападению.
В деревне, где вождем был Тингане, собралось до 500 туземцев; нам приказали остановиться. Д-р Ливингстон сошел на берег; когда он объяснил, что мы англичане и не собираемся ни рабов брать, ни воевать, а хотим только проложить путь для наших соотечественников, чтобы они могли покупать у местных жителей хлопок и все другое, что у них оказалось бы для продажи, кроме рабов, Тингане стал немедленно совсем дружелюбным. Достижению этого результата, вероятно, помог пароход, так как он показывал, что мы совсем новые люди; нам было известно, что Тингане служит преградой для всяких сношений между португальскими черными торговцами и туземцами, живущими дальше, внутри страны. Никому не разрешалось пройти мимо ни в ту, ни в другую сторону. Тингане был пожилым, хорошо сложенным человеком, ростом больше 6 футов, с седой головой. Хотя наше присутствие и привело его в некоторое возбуждение, он с большой готовностью согласился созвать по нашей просьбе свой народ, чтобы все узнали, каковы наши цели.
Входя в сношения с какими бы то ни было людьми, мы почти всегда упоминали о ненависти англичан к рабству.[30] Большинство туземцев знает кое-что об усилиях англичан, направленных к прекращению торговли невольниками. И поскольку нашей задачей было побудить их возделывать и продавать хлопок, вместо того чтобы они продавали своих соотечественников, выполняемое нами поручение показалось им вполне естественным. Имея ясное представление о своих выгодах и являясь страстными торговцами, они тотчас же поняли разумность нашего предложения.
Язык этих туземцев очень похож на язык жителей Сены и Тете. Сначала мы понимали его достаточно лишь для проверки, передает ли наш переводчик наши слова или дает свою собственную версию. Он довольно точно переводил то, что мы ему говорили, но у него была непреодолимая склонность заканчивать свою речь сентенциями вроде: «В книге говорится, что вы должны сеять хлопок, а англичане – приезжать и покупать его», или какой-нибудь им самим сымпровизированной шуткой, что было бы смешно, если бы не так нас изводило.
Когда мы в первый раз поднимались по Шире, наше внимание было главным образом направлено на самую реку. Чтобы оценить то наслаждение, которое дает исследование на протяжении 200 миль извилин до того неведомой реки, надо его испытать. Мы выяснили, что в низовьях река имела не менее двух морских саженей глубины. Выше по течению она становилась мельче, так как множество отделяющихся от нее и снова с нею сливающихся рукавов уменьшает объем воды; но отсутствие мелей делает ее удобной для навигации.
Нам нужно было быть крайне осторожными, чтобы какой-нибудь наш поступок не был неправильно понят толпами туземцев, которые следили за нами.
Пройдя по прямой сто миль, – извилистость реки по меньшей мере удвоила это расстояние, – мы обнаружили, что дальше на пароходе двигаться не можем, так как на 15°55 южной широты нам преградил путь великолепный водопад, который мы назвали Мурчисон в честь того, чье имя приобрело уже мировую славу и за чью великодушную доброту мы никогда не сможем отплатить. Туземное название этого водопада Мамвира. Здесь в первый раз было приостановлено движение вперед нашего парохода. Угол падения воды этого водопада значительно меньше, чем пяти, расположенных выше по течению; действительно, он был настолько мал, что после открытия этих пяти он не был включен в их число.
Порог Мамвира, нижайший из Марчизонских порогов
Мы провели здесь несколько дней, надеясь, что удастся засечь долготу, но большую часть времени шел дождь; если его не было, то небо было покрыто тяжелыми тучами. Было признано неосторожным отважиться на путешествие внутрь страны, пока туземцы так подозрительны, что держат на берегах сильную охрану и днем и ночью; погода также была неблагоприятна. Послав подарки и приветствия двум вождям, мы вернулись в Тете. Вниз по реке мы двигались быстро, так как нам помогало течение. Бегемоты никогда не попадали впросак и уходили с нашего пути. Менее умные крокодилы иногда весьма порывисто бросались на нас, думая, что мы громадное плывущее животное. Они держались под водой, примерно на фут от поверхности, но от движения их ног и тела получалась ясно видимая рябь в тех местах, по которым можно было видеть, как быстро двигались они вперед. Они поднимали голову только тогда, когда были на расстоянии нескольких ярдов от предполагаемого лакомства, – и тогда, увидев ошибку, камнем падали на дно, не прикоснувшись к пароходу.
В середине марта того же [1859]года мы отправились во второй раз в путешествие по Шире. Теперь туземцы относились к нам дружелюбно и охотно продавали рис, птицу и зерно. Мы вступили в дружеские отношения с вождем Чибисой, деревня которого находилась примерно в 10 милях ниже водопада. Когда мы были здесь в первый раз, он послал двух людей пригласить нас на пиво; но пароход последним показался таким страшилищем, что, прокричав свое приглашение, они прыгнули на берег, оставив свои каноэ на волю течения. Чибиса был исключительно умным человеком. Если не считать темного цвета кожи, он был вылитым портретом одного из наших знаменитейших лондонских артистов и далеко превосходил по своему уму всех остальных вождей этого района. Он рассказал нам, что ему пришлось много воевать, но начинали всегда другие; он всегда был прав, а виноваты были всегда они. Кроме того, он твердо верил в божественные права монархов. Он рассказывал, что был обыкновенным человеком; но, когда умер его отец, стал вождем. Как только он занял это высокое положение, то осознал могущество, которое вошло в его голову и спустилось по спине; он чувствовал, как оно в него вошло, и узнал, что он – вождь, облеченный властью и обладающий мудростью; тогда люди начали бояться его и стали преклоняться перед ним. Он говорил об этом, как о совершенно естественном факте, исключающем всякое сомнение. Его народ также верил в него: они купались в реке, абсолютно не боясь крокодилов, так как вождь бросил в нее могущественное средство, которое охраняло их от этих чудовищных пресмыкающихся.
Оставив судно против деревни Чибисы, д-р Ливингстон, д-р Кэрк и несколько макололо выступили пешком к озеру Ширва. Они шли по направлению к северу от гористой местности. Население относилось к ним далеко не хорошо; некоторые из проводников пытались сбить их с пути, и доверять им было нельзя. Масакаса, старшина макололо, подслушал несколько замечаний, которые убедили его, что проводник готовил им беду. Он молчал до того момента, пока они не оказались в пустынном месте; здесь он подошел к д-ру Ливингстону и сказал: «Это скверный человек, с ним мы попадем в беду; копье мое остро, и здесь никого нет, – не свалить ли мне его в высокую траву?» Если бы доктор выразил малейший знак согласия или даже только промолчал бы, этому проводнику никого больше уже водить не пришлось бы, ибо в мгновение ока он оказался бы там, «где злые перестают беспокоить». Позднее выяснилось, что в этом случае никакого предательства не было, а имелась только недостаточность знания нами языка и страны. Мы попросили отвести нас к Ньянья Мукулу, или «большому озеру», имея в виду озеро Ширва, а проводник повел нас по чрезвычайно труднопроходимой гористой местности, постепенно спускающейся к длинному болоту, которое было известно проводнику именно под названием Ньянья Мукулу, т. е. «большого озера». Мы видели на этом болоте столько слонов, что назвали его Слоновым болотом. Слово «ньянья», или «ньянца», может означать вообще болото, озеро, реку и даже ручей.
В конце концов экспедиция стала продвигаться вперед без проводников или с сумасшедшими проводниками. Как это ни странно, мы оказывались часто очень обязанными сумасшедшим из разных деревень: один из них почтил нас, когда мы спали под открытым небом, тем, что плясал и пел у наших ног всю ночь. Эти несчастные люди симпатизировали исследователям, считая, вероятно, что они – их поля ягоды. Общее мнение их соотечественников на них влияния не оказывало, они действительно жалели чужестранцев и хорошо к ним относились; часто они преданно провожали экспедицию с места на место, когда невозможно было никакими средствами нанять здорового человека.
Манганджа вели себя в это время очень независимо; это был разительный контраст с тем раболепством, которое они проявили позднее, когда великое бедствие – охота за рабами – постигло и их страну. Из деревень подавались сигналы барабанами, и ноты недоверия и запугивания звучали в ушах путешественников круглый день; иногда им приходилось бодрствовать всю ночь в ожидании внезапного нападения. Д-р Ливингстон и д-р Кэрк стремились, чтобы не произошло ничего такого, что заставило бы туземцев смотреть на них, как на врагов; Масакаса же стремился, со своей стороны, показать, что он мог бы сделать, подравшись с ман-ганджа.
Упорство экспедиции было в конце концов увенчано успехом: 18 апреля было открыто озеро Ширва, значительных размеров водоем с горькой водой, в котором водились пиявки, рыбы, крокодилы и бегемоты. Вода слегка солоновата, – вероятно потому, что не имеет выхода, – и производит впечатление глубокой. Над ее поверхностью, как холмы, поднимаются острова. Мы наблюдали озеро, находясь у подножия горы Пиримити, или Мопеупеу, на юго-юго-западной стороне. На севере перспектива заканчивалась морским горизонтом. Вдалеке виднелись два маленьких острова. Третий, побольше, похожий на вершину горы, покрытую деревьями, поднимался ближе, на переднем плане. На востоке виднелись горные цепи; а на западе стоит гора Чикала, которая, кажется, связана с большим горным массивом, называемым Зомба.
Берег, где мы провели две ночи, был покрыт зарослями камыша и папируса. Желая установить широту по естественному горизонту, мы прошли некоторое расстояние по воде, направляясь к тому, что предполагалось мелью. Но пиявки произвели на нас такое нападение, что мы еле смогли вернуться; одна женщина сказала, что мужчины заманили и нас в воду, чтобы убить.
Согласно собранным сведениям, это озеро не могло сравниться по своим размерам с другим, находящимся дальше к северу и отделенным от этого только узкой полосой земли. Северный конец озера Ширва увидеть не удалось, хотя мимо него и прошли. Это озеро имеет, вероятно, в длину от 60 до 80 миль и около 20 в ширину. Высота над уровнем моря 1800 футов. Вода напоминает по вкусу слабый раствор английской соли. Местность вокруг очень красивая, покрыта богатой растительностью; разбивающиеся и пенящиеся на скалах волны на юго-восточной стороне, – когда они были, – еще более увеличивали красоту картины. Недалеко от восточного берега вздымаются чрезвычайно высокие горы – до 8000 футов над уровнем моря. Они представляют величественный вид, когда их высокие и крутые вершины виднеются частью над облаками, частью под ними. Этот хребет называется Миландже; на западе находится гора Зомба, 7000 футов высоты и около двадцати миль длины.
Поскольку задачей экспедиции было больше постепенное завоевание доверия народа, чем исследование страны, было решено, что она на этот раз проникла достаточно далеко внутрь страны. Считая, что можно будет достигнуть поставленных целей, повторив посещение этой местности, как это было сделано с Шире, решили вернуться на судно, находившееся у острова Даканамойо. Но вместо того, чтобы возвращаться той же дорогой, прошли к югу у самой горы Чирадзу-ру, побывали у родственников Чибисы и оттуда спустились через перевал Зеди к Шире. И было хорошо, что мы вернулись на пароход именно в этот момент, так как наш превосходный каптенармус, Джон Уокер, на попечении которого было оставлено судно, тяжело болел лихорадкой в течение всего нашего отсутствия. Между тем те, которые карабкались 22 дня по горам и спали все ночи, кроме одной, под открытым небом, вернулись живыми и здоровыми. Товарищ Уокера Pay, которому была поручена аптечка, не давал ему никакого лекарства, так как не знал, чем он болен. Едва ли можно спутать лихорадку с чем-либо другим, если обратить внимание на вышеперечисленные симптомы или припомнить, что всякое заболевание в этой стране или является формой лихорадки, или осложнено малярией. Так как положение Уокера было очень серьезным, ему сейчас же дали большую дозу каломели.
Скоро каптенармус поправился; однако из-за продолжительности лихорадки его организм был потрясен гораздо больше, чем если бы лекарство ему дали сразу.
Кру нарубили во время нашего отсутствия много дров для парохода, и мы скоро отправились вниз по реке.
Пароход пришел в Тете 23 июня и после ремонта отправился в Конгоне, чтобы получить припасы с крейсеров ее величества. Нас очень обильно снабдили первосортными запасами, но нам не повезло, – мы потеряли значительную их часть и теперь должны были переносить лишения. На пути вниз по реке мы купили несколько гигантских кочнов капусты и тыкв в туземной деревне ниже Мазаро. Наши обеды состояли обычно из одного блюда; но на следующий день мы были поражены, когда наш черный повар из Сьерра-Леоне внес и второе. «Что это у тебя?» – спросили его с удивлением. «Торт, сэры». – «Торт! Из чего же он сделан?» – «Из капусты, сэры». Так как у нас не было сахара и мы не могли дополнить воображением недостающее, как в детстве, праздник, который устроил нам гениальный Том, нас не порадовал. Бриг ее величества «Персиэн», под командой лейтенанта Сомерза, зашел сюда по пути на мыс Доброй Надежды; хотя он сам терпел некоторый недостаток в продуктах, все же щедро уделил нам все, что мог. Тут мы расстались с нашими кру, так как из-за их неспособности к ходьбе мы не могли пользоваться ими во время сухопутных путешествий. Была набрана команда из макололо, которые, кроме того что являются хорошими ходоками, могут рубить дрова, работать на корабле и нуждаются только в туземной пище.
Во время пребывания в Конгоне было признано необходимым вытащить наш пароход на берег для ремонта. Он был построен из новоизобретенного сорта стальных пластин толщиной всего в -1/^ дюйма, запатентованных, но, к несчастью, до сих пор никогда не подвергавшихся испытанию. Постройка судна для исследовательской экспедиции из неиспытанного материала была ошибкой. Какое-то химическое действие на этот препарат стали вызывало появление крошечной дырочки; от нее расходились во все стороны ветви, подобно лишаям или маленьким неровным звездам, – как те, которые мы иногда видим в тающем льду. Везде, где эти веточки изгибаются, делаются дырочки. Дно, покрытое массой маленьких дырочек, скоро стало похожим на решето и постоянно текло. Механик законопачивал более крупные дыры, но не успевали спустить судно на воду, как появлялись новые. Первой новостью по утрам было обычно неприятное сообщение о новой течи в переднем отсеке или в среднем, что было еще хуже.
В начале августа, во время нашего путешествия вверх по Замбези, часто шли проливные дожди. 8 августа выпало свыше 3 дм осадков. Такое большое их количество – больше чем выпадает когда-либо в Тете в день во время дождливого сезона – объясняется близостью к океану. Иногда каюта бывала почти затоплена: кроме течи снизу, проникал через крышу дождь. Если мы хотели писать, приходилось это делать под зонтиком.
Способ соединения отсеков был тоже новый; трение заднего отсека о средний накачивало речную воду, и она растекалась ручьями по полу и проникала в шкафы, где лежали подушки, выполнявшие двойную роль – стульев и постелей.
В большинстве случаев мы болели лихорадкой из-за того, что спали на этих мокрых подушках. Погибло или потребовало двойной работы по сушке множество ботанических образцов, которые усердно собирал и тщательно препарировал д-р Кэрк.
Когда мы стояли на якоре у одного острова в нескольких милях ниже Мазаро, владелец этого острова Поль, родственник мятежника Мариано, явился к нам в гости. Он только что вернулся из Мозамбика, где, как принято здесь говорить, «уладил дело» с властями. Он сказал нам, что генерал-губернатор д'Альмейда ничего не знал о Конгоне и считал, как и другие, что Замбези впадает в океан у Келимане. Его превосходительство расспрашивал Поля относительно правильности карты д-ра Ливингстона в этом отношении. Мы говорим об этом потому, что позднее португальцы серьезно пытались доказать, что Конгоне еще раньше была известна их работорговцам. Поль – человек смешанного происхождения, имеет цветущий вид; это единственный действительно толстый человек среди потомков португальцев в Восточной Африке. Жалко, что одна категория болезней, как наследственных, так и благоприобретенных, так распространилась между метисами, что нельзя сделать никакого заключения относительно их стойкости как расы.
Около середины августа, запасшись дровами в Шамоаре, мы снова двинулись вверх по Шире, намереваясь лучше познакомиться с населением и совершить пешком более далекое путешествие на север от озера Ширва, чтобы найти озеро Ньяса, о котором мы уже получили некоторые сведения как об озере Ньиньеси («звезды»). Шире много уже, чем Замбези, но глубже, и плавать по ней легче. Она орошает низменную и чрезвычайно плодородную долину 15–20 миль ширины. С обеих сторон эту долину окаймляют поросшие лесом горы. На протяжении первых 20 миль они на левом берегу подступают вплотную к реке; дальше находится Морумбала (это название означает «большая сторожевая башня»), обособленная гора в 500 ярдах от берега реки. На западе склоны ее крутые; она достигает 4000 футов высоты и около 7 миль длины. Она покрыта лесом до самой верхушки и очень красива. Ее южная оконечность, виднеющаяся в отдалении, имеет красивый пологий склон; кажется, что подняться по нему было бы нетрудно. Но сторона, обращенная к Шире, крутая и скалистая, особенно в верхней своей части. Примерно на половине горы виднеется маленькая деревушка: она находится выше пределов досягаемости для москитов, и воздух в ней чистый и бодрящий. Климат и растительность на вершине очень отличаются от таковых в долине; но значительная часть жизни населения проходит среди облаков, которые во время дождливого сезона висят целыми днями на вершине излюбленной ими горы. Когда мы поднимались на гору в первый раз, ее обитатели встретили нас очень приветливо; перед нашим вторым посещением они почти все были уничтожены Мариано.
Д-р Кэрк нашел на этой и других горах свыше 30 сортов папоротников, даже большие папоротниковые деревья, хотя едва ли хоть один из этих видов встречается в долинах. Здесь растут дикие лимоны и апельсины; население сажает ананасы. Среди громадных деревьев, растущих у подножия горы, находит приют и пищу множество коршунов, обезьян, антилоп и носорогов.
В долине недалеко от южной оконечности горы бьет горячий источник. Вода прорывается из земли, прозрачная как хрусталь, в двух местах, на расстоянии нескольких ярдов одно от другого, и течет узкой горячей струей. Температура воды оказалась 79°; яйцо варилось в ней примерно столько времени, сколько нужно, чтобы сварить в обыкновенном кипятке. Наш проводник бросил в воду маленькую веточку, чтобы показать нам, как быстро она убивает листья. По-видимому, несчастные ящерицы и насекомые не понимают, что такое горячий источник, так как их останки лежат в большом количестве на дне. При нас на воду сел большой жук; он погиб прежде, чем успел свернуть свои крылышки.
Вода откладывает на камни осадок, имеющий запах серы. Примерно на расстоянии 100 футов от источника грязь еще такая горячая, что едва можно терпеть при прикосновении к ней. Купание в этой грязи прекрасно очищает кожу, причем грязь не пристает к телу; удивительно, что португальцы не используют этот источник для лечения многочисленных накожных болезней, которыми они так часто страдают.
На богатой равнине, образующей перемычку между реками Шире и Замбези, западнее Морумбалы виднеются несколько групп пальм и акаций. Это – хорошее место для всяких зверей. Работавшие на каноэ люди с Замбези боялись спать здесь, так как считали, что тут водятся львы; они предпочитали проводить ночи на острове. Несколько черных, которые сопровождали нас в качестве рабочих-добровольцев из Шупанги, крикнули однажды вечером, что на берегу лев. Было очень темно, и мы видели только два сверкающих огня, которые, как говорили, были глазами льва, смотревшего на нас; здесь, как и в других местах, считают, что глаза льва всегда горят ночью. Это были, вероятно, светящиеся червяки, так как они не двинулись с места, когда мы выстрелили в них.
За Морумбалой, извиваясь, через обширное болото протекает Шире. На много миль к северу простирается широкое море свежей зеленой травы; это место такое ровное, что им можно пользоваться для определения высоты солнца в полдень. В 10–15 милях к северу от Морумбалы находится имеющая форму купола гора Маканга, или Чиканда; далее тянется несколько других с вершинами, которые выглядят гранитными; они образуют восточную границу долины. Другой хребет, состоящий из метаморфических пород, начинается против Сены и окаймляет долину с запада.
Продвинувшись на некоторое расстояние по этому болоту на пароходе, мы подошли к широкому поясу из пальм и других деревьев, который пересекал прекрасную равнину на правом берегу. Здесь было много следов крупных диких зверей. Слоны кормились пальмовыми орехами, имеющими приятный вкус, напоминающий фрукты, и употребляемыми в пищу человеком. Мы заметили двух питонов, которые переплелись между собою и обвили своими кольцами ветви большого дерева; обоих мы застрелили. Больший из них, самка, имел в длину 10 футов. Они безвредны; говорят, что их можно есть и они имеют вкусное мясо.
Макололо подожгли траву в том месте, где рубили дрова; спасаясь от пожара, из травы выскочил одинокий бык и яростно напал на одного очень подвижного молодого парня, по имени Мантланьяне. Еще никогда не служили ему его проворные ноги такой службы, как в эти несколько секунд, когда он убегал от разъяренного животного. Когда он добежал до берега и спрыгнул в воду, взбешенный зверь находился от него на расстоянии едва 6 футов.
К вечеру, когда дневная работа по рубке леса была закончена, несколько человек отправились ловить рыбу. Они следовали общепринятому в Африке в таких случаях обычаю: забросив удочку, они сейчас же несколько раз резко ударяли удилищем по воде, чтобы привлечь внимание рыб к приманке. Они ничего не поймали и объясняли это так же, как рыболовы в Англии при аналогичных обстоятельствах, а именно утверждали, что «от ветра рыба озябла и не клюет».
Двигаясь дальше, мы видели на болотистых берегах много кукурузных полей и огородов, где росли тыквы и табак. Они принадлежат обитателям гор, которые во время сухого сезона спускаются вниз и обрабатывают те части берегов, которые бывают залиты водой в остальное время. Пока посадки растут, они занимаются рыбной ловлей; здесь ловится много рыбы. Рыба высушивается и затем служит для продажи или собственного потребления.
Поднимаясь вверх по течению, мы прошли мимо глубокой реки около 30 футов ширины, вытекающей из водоема, имеющего ширину в несколько миль. Множество людей работали в различных местах этого водоема, наполняя свои каноэ корнями лотоса, называемого «нийка», которые широко употребляются в пищу в Африке. Если их сварить или испечь – они напоминают наши каштаны. Именно из этого водоема и через эту реку попадают в Шире главным образом плавучие водоросли. Водоем называется Ньянья эа мотопе («озеро грязи»). Его называют также Ньянья пангоно («маленькое озеро»), в то время как болото, около которого водится много слонов, носит название Ньянья Мукулу («большое озеро»). На соседних холмах можно проследить еще линию берега; таким образом очевидно, что в действительности в древности это были озера. Сохранившиеся традиционные названия являются лишним подтверждением того общего высыхания, которое постигло Африку.
Никто бы не поверил, что географические познания португальцев никогда не распространялись дальше этого большого и малого Ньянья. Но виконт Са де Бандейра, воодушевленный патриотическим стремлением доказать, что не мы открыли озеро Ньяса, в своем официальном письме мозамбикскому губернатору фактически ссылается на единственные данные, которые можно было получить из древних архивов Лиссабона, – а именно, что жители Сены поддерживали торговые сношения с населением Морумбалы и, конечно, как он доказывает, должны были доплывать до малого и большого болот, о которых мы говорили выше. Как будто одно из них – Ньяса! Водопады на Шире совершенно неизвестны. Мы знаем, что об огромном водопаде Виктория (Моси оа Тунья) португальцы ничего не знали; но, пока мы не прочли ссылки его превосходительства на устные рассказы какого-то древнего автора, мы полагали, что пять больших водопадов Мерчисона, которые образуют спуск в 1200 футов и находятся всего на расстоянии 150 миль от Сены, должны были быть известны португальцам в прежние времена. Мы до сих пор склонны считать, что они были исследованы; но поскольку это открытие не было известно остальному миру, оно относится к той же категории, что и исследования неграмотных африканцев. Как ни печально, это факт, что милый виконт чувствует сейчас себя в неудобном положении в результате близорукой политики своих предков в географических делах; его потомки будут питать точно такие же чувства по отношению к нынешней торговой политике его соотечественников – политике «собаки на сене». Один иезуит сделал деловое предложение исследовать озеро Марави, но нет никаких следов, что оно было претворено в жизнь. К сожалению, к этому свелись все сведения, которые мы могли получить по этому поводу от португальцев. Если бы нам удалось узнать больше подробностей об их исследованиях, конечно, не стали бы сознательно их преуменьшать.
В конце первого дня плавания на пароходе, после того как мы покинули то место, где запаслись дровами, мы посетили деревню Чиканда Кадзе женщины-вождя, чтобы купить риса для наших людей. Но мы уже находились в благословенных местах, где время не имеет абсолютно никакого значения и где люди, если они устали, могут сесть и отдохнуть; поэтому они попросили нас подождать до завтра, обещая тогда продать нам некоторое количество пищевых продуктов. Но нашим 40 черным людям было совершенно нечего сварить себе на ужин; поэтому нам пришлось плыть дальше, чтобы достигнуть другой деревни в нескольких милях вверх по течению. Когда встречаешь таких людей, которым безразлично, купим мы у них их товар или нет, или которые считают, что спешить стоит только тогда, когда спасаешься от врага, наши представления о том, что время – деньги, и о могуществе кошелька терпят серьезный удар. К счастью, здесь совершенно незнакома та ожесточенная конкуренция, которая изнашивает в Англии и дух и тело. Обработанные места являются не более чем точками по сравнению с обширными пространствами богатой почвы, которая никогда не использовалась под пастбище и которую никогда не пахали. Жалко, что этими громадными ресурсами не пользуется большее число людей.
Жалкий пароходик не мог поднять всех нужных нам рабочих; чтобы облегчить его, мы поместили часть из них в лодки и взяли на буксир. В темноте одна лодка перевернулась, но нам удалось подобрать всех, кроме одного несчастного, который не умел плавать. Его гибель привела всех нас в мрачное состояние. Чувство огорчения по поводу того, как нас подвел с этим пароходом наш собственный соотечественник, которое мы и так часто испытывали, еще более усилилось. Мало найдется людей, которые поступили бы так непорядочно по отношению к нам: нас заверили, что пароход сможет поднимать 10–12 тонн и около 36 человек; оказалось же, что при такой нагрузке осадка была непомерно велика и пароходу грозила опасность затонуть. Поэтому нам приходилось прибегать к описанному выше способу передвижения с теми тяжелыми результатами, о которых мы говорили.
На другой день мы прибыли в деревню Милома (16°56 30 южной широты). Ее обитатели выращивают в большом количестве рис и любят торговать; рис продавался по поразительно низкой цене, и мы не могли закупить и десятой части того, что было вынесено на продажу.
Местный трубадур устроил нам вечером серенаду. Он исполнил несколько странных мелодий на музыкальном инструменте вроде однострунной скрипки, сопровождая их диким, но нельзя сказать, чтобы немузыкальным пением. Он сказал макололо, что намерен играть всю ночь в надежде получить от нас подарок. Ночи были холодные, – температура опускалась до 8°; иногда бывали туманы, – и его спросили, не боится ли он умереть от холода. Однако он ответил совершенно в духе итальянца-шарманщика: «О нет. Я проведу ночь с моими белыми друзьями на большом каноэ; я часто слышал о белых людях, но до сих пор никогда их не видел, и я должен для них хорошо петь и играть». Нам удалось от него откупиться при помощи небольшого куска материи, и он ушел в хорошем настроении.
На восходе солнца температура воды была 21°, т. е. на 13° выше температуры воздуха в это же время, и это было причиной тумана, который поднимался над рекой, как пар. В таких случаях не следует купаться по утрам, так как, вместо того чтобы при выходе из воды чувствовать себя согретым, ощущаешь озноб, можно простудиться из-за большой разницы в температуре воздуха и воды.
Глиняные сосуды, гребень и трещотка
Горный хребет, начинающийся против Сены, подходит на расстояние двух или трех миль к деревне Милома, а потом поворачивает на северо-запад; главная гора называется Малауз. На ее покрытых деревьями склонах много деревень. Среди прочих пород на поверхность выходят пласты угля. По мере подъема условия улучшаются: богатая долина становится менее болотистой и ее украшают деревья, растущие в большом количестве.
Оба берега испещрены западнями для бегемотов, устроенными на каждой дорожке, по которой эти животные поднимаются от реки, когда отправляются пастись в траве. Бегемоты питаются только травой и там, где им грозит какая-нибудь опасность, только ночью. Их огромные губы действуют, как жатки: на том месте, где бегемот ест траву, остается дорожка. Мы никогда не видели, чтобы бегемот ел водяные растения или водоросли. Клыки служат ему, по-видимому, как средством нападения, так и защиты. Ловушка для бегемотов состоит из бревна длиною в 5 или 6 футов, в конец которого вделан наконечник от копья или острие из твердого дерева; и то и другое смазывается ядом. Бревно прикрепляется веревкой к шесту с развилиной на конце; веревка спускается на тропинку, где ее держит особая защелка, устроенная так, что она высвобождает веревку, если животное на нее наступает. Бегемоты – животные осторожные; поэтому их еще много. Один из них испугался парохода, который шел у самого берега. Стремясь спастись от него, бегемот бросился на берег и прямо попал в ловушку. На его спину обрушилось тяжелое бревно, вогнав отравленный наконечник копья на целый фут в его мясо. В агонии он нырнул обратно в реку, где через несколько часов околел, дав возможность туземцам устроить пир. Яд на наконечнике копья не действует на мясо, кроме непосредственно прилегающего к ране места; эта часть выбрасывается.[31] В некоторых местах к падающему бревну прикрепляется еще груз из тяжелых камней, но здесь достаточно и твердого дерева.
В сумерках нас окликнул с берега властный голос: «Куда вы едете? Куда вы едете? Что это за шатанье?» – «Вы можете там спать, так и нечего волноваться» – таков был ответ наших макололо.
«Течь хуже, чем когда-либо, сэр, и в трюме на фут воды», – было первое, что мы услышали утром 20-го. Но мы уже привыкли к этим вещам и не удивляемся, когда бы ни услышали о новом «катаклизме». Пол каюты всегда мокрый, и воду приходится собирать тряпкой несколько раз в день, до некоторой степени подтверждая тем представление туземцев, что англичане живут на воде или в воде и у них нет домов, а только корабли.
Наша каюта стала излюбленным местом размножения москитов, и нам приходится содержать кровопийц как корабельного, так и берегового происхождения, из которых несколько видов оказывают нам раздражающее внимание. Большие коричневые москиты, которых португальцы называют mansos (ручные), летят прямо к своей жертве и немедленно принимаются за работу, как будто их пригласили. Некоторые из более мелких пород обладают необыкновенно острым жалом и очень сильным ядом. Что бы ели эти насекомые, если бы мы не проезжали здесь? – вот естественный вопрос, который у нас возникал.
Вероятно, естественной пищей для москитов являются сок растений и разлагающиеся в грязи овощи; кровь же для их существования не необходима. Они так обычны в малярийных местностях, что их присутствие могло бы служить указанием человеку о переселении в более здоровый район. На более высоких местах их нет, а на низких они кишат. Только самки обладают аппаратом для укуса, и они совершенно непомерно превосходят в числе самцов. Особенно москиты были невыносимы в тихие вечера, когда мы стояли на якоре; чем скорее мы спасались под наши противомоскитные сетки, тем было для нас лучше. Какой тяжелой может быть бессонная ночь, если хоть один москит заберется в сетку, так хорошо известно и так часто описывалось, что нет надобности говорить об этом здесь. Мы быстро научились на опыте, что единственное средство против этого испытания своего спокойствия и терпения – тщательно вытряхнуть сетку, прежде чем забраться под нее, так чтобы ни один из этих дьяволов не мог в ней спрятаться.
В нескольких милях выше Мбомы мы вновь попали в деревню (16°44 30» южной широты) вождя Тингане. Бой боевых барабанов Тингане может быстро собрать несколько сот вооруженных людей. Здесь луки и отравленные стрелы делаются искуснее, чем ниже по течению. Отряды охотников за невольниками, которые высылал Мариано, очень боялись этих стрел с бородками и долго обходили стороной деревни Тингане. Его народ отнесся к нам на этот раз довольно дружелюбно, и берег покрылся различными предметами для продажи.
Показалась на горизонте величественная гора Пироне, которую мы назвали горой Кларендон, а дальше к северо-востоку поднимается южная оконечность большого хребта Мландже, имеющего форму незаконченного сфинкса, глядящего вниз на озеро Ширва. Говорят, что исток Руо (16°31 0 южной широты) находится в горах Мландже, откуда она течет к северо-западу и впадает в Шире на некотором расстоянии вверх по течению от владений Тингане.
Недалеко за Руо расположено болото слонов, или Ньянья Мукулу, посещаемое громадными стадами этих животных. Кажется, один раз мы насчитали 800 слонов, которых видели одновременно. Выбрав эту твердыню, слоны показали свою обычную мудрость, так как ни один охотник не может подойти к ним через болота. Теперь они держатся далеко от парохода; но когда мы были здесь в первый раз, мы вошли прямо в середину стада и убили несколько животных с палубы. Одного урока было им достаточно, чтобы понять, что этого пыхтящего чудовища следует избегать. И теперь, лишь только слоны увидят пароход, они уходят на две-три мили в глубь болота, изрезанного во всех направлениях ответвлениями Шире.
Нам удалось поймать живым прекрасного молодого слона, когда он карабкался на берег, чтобы последовать за своей убегавшей матерью. Когда мы его поймали, он так закричал, что, во избежание визита разгневанной матки, мы пошли вперед, таща его в воде за хобот. Когда матросы держали его хобот над бортом, макололо Монге, храбрый охотник за слонами, бросился вперед и полоснул его ножом в ярости, которой обычно сопровождается охота на слонов. Рану искусно зашили, и молодое животное стало совсем ручным. К сожалению, дыхание мешало порезу зажить, и слон умер через несколько дней от потери крови. Если бы он остался в живых и нам удалось бы привезти его на родину, это был бы первый африканский слон в Англии.
Африканский слон-самец имеет в высоту от 10 до 11 с лишком футов; от азиатского он отличается главным образом более выпуклой формой лба и огромными ушами. В Азии многие самцы и все самки лишены клыков; в Африке ими вооружены оба пола. У африканских и азиатских слонов различен покров эмали на зубах. Зубы обладают следующей замечательной особенностью: у слона постоянно вырастают новые зубы в том месте, где у человека растут зубы мудрости; они напирают на более передние, пока самые передние не выпадают: таким образом коренные зубы, благодаря обновлению, остаются крепкими, пока животное не достигнет очень почтенного возраста. В сухих скалистых районах клыки у слонов гораздо плотнее и тяжелее, чем в сырых и болотистых, но последние достигают значительно больших размеров.
В болотах на Шире водится громадное количество всяких видов водяных птиц. Если провести час на верхушке мачты, то перед тобою открываются совершенно новые моменты в жизни африканского болота. У края болота и на стволе какого-нибудь излюбленного дерева сидят десятки плотусов и бакланов, которые вытягивают свои длинные змееподобные шеи и в немом изумлении поворачивают сначала один глаз, потом другой в сторону приближающегося чудовища. Вскоре более робкие начинают улетать или нырять в реку; несколько же более сильных или более спокойных остаются на месте, из предосторожности только развернув крылья, готовые немедленно взлететь в случае надобности. Взлетают хорошенькие ардетты (Herodias bubulcus) – светло-желтого цвета, когда они сидят на месте, но кажущиеся совершенно белыми в полете – и летят большой стаей над зеленой травой. Эти птички часто показывали нам, где находятся слоны и буйволы, садясь к ним на спину. Стаи уток – особенно распространен вид, называемый здесь «сорири» (Dendrocygna personata), – питающихся ночью, спокойно размышляют около маленьких лагун, пока их не напугает шум нашей паровой машины. Пеликаны скользят над самой водой и ловят рыбу, а скопус (Scopus umbretta) и большие цапли упорно смотрят в лужи. Большие черно-белые гуси с отростками на крыльях, которые постоянно грабят местные огороды, поднимаются в воздух и, покружившись, чтобы узнать, в чем причина беспокойства, садятся обратно, разбрызгивая воду.
Сотни линонголо (Anastomus lamelligerus) взлетают с клубков водорослей или низких деревьев (Eschinomena, из сердцевины которых делаются шляпы), на которых они вьют колониями свои гнезда, и быстро поднимаются высоко в воздух. Очаровательные маленькие желтые и красные ткачи (Ploceidoe) напоминают бабочек, когда они то прячутся в высокую траву, то снова из нее вылетают или висят у отверстия своих висячих гнезд, оживленно болтая на своем птичьем языке с сидящей в нем подругой. У них, по-видимому, «петушиные» гнезда, состоящие только из крыши с насестом под нею и с двумя выходами. Туземцы говорят, что птицы делают их для защиты от дождя. Хотя самец очень внимателен к своей подруге, мы видели, как самка разрывала гнездо своего супруга на куски, – неизвестно почему. Деловито летают над головой ястребы и коршуны, опускаясь на землю за своей излюбленной пищей – падалью, а имеющий важный вид величественно шагающий марабу, любящий дохлую рыбу и мертвых людей, медленно пробирается вдоль почти стоячих каналов. Группы мальчиков и взрослых мужчин усердно ищут в различных местах корни лотоса и других растений. Некоторые стоят в каноэ на покрытых водорослями прудках и бьют копьем рыбу; другие плавают в маленьких лодках по мелким переплетающимся речкам, осматривая свои опущенные в воду верши.
К вечеру видишь сотни хорошеньких ястребков (Erytropus vespertinus), летящих в южном направлении и поедающих стрекоз и цикад. Взлетают также стаи водорезов (Rhyncops). Они ищут пищу, прорезывая воду своими нижними челюстями, которые почти на полдюйма длиннее верхних.
У юго-восточного края болота и на расстоянии около трех миль от реки начинается большой пальмовый лес (Borassus aetiopium). Он простирается на много миль и в одном месте подходит близко к реке. Серые стволы и зеленые вершины этой громадной массы деревьев придают приятную красочность виду. Горный хребет, поднимающийся непосредственно за пальмами, весело зеленеет. На нем много деревьев, между которыми виднеются более светлые полосы, как будто там раньше были участки возделанной земли. Острые угловатые скалы и лощины на склонах выглядят осколками огромного куска хрусталя; в Африке это такое частое явление, что почти всегда можно угадать на взгляд, состоит ли хребет из древних кристаллических пород или нет. Пальма борассус, хотя и не дает масла, – полезное дерево. Волокнистая мякоть, покрывающая большие орехи, имеет приятный фруктовый вкус, и ее едят люди и слоны. Туземцы закапывают орехи и держат их в земле, пока ядро не начнет прорастать. Когда их выкапывают и разбивают, сердцевина бывает похожа на сырой картофель; она ценится в голодные времена как питательная пища. В течение нескольких месяцев в году из этих пальм добывается в большом количестве пальмовое вино, или сура. Этот очень приятный напиток, когда он свеж, немного напоминает шампанское и совсем не опьяняет; наоборот, простояв несколько часов, он становится очень опьяняющим. Сердцевина этой пальмы мягкая, а иногда под корой бывает пустота; сама же поверхность твердая. В бороздки на поверхности вбиваются палки, служащие лестницей; верхушка плодоносящего побега срезается, и сок, капающий из свежей раны, собирается в глиняный кувшин, который к нему подвешивается. Каждый раз, когда владелец поднимается на дерево, чтобы опорожнить кувшин, он снимает со среза тонкий слой, чтобы сок снова начинал течь. В лесу строятся временные хижины, и мужчины и юноши остаются у своих деревьев днем и ночью. Орехи, рыба и вино являются в это время их единственной пищей. Португальцы пользуются пальмовым вином в качестве дрожжей, и хлеб, испеченный на нем, так легок, что тает во рту, как пена.
За болотом местность становится более высокой, и население значительно гуще. Мы прошли по правобережной равнине мимо длинного ряда временных хижин; толпы мужчин и женщин были заняты здесь тяжелой работой, добывая соль. Они получают соль следующим образом: земля, которая здесь содержит много соли, смешивается с водой в горшке, имеющем маленькую дырочку; затем вытекающей воде дают испаряться на солнце. Судя по числу женщин, которых мы видели уносящими соль в мешках, мы вывели заключение, что на этих разработках приготовляются громадные количества соли. Следует отметить, что на почвах, как эта, содержащих соль, хлопок дает более длинное и тонкое волокно, чем в других местах. Мы видели большие пространства этой плодородной солоноватой почвы в долинах как Шире, так и Замбези; по всей вероятности, здесь должен хорошо расти хлопок южных островов. Единственный экземпляр его, выращенный майором Сикардом, процветал, хотя был посажен в Тете просто на улице, и давал длинное волокно того особого оттенка, которым знаменит этот сорт. Там тоже выступает на поверхность соль, вероятно в результате распада породы; местное население соскабливает ее и собирает для употребления в пищу.
Выше пальмового леса река усеяна целым рядом плодородных низких островов. Многие из них обрабатываются, и кукуруза на них растет круглый год: мы видели ее в различнейших стадиях роста, – на одних участках она уже поспела, на других выросла только наполовину, а на третьих – только пробивалась из земли. Часто заросшие тростником берега так заплетены вьюнком и другими вьющимися растениями, что являются совершенно непроходимыми. Они очень красивы: из прозрачной, как хрусталь, воды поднимается гладкая живая зеленая стена, украшенная прелестными цветами; но эта стена так плотна, что если бы здесь случилось упасть в воду, то вряд ли можно было бы добраться до берега.
На правом берегу находится большая деревня вождя Ман-кокуэ; ему принадлежит много плодородных островов. Говорят, он – рундо, т. е. верховный вождь большого района. Обладая, к несчастью, подозрительным характером, он не пожелал нас видеть. Поэтому мы сочли за лучшее продолжать наш путь, не теряя времени на то, чтобы снискать его благоволение.
25 августа мы достигли острова Даканомойо, расположенного против перпендикулярного обрыва, на котором находится деревня Чибисы. Сам Чибиса отправился вместе с большинством своего народа на Замбези, чтобы там поселиться; но оставленный им начальник был вежлив и обещал нам проводников и все другое, что нам понадобилось бы. Часть мужчин была занята очисткой, сортировкой и прядением хлопка, а также тканьем. Это обычная картина почти в каждой деревне; по-видимому, у каждой семьи есть свой участок под хлопком, как наши предки в Шотландии имели каждый свою полоску льна.
К вечеру сюда прилетела громадная стая очень крупных птиц-носорогов (Buceros cristatus), чтобы устроиться на ночлег на высоких деревьях, окаймляющих утес. Рано утром, часто до рассвета, они отправляются отсюда на те места, где кормятся; прилетают и улетают они парами. Птицы-носороги, по-видимому, обладают любящим характером и сильно привязываются друг к другу; самец всегда устраивается рядом со своей подругой. Испугавшись выстрела из ружья д-ра Кэрка, на землю упал прекрасный самец; его поймали и взяли на борт. Самка по утрам не улетала кормиться вместе с другими, а летала вокруг парохода, пытаясь своими тревожными и жалобными призывами побудить возлюбленного последовать за нею. По вечерам она прилетала опять, чтобы повторить свое приглашение. Несчастный безутешный пленник скоро перестал есть и через пять дней умер от горя, так как не мог быть вместе с ней. После его смерти не удалось обнаружить никакого внутреннего повреждения.
Чибиса и его жена, проявляя естественные родительские чувства, рассказали доктору во время его первого посещения, что несколько лет назад люди Чисаки похитили и продали его маленькую дочку, которая теперь была невольницей падре [католического священника. –
Мы покинули пароход и отправились в путь 28 августа 1859 г. Нашей целью было найти озеро Ньяса. Всего наш отряд насчитывал 42 человека – четырех белых, тридцать шесть макололо и двух проводников. Нам не нужно было так много людей ни в качестве носильщиков, ни для нашей защиты. Но мы взяли их всех, считая, что поскольку человеческая природа везде одинакова, черные, так же как и белые, готовы обидеть слабого, но уважают сильного и будут с ним вежливы. Мы вооружили наших людей мушкетами; это придало нам важности, хотя и не увеличило особенно нашей мощи, так как большинство наших людей никогда не прикасались к курку и в случае какого-нибудь столкновения оказались бы, по всей вероятности, более опасными для нас, чем для врага.
Наш путь пролегал через долину в северо-восточном направлении, вверх по течению красивой речки. Во многих огородах рос прекрасный хлопок. После часа ходьбы мы подошли к подножию гор Манганджа, на которые надо было взбираться по трудной дороге.
Характер растительности скоро изменился; по мере нашего подъема появился бамбук, потом новые деревья и другие растения. Это дало столько работы д-ру Кэрку, что он прошел это расстояние по крайней мере три раза. Во впадинах по течению ручьев хорошо растут замечательные деревья; одно из них имеет маслянистые семена и принадлежит к породам красного дерева.
Подъем стал очень утомительным, и мы были рады отдохнуть. Мы посмотрели вниз с высоты 1000 футов, и перед нами открылся прелестный вид. Глаз охватывал сразу находящуюся внизу долину и многочисленные извилины протекающей по ней серебристой реки Макубула, или Кубвула, начиная от тенистых гор, где она появляется и, вся покрытая пеной, стремится вперед до того места, где, не торопясь, сливается со спокойной Шире. Затем видишь самую Шире – на много миль вверх и вниз от селения Чибисы – и обширную равнину вокруг, с ее многочисленными зелеными рощами. На западе и северо-западе картина замыкается массами остроконечных и имеющих форму купола синих гор, окаймляющих плоскогорье страны Марави.
После утомительного перехода мы остановились в Маколонгуэ, деревне Читимбы. Она стоит в лесистой ложбине на первой из трех террас гор Манганджа и, как и другие здешние деревни, окружена непроходимой изгородью из ядовитого молочая. Это дерево бросает густую тень; оно мешает стрелкам из лука прицеливаться в жителей деревни, находящихся за изгородью. Трава под молочаем не растет; возможно, именно поэтому им везде и пользуются для постройки изгородей, так как высохшая трава была бы хорошим проводником огня к хижинам при поджоге. Кроме того, изгородь служит решеткой, предохраняющей от летящих искр.
Как полагается чужестранцам, мы уселись под прекрасными деревьями недалеко от входа в деревню. Для белых людей расстелили несколько сплетенных из тростника циновок, а старшина вынес сегати, или подарок, – небольшую козу и корзину муки. Взамен ему вручили их полную стоимость в виде бус и хлопчатобумажной ткани. Он измерил ткань, сложил ее и снова измерил. Бусы подверглись тщательному рассматриванию: он никогда не видел раньше бус такого цвета и хотел бы посоветоваться с товарищами, прежде чем их принять; после нескольких осмотров и долгих тревожных совещаний он решился их принять. Затем были вынесены на продажу мука и горох. Мы достали отрез синей бумажной ткани, из которого можно было сделать полную одежду для женщины и мужчины. Старшина наших макололо, считая, что за муку достаточно дать часть его, хотел оторвать кусок. Тогда Читимба заметил, что жалко резать такую прекрасную ткань, из которой выйдет платье для его жены; лучше он принесет еще муки. «Хорошо, – сказал Сининьяне, – но, погляди, – ткань очень широкая; смотри, чтобы корзина, в которой ты принесешь муку, была тоже широкой, да добавь петуха, чтобы кушанье у нас было повкуснее». Тотчас же завязался оживленный торг, – каждый хотел получить такие же чудные вещи, как его сосед, – и все пришли в хорошее настроение. Женщины и девушки принялись растирать и молоть муку, мужчины и мальчики гоняться по деревне за орущей птицей, пока им не удавалось изловить намеченную жертву. Через несколько часов рынок был полон всеми видами местных пищевых продуктов; однако цены особенно не падали, так как владельцы товаров легко могли съесть то, что им не удалось бы продать.
Мы легли спать под деревьями, так как на воздухе было приятно и в горах нет москитов. Согласно обычному распорядку наших походов, на рассвете наш лагерь был уже в движении. Выпив чашку кофе и съев по сухарю, мы двинулись в путь. Воздух был восхитительно прохладным, и тропа несколько легче, чем накануне. Мы миновали ряд деревень, расположенных в очень живописных местах на горах, и через несколько часов достигли верхней террасы на высоте 3000 футов над уровнем моря. Это плато находится к западу от гор Миландже, и его северо-восточный край спускается к озеру Ширва. Мы были очарованы этой великолепной местностью и с неизменным восхищением смотрели на плодородные равнины, многочисленные холмы и величественные горы. В некоторых ущельях мы видели куманику; множество других цветов, хотя и очень красивых, не могли так напомнить нам нашу молодость и родину, как неказистая, колючая куманика.
У нас ушла неделя на то, чтобы пересечь плоскогорье в северном направлении; потом мы спустились в долину верхней Шире, находящуюся на высоте почти 1200 футов над уровнем моря. Эта долина замечательно плодородна и густо населена. Южная часть плоскогорья довольно плоская, за ней – самая высокая вершина хребта Зомба, Нджонгоне, вдоль северного подножия которой течет прелестная речка.
У оконечности хребта нам пришлось задержаться на несколько дней, так как один из наших людей заболел лихорадкой и слег. Однажды ночью нас вдруг разбудили буйволы, которые пронеслись у самого ложа больного. Мы расположились лагерем у леска на краю болота; однако, несмотря на это неблагоприятное место и плохие условия, наш больной скоро поправился.
Страна племени манганджа прекрасно обеспечена водой. Очень многочисленны прозрачные, прохладные, с быстрым течением речки. Один раз мы видели в течение одного только часа семь красивых ручьев и один источник, – и это в конце сухого времени года! С гор Зомба, 7000 или 8000 футов высоты, стекает красивая речка. Она протекает через зеленую долину и впадает в озеро Ширва. На высоких местах много леса, и по течению различных рек и ручьев растет много деревьев, замечательных по своей высоте и древесине. «Хорош ли этот район для скота?» – спросили мы пастуха из племени макололо с большим опытом в своем деле. «Конечно, – ответил он, – разве вы не видите, сколько здесь травы, которую скот любит и на которой он жиреет». Однако местное население имеет лишь небольшое количество коз и еще меньшее овец. За исключением изредка встречающегося леопарда, здесь нет хищных зверей, которые могли бы тревожить домашних животных. Тонкорунным овцам было бы, несомненно, прекрасно на этих плоскогорьях.
Манганджа живут обычно в деревнях; в каждой из них есть вождь, иногда он правит несколькими соседними деревнями. На население деревень смотрят как на его детей. Все мелкие вожди отдельных частей страны подчиняются некоторым образом верховному вождю, называемому рондо, или рундо. Они должны платить ему ежегодно небольшую дань и отдавать один из клыков каждого убитого слона, он со своей стороны обязан за это помогать им и защищать их в случае нападения врагов. Манкокуэ – верховный вождь южной части плоскогорья, но он – тупица, редко посещает их и не помогает им, как это делал его отец, и поэтому дань ему платят редко. Однако все признают его своим верховным вождем и соглашаются, что нехорошо не платить ему дани, хотя так же нехорошо, что он не помогает им, когда они находятся в затруднительном положении. Верховным вождем части долины верхней Шире является женщина по имени Ньянго; в ее владениях женщины имеют более высокое положение и пользуются большим уважением, чем их сестры в горах.
Вождь горных племен Монгази позвал свою жену, чтобы она взяла подарок, который мы ему преподнесли. Перед тем как взять из рук своего господина подарок, она упала на колени, почтительно сложив руки; то же она проделала после того, как приняла от него подарок. Тяжело было смотреть на отвратительный обычай, который заставлял женщин горных племен падать на колени, когда мы проходили мимо. В стране же Ньянго мы увидели совсем другое. Старшина первой из ее деревень, хотя ему и сказали, что население трех деревень отказалось впустить нас, сказал: «Неважно, они могут переночевать у меня». Потом он попросил разрешить его жене прийти посмотреть на часы, компас и другие редкости. Она пришла вместе с другими женщинами и произвела впечатление скромного и умного человека. Муж всегда советовался с нею, прежде чем заключить какую-либо сделку, и, видимо, считался с ее мнением.
Места для деревень были выбраны здесь разумно и со вкусом: они всегда стоят поблизости от реки, и вокруг них растут тенистые деревья. Во многих случаях эти деревья бывали посажены самим старшиной. Боало, или общественная площадка, находится большею частью на одном из концов деревни; эта площадка бывает обычно в поперечнике 20– 30ярдов, ровная и чистая, под баньяном или другим деревом, распространяющим над нею благодетельную тень. Здесь в течение дня мужчины сидят с различной работой и курят табак или высушенные конопляные стебли и листья; здесь же в чудные, ясные лунные ночи они поют, танцуют и пьют пиво.
Войдя в деревню, мы немедленно отправлялись, как делают все чужестранцы, на боало; обычно для нас там расстилали тростниковые или бамбуковые циновки. Затем наши проводники говорили мужчинам, которые там находились, кто мы, откуда пришли, куда хотим идти и каковы наши цели. Эти сведения, как подобает, передавались вождю, который, если он был умным человеком, приходил немедленно. Если же он был труслив и подозрителен, то не приходил, пока не погадает и пока его воины не успеют собраться из отдаленных поселков. Когда он появляется, все начинают бить в унисон в ладоши; это продолжается до тех пор, пока он не сядет против нас. Его советники занимают места рядом с ним.
Вождь делает одно или два замечания, потом несколько минут молчит. Тогда наши проводники садятся против вождя и его советников; те и другие наклоняются друг к другу и серьезно смотрят друг на друга. Вождь повторяет слово, например «амбуйату» («наш отец» или «владыка») или «мойо» («жизнь»), все хлопают в ладоши. Второму слову хлопают два раза, третьему – еще больше, причем каждый прикасается к земле соединенными руками. Потом все встают и наклоняются вперед с размеренными рукоплесканиями, потом опять садятся, продолжая хлопать – хлоп, хлоп, хлоп, все слабее и слабее, пока не замрут последние хлопки или вождь не положит им конец, сильно хлопнув руками. Они прекрасно соблюдают такт в этой своеобразной придворной церемонии. Наши проводники говорят теперь вождю, часто белыми стихами, все, что они уже сказали его народу, добавляя, возможно, свои собственные подозрения относительно пришельцев. Вождь задает несколько вопросов, потом вступает с нами в беседу через проводников.
Непосредственное общение вождя с главой чужестранцев является необычным. Приблизившись, они часто спрашивают, кто будет нашим представителем, и представитель вождя обращается только к нему. При этом с большой педантичностью соблюдается то, что считается здесь хорошими манерами. Вежливо и по особому церемониалу совершается обмен подарками. Наконец, наши люди, усталые и проголодавшиеся, начинают кричать: «Англичане не покупают рабов, они покупают пищу», – и тогда выносится на продажу мука, кукуруза, домашняя птица, бататы, ямс, бобы и пиво.
Манганджа – трудолюбивый народ. Занимаясь обработкой железа, хлопка и плетением корзин, они также возделывают много земли. Все население деревни выходит работать на поля. Вполне обычная картина, когда все – мужчины, женщины, дети – усердно работают в поле, а рядом под тенистым кустом лежит младенец. Когда нужно расчистить под пашню лесной участок, они поступают точно так, как американские фермеры. Деревья срубаются местными маленькими топорами из вырабатываемого здесь мягкого железа; стволы и ветви сваливаются в кучу и сжигаются, а зола рассыпается по земле. Пни оставляются и продолжают стоять, пока не сгниют; зерно сеется между ними. Когда под пашню расчищается участок, покрытый травой, земледелец собирает и связывает траву в пучки такой толщины, чтобы он мог держать их без особого труда. Затем он окапывает такой пучок заступом, чтобы отделить от корней, и продолжает эту работу до тех пор, пока весь участок не примет вид поля, покрытого маленькими копнами, – как при уборке хлеба. Незадолго до начала дождей эти травяные копны собираются в небольшие кучи, покрываются землей и сжигаются; зола и перегоревшая земля используются для удобрения почвы. Снимаются большие урожаи мапиры, или египетского дурро (Holcus sorghum), проса, бобов и земляных орехов; отводятся также участки под ямс, рис, тыквы, огурцы, кассаву, сладкий картофель,[32] табак и коноплю (Cannabis sativa). Кукуруза растет круглый год. Хлопок возделывается почти в каждой деревне. Мы обнаружили здесь три разновидности хлопка: две привозные и одну местную. Тонье ман-га, или иностранный хлопок, как показывает название, – привозного происхождения; он прекрасного качества, и в Манчестере его считают почти равноценным лучшему новоорлеанскому. Это – многолетнее растение, но его надо пересаживать каждые три года. Этот вид выращивается в значительном количестве в долинах верхней и нижней Шире. Каждая порядочная семья имеет участок, засеянный хлопком; судя по отсутствию сорняков, обрабатывают их очень тщательно. Большинство этих участков маленькие; во время нашего путешествия мы не видели ни одного, который был бы больше полуакра; однако во время предыдущих путешествий мы встречали и вдвое большие участки.
Тонье каджа, или местный хлопок, имеет более короткое волокно; на ощупь он производит впечатление шерсти. На высоких местах этот сорт надо сажать каждый год. Несмотря на это, многие предпочитают его чужестранному, так как ткань из него выходит более прочная. Третьей разновидности здесь не встречается. Мы часто говорили многим жителям района озерка Шире, немного ближе к Ньясе: «Вам следовало бы возделывать побольше хлопка, и тогда, вероятно, англичане приезжали и покупали бы его у вас». – «Верно, – говорил много путешествовавший торговец из племени ба-биса своим товарищам, – страна полна хлопка, и если эти люди будут приезжать покупать его, то мы разбогатеем».[33] Наши собственные наблюдения убедили нас, что эти слова были не пустой похвальбой, а соответствовали действительности. Хлопок мы встречали повсюду. Почти всегда, войдя в деревню, мы заставали много мужчин за его очисткой, прядением и тканьем. Сначала семена отделяются от волокон пальцами или железным катком на небольшом деревянном бруске, и волокно без скручивания скрепляется в длинные мягкие нити. Потом нити подвергают первому скручиванию на веретене, причем оно приобретает толщину грубого свечного фитиля. Его снимают и сматывают в большие клубки, сучат в последний раз и затем прядут снова на веретене, пока не получится плотный початок. Все процессы совершаются крайне медленно.
Ткач, раскуривающий трубку
Железная руда добывается в горах. Ее обработка – основной промысел населения на южных плоскогорьях. В каждой деревне есть своя плавильня, свои угольщики и кузнецы. Они производят хорошие топоры, копья, иголки, наконечники для стрел, ножные и ручные браслеты. Все это продается по ценам, которые следует считать поразительно низкими, если учесть полное отсутствие машин. Например, мотыга весом больше двух фунтов обменивается на кусок коленкора, стоящий около четырех пенсов.
Железоплавильная печь
Жители деревень, расположенных в окрестностях озера Ширва, а также и других районов, занимаются часто изготовлением глиняной посуды. Они делают ручным способом посуду для стряпни, воды и хранения зерна, причем украшают ее при помощи графита, который встречается в горах. Некоторые занимаются плетением красивых корзин из расщепленного бамбука, другие собирают волокна буазе, в изобилии растущего в горах, и делают из него сети для рыбной ловли. Этими сетями они или пользуются сами, или обменивают их у рыбаков на реке или озерах на сушеную рыбу и соль. Между деревнями ведется оживленная торговля табаком, солью, сушеной рыбой, шкурами и железом.
Многие мужчины производят впечатление умных людей; у них хорошо сформированные головы, приятные лица, высокие лбы. Мы скоро приучились забывать о цвете кожи и часто встречали людей, похожих на наших белых знакомых в Англии; тогда перед нами живо вставали позабытые образы. Мужчины уделяют много внимания прическе, красотой которой они гордятся; стили ее и разновидности чрезвычайно разнообразны. Один до тех пор работает над своими длинными локонами, пока они не примут вид буйволовых рогов; такой головной убор вызывает восхищение. Другой предпочитает, чтобы его волосы висели толстой спиралью вдоль спины, вроде хвоста того же животного. Третьи скручивают их в шнурки, которым придается твердость при помощи ленточек, сделанных из внутренней коры дерева; каждый локон обвертывается спиралью из этой ленточки, и потом они торчат вокруг головы во всех направлениях. Есть и такие, у кого локоны обильно рассыпаются по плечам; некоторые же их вообще сбривают. Многие выбривают на голове для украшения различные рисунки; цирюльники дают в этом случае полную волю своей фантазии.
Женские украшения: на лице рубцы для красоты, в верхней губе специальный диск
Среди черных не меньше франтов, чем среди белых. Ман-ганджа очень любят украшать свое тело: они носят кольца на всех пальцах, не исключая большого, ожерелья и браслеты на руках и щиколотках. Эти украшения делаются из меди, бронзы и железа. Но самое поразительное украшение – это пелеле, или кольцо, которое носят женщины на верхней губе. Еще у девочек протыкают верхнюю губу около носовой перегородки и вставляют небольшую булавку, чтобы прокол не зарос. Когда ранка зарастет, булавку вынимают и заменяют ее другой – большего размера. Это повторяется из недели в неделю, из месяца в месяц и из года в год. Процесс увеличения отверстия на губе продолжается до тех пор, пока в него можно будет легко ввести кольцо диаметром в два дюйма. Все женщины горных районов носят пелеле; оно является обычным украшением также в районе верхней и нижней Шире. Бедные делают пелеле из дерева или прочного бамбука, более богатые – из слоновой кости или жести. Жестяное пелеле часто делается в форме маленькой тарелочки. Пелеле из слоновой кости напоминает кольцо для салфетки. Ни одна женщина не появляется вне дома без пелеле, кроме того времени, когда она в трауре. Верхняя губа, выступающая на два дюйма вперед по отношению к кончику носа, – ужасно безобразное зрелище. Когда женщина, долго носящая полое бамбуковое кольцо, улыбается, действием скуловых мускулов кольцо и верхняя губа подбрасываются вверх выше бровей. Нос тогда виден в середине кольца, зубы обнажены; видишь, что они старательно обточены, чтобы иметь форму кошачьих или крокодильих. Пелеле одной старой дамы, Чиканда Кадзе, женщины-вождя, примерно в 20 милях от Морумбалы, висело ниже подбородка, окаймленное частью верхней губы. Губные звуки при этом украшении правильно произносить невозможно; вся работа выпадает тут на долю нижней губы, прикасающейся к верхним зубам и деснам. Когда говоришь им, что это уродливо и лучше бы им было отказаться от этого «украшения», они отвечают: «Коди! (Ну, конечно!) Так носят!» Как появилась эта ужасная мода – загадка. Может быть, считались красивыми толстые губы и результатом явился этот способ их искусственного увеличения? Молодые женщины постоянно вертят пелеле языком; это невольно наводит на мысль, что его назначение – невинно занять этот маленький орган человеческого тела. «Почему носят женщины эти штуки?» – спросили мы старого вождя Чинсунсе. Видимо, удивленный таким глупым вопросом, он отвечал: «Для красоты, конечно! У мужчин есть бороды и усы, а у женщин нет; на что же была бы похожа женщина без усов и без пелеле? У нее был бы рот, как у мужчины, но без бороды. Вот смех!» Позднее, в Ровуме, мы встретили мужчин, носивших пелеле наряду с женщинами.
Результаты легкого, но постоянного давления на верхние десны и зубы, которые мы наблюдали, навели нас на одну мысль, – предоставляем нашим братьям-медикам судить о ее ценности. Часто верхние передние зубы, вместо того чтобы, как обычно, быть выгнутыми вперед, так прижаты назад, что линия альвеол становится вогнутой, – это получается вследствие легкого давления пелеле назад. Люди со слишком выступающими вперед зубами могли бы посредством легкого, но продолжительного давления какого-то приспособления, такой же эластичности, как губа, добиться вдавливания верхних десен и зубов легче, чем это обычно думают, особенно если начать это делать в юности. Давление должно оказываться больше на верхние десны, чем на зубы.
Манганджа – не трезвенники: они варят много пива и очень его любят. У них нет хмеля или каких-нибудь других средств, которые задерживали бы брожение; поэтому они должны выпивать все сваренное пиво в несколько дней, иначе оно станет негодным для употребления. В этих случаях царит большое веселье, пьют, бьют в барабаны и танцуют день и ночь, пока пиво не кончится. Пересекая горы, мы иногда видели целые деревни, население которых веселилось таким образом.
Ветеран нашей группы заметил, что никогда не видал такого пьянства за все 16 лет, проведенные им в Африке. Однажды мы вошли в одну деревню после полудня. Не видно было ни одного мужчины; но несколько женщин пили пиво под деревом. Через несколько минут из своей хижины вышел, шатаясь, местный «доктор», один из тех невинных людей, которые не являются врагами никому, кроме себя самих. На шее у него болтался его рог, служащий сосудом для питья. Он принялся бранить нас за нарушение этикета: «Что это за манера – являться в деревню, не предупредив о своем приходе?» Наши люди скоро утихомирили пьяного, но добродушного медика, и он, войдя в свой пивной погреб, позвал двух из них, чтобы помочь вынести большой кувшин пива, который он щедро преподнес нам. Пока «практикующий врач» проявлял таким образом свое гостеприимство, вождь проснулся в страхе и стал кричать женщинам, чтобы они убегали, иначе их всех убьют. Дамы захохотали: их рассмешила мысль, что они способны убежать, – и они остались около пивных кувшинов. Мы выбрали место для лагеря, наши люди, как обычно, приготовили обед, и мы как раз спокойно сидели за едой, когда в деревню вдруг ворвались десятки вооруженных людей, обливавшихся потом. Они посмотрели на нас, посмотрели друг на друга, потом стали бранить вождя за то, что он совершенно напрасно послал за ними. «Это мирные люди, – сказали они, – они нас не обидят, а ты упился до потери сознания». Затем они отправились домой.
Местное пиво – розоватого цвета и такой густоты, как жидкая каша. Зерну дают прорасти, затем высушивают его на солнце, толкут, пока оно не превратится в муку, потом варят на медленном огне. Когда этому пиву только день или два, оно сладкое, с легким кисловатым привкусом; это – замечательный напиток для жаркого климата или в тех случаях, когда лихорадка вызывает жажду и хочется чего-нибудь кислого. Один глоток немедленно утоляет жажду. Опьянеть можно только в том случае, если выпить его много и пить долго. Поскольку зерно здесь находится в размельченном состоянии, это – хороший способ поглощения его, тем более что напиток является очень питательным. В Тете кувшин пива обменивался на кувшин зерна того же размера. Это пиво, которое действовало так освежающе на наших темнокожих товарищей, преподносили нам почти в каждой деревне.
По-видимому, обильное употребление пива в горных районах не ведет к болезни и сокращению жизни. Мы никогда раньше не видели столько седоголовых мужчин и женщин; опираясь на свои посохи, они приходили вместе с другими посмотреть на белых людей. Старому вождю Муата Манга вряд ли могло быть меньше 90 лет; его почтенная наружность поразила макололо. «Он старик, – сказали они, – глубокий старик; кожа у него в морщинах, – совсем как у слона на бедрах». Мы спросили его: «Тобой никогда не овладевало желание путешествовать, желание увидеть другие страны и другие народы?» Нет, он никогда не испытывал этого желания и никогда не отлучался далеко от дома. Своим долголетием они обязаны во всяком случае не частым омовениям. Один старик рассказал нам, что, как он помнит, он мылся один раз в жизни; но это было так давно, что он забыл, какое при этом испытывал чувство. «Почему вы моетесь? – спрашивали женщины Чинсунсе макололо. – Наши мужчины никогда не моются».
В долине верхней Шире к нам после нескольких странных замечаний географического характера пристал как-то один человек. Он очень раздражал макололо, так как при нашем входе в какую-нибудь деревню непременно заявлял: «Эти люди заблудились; они не знают, куда идут». Напрасно макололо ругали и гнали его. Как только мы выступали в путь, он был тут как тут со своим небольшим мешком, в котором заключалось все его земное достояние. Никак не удавалось прогнать его, пока, наконец, нам не пришла в голову счастливая мысль: мы пригрозили выкупать его в реке. Он сейчас же удрал, и больше мы его не видели.
Среди манганджа распространены кожные болезни. У многих были язвы на конечностях; самым тяжелым заболеванием, какое нам случилось видеть, является безболезненная, почти неизлечимая язва. Некоторые мужчины были покрыты белыми пятнами, как будто выпачкались известью; были и страдавшие капской проказой. Часто даже у домашней птицы ноги деформированы особым утолщением кожи. Мы заметили также у нескольких мужчин следы оспы и спросили вождя, не знает ли он, откуда она к ним пришла – с берега или изнутри страны. Находясь, по обыкновению, в состоянии приятного опьянения и желая оказать нам любезность, он вежливо ответил, что не знает, но полагает, что они получили ее от англичан.
Здесь существует следующая, основанная на суеверии, пытка. Если человек подозревается в каком-нибудь преступлении, ему дают выпить ядовитого муаве. Если желудок извергнет яд, обвиняемый признается невиновным; если нет, его вина считается доказанной. Они так верят в чудесную силу этого средства, что предполагаемый преступник сам предлагает выпить муаве; не делается исключения даже для вождей. Чибиса, полагаясь на его действенность, пил его несколько раз, чтобы себя реабилитировать. Когда он рассказывал нам, что все войны, которые он вел, были справедливыми, ему намекнули, что, поскольку каждый вождь говорит одно и то же о своей невиновности, мы воздержимся от осуждения. «Если вы сомневаетесь в моих словах, – сказал он, – дайте мне выпить муаве». Вождь в районе подножия горы Зомба прошел с успехом через это испытание накануне нашего прихода в деревню; его подданные демонстрировали свою радость по этому поводу питьем пива, танцами и барабанным боем в течение двух суток. Возможно, что туземный врач, приготовляющий ядовитую смесь, может спасти того, кого он считает невиновным; но заставить туземцев говорить на эту тему трудно, и никто не хочет говорить, из чего состоит яд муаве. Нам показывали деревья, которые, как нам говорили, служат для его приготовления; но у нас всегда были основания сомневаться в правдивости наших осведомителей. Однажды мы нашли в одной деревне дерево, родственное танджена, или тангина, – мадагаскарскому дереву, которое дает яд для таких испытаний. С этого дерева была во многих местах содрана кора, но мы не могли узнать никаких подробностей. Признанных виновными в колдовстве отравляют муаве.
Женщины оплакивают умерших в течение двух дней. Сидя на земле, они произносят нараспев несколько жалобных слов и заканчивают каждый стих протяжным звуком а-а-а, или о-о-о, или эа-эа-эа-а. Если в доме умершего есть пиво, его выливают на землю, а также выбрасывают всю еду и бьют всю посуду, – как для воды, так и для приготовления пищи, – как больше не нужную. И мужчины, и женщины носят по своим умершим родственникам траур. Он состоит из узких полосок из пальмовых листьев, которыми обвертывают голову, руки, ноги, шею и грудь и носят до тех пор, пока они, сгнив, не свалятся. Они верят в существование высшего существа, которое они называют мпамбе, или морунго, и в потустороннюю жизнь. «Мы живем здесь только несколько дней, – сказал старый Чинсунсе, – но мы продолжаем жить после смерти. Мы не знаем, где или в каких условиях и с кем, так как мертвые никогда не возвращаются, чтобы рассказать нам. Иногда мертвые возвращаются и являются нам во сне; но они никогда не говорят и не открывают нам, куда они ушли и как они живут».
Наш путь пролегал вдоль течения Шире выше водопадов. В этом месте – это широкая и глубокая река со слабым течением. В одном месте она образует небольшое озеро, 10–12 миль в длину и 5–6 в ширину. Оно называется Памаломбе, и в нем водится масса прекрасной рыбы. Берега его низкие и окаймлены плотной стеной из папируса. На его западном берегу поднимается горная цепь, продолжающаяся в направлении на север.
Когда мы пришли в деревню вождя Муана-Моэси и были, таким образом, на расстоянии примерно дня пути от Ньясы, нам сказали, что здесь никогда и не слышали ни о каком озере; что река Шире продолжается, оставаясь такой, какой мы здесь ее видим, еще на протяжении «двух месяцев», а потом выходит из перпендикулярных скал, поднимающихся к небу. Наши люди были очень смущены, услышав эту новость, и сказали:
«Давайте, вернемся на корабль; нет смысла стараться найти это озеро». – «Мы пойдем и посмотрим на эти замечательные скалы, – сказал доктор. «А когда вы их увидите, – возразил Масакаса, – вы захотите увидеть еще что-нибудь. Но все же озеро есть, – добавил он, – потому что об этом написано в книге».
Масакаса, питая непоколебимую веру во все написанное в книге, пошел к туземцам и стал бранить их за то, что они сказали ему неправду «Озеро есть, – сказал он, – как могли иначе белые написать о нем в книге, если бы его не было?»
Тогда туземцы признались, что на расстоянии нескольких миль действительно есть озеро. Из последующих расспросов выяснилась вероятность, что, говоря о «перпендикулярных скалах», туземцы могли иметь в виду трещину, известную как им, так и арабам в северо-восточной части озера. Ее стены поднимаются так высоко, что тропинку на дне считают подземной. Вероятно, эта трещина подобна той, которая вызвала образование водопада Виктория и долины Шире.
Вечером вождь принес нам в подарок немного муки и посидел с нами несколько минут. Расставаясь с нами, он пожелал нам хорошо выспаться. Едва он ушел, как с реки донесся дикий крик, сопровождаемый пронзительными воплями женщин. Крокодил утащил его главную жену, когда она купалась. Макололо схватили оружие и бросились к реке, но было уже поздно. Плач женщин продолжался всю ночь, и наутро мы увидели женщин из других деревень, которые пришли сюда, чтобы принять участие в оплакивании. Горе их, по-видимому, было искренним, так как по щекам у них текли слезы. Рассказывая о своем несчастии соседям, Муана-Мо-эси сказал: «В деревню пришли белые люди; они стали мыться в том месте, где моя жена брала воду и купалась; они натирались белым снадобьем (мылом), и когда потом пошла купаться моя жена, ее утащил крокодил; из-за этого снадобья или нет, неизвестно». Против этого мы возражать не могли.
Когда мы возвращались, нас встретили с ужасом, и при нашем приближении все мужчины убежали, женщины же остались. Один из наших людей разъяснил это следующим образом: «У женщин то преимущество перед мужчинами, что им не надо бояться копья». Наше первое знакомство с народом Чинсунсе заставило нас думать, что купание неизвестно туземцам; после мы узнали, что купание совершенно обычное явление в других частях страны манганджа.
Мы открыли озеро Ньяса немного раньше полудня 16 сентября 1859 г. Его южная оконечность находится на 14°25 южной широты и 35°30 восточной долготы. В этом месте долина достигает около 12 миль ширины. По обе стороны озера есть горы, но дым от горевшей травы помешал нам в тот раз видеть далеко. Спустя много времени после нашего возвращения с Ньясы, мы получили письмо от капитана Р. Б. Олдфилда, тогда командовавшего кораблем ее величества «Лира». Он писал, что д-р Рошер, предприимчивый немец, который, к несчастью, пал жертвой своего исследовательского пыла, также достиг озера Ньяса, но 19 ноября, т. е. после нашего открытия. Когда он прибыл к озеру, туземцы сообщили ему, что южную его оконечность посетила экспедиция белых людей. Из сравнения дат (16 сентября и 19 ноября) следует, что мы опередили д-ра Рошера больше чем на два месяца. Подобное же сообщение было опубликовано в газетах Капа в виде письма губернатору, сэру Джорджу Грею, от полковника Ригби, консула и политического резидента ее величества в Занзибаре. Эти сведения он получил из показаний слуг д-ра Рошера, которые добрались до побережья.
Неизвестно, где д-р Рошер впервые увидел воды озера Ньяса, так как точное местоположение Нуссеевы, где он жил некоторое время на берегу озера, не выяснено. Он был на расстоянии трех дней пути от Нуссеевы на арабской дороге, на пути к обычной переправе через Ровуму, когда его убили. Убийцы были пойманы одним из вождей, отосланы в Занзибар и казнены. Д-р Рошер скрывал свои открытия, намереваясь опубликовать их в Европе все сразу в прекрасной книге, описывающей его путешествие. Поэтому мы можем только предполагать, что, раз он шел по арабской дороге из Кильвы (Килоа), то вышел к озеру у арабской переправы Нгомбо, поблизости от Ценги, или, может быть, против Кота-Кота-бея. В связи с этим мы ощутили регулярное опубликование наших писем Королевским Географическим обществом как настоящее благодеяние. Благодаря этому устанавливались даты открытий и открытия увековечивались.
Вождь деревни, расположенной недалеко от впадения в озеро реки Шире, старик по имени Мосаука, услышав, что мы сидим под деревом, пришел к нам и любезно пригласил нас к себе в деревню. Он привел нас к великолепному баньяновому дереву, которым, видимо, гордился. Корни дерева образовали над землей род огромного кресла без сиденья. Четверо из нас спали между его подлокотниками. Мосаука принес нам в подарок козу и корзину муки, – «чтобы порадовать наши сердца». Он сказал, что недалеко расположилась лагерем большая партия невольников, которых вели арабы. Эти арабы были в прошлом году в стране Казембе, а теперь возвращались с большим количеством рабов, слоновой кости и малахита. Через несколько минут нас пришли проведать человек шесть начальников этой партии. Они были вооружены большими мушкетами и, на наш взгляд, выглядели порядочными негодяями. По-видимому, они составили себе такое же мнение о нас, так как предложили нам купить нескольких детей. Когда же мы им сказали, что мы англичане, они испугались и ночью ушли. Вернувшись в Конгоне, мы узнали, что корабль ее величества «Рысь» поймал несколько рабов из этой партии, перевозимых на одномачтовом судне; одна женщина сказала нам, что она в первый раз видела нас в деревне Мосаука и что арабы бежали, испугавшись таинственных базунгу.
Это один из главных путей работорговцев изнутри страны. Другие пересекают Шире немного ниже, а некоторые – самое озеро. Мы могли освободить этих рабов, но не знали, что делать с ними дальше. Когда мы встречали людей, которых вели привязанными к палкам, доктору приходилось выслушивать упреки макололо, которые никогда не становятся рабами: «Да, ты называешь нас плохими, но у нас нет желтого сердца, как у этих людей, почему ты не позволяешь нам их передушить».
Веер из перьев
Освободить их и оставить принесло бы мало пользы, так как жители окрестных деревень быстро поймали бы их и продали бы опять в рабство. Вожди племени ман-ганджа продают своих собственных подданных: мы встречали аджава и работорговцев в нескольких высокогорных деревнях; несомненно, их пригласили сюда за рабами. Вожди всегда старались создавать впечатление, что они стыдятся этой торговли, и старались оправдаться: «Мы не продаем много народу: мы продаем только тех, кто совершил преступление».
Как правило, товар для этой торговли составляют низшие слои населения и преступники; поэтому невольники так безобразны. Кроме преступников, продаются, вероятно, и другие, например обвиняемые в колдовстве. Внезапно исчезают иногда сироты, не имеющие друзей, и никто не интересуется, что с ними случилось. Искушение продавать своих подданных особенно велико потому, что в горных районах мало слоновой кости, и часто вождь может купить заграничные товары только на человеческое мясо. Аджава предлагают взамен ткань, медные кольца, посуду и иногда красивых молодых женщин и согласны подвергнуться неприятностям, связанным с тем, чтобы увести ночью тех, кого указал им вождь. Они дают четыре ярда хлопчатобумажной ткани за мужчину, три за женщину и два за мальчика или девочку. Они увозят их к португальцам в Мозамбик, Ибо и Келимане.
Другой источник поставки рабов, – жертвами становятся представители всех слоев населения, но преимущественно простой народ, – часто открывается тогда, когда одна часть племени, побуждаемая жаждой наживы, начинает красть и продавать своих соплеменников. Этим зло не ограничивается. Начинается междоусобная борьба. Более слабая часть племени изгоняется, делается бродячей и так разлагается, что живет грабежом и продажей своих пленников и даже друг друга без зазрения совести. Именно в таком положении находилась часть племени аджава, которую мы встретили первой.
Манганджа оказались более подозрительными и менее гостеприимными, чем племена на Замбези. Им не верилось, что мы действительно пришли в их страну с теми целями, о которых мы им говорили. Они, естественно, судили нас, исходя из тех мотивов, которыми руководствуются сами. Один вождь в долине верхней Шире, испуганный вид которого побудил наших людей окрестить его Китлабовала («меня убьют»), сказал, что и раньше к ним приходили отряды с не менее правдоподобными историями, чем наша, а потом, через несколько дней, набрасывались на них и уводили много людей в рабство. В некоторые деревни в долине нас не впускали, и население не хотело даже продавать нам пищевые продукты. Например, люди вождя Зимики стояли у входа в изгороди из молочая и заявили, что мы не войдем в их пределы. Молодой парень произнес гневную речь, танцуя со своим луком и отравленными стрелами и свирепо жестикулируя перед нашими лицами. Посредине речи его остановил старик, который приказал ему сесть и не говорить таким образом с чужестранцами. Он неохотно повиновался, недоверчиво ворча и весьма многозначительно выставлял вперед свои толстые губы. Мы видели, что женщины покидают деревню. Опасаясь недоразумений, мы, к великому неудовольствию наших людей, решили продолжать наш путь. Макололо были очень злы на туземцев за их негостеприимный прием, а также и на нас, так как мы не позволяли им «задать этим негодяям перцу». «Вот что получается из-за того, что идешь с белыми, – ворчали они. – Если бы мы были с нашим вождем, то ели бы сегодня их коз, а завтра кое-кто из них нес бы наш багаж».
Когда мы возвращались по дороге, которая оставляла в стороне его деревню, Зимика прислал к нам своих людей, чтобы извиниться. Он передавал, что «в то время был болен и его не было в деревне; нас не приняли не по его приказу; его народ не знал, что мы миролюбивые люди».
Спеша обратно к нашим людям, оставленным на судне, мы не могли задерживаться в деревнях, принадлежавших этому вождю; но местные жители следовали за нами с различными товарами для продажи и приглашали нас остановиться и провести с ними ночь. «Неужели нам придется терпеть, чтобы о нас говорили, что белые люди прошли через нашу страну, а мы их и не видели», – говорили они.
Мы остановились у ручейка, чтобы удовлетворить этих любителей редкостей. Мы показались им скорее красными, чем белыми. Наша одежда делала нас в их глазах неуклюжими. Голубые глаза кажутся им дикими, а рыжая борода – ужасной.
Судя по количеству стариков, которых мы видели в высоких районах, а также по тому, что мы чувствовали себя здесь сильнее и в умственном, и в физическом отношении, чем на низменности, мы сделали вывод, что климат здесь здоровый, и наши соотечественники могли бы вести здесь здоровую жизнь. Жизнь здесь могла бы быть для них и выгодной, если бы они побудили массы трудолюбивых местных жителей возделывать хлопок, буазе, сахар и другие ценные продукты для обмена их на товары европейского производства, одновременно внушая им, как поучением, так и примером, великие истины нашей святой веры.
Наше пребывание на озере было по необходимости кратким. Мы нашли, что наилучший способ успокоить всякие подозрения, которые могут возникнуть в умах людей, привыкших к одним работорговцам, – это пробыть недолго в новом месте, а потом на время его покинуть, дав таким образом возможность населению прийти к убеждению, что, хотя наше поведение так отличается от поведения других, мы не опасны и скорее настроены дружески. У нас были также люди на судне, и малейшая некорректность с их стороны могла оказаться роковой для экспедиции.
Торговый путь из страны Казембе и Катанга, а также из других районов внутри страны пересекает Ньясу и Шире, направляясь к арабскому порту Кильва и португальским портам Ибо и Мозамбик. В настоящее время предметами торговли являются невольники, слоновая кость и малахит. Согласно сведениям, собранным полковником Ригби в Занзибаре, а также полученным из других источников, почти все невольники, отправляемые из вышепоименованных портов, происходят из района Ньясы.
Около порогов Ровумы (Рувумы)
Можно было бы сделать всю торговлю невольниками в этом районе невыгодной, если бы завести небольшой пароход, который закупал бы слоновую кость на озере и на реке выше водопадов (они вместе имеют береговую линию длиной по крайней мере в 600 миль). Дело в том, что рабы только потому не съедают всей прибыли, что несут слоновую кость. Можно было бы оказывать влияние на огромный район, так как мазита, живущие у северной оконечности озера, не позволяют работорговцам проходить через их страну. Они были бы деятельными союзниками англичан и сами могли бы много выиграть от общения с ними. При существующем положении туземным торговцам слоновой костью и малахитом приходится подчиняться тяжелым требованиям, и если бы мы могли платить им на месте те же цены, которые теперь они получают за свой товар, доставив его за 300 миль на побережье, это могло бы побудить их возвращаться, не продолжая пути. Только прекратив поступление живого товара изнутри страны, мы можем пресечь торговлю невольниками на побережье. Предлагаемый план позволил бы приостановить торговлю рабами, с одной стороны, на Замбези и, с другой – в Кильве. Тогда нашим судам пришлось бы следить только за португальским портом Ингамбане на юге и частью владений занзибарского султана на севере.
Население района озера выращивает в изобилии хлопок для собственного потребления и может продавать его по пенни за фунт и даже дешевле. Водным путем, по Шире и Замбези, можно пользоваться почти на всем расстоянии до Анголы. Единственным исключением является отрезок примерно в 35 миль в обход водопада Мёрчисона, где придется пользоваться носильщиками. Здесь можно построить дорогу меньше чем в 40 миль длиною, что потребовало бы незначительных издержек. Кажется вполне вероятным, что законная и выгодная торговля в короткое время вытеснила бы нынешнюю незаконную.
Полковник Ригби, капитаны Вильсон, Олдфилд и Чап-мэн, а также все умные офицеры побережья единодушно высказывали убеждение, что, имея на озере небольшое судно, можно сделать больше для подавления работорговли, чем с помощью шести военных судов на океане. Разумные мероприятия, проводимые в небольшом масштабе внутри страны, потребовали бы лишь небольших расходов, и английская политика по борьбе с работорговлей имела бы на востоке не меньшие шансы на успех, чем на западном побережье.
После сорокадневного сухопутного путешествия 5 октября 1859 г. мы вернулись на судно. Мы были истомлены, не столько из-за усталости, обычной при таком путешествии, сколько в результате своеобразного отравления. У нас было с собой немного концентрата пряного супа, чтобы использовать его, когда не будет времени приготовить что-нибудь другое. Однажды, после необычного большого перехода, мы пришли в Микену, недалеко от подножия горы Нджонгоне, к северу от Зомбы. Повару было приказано положить в суп две ложки этого концентрата, а он развел целый горшок. Суп показался нам слишком острым; но мы прибавили в него риса и так как были очень голодны, то съели помногу. В результате все серьезно заболели и должны были задержаться на несколько дней; несколько человек так и не могли поправиться до нашего возвращения на судно.
Причина нашей болезни могла быть отчасти и другая. Есть род кассавы (Jatropha maligna), ядовитой в сыром виде; но если прокипятить ее хорошенько в двух водах, сливая их, то яд выходит, кассава становится годной для употребления в пищу. Узнать ядовитый сорт нетрудно: надо только содрать кусочек кожи с корня и прикоснуться языком. Горький вкус свидетельствует о ядовитости; возможно, однако, что и сладкий сорт не безвреден. Сок кассавы вреден, как сок нашего картофеля; но в Вест-Индии его употребляют для предохранения от порчи мяса. Говорят, что если налить этого сока в глиняную посуду, добавить немного воды и чилийского перца и погрузить в этот раствор мясо, то его можно сохранить от порчи очень надолго, – даже на несколько лет. Раствор не должен соприкасаться ни с железом, ни со сталью, иначе он прокиснет. Этот «перичный горшок», о котором мы впервые слышали от покойного архиепископа Уэтли, является очень экономным средством сохранения мяса в жарком климате. Если добавить в раствор немного свежего сока кассавы (кэссерип) и положить в него остатки от обеда – говядину, баранину, свинину или птицу, – то мясо прекрасно сохраняется, хотя в ином случае оно испортилось бы из-за жары или из-за мух.
Наш повар варил корни кассавы так, как он привык варить мясо, – а именно накладывал полный горшок, потом наливал воду и держал на огне, пока она вся не впитывалась в корни и не выкипала. При этом способе ядовитые свойства корня сохранялись, и он не становился полезным для здоровья. Несмотря на то что мы всегда были осторожны и покупали только безвредный сорт, все же иногда страдали от его действия. Только перед самым концом нашего путешествия мы обнаружили опасный способ такого приготовления.
При подъеме на 3000 футов с низменности на высокие места или при спуске в низменную долину Шире перемена климата весьма ощутительна. Внизу была угнетающая жара, – термометр показывал от 29 до 40° в тени, и настроение у нас было вялое и апатичное; наоборот, на высотах, где температура была градусов на 11 ниже, мы были очень оживленными. Вода в реке достигала иногда 29° и даже больше; в горных же речках ее температура никогда не превышала 18°.
Оказалось необходимым послать двух из нас с Шире в Тете; в путь отправился д-р Кэрк с проводниками, которых дал Чибиса, и в сопровождении нашего механика м-ра Рэ. Мы видели, что местность к северу и востоку очень богата водой, и поэтому не ожидали никаких затруднений в этом отношении для наших путников в их менее чем стомильном переходе. Однако им пришлось сильно страдать от недостатка воды. То небольшое количество, которое можно получить в это время года, разрывая русла высохших речек и ручьев, было настолько соленым, что только увеличивало жажду. Действительно, некоторые туземцы добывают из этой воды соль. А когда изредка удавалось найти не такую соленую воду, она оказывалась тошнотворной и мутной из-за частых посещений этих мест крупными зверями. Изобиловала цеце.
Местность была ровная; большие пространства были покрыты бокаутовым лесом; листья этого дерева дают так мало тени сожженной земле, что на ней не растет даже трава. Солнце жгло так, что люди соскакивали с тропинки, напрасно надеясь охладить на мгновение свои обожженные ноги под почти не дающими тени кустами. Туземец, который нес запас соленой свинины, заблудился и пришел в Тете через два дня после остальной группы. У него в мешке остались от мяса только волокна, а жир, растопленный палящим солнцем, стек вниз по его спине.
Эта тропа вскоре была превращена комендантом, капитаном Рапосо, в столбовую дорогу для отрядов работорговцев. Путешествие по этой дороге чуть не убило наших двух молодых и деятельных друзей; невозможно себе представить, что пришлось вытерпеть на ней потом невольникам. По-видимому, рабовладение невозможно осуществлять без огромных страданий и высокой смертности.
Чарльз Ливингстон провел на озере Даканомойо ряд магнитных наблюдений для определения склонения и наклонения магнитной стрелки подобно тем, которые были сделаны раньше на острове Экспедиции и в Тете. Затем пароход пошел в Конгоне. Мы израсходовали все свои запасы, кроме чая и соленой свинины; но у туземцев можно было покупать птицу, бобы и мапиру. Однако эта пища не подходит для европейского желудка; для того чтобы быть здоровым, белому человеку необходима в Африке, в том или ином виде, пшеничная мука. Наш изобретательный главный кочегар Роу готовил хлеб из мапиры многими способами: сначала он просто пек ее в чистом виде; потом попробовал добавлять немного подливки от свиного жаркого; после этого стал примешивать бананы; наконец, бананы и чеснок. Но как он ни пек этот ужасный широкий хлеб, результаты оставались те же: мы ощущали ужасную изжогу в течение всего процесса пищеварения. Поэтому следует рекомендовать миссионерам и купцам, чтобы они обеспечивали себя постоянно запасом пшеницы; это легко могут делать и они, и португальцы, – надо только выбрать подходящее время года для ее посева. Апрель и май, начало холодного времени года, являются месяцами, когда не приходится ожидать дождя; нужно прибегать к искусственному орошению, как это делается в Кэпе; возможностей здесь для этого вполне достаточно. Если сеять пшеницу в дождливый сезон, не получается ничего, кроме соломы.
Манкокуэ прислал сказать нам, что он просит нас остановиться у него в деревне на нашем пути вниз по реке. Когда мы туда прибыли, он явился на судно с щедрым подарком. Он сказал, что молодежь отговорила его побывать у нас в наш первый приезд; но теперь он твердо решил увидеть то, что видели все другие. Лысый человек с квадратной головой, который был его первым министром в наш прошлый приезд, теперь был не у дел, и вождя сопровождал другой старик, занявший этот пост.
Проходя мимо Слонового болота, мы видели девять больших стад слонов; иногда они образовывали линию длиною в две мили.
26 октября разразилась сильная гроза и пошел крупный град. Это очень удивило тех наших людей, которые были родом из Сены; они до сих пор никогда не видели крупного града, хотя он не является необычным дальше в глубине страны. В Курумане был такой страшный ливень, что им были убиты козы, домашняя птица и антилопы; в Колобенге ливень оказался гибельным для стекол в доме миссии.
2 ноября мы стали на якорь у Шемоары и послали лодку в Сену за галетами и другими продуктами. Сеньор Федоао, со своей обычной щедростью, прислал нам в подарок каноэ буйвола. Желая узнать, не пригодится ли нам второй булвол, он, справившись в своем португальско-английском словаре, спросил нашего матроса, не возьмет ли он и другого (another). Но Джэк, не поняв португальское произношение букв th, ответил: «О нет, сэр, спасибо. Я не хочу брать в лодку выдру (otter), они так кусаются».
Каждую ночь нам приходилось вытаскивать пароход на песчаную отмель. Течь была так сильна, что в глубокой воде он потонул бы; насос должен был работать весь день непрерывно, чтобы удержать его на поверхности. Ежедневно шел сильный дождь, оказывавший обычное разрушительное действие на нашу каюту. Не в силах дожидаться дольше наших товарищей, которые отправились сухим путем в Тете, мы спустились в Конгоне и вытащили пароход на берег для ремонта. Вскоре пришел корабль ее величества «Рысь», под командой лейтенанта Беркли, с запасами для нас. До этого вода на отмели в течение некоторого времени была совершенно спокойной, а теперь на ней было довольно сильное волнение, и таким образом они могли встретиться с нами только через два или три дня. Две лодки пытались добраться до берега на второй день; одна из них, не найдя прохода, была опрокинута громадными волнами в виду острова. Мистер Хэнт, офицер-артиллерист, который командовал второй шлюпкой, повел себя чрезвычайно благородно, и благодаря его искусству и смелости была спасена вся команда первой шлюпки. Конечно, вещи, которые они нам везли, погибли, но мы были благодарны за спасение людей. Мы тяжело переживали потерю почтовых мешков, в которых были правительственные депеши и письма наших друзей за последний год, – так как собирались отправиться внутрь страны, в экспедицию, на которую должно было потребоваться 8 или 9 месяцев. А оставаться в течение 20 месяцев без известий о своих друзьях и семье тяжело. Лейтенант Беркли любезно и существенно помог нам в ремонте нашего сумасшедшего судна, и 16 декабря мы могли отправиться в Тете.
На пути вверх по реке мы встретили келиманского губернатора, который ехал в лодке вниз. Он сказал, что лиссабонское правительство поручило ему выбрать, после личного обследования, наилучшую гавань для захода судов и наиболее удобное место для разгрузки товаров. Он выразил уверенность, что португальцы, живущие в его собственном округе, знают устье, откуда они вывозят невольников, но не хотят говорить ему, где оно находится, и поэтому он обращается к нам. К несчастью, на другое утро его превосходительство заболел лихорадкой и вернулся обратно, не достигнув устья реки. Позднее португальское правительство послало морского офицера для обследования различных входов в реку. Тот не обследовал, а только посмотрел, а потом представил доклад, в котором использовал опубликованные нами промеры без указания источника. Его собственные соотечественники посмеивались над глупым тщеславием, с которым их правительство старалось таким образом приобрести сведения, в то же время делая вид, что все это было ему известно раньше.
Когда мы поравнялись с островом Экспедиции, сломался порог топки нашего парохода, как это не раз случалось и прежде. К счастью, это произошло в благоприятном для охоты месте, так что у нас было буйволовое и оленье мясо все время, пока продолжался ремонт.
31 декабря мы достигли Шупанги, где должны были пробыть 8 дней, ожидая прибытия хлопчатобумажной ткани из Келимане. Обычной валютой в Восточной Африке является серый коленкор и простынная ткань; запас того и другого должен был служить нам в качестве денег во время нашей экспедиции внутрь страны. Губернатор и две его взрослые красивые дочери находились в губернаторской резиденции в Шупанге. Португальцы редко проявляют отвращение к тому, чтобы их обслуживали чернокожие; но он предпочитал, чтобы о нем заботились его дочери, и они исполняли свои обязанности с грациозной непринужденностью. Еще приятнее это было для нас, тем более что в этих краях редко встречаешь за столом португальских дам. Губернатор совсем не конфиденциально, а вполне откровенно сказал нам (здесь вообще принято говорить о горьких истинах), что здешние португальцы – жалкие подонки общества, совершенно опустившиеся из-за пьянства и лишенные какой бы то ни было предприимчивости. Если бы у нескольких крупных рабовладельцев оставалось сколько-нибудь энергии, они могли бы послать каждый 50 или 100 невольников в Кэп, на остров Маврикия и в Англию, чтобы те научились там производству сахара и различным ремеслам. Затем можно было бы выделывать здесь собственную ткань из хлопка, выращенного на месте, а также варить собственный сахар, вместо того чтобы привозить его из-за границы. Он считал даже, что непонятно, почему давно не построили железную дорогу через материк в Анголу.
Замечания губернатора свидетельствовали о недостатке, часто встречающемся у португальцев, а иногда и у наших соотечественников, которые, как дураки, находят удовлетворение своей гордости в осуждении всего английского. Если судить по нашим впечатлениям, то чужестранцы, услышав, что человек заканчивает свои тирады припевом: «Мне ужасно стыдно, что я родился португальцем» (как это часто приходилось слышать нам), или жалеют его, или испытывают к нему чувство презрения.
Он высказывал замечательные идеи при полнейшем пренебрежении к простой деловитости и трудолюбию. У его ног в изобилии росло индиго 6 футов высоты; на расстоянии мили можно было найти первосортный хлопок, который распространился здесь, несмотря на то что в течение ряда лет сжигался; говорят, что в большей части дельты Замбези легко возделывать сахарный тростник. Но вместо того, чтобы извлекать практическую пользу из этих очевидных преимуществ, наши друзья, погружаясь в великолепные мечты о создании английскими капиталистами в Восточной Африке второй Ост-Индской компании, все время усердно вывозили рабочую силу на остров Бурбон. Программа работ этой английской компании, тщательно составленная королевским министром в Лиссабоне, предусматривает с похвальной строгостью постройку школ и мостов, проведение дорог и углубление портов, с условием, что все это должно быть отдано португальцам по прошествии 20 лет!
Губернатор упомянул об общеизвестном факте, что португальское правительство тратит на содержание колоний в Восточной Африке ежегодно 5000 фунтов; товаров оттуда в Лиссабон поступает мало или совсем не поступает, и ни один португалец не нажил себе здесь состояния и не вернулся на родину его тратить. Нельзя действительно не пожалеть, что государственные деятели, просвещенные люди, судя по издаваемым ими законам, являются посредниками в распространении такой нищеты в этой производящей рабов стране, на господство в которой они претендуют и не допускают туда другие нации, когда сами не могут сделать ничего хорошего. Не является ли это слишком дорогой ценой за возможность чваниться в Европе, вызывая к себе ненависть всего христианского мира тем, что португальцы были первыми, начавшими заокеанскую торговлю рабами, и будут последними среди тех, кто ее оставил.
Один работорговец, истощенный, тяжело больной и почти слепой, часто откровенно и искренно рассказывал нам о важных моментах в своей карьере. Было очевидно, что он смотрит на рабство иначе, чем мы. Все его соотечественники знали, что, взывая к его гуманности, было легче всего добиться от него щедрости; и действительно, по отношению к нам он был очень щедр и обязателен. Когда мы выразили свое удивление по поводу того, что такой гуманный человек мог быть повинен в тех ужасных жестокостях, которые связаны с вывозом невольников, он стал с возмущением отрицать, чтобы когда-нибудь отрывал рабов от их домашних очагов. Он вывозил только brutos do mato, «диких зверей», т. е. еще диких туземцев или недавно пойманных во время набегов. Эта точка зрения позволила ему серьезно рассказать нам, что, когда умерла его жена, он, чтобы притупить свое горе, сделал набег на племена, живущие поблизости от устья Шире, и взял много пленных. Он начал заниматься работорговлей в Анголе и несколько раз наживал состояние, но каким-то образом умудрился растратить все во время короткого пребывания в Рио-де-Жанейро, где он вел беспорядочную жизнь. «Деньги, которые человек наживает торговлей невольниками, – говорил он, – плохие деньги и скоро идут к черту».
Приблизительно 12 лет назад он отправился из Келимане с грузом слоновой кости, но судно было задержано, как ведущее торговлю невольниками, и отведено в Кэп. Другие его суда были также захвачены нашими крейсерами. Он против этого не возражал, – это было правильно и справедливо, они действительно служили для работорговли. Но он считал неправильным, что англичане забрали этот его корабль, который совершал законный рейс. Английские офицеры были того же мнения и хотели вернуть ему судно, так как они были джентльменами, но его собственный негодяй-соотечественник выступил против него, и корабль был конфискован. Спустя много лет морской офицер, который был на крейсере, забравшем его судно, сопровождал нас вверх по реке. Узнав нашего приятеля, он тут же сообщил ему, что британское правительство, удостоверившись позднее, что захват его судна был незаконным, выплатило португальскому правительству полную стоимость и корабля, и груза.
Сеньор Вианна, переселенец, только что купил себе ферму размером в 3 кв. мили; за весь участок он должен был уплатить 900 долларов, или 180 фунтов, в течение трех лет. Он также взял в аренду у правительства 40 кв. миль поместья Мариано на Шире и Замбези. Мистер Асеведо много лет арендовал в восточной части Мазаро 80 кв. миль. Рента в несколько сот долларов составляется из взносов колонистов или рабов, которые сдают фермеру ежегодно мешок или два зерна и несут известные обязанности, напоминающие те, которые существовали у нас при оброке.
Ландейцы, или зулусы, живущие на противоположном, южном, берегу, явились в Вианна за своей данью, но он послал им небольшой подарок и просил не торопить его, пока не уедет губернатор. Между тем он переправил все свои товары на противоположный берег и уехал с губернатором, не уплатив дани зулусам. Зулусам платят налог главным образом для того, чтобы получить разрешение рубить огромные деревья гунда на расстоянии около 20 миль внутри страны. Гунда используются для постройки больших каноэ, обычных на Замбези. Нарубив леса у себя в имении, он обеспечил себя каноэ на десять лет и был уверен, что о его мошенничестве забудут задолго до истечения этого срока. Несмотря на это, он с горечью жаловался на непочтительность, которую проявляли туземцы по отношению к губернатору и к нему самому.
Когда мы были в Шупанге, мимо провезли на каноэ взятого в плен Поля Мариано. Его везли в Сену. Он обвинялся в убийстве нескольких несчастных чернокожих, в том числе плотника, принадлежавшего хорошо известному сеньору Асеведо. На Мариано ночью напали офицер и несколько солдат и взяли его в плен. Сестра Мариано пришла к губернатору и спросила его напрямик, в присутствии нескольких джентльменов, сколько надо ему заплатить за освобождение ее брата. Конечно, губернатор был возмущен такой смелостью и отчитал женщину; однако, как это ни странно, через несколько дней Поль бежал и вернулся на свой остров, где его больше и не беспокоили. Когда мы еще не знали, куда он отправился, мы спросили одного джентльмена, хорошо знакомого с местными обычаями, куда, по его мнению, бежал Поль. «Что? К себе домой, конечно», – ответил он.
И действительно, так оно и было.
Теперь часто шли дожди и уровень реки сильно поднялся. Мы двигались вверх по реке так медленно, что можно было прийти в отчаяние. Тете мы достигли только 2 февраля 1860 г. В этот же день вернулся из геологической экскурсии м-р Торнтон; некоторые португальцы ожидали, что он откроет снова богатейшие залежи серебра. Здесь существует легенда, что раньше иезуитам были известны громадные залежи в Чикове и что они их разрабатывали. М-р Торнтон побывал за Зумбо в обществе «цветного» торговца. Вскоре после этого он покинул Замбези и, присоединившись к экспедиции барона ван дер Деккена, занялся исследованием покрытой снегом горы Килиманджаро, к северо-западу от Занзибара. Спутник м-ра Торнтона, торговец, привез много слоновой кости; в тех местах ее было много и стоила она дешево. Однако ему пришлось платить большие подати баньяи и другим племенам на территории, которую в Европе хладнокровно называют португальской. Во время этого шестимесячного путешествия было уплачено различным вождям за право прохода через их владения 200 кусков хлопчатобумажной ткани в 16 ярдов каждый, не считая бус и медной проволоки; в дополнение к этим достаточно тяжелым требованиям туземцы этого доминиона привыкли накладывать штрафы за миландо, или преступления, которые могут совершить непреднамеренно люди купца. Однако купцы предпочитают подчиняться этим требованиям, не рискуя вступать в борьбу. Слоновая кость достаточно дешево им достается, чтобы они могли выдержать все эти платежи. Говорят, каждый купец в Тете должен платить за содержание определенного количества солдат гарнизона. Этот купец, только что вернувшийся изнутри страны, должен был содержать пять солдат, хотя ему не оказывалось никаких услуг.
Обычно слоновую кость везут из Зумбо вниз до Чиковы в каноэ; здесь каноэ оставляют и переправляют кость сухим путем мимо Кебрабасы. Этот купец нанял баньяи, чтобы перенести свою слоновую кость за пороги. Они согласились сначала получать по 3 ярда ткани за каждый рейс, но несколько раз бросали свою ношу, требуя прибавки, пока не довели цену за переноску до 10 ярдов. «Я мог подраться с ними и разбить их при помощи моих людей, – сказал купец, – но когда я прибыл бы в Тете, губернатор оштрафовал бы меня за нарушение мира в стране. Баньяи ограбили бы тех людей из моей партии, которые шли сзади, и отняли бы у них слоновую кость; а все удовлетворение, которое я мог бы получить от наших властей, состояло бы только в обидном сознании, что они послали людей к баньяи перекупить по дешевой цене мою слоновую кость».
Старшим офицером здесь был (теперь его уже нет в живых) временно исполняющий обязанности коменданта Тете. Это был своеобразный правитель. Вскоре после своего вступления в должность он издал ограничивающий прибыли закон, которым устанавливались рыночные цены на туземные продукты. В связи с опустошающими войнами, имевшими место в течение трех последних лет, цены на продукты возросли почти втрое по сравнению с прежними. Губернатор решил снизить цены до их прежнего уровня и объявил, что за два ярда коленкора должны продаваться 24 штуки домашней птицы вместо восьми и что цены на овец, коз и растительное масло должны быть снижены в соответствующей пропорции. Первый туземец, явившийся на рынок, отказался продавать своих кур по правительственной цене. Он был немедленно представлен пред лицо разгневанного коменданта, который за неподчинение присудил его к следующему наказанию: провинившегося должны были целый день водить по улице с повешенным ему на шею кудахчущим товаром, а затем он был послан на ночь в тюрьму. Другой несчастный вынес на продажу кувшин орехового масла; за отказ продавать его по установленной законом цене он был принужден выпить значительную его часть. Единственное затруднение, которое встретил комендант в проведении своей реформы, состояло в том, что туземцы отказались продавать свои продукты, пока эти новые законы не будут отменены.
Однообразие жизни в Тете нарушается иногда смертью или свадьбой. Когда умерший является важным лицом, его рабам разрешается израсходовать колоссальное количество пороха. Эти расходы, в соответствии с их средствами, похожи на те, которые делаются в Англии, чтобы устроить похороны, пышные до глупости. Во время нашего пребывания в Тете мы всегда, воодушевленные сочувствием, старались своим присутствием при отдании последнего долга покойным смягчить горе переживших их родственников. Мы уверены, что так же поступили бы и они, если бы потерял близких кто-либо из нас. Нам никогда не приходилось жаловаться на недостаток гостеприимства. Доброта, проявлявшаяся по отношению к нам теми, о ком мы часто говорили, не изгладится никогда из нашей памяти. Об их недостатках мы говорим с горем, а не с гневом. То, что они торгуют рабами, – ужасная ошибка. Португальское правительство ставит их в ложное положение, отрезая их от остального мира; об этом они всегда говорят с горечью, которая могла бы заставить лиссабонских государственных деятелей изменить тон, если бы она дошла до них. Но здесь нет ни печати, ни книжных магазинов и едва ли есть школьный учитель. Дрожишь, когда подумаешь, что было бы, если бы мы родились в таких неблагоприятных обстоятельствах!
Свадьбы празднуются здесь так же весело, как и везде. Мы присутствовали на одной – в доме нашего друга падре. Выходила замуж его крестница, и он любезно пригласил нас принять участие в общем веселье. На этой свадьбе мы познакомились с доньей Евгенией, которая была уже замужем и имела детей, когда невольников привозили из Кассандже. Это было до того, как кто-либо из нас родился на свет. Все празднество проходило под знаком хорошего вкуса и приличия.
Во время свадебной процессии невесту и жениха несут в прикрепленных к шестам гамаках, называемых мачилья. Невольницы, одетые в свои лучшие наряды, радуются счастью своих хозяев. Невольники-мужчины несут мачильи или проявляют свою радость выстрелами из мушкетов. Друзья молодой пары, обычно в черных костюмах и с высокими, похожими на печную трубу шляпами на голове (которые здесь нам, чужеземным зрителям, казались более ужасными, чем когда-либо на родине), составляют часть процессии позади мачилий. Женщины, напоминающие изображения на гравюрах, стоят и любуются нарядами своих соседей, грациозно удерживая в равновесии на голове свои кувшины с водой. Все приглашенные гости начинают смывать пыль, поднятую толпой, обильными омовениями, за которыми следует пир, танцы и общее веселье.
Почти единственной интересной вещью в окрестностях Тете является уголь в нескольких милях к северу. Он там выходит на поверхность в районе притоков реки Ревубуэ. Толщина пластов от 4 до 7 футов; один, измеренный нами, имел толщину в 25 футов. Выходящий на поверхность уголь содержит много сланца; мы пробили горизонтальную шахту на протяжении 25 или 30 футов; там уголь оказался лучшего качества. Наличие вкрапленных в него корней растений свидетельствовало о его древнем происхождении. Он залегает под грубым серым песчаником, часто с волнистым рисунком и отпечатками растений и окаменевшего дерева на поверхности. Во многих реках к югу от Тете находят золото; но пока рабство будет оставаться в полной силе, ни уголь, ни золото разрабатываться не будут и сохранятся для грядущих поколений.
Узнав, что за Кебрабасой нам было бы трудно доставать пищевые продукты до нового урожая, и зная, как трудно добывать пищу охотой во время дождливого сезона для такого большого количества людей, мы решили не отправляться внутрь страны до мая, а за это время съездить в Конгоне еще раз. Мы надеялись получить там письма и депеши с военного корабля, который должен был прибыть в марте. Мы покинули Тете 10-го и в Сене услыхали, что наша почта была подобрана на берегу к западу от Миламбе туземцами. Она была отвезена в Келимане, оттуда отправлена в Сену и затем в Тете. Мы разминулись с ней где-то на реке. В Шупанге губернатор сказал нам, что это была очень большая почта; слабое утешение, принимая во внимание, что она удалялась от нас вверх по реке.
В гавани москиты были исключительно назойливы, особенно когда дул с севера над мангровыми деревьями легкий ветерок. Несколько недель мы прожили в маленьких хижинах, построенных нашими людьми. Те, которые занимались охотой, постоянно промокали и заболевали лихорадкой, но обычно поправлялись вовремя, т. е. до того, как мясо было съедено, и могли снова за ним отправляться.
Никакой корабль не появлялся, и мы отплыли 15 марта обратно. Мы остановились, чтобы запастись дровами в Лу-або, недалеко от лагеря охотников на бегемотов. Опять нашим людям рассказывали, что отсюда есть доступный для каноэ путь в Келимане; но показать его не хотели. Губернатор Келимане уже жаловался, что португальцы его района скрывают этот путь в интересах работорговли и не открывают даже ему.
Масакаса был уверен, что он выпытает этот секрет у охотников на бегемотов при помощи своей дипломатии, – как он выразился, – со сладким языком можно их съесть, а грубый язык их прогонит. Но охотники снялись с места ночью. Позднее мы удостоверились, что войти в этот канал можно через естественную протоку, называющуюся Кусишоне, в 2,5–3 милях выше канала Конгоне, но на другой стороне Замбези. Впрочем, этот канал большого значения не имеет, так как временами по нему могут плавать только маленькие каноэ.
В Мазаро мы нашли нашего друга майора Сикарда – с лопатами, мотыгами, ломами, заступами и рабами. Он явился сюда, чтобы построить в Конгоне форт и таможню. Поскольку у нас не только не было оснований для того, чтобы скрывать найденную нами гавань, но, наоборот, мы были заинтересованы в осведомлении о ней, мы снабдили его картой извилистых рукавов, которые, протекая по мангровому лесу, затрудняют поиски. Мы дали ему также указания, которые должны были дать ему возможность найти путь к реке. Он привез спасенные остатки нашей почты, – и было большим разочарованием убедиться, что пропало все, за исключением связки старых газет, двух фотографий и трех писем, написанных еще до нашего отъезда из Англии.
В Шупанге Сининьяне обменялся именем с одним зулусом, и, когда мы его позвали на следующее утро, не ответил; не обратил он внимания и на наш второй и третий призыв. Наконец, один из его людей сказал: «Он теперь не Сининьяне, а Мошошома»; когда мы назвали Сининьяне Мошошомой, тот быстро ответил.
Обмен именами с представителями других племен не является необычным явлением. Обменявшиеся считают друг друга близкими друзьями, несущими определенные обязанности по отношению друг к другу в течение последующей жизни. Если один из них случайно посетит деревню другого, он рассчитывает получить у своего побратима пищу, кров и всякие дружеские услуги. Когда Чарльз Ливингстон был в Кебрабасе во время дождливого сезона, он приобрел себе друга на всю жизнь не посредством обмена именами, а дав голодному, дрожавшему туземцу немного пищи и одежды. Через 18 месяцев, во время нашего путешествия внутрь страны, в наш лагерь явился человек с богатыми подарками в виде риса, муки, пива и домашней птицы. Он напомнил нам о том, что было для него сделано (о чем Чарльз Ливингстон совершенно забыл), и сказал, что, увидев нас в пути, «не захотел, чтобы мы легли спать, испытывая голод или жажду». Кое-кто из наших людей, – как это делают некоторые и у нас на родине, – отказывались от собственных имен и принимали имена вождей; другие шли еще дальше – принимали имена гор, водопадов, которые встречались нам во время наших путешествий. Так, у нас были Чибиса, Морамбала, Зомба и Кебрабаса, – и они продолжали называться этими именами даже тогда, когда вернулись к себе домой.
«Ма-Роберт», или «Астматик», доставлял нам столько неприятностей и помех, что читатель, – хотя мы не рассказали ему и о десятой их части, – может счесть, что об этом было сказано более чем достаточно. Человек, из-за которого нам было главным образом навязано это несчастное судно, умер, и с его кончиной всякая горечь покинула наши сердца. Однако мы испытывали глубокое сожаление, что человек ради несправедливой наживы мог совершить поступки, о которых нельзя было говорить после его смерти. На родине у нас еще оставался глубоко уважаемый и благородный друг, ныне покойный адмирал Вашингтон, который мог проследить, чтобы мы опять не пострадали. Но перспектива провести нашу громадную работу на озере Ньяса при помощи судна, построенного так, чтобы его можно было развинтить и перенести в обход водопадов, была чрезвычайно привлекательна. Действительно, если бы она была осуществлена, это обещало бы полностью изменить порочную систему, которая была проклятием этой страны в течение веков. Поэтому, для того чтобы обеспечить надлежащее сооружение судна, мы послали нашего механика, мистера Рэ, на родину, чтобы он наблюдал там за постройкой. На «Астматике» он не мог принести больше никакой пользы, так как помочь пароходу уже было нельзя. Мы послали также несколько ящиков образцов растений, тщательно собранных и препарированных д-ром Кэрком. К нашему великому сожалению и ущербу, пять из них так и не дошли никогда до Кью Гарден [Ботанический сад в Лондоне]. Мы все проводили пешком нашего механика до небольшой речки, впадающей в Кваква, или реку Келимане, когда он отправился туда в порт, чтобы оттуда отплыть в Англию.
Расстояние от Мазаро, на берегу Замбези, до Кваква и Нтерры составляет около 6 миль. Почва на этом протяжении черноземовидная, очень жирная. Мы провели ночь в длинном сарае, построенном в Нтерре на берегу реки того же названия для путников, которым часто приходится ждать каноэ по нескольку дней. Мы пробовали спать, но москиты и крысы так нам надоедали, что это было невозможно. Местные крысы, или, вернее, довольно крупные мыши, очень похожие на Mus pumilio (Смис), любят шутить; обладая большим чувством юмора, они часто смеются от всего сердца. Они снова и снова будили нас, пробегая по нашим лицам и потом разражаясь громким смехом – хе, хе, хе – от радости, что им удалось проделать этот трюк. Чувство смешного развито у них, по-видимому, до совершенства: попытки обеспокоенных и рассерженных людей положить в темноте конец их несвоевременному веселью вызывали у них смех, доходивший до визга. Не в пример своим осторожным европейским родичам, о которых говорят, что они покидают тонущий корабль, отряд этих мышей поселился на нашем текущем и грозившем затонуть судне. Спокойные и невидимые днем, они появлялись ночью и принимались за свои фокусы. Не успевали мы все заснуть, как они бросались через сундуки и наши лица к дверям каюты, где все разражались громким хохотом – хе, хе, хе, демонстрируя, какое наслаждение доставляла им эта шутка. Потом с таким же увлечением они бросались вперед на людей. Каждый день они посещали как нос, так и корму, беспрестанно будили своими лапками всех спящих и хохотали, издевались над бесцельными ударами, ворчанием и вскакиваниями оскорбленного человечества. В другом месте нам случалось наблюдать род крупной мыши, очень близкой к Euryotis unisulcatus (Ф.Кювье), которая убегала по неровной и не совсем отвесной стене, причем шесть детенышей (они уже были покрыты волосами) крепко держались за ее промежность. Мы не могли выяснить – не действовали ли здесь непроизвольно какие-нибудь мускулы? Судя по весу детенышей, мускулы их челюстей должны были находиться в некотором роде каталептического состояния, чтобы они могли держаться.
Нередко с дровами попадали на судно скорпионы, сороконожки и ядовитые пауки; иногда они забирались к нам в постели. Однако, к счастью, нам всегда удавалось найти и уничтожить их до того, как они могли нам чем-нибудь повредить. Морские офицеры этого побережья утверждают, что, когда скорпионы и сороконожки попадают таким образом на судно, их яд почти перестает действовать; однако мы это не проверили. С дровами попадали иногда на судно и змеи; но чаще они подплывали к нам по реке и легко взбирались на борт по якорной цепи; несколько раз мы ловили ядовитых змей в каюте. Зеленая змея прожила с нами несколько недель, скрываясь днем за обшивкой рубки. Если в темноте тебя будит пятифутовая зеленая змея, скользящая по твоему лицу, то это довольно неприятно, как бы быстро она ни двигалась. Судно наводняли миллиарды тараканов двух пород. Они не только объедали нам пальцы вокруг ногтей, но и пожирали и загрязняли нашу пищу, одежду и обувь. Все усилия истребить этих ужасных насекомых были напрасны: как говорят моряки, если вы убиваете одного, сотня является на его похороны.
Приехав в Сену, мы узнали, что туда явились в большом количестве зулусы за своей ежегодной данью. Эти люди отличаются строгой дисциплинированностью и никогда не воруют у местного населения. Зулусы требуют дани как победители, так как в прежние времена они совершенно подавили население Сены и загнали его на острова Замбези. При этом было убито 54 португальца, и, несмотря на земляные укрепления, это селение не могло обрести больше свою былую власть.
Теперь здесь свирепствовала лихорадка и ею болели многие португальцы.
В деревне много вонючих луж, наполненных зеленой зловонной грязью, в которой валяются с наслаждением ужасные длиннорылые, похожие на собак, свиньи. Большая часть окруженного частоколом пространства, с холмиками, на которых когда-то стояли церкви и монастыри, имеет продолговатую форму, приблизительно 1000 на 500 ярдов; покрыта высокими растениями – индиго, кассией – и кустами. Свободного движения воздуха нет, поэтому неудивительно, что люди здесь страдают от лихорадки. Невозможно описать, как отвратительно кормление свиней; но они сами являются любимейшим продуктом питания, и как здесь, так и в Тете нередко можно услышать, как местные жители сзывают их ласкательными именами: «Джоаньо, Маноэль, кудя, кудя (есть, есть), Антонио!» Среди этих неинтересных животных мы встретили любопытную разновидность. В потомстве одной свиньи детеныши были покрыты красивыми чередующимися желтовато-коричневыми и белыми полосами, причем эти полосы, около дюйма шириной, были расположены не поперек, как у зебры, а горизонтально, вдоль туловища. Иногда можно наблюдать такие полосы у мулов и лошадей; предполагается, что они свидетельствуют о возвращении к первоначальной дикой породе, – подобно тому как чистокровнейшие домашние голуби иногда проявляют тенденцию вернуться к оперению горного голубя с его черной полосой поперек хвоста. Эти полосатые поросята, возможно, свидетельствовали о родственности их первобытной дикой свинье, детеныши которой имеют отчетливые полосы, бледнеющие, однако, по мере того, как животное вырастает.
Чтобы хорошенько обозреть окрестности, мы взобрались на гору Барамуана, находящуюся за деревней. Нас предупреждали о возможности подвергнуться приступу лихорадки из-за растения, которое растет недалеко от вершины. Д-р Кэрк открыл, что это – Poedevia foetida, которая, если ее понюхать, действительно вызывает головную боль и лихорадку. Это – тот случай, когда лихорадка и отвратительный запах совпадают. В большем же количестве случаев неприятный запах и лихорадка оказываются, по-видимому, не связанными между собой.
Благодаря обильным дождям урожай в районе Сены был богатый; это было большим счастьем после частичного неурожая в два последних года.
Только 25 апреля 1860 г. мы достигли Тете; урожай здесь тоже был великолепный; местные жители говорили, что такого обильного урожая они не видели с 1856 г., когда д-р Ливингстон путешествовал вниз по реке. Того, кто видел ирригационные сооружения в других странах, например в Кэпе и Египте, поражает, что здесь никогда не делалось попыток отвести воду или из Замбези, или из одного из ее притоков; никогда не прибегали ни к каким машинам для подачи ее даже из речек; к засухе и голоду относятся так, как если бы они были неизбежны.
Наши друзья в Тете, пренебрегая очевидными преимуществами, которые с радостью использовали бы другие народы, вышли на первое место во всем мире в одной отрасли хозяйства. Является некоторой аномалией, что животное, наиболее близкое человеку по строению своего тела и функциям, больше всех других отличается от него в отношении к труду или преданной дружбе. Но здесь характер обезьян употреблен на пользу. Обезьяну заставляют работать, охотиться за некоторыми «бескрылыми насекомыми, более известными, чем уважаемыми». Поскольку нас пригласили ознакомиться с этой отраслью хозяйства Тете, мы можем засвидетельствовать, что обезьяны занимаются ею охотно, и, по-видимому, выгоды извлекают обе стороны.
Считая долгом обеспечить возвращение домой тех, кто был верными товарищами д-ра Ливингстона в 1856 г. и благодаря охране и услугам которых удалось совершить путешествие, провозглашенное заранее невозможным португальцами, жителями Тете, мы предприняли шаги в этом направлении.
Мы пришвартовали пароход у острова Каниймое, против Тете. Прежде чем отправиться в землю макололо, мы получили небольшой участок земли под огород для двух англичан-моряков, которым было поручено судно на время нашего отсутствия. Мы снабдили их запасом семян, и они принялись за работу с усердием, безусловно заслуживающим успеха. Однако их первая попытка заняться огородным делом в Африке потерпела неудачу по совершенно неожиданной причине: мыши выкопали все семена и выгрызли из них середину.
«Да, – сказал один старый туземец на другое утро, увидев шелуху, – так всегда бывает в этом месяце, так как это мышиный месяц; надо было сеять в прошлом месяце, когда я это сделал».
Однако моряки посеяли на другой день снова, решив перехитрить мышей, покрыв на этот раз грядки травой. Лук и другие огородные растения, которые разводят здесь португальцы, сажают обычно в начале апреля, чтобы использовать холодное время года; пшеницу немного позже – по той же причине. Если ее посеять в ноябре, т. е. в начале сезона дождей, не получается ничего, кроме соломы, как мы уже говорили. Поскольку в мае дожди почти кончаются, местное население использует для посева участки, которые были затоплены рекой во время разлива. В мокрой земле делают мотыгой ямку, бросают в нее несколько семян и заравнивают ногой. Если не проходят дожди или, ниже по реке, не бывает густых туманов, то воду подносят в глиняных кувшинах и поливают корни пшеницы. Из Тете пшеницу вывозят, как наилучшую из выращиваемой в стране; однако низменность поблизости от Маруру, недалеко от Мазаро, находящаяся на уровне моря, о чем свидетельствует высота прилива, всего в несколько дюймов, также дает очень хорошие урожаи.
На подготовку нашего путешествия ушло порядочно времени: ткани, бусы и медная проволока были зашиты в старую холстину, и на каждом тюке было написано имя того, кто должен был его нести. Всем макололо, которые работали для экспедиции, уплатили за их службу. Кроме того, каждый, пришедший с доктором изнутри страны, получил подарок, состоявший из ткани и украшений. Это было сделано для того, чтобы они могли защититься от холода в своей стране, где климат более суровый, а также чтобы показать, что они потрудились не даром. Хотя из вежливости мы называли макололо их всех, так как они гордятся этим названием, фактически Каньята, их главный начальник, был среди них единственным настоящим макололо. В силу своих прирожденных прав он стал вождем после смерти Секвебу. Остальные принадлежали к побежденным макололо племенам батока, башубиа, баселеа и бароце. Некоторые из этих людей только добавили к собственным порокам пороки рабов Тете; другим, благодаря работе на каноэ в течение первых двух лет и охоте на слонов, часто удавалось скопить кое-что, но им приходилось отдавать свои сбережения, чтобы поддержать своих товарищей во время голодовки, и в последнее время они заразились беззаботностью местных невольников и стали тратить избыток своего заработка на пиво и водку.
15 мая все было готово, и в два часа мы выступили в путь из деревни, где жили макололо. Многие уходили совсем не так охотно, как того можно было ожидать на основании их разговоров в течение предыдущих месяцев. Некоторые двинулись в путь после того, как им было сказано, что они вовсе не обязаны идти, если им не хочется; другие вообще отказались двинуться с места. Многие из них вступили в связь с местными невольницами, которым они помогали возделывать огороды и потреблять плоды совместных трудов. У них родилось человек четырнадцать детей; в результате, так как теперь не было вождя, который мог бы им приказывать или требовать от них службы, они считали, что здесь им примерно так же хорошо, как и на родине. Они знали, что не могут назвать ни жен, ни детей своими, так как и теми, и другими владели рабовладельцы, и жалели об этом, но естественные чувства привязывали их к этому новому дому. Согласно португальскому закону, все окрещенные дети невольниц являются свободными, но на Замбези действует обычно право, не признающее этого закона. Когда ссылаются на этот закон, должностные лица смеются и говорят: «Эти лиссабонские законы очень строгие, но почему-то здесь – может быть, из-за жары – они теряют всякую силу».
К нашему отряду присоединилась только одна женщина – жена одного туземца из племени батока: ее подарил ему, в награду за искусство в танцах, вождь Чизака. Один купец послал с нами трех своих людей с подарками Секелету; майор Сикард также предоставил нам трех людей, которые должны были помогать нам на обратном пути, а два португальца любезно дали нам на время пару ослов.
Мы заночевали в 4 милях выше Тете. Узнав, что баньяи, которые облагают тяжелой пошлиной португальских купцов, живут главным образом на правом берегу, мы перешли на левый, так как не могли полностью положиться на наших людей. Если бы баньяи приблизились к нам с угрожающими намерениями, наши спутники, возможно, могли бы, чувствуя, что они удаляются от дома, бросить свои тюки и убежать. Действительно, двое из них здесь решили не идти дальше и вернулись в Тете. Третий, Монга, из племени батока, был в большой нерешительности и не знал, что ему делать, так как три года назад он ранил копьем начальника Каньяту. Среди макололо это считается преступлением, караемым смертью, и он боялся, что по возвращении его убьют. Напрасно старался он утешиться тем, что у него нет ни отца, ни матери, ни сестер, ни братьев, которые горевали бы о нем, и что умереть он может только раз. Он был хорошим, – значит, он поднимется к звездам, Иисус возьмет его к себе, и, значит, ему нечего бояться смерти. Однако, несмотря на все эти рассуждения, он оставался в очень подавленном состоянии, пока Каньята не уверил его, что никогда не скажет вождю о его поступке. Действительно, он не говорил об этом даже доктору, что, несомненно, сделал бы, если бы это его заботило. Мы были очень довольны, что Монга был с нами: он был веселым парнем, с хорошим характером, и его гибкая мужественная фигура всегда была впереди в минуты опасности; так как он был левшой, его легко было узнать во время охоты на слонов.
В течение нескольких первых дней мы делали короткие переходы и шли не торопясь, пока не привыкли к ходьбе. Это так важно, что, мы думаем, от солдат можно было бы добиться гораздо большего, если бы в первые дни переходы были легкими и продолжительность их и быстрота нарастали бы постепенно.
Ночи были холодные, с обильной росой, а иногда и ливнями, и среди нас было несколько случаев заболевания лихорадкой. Каждую ночь кто-нибудь дезертировал, и мы были вполне готовы к тому, что все, имеющие детей, могут предпочесть вернуться в Тете. Известно ведь, что отцовские узы – самые тесные, даже среди рабов. Напрасно было говорить им, что, если они хотят вернуться, им достаточно прийти к нам и сказать об этом: мы не стали бы сердиться на них за то, что они предпочитают Тете своей родине. Общение с невольниками уничтожило у них чувство чести: они не уходили днем, а сбегали ночью. Только в одном случае они унесли наше имущество, но в двух других они обокрали своих товарищей. К тому времени, когда мы углубились в горы Кебрабасы, вернулось обратно 30 человек, почти треть нашей партии. Стало ясно, что, если за ними последуют еще многие, некому будет нести товары Секелету. Наконец, когда мы избавились от негодных элементов, дезертирство прекратилось.
Однажды после полудня мы остановились в одной деревне Кебрабасы. Нас пришел приветствовать человек, который претендовал на то, что может превратиться в льва. Он понюхал ружье, из которого стреляли, почувствовал запах пороха и отошел в сторону так, чтобы ветер не доносил к нему запах пороха, и принялся артистически дрожать, впрочем явно переигрывая. Макололо объяснили нам, что он – пондоро, т. е. человек, который может по желанию менять свой вид, и добавили, что он дрожит, когда чувствует запах пороха. «Разве вы не видите, как он сейчас дрожит?» Мы предложили им попросить его тут же превратиться в льва, за что мы дали бы ему ткани. «О, нет, – ответили те, – если мы это ему скажем, он может оборотиться в льва, прийти к нам, когда мы будем спать, и убивать нас». Так как такие суеверия распространены у макололо дома, они так же легко поверили в пондоро-оборотня, как и туземцы этой деревни. Нам рассказали, что он оборачивается в льва и остается в лесу целыми днями; один раз он отсутствовал даже целый месяц. Его внимательная жена построила для него хижину или берлогу, куда она носила пищу и пиво для своего господина-оборотня, – превращение в льва не влияет на его человеческий аппетит. В эту хижину никогда не входит никто, кроме пондоро и его жены; ни одному чужестранцу не разрешается даже прислонить свое ружье к растущему рядом с ней баобабу. Мфумо, т. е. старшина другой маленькой деревни, хотел оштрафовать наших людей за то, что они прислонили свои мушкеты к старой полуразрушенной хижине, – оказалось, что она принадлежала пондоро. Иногда пондоро использует приобретаемую им путем превращения силу на пользу деревни. После того как он отсутствует день или два, его жена чует льва, относит в лес известное снадобье и быстро уходит, чтобы лев не убил даже ее. Это снадобье дает пондоро возможность снова превратиться в человека и вернуться в деревню, где он заявляет: «Идите и заберите добычу, которую я убил для вас». Конечно, они идут в лес и приносят домой антилопу или буйвола, убитых им, когда он был львом, или, вернее, когда он терпеливо бродил по лесу, обманывая их. В другой деревне мы видели пондоро, фантастически разодетого и обвешанного многочисленными амулетами; за ним следовала стая мальчишек, которые чествовали его пронзительными криками.
Существует поверье, что души умерших вождей вселяются в львов и делают их священными. Однажды, когда мы застрелили буйвола на тропинке за Кафуэ, голодный лев, привлеченный, вероятно, запахом мяса, подошел совсем близко к нашему лагерю и поднял всех на ноги своим ревом. Туба Мокоро, зараженный широко распространенным суеверием, что лев – это «переодетый» вождь, в течение коротких промежутков молчания строго пробирал его: «Ты вождь, а?
Ты называешь себя вождем, не так ли? Что это за вождь, который подкрадывается в темноте, пытаясь стащить наше буйволовое мясо! Неужели тебе не стыдно? Ничего себе, хорошенький вождь: ты похож на навозного жука и думаешь только о себе. Разве у тебя сердце вождя? Почему ты не убиваешь себе быков сам? На самом деле у тебя, наверное, в груди камень и нет вовсе никакого сердца!» Увещивания Туба Мокоро не произвели никакого впечатления на превращенного вождя. Тогда за дело взялся другой, самый уравновешенный из наших людей, который почти никогда не говорил. Он попробовал другой прием – стал увещевать льва в свойственном ему спокойном тоне и не торопясь, указывая на неприличие такого поведения по отношению к чужеземцам, которые никогда не сделали ему ничего плохого. «Мы мирно путешествуем по этой стране, возвращаясь к своему вождю. Мы никого не убили и ничего не украли. Буйволовое мясо – наше, и не подобает такому великому вождю, как он, бродить вокруг в темноте, стараясь, подобно гиене, украсть мясо у чужестранцев. Ты можешь пойти на охоту сам, ведь в лесу очень много дичи». Однако пондоро оставался глух к убеждениям и рычал только все громче. Тогда люди рассердились и стали угрожать, что будут стрелять в него, если он не уйдет. Они схватились за ружья, чтобы застрелить его, но лев осторожно держался в темноте, вне светлого круга, который образовали наши лагерные огни. Выйти же в темноту они не отваживались. Мы положили немного стрихнину в кусок мяса и бросили его льву. После этого он скоро ушел, и мы больше ничего не слышали о величественном воришке.
Население Кебрабасы было теперь более упитанным и вообще находилось в лучшем состоянии, чем во время нашего первого посещения: урожай был обильный, у них было достаточно и еды, и питья, и они наслаждались жизнью в меру своих возможностей. Все мужчины разрисовывают себе лицо, делая поперек носа и посередине лба короткие горизонтальные полоски или шрамы; они также носят, подобно древним египтянам, одну медную серьгу трех дюймов в диаметре. Некоторые носят длинные волосы, как древние ассирийцы и египтяне; у небольшого числа глаза с косым разрезом, как у китайцев.
Перейдя вброд быструю Луию, мы покинули нашу тропу, которая шла по берегу Замбези, и двинулись в северо-западном направлении за один из горных хребтов. Южная оконечность этого хребта называется Монгуа – в честь встречающейся здесь акации с чрезвычайно сильным и неприятным запахом. Наша тропа извивалась по долине вдоль небольшой почти высохшей горной речки, а потом пересекала скалистые отроги больших гор. В данное время здесь было очень сухо, воды почти не было, – только иногда встречались ручейки и небольшое количество колодцев, вырытых в руслах водных потоков. Население было бедно и старалось убедить в этом путешественников. Мужчины, в противоположность жителям долин, проводили много времени на охоте, может быть, вследствие того, что на склонах гор очень мало земли, пригодной для огородов, а если они сеют что-нибудь в долинах, то очень мало шансов, что их посевы успеют созреть.
В селении к востоку от Чиперизивы, где мы остановились на ночь, вовсе не оказалось женщин. Недалеко от деревни, в долине, мы два раза стреляли в дичь; из-за этих выстрелов женщины убежали в лес, а мужчины явились узнать, не означают ли они войну. После того как они услышали, что намерения у нас мирные, кое-кто из стариков вернулся. Местный начальник Камбира извинился, что у него не приготовлен для нас подарок. Позднее он принес немного муки, жареного кролика (Нугах capensis) и кувшин пива: он хотел, чтобы мы сочли его бедным. Пиво он будто бы получил издалека, – собственного у него нет. Как и манганджа, эти люди здороваются, хлопая в ладоши. Если мужчина приходит в какое-нибудь место, где сидят другие, он хлопает последовательно в ладоши перед каждым, и они отвечают ему тем же. Если он что-нибудь говорит, то и говорящий и слушающий хлопают в ладоши после каждого абзаца и потом более сильно в заключение, – когда речь окончена. Проводник, которого дал нам вождь, приветствовал таким образом каждого из своих товарищей, прежде чем отправиться с нами. Разница в языках здесь так незначительна, что можно считать все здешние племена принадлежащими к одному семейству.
Мы пошли дальше в том же направлении и за весь день миновали только два маленьких селения. За исключением шума, который производили наши люди при ходьбе, кругом было совсем тихо; птиц мы видели мало. Мы видели «райскую вдовушку» и убедились, что она еще не потеряла своих длинных перьев. На пути мы видели громадное количество черного дерева и Lignum vitae, а также того дерева, из очень гладкой и горькой коры которого делаются хранилища для зерна. В общем местность покрыта лесом, состоящим из деревьев обычного размера. Мы ночевали в маленькой деревне недалеко от Синдабуэ, где нашим людям удалось купить много пива, и они были необычайно шумны весь вечер.
На следующее утро мы позавтракали под зелеными дикими финиковыми пальмами, на берегу красивой и поросшей цветами речки, которая протекает через прелестную долину Зиба. Теперь гора Чиперизива находилась между нами и частью реки поблизости от Морумбвы; таким образом, нам фактически пришлось уклониться к северу, чтобы избежать трудностей нашего прежнего пути. Здесь нас покинул на французский манер, не прощаясь, последний из наших дезертиров, известный вор. Он оставил тюк с тканью, который нес, на тропе, на расстоянии 100 ярдов от нашего привала, но унес с собой мушкет и все медные кольца и бусы своего товарища Ширимбы, который доверчиво поручил их его попечению.
Двигаясь по этой красивой долине дальше на юго-запад, мы примерно через час достигли деревни вождя Сандиа. Нам сказали, что вождь на охоте и неизвестно, когда вернется. Этот ответ на вопрос о вожде настолько обычен, что, по-видимому, следует полагать, что туземцы просто хотят узнать о намерениях чужестранца, прежде чем подвергнуть опасности своего начальника. Некоторые из наших людей были больны, и поэтому мы остановились здесь. Люди Сан-диа были с нами очень вежливы: его родственник пришел к нам вечером с большим кувшином пива; ему неприятно было видеть, что мы едим, ничем не запивая, и вот он принес нам подарок.
На некотором расстоянии от районов, затронутых работорговлей, в нравах туземцев, в их манере говорить наблюдается много патриархального. Население Зиба принадлежит к племени бадема; они богаче, чем племена, которые мы встречали до того, у них больше тканей, украшений, пищи и предметов роскоши. На продажу в большом количестве предлагались яйца, домашняя птица, сахарный тростник, земляные груши и земляные орехи, помидоры, чеснок, красный перец, рис, мапира (вид проса) и кукуруза. Мапиру можно назвать местной пшеницей. На юге и западе она известна под названием гвинейского, или кафрского, проса, в Египте – как дурро и в Индии – как баджери; зерно ее – круглое и белое или красновато-белое, размера примерно канареечного семени. Несколько сот зерен образуют массивный колос на стебле толщиной в обычную трость и имеющий от 8 до 18 футов в высоту. Местное население, как и все народы Кебрабасы, возделывает также табак, коноплю и хлопок. Здесь почти в каждой деревне, как и в горах Манганджа, мужчины занимаются прядением и тканьем превосходного хлопка.
На следующее утро, так как мы не могли двинуться дальше, шесть человек из числа нашей молодежи, стремясь испробовать свои мушкеты, отправились охотиться на слонов. В течение нескольких часов им ничего не попадалось; тогда некоторые из них, устав, предложили пойти в деревню и купить еды. «Нет! – заявил Мантланьяне. – Мы пошли охотиться, так давайте и будем этим заниматься». Вскоре они встретили стадо слонов с детенышами. Как только первая слониха увидела охотников на скалах над собой, она, движимая настоящим материнским инстинктом, поставила своего слоненка между своими передними ногами. Люди хотели стрелять в стадо без разбора. «Это не годится, – крикнул Мантланьяне, – давайте все стрелять в эту». В бедное животное попал целый залп; оно побежало вниз в долину, где один выстрел его прикончил; слоненок же убежал со стадом. Наши люди пришли в дикий восторг и принялись с громкими криками и ликующими песнями плясать вокруг павшей королевы лесов. Они вернулись к нам, неся в качестве трофеев хвост и часть хобота, и в лагерь вошли с выправкой настоящих солдат; они, по-видимому, считали, что их рост сильно увеличился по сравнению с тем, каким он был утром.
Как и надлежало, об их успехах была уведомлена жена Сандиа, так как здешний закон гласит, что половина слона принадлежит вождю, на земле которого он убит. Португальские торговцы всегда покорно платят этот налог, и если бы он был местного происхождения, его вряд ли можно было бы считать несправедливым. У вождя должен быть какой-нибудь источник дохода, а поскольку многие из них не могут рассчитывать ни на какие другие доходы, кроме слоновой кости и рабов, этот налог заслуживает меньше возражений, чем любой другой, который мог бы установить черный канцлер или министр финансов. Кажется, однако, что он был принесен самими португальцами, а потом распространился и между соседними племенами.
Губернаторы зорко следят за всеми слонами, которые могли бы быть убиты на государственных землях, и требуют от своих вассалов один клык с каждого слона. За пределами районов, где бывают португальские торговцы или которые являются сферой арабов, подражающих португальцам в торговых обычаях, мы не встретили ни одного племени, у которого действовал бы этот закон. В 1855 г. в Кафуэ вожди купили мясо убитого нами животного и не потребовали ничего в качестве своей доли; так же обстояло и во время наших посещений Шире. Вероятно, распространению этого закона способствуют рабы португальцев, которых хозяева посылают охотиться на слонов. Они стараются установить хорошие отношения с вождями тех районов, куда приходят охотиться, и поэтому советуют им требовать половину каждого убитого слона. За этот совет им хорошо платят пивом.
Когда мы узнали, что этот закон поддерживают португальцы, мы заявили туземцам, что они могут требовать клыки у последних, а англичане – это другое дело: они предпочитают чисто местные обычаи. Как нам после сказали, это заставило Сандиа призадуматься; но мы решили не настаивать на исключении в нашу пользу в случае, где соблюдение этого обычая можно было признать справедливым.
Плетеный сосуд для питья, пропитанный смолой
Жена Сандиа сказала, что она послала гонца к своему супругу в день нашего прихода и скоро ждет его возвращения; что утром несколько его людей пойдут вместе с нашими и примут то, что мы захотим им дать. Мы отправились вместе с нашими охотниками через холмы к населенной слонами долине севернее Зибы. Это оказалась красивая долина, покрытая высокой травой, которую слоны спокойно ели в момент нападения. Мы нашли тушу нетронутой, – это была настоящая гора мяса.
Разделка слона – совершенно необыкновенное зрелище. Мужчины стоят вокруг слона в полном молчании; начальник путешествующей группы объявляет, что голова и правая задняя нога принадлежат тому, кто убил животное, т. е. тому, кто нанес первую рану; левая передняя нога – тому, кто нанес вторую рану или первый прикоснулся к животному после того, как оно упало. Мясо вокруг глаз – англичанам или начальнику путешествующих, а различные части – начальникам отдельных огней или групп, из которых состоит лагерь. При этом он не упускает из виду отметить, что жир и кишки сохраняются для второго распределения. Когда эта речь окончена, туземцы начинают быстро приходить в возбуждение и дико визжат, отрезая от туши куски копьями, длинные рукоятки которых дрожат в воздухе над их головами. Это возбуждение все увеличивается и увеличивается и достигает своего кульминационного пункта, когда, – о чем свидетельствует рев газа, – громадная туша оказывается вспоротой. Некоторые впрыгивают внутрь и катаются там, с жадностью стараясь овладеть драгоценным жиром; другие в это время отбегают с кусками кровавого мяса, бросают его на траву и бегут обратно, чтобы захватить еще; при этом все говорят и кричат пронзительнейшим образом. Иногда двое или трое, вопреки всем законам, хватают один и тот же кусок мяса, и между ними завязывается короткий спор. Иногда раздается страшный крик, и из движущейся массы, состоящей из мертвого слона и барахтающихся людей, выскакивает туземец с раной на руке: его сильно порезал копьем возбужденный друг или сосед; тогда требуется тряпка и несколько утешительных слов, чтобы у него не образовалось «плохой крови». В невероятно короткое время срезаются и складываются в кучи тонны мяса.
Вскоре после того как туша была разделана, прибыл Сан-диа; он оказался пожилым человеком в парике, сделанном из волокна Sanseviera, окрашенного в черный цвет и очень блестящего. Это растение родственно алоэ, и его толстые мясистые листья, по форме несколько напоминающие нашу осоку, если их растереть, дают в большом количестве тонкое, крепкое волокно, из которого делают веревки, сети и парики. Оно легко принимает краску и может стать хорошим предметом торговли. Как мы позднее убедились, парики из Sanseviera не являются необычными в этих местах, хотя, может быть, и не так распространены, как волосяные у нас дома. Мосамала, или маленькая резная деревянная подушка, точно такая же, как у древних египтян, висела сзади у него на шее; туземцы, отправляясь на охоту, обычно носят на себе эту подушку и спальную циновку. Вождь обошел все огни нашего лагеря и принял от каждого в подарок мясо. Однако он сказал, что хочет съесть его вместе со своими старейшинами, так как желает посоветоваться с ними, должен ли он принять половину слона от англичан. Его совет министров, не видя достаточных оснований для отказа от установленного обычая, пришел к заключению, что лучше всего полностью приравнять белых налогоплательщиков к черным и принять половину слона, причитающуюся правительству Сандиа. После полудня вождь вернулся со своими советниками, в сопровождении своей жены и нескольких других женщин, которые несли 5 кувшинов пива: три кувшина, как он объяснил, были подарком белым людям, а два предназначались для продажи. Женщины держались исключительно прямо: вероятно потому, что они привыкли с детства носить на голове тяжелые кувшины с водой. Это заставляет работать все спинные мускулы, и, вероятно, оказалось бы полезным упражнением у нас на родине для тех, кто страдает слабостью спины. На голову под кувшин кладется кусок дерева, – возможно, для красоты.
Мы приготовили для себя переднюю ногу слона по туземному способу. В земле выкопали большую яму и в ней разложили огонь: когда ее внутренность хорошенько нагрелась, в нее была положена нога целиком и прикрыта золой и землей, сверху был разложен новый костер, который поддерживался в течение всей ночи. Таким образом окорок оказался готовым к завтраку на другой день, и мы нашли его превосходным. Он превратился в беловатую массу, слегка клейкую и сладкую, похожую на мозги. После того как поешь приготовленного таким образом слонового окорока, следует предпринять длинную прогулку, – это будет разумной профилактической мерой для предупреждения разлития желчи. Слоновьи хобот и язык тоже хороши; после продолжительного тушения первый напоминает буйволовый затылок, а второй – говяжий язык. Все же остальные части мяса жесткие и их, благодаря специфическому запаху, может есть только голодный. Наши люди поедали потрясающее количество мяса. Они варили в своих горшках столько мяса, сколько в них влезало, и ели до тех пор, пока не могли уже больше впихнуть в себя ни кусочка. За этим следует шумный танец, сопровождаемый громогласным пением. Как только они переварят это первое блюдо и смоют пот и пыль, которые покрывают их в результате последующих упражнений, они снова принимаются жарить мясо, затем немножко спят и снова встают и начинают все сначала; так продолжается всю ночь: варят и едят, жарят и пожирают, перемежая эти занятия короткими промежутками сна. Эти люди могут терпеть голод гораздо дольше, чем племена, питающиеся только растительной пищей. Наши люди умеют так хорошо готовить мясо, что лучшего ни один разумный путешественник и пожелать не может. Приготовленное в глиняных горшках, подобных индийскому кувшину, оно гораздо вкуснее, чем сваренное в металлических кастрюлях.
Но их каша никуда не годится, особенно для шотландского пищеварения, пострадавшего от лихорадки. Как только вода согреется, они бросают в нее быстро, одну за другой, пригоршни крупы, пока каша не станет такой густой, что ее невозможно мешать. Тогда ее снимают с огня и ставят на землю; помощник держит горшок, а повар, держа палку обеими руками, напрягает все свои силы для того, чтобы размешать ее и не дать ей пригореть. Потом ее подают нам, причем повар оставляет себе свой законный процент – то, что осталось на палке, когда он вынимал ее из горшка. Таким образом, крупа только смачивается и согревается, но не варится; поскольку значительная ее часть остается сырой, она всегда вызывает изжогу. Это единственный известный туземцам способ приготовлять крупу мапиры. Они очень редко, – если не сказать никогда, – пекут из нее что-нибудь, как из овсяной муки; хотя эта крупа мелко смолота и совершенно белая, но она плохо связывается. Кукурузную муку легче превратить в тесто, но и она для печения хуже пшеничной муки и даже овсяной. Было довольно трудно убедить людей варить для нас кашу с большим терпением. Они начинали острить и посмеиваться над нами, сравнивая нас с женщинами, когда слабость или лихорадка заставляла нас обращать некоторое внимание на приготовление пищи. По-видимому, они считали, что опускаться до таких вещей ниже достоинства белых людей. Они смотрят на состоящую из муки и воды кашу черных племен, как англичане смотрели на французских лягушек, и называют тех, кто ею питается, «настоящими кашниками», в то время как молочную кашу макололо можно приравнять к английскому ростбифу.
Африканский слон
Пороги Кебрабаса
Сандиа дал нам двух проводников, и 4 июня мы покинули Слоновую долину, направляясь к западу. Перебравшись через несколько хребтов, мы вошли в долину Чингерере, или Пагуругуру, по которой в дождливое время года протекает речка Паджодзе. Наши проводники сказали нам, что находящиеся слева от нас между нами и Замбези горы носят то же название, что и долина, а гора, возвышающаяся у впадения Паджодзе, называется Морумбва. Мы достигли реки меньше чем в полумиле севернее водопада Морумбва. Взобравшись на подножие этой горы у Паджодзе, мы убедились, что мы отделены от водопада только ее диаметром. Когда мы измеряли водопад, то находились у его южного края; теперь мы находились у северного и сразу узнали луковицеобразную гору, называемую здесь Закавума, выпуклая, гладкая поверхность которой возвышается над бушующей водой. С этого пункта мы завершили свое обследование всей Кебрабасы и увидели то, чего еще никогда не видел ни один европеец, судя по имеющимся записям.
Согласно показаниям барометра, разница в уровне между Паджодзе и Тете составляет около 160 футов; однако следует принять во внимание, что одновременного наблюдения на двух станциях не производилось. Закавума, имеющая до некоторой степени коническую форму и стоящая справа, и Морумбва, напоминающая замок, слева, образуют теснину, в которой находится водопад. Нижние части створок этих естественных ворот, все более сближающиеся по направлению к северу, образуют узкий желоб с отвесными стенами на всем протяжении от водопада до Паджодзе. В этом желобе извивается между массивными и угловатыми черными скалами глубокая зеленая река. Выше, до самой Чикоа, русло Замбези и глубокая размытая водою выемка такие же, как поблизости от нижней оконечности Кебрабасы, но русло здесь всего 200–300 ярдов ширины, и река в этой части выемки местами украшена белой пеной, так как здесь много небольших порогов. Наблюдая по часам движение кусков дерева, которые мы бросали в воду, определили быстроту течения в 3,3–4,1 узла в час.
Мы позавтракали немного выше Паджодзе. Еще выше, там, где Замбези имеет сравнительно плавное течение и называется Мовузи и где торговцы иногда переправляются с южного берега на северный, к нам явился один вождь из племени баньяи с дюжиной вооруженных людей и нагло потребовал уплаты за разрешение продолжать наш путь. Это не было дружеской просьбой о подарке; поэтому наши люди заявили ему, что не в обычаях англичан платить штрафы ни за что ни про что. Не добившись ничего, баньяи спокойно удалились.
Одного вождя баньяи на противоположном берегу зовут Зуда; португальцы перекрестили его за алчность в Иуду. Говоря о нас с одним из людей нашего отряда, он заявил: «Эти люди прошли на своем пути мимо меня и ничего мне не дали; английские ткани хороши, и я пришел за тем, чтобы они меня одели теперь, на обратном пути». Его посланец пришел к нам, бесцеремонно уселся среди нас, когда мы еще не кончили завтракать, и начал разглагольствовать, обращаясь не к нам, а к своему спутнику. Это разъярило макололо, и они ответили: «Английские ткани действительно хороши, и англичане заплатили за все, что съели. Теперь они мирно проходят по божьей земле, не причиняя никакого вреда ни стране, ни огородам, хотя английские ружья имеют шесть стволов и английские пули летят далеко и бьют больно». Впрочем, продолжая держаться левого берега, мы избежали столкновения с этими беспокойными и требовательными баньяи.
В остальной своей части, до Чикоа, кебрабасская тропа проходит вплотную к реке, сжатой скалами. С северо-запада тянутся цепи высоких покрытых деревьями гор, с глубокими, узкими долинами вдоль высохших русел рек или вдоль ручейков. По ту сторону реки эти цепи тянутся дальше в юго-восточном направлении.
Вид отсюда на Кебрабасу великолепный. Выделяющиеся своей формой и крутизной, вырисовываются двое гигантских ворот водопада. Обширные леса еще были одеты в свой зелено-желто-красно-коричневый осенний наряд; эти яркие краски оттенялись серым цветом коры стволов на заднем плане. Среди различных деревьев некоторые выделялись своим новым убором из свежих светло-зеленых листьев, как будто зима была для них весной. Яркое солнечное освещение этих горных лесов и постоянно меняющиеся формы теней, отбрасываемых скользящими местами по небу облаками, еще увеличивают красоту пейзажа, который прекрасен и так.
Согласно нашим наблюдениям, скалы и пороги Кебрабасы должны быть препятствием для навигации при низком уровне воды в реке. Но поскольку вода в ущелье поднимается во время разлива перпендикулярно на 80 футов, возможно, что в это время здесь можно провести пароход в верхнюю Замбези, когда все пороги покрыты водой. Самый большой водопад, Морумбва, имеет высоту падения воды всего в 20 футов на протяжении 30 ярдов; он должен совершенно исчезать, когда вода поднимается на 80 футов. Макололо, работавшие на пароходе, не жалели, что мы его оставили внизу, так как им страшно надоело рубить дрова для ненасытных топок нашего «Астматика». Мбиа, который был несколько ленив, воскликнул на ломаном английском языке: «О, Кебрабаса хорошая, очень хорошая: она не пропускает судов к Секелету, а то пришлось бы очень много работать, рубить дрова; Кебрабаса очень хорошая!»
Рассказывают – и считают это достоверным, – что однажды португалец по имени Хосе Педра, которого туземцы называли Ньяматимбира, начальник или капитан Зумбо, предприимчивый и не отличавшийся человечностью, желая убедиться, является ли Кебрабаса доступной для навигации, привязал двух невольников к каноэ и пустил каноэ из Чикоа на Кебрабасу. Поскольку ни рабов, ни каноэ никто больше никогда не видел, его превосходительство решил, что Кебрабаса недоступна для навигации. Однако однажды у одного купца внезапно разлившаяся река унесла большое каноэ, которое было найдено позднее ниже по течению. Больше же всего нас удовлетворило сообщение старого Сандиа, который заявил, что во время разлива Кебрабаса становится совершенно гладкой, и он часто видел ее такой.
У Чикоа Замбези внезапно разливается и принимает такие размеры и вид, как у Тете. На левом берегу, недалеко от этого места, мы обнаружили большую угольную жилу, выходящую на поверхность.
На своем пути мы встречали иногда путников-туземцев. Отправляющиеся в далекое путешествие несут с собой спальную циновку и деревянную подушку, горшок для приготовления пищи и мешок с мукой, трубку и кисет с табаком, лук со стрелами и две небольшие палки, длиной в 2–3 фута, для разведения огня в случае, если придется заночевать вдали от человеческого жилья. Сухое дерево всегда имеется в изобилии, а огонь они добывают следующим образом. В одной из палок делается прорез (эта палка должна иметь несколько трухлявую сердцевину). Затем продырявленная палка кладется горизонтально на землю на лезвие ножа. Разводящий огонь садится на корточки; большими пальцами ног он упирается в концы палки, чтобы удерживать ее неподвижно. Затем он берет другую палку, которая должна быть из очень твердого дерева и с тупым концом, вставляет ее в дырку под прямым углом и начинает вертеть эту вертикально стоящую палку, двигая взад и вперед ладонями, подобно тому, как это делается при сверлении, нажимая в то же время вниз. Примерно через минуту от трения загораются частицы трухи в пробуравленной палке. Они скатываются подобно горящим уголькам на лезвие ножа, а потом их подносят к щепотке сухой травы. Огонь осторожно раздувают, размахивая травой в воздухе. Добывать огонь таким способом – тяжелая работа для рук, так как от вращения палки с одновременным нажимом вниз на мягких ладонях быстро делаются мозоли.
К этому времени мы оказались в местах, где изобилуют львы, и наши люди стали более тщательно устраивать наш лагерь на ночь. Белых людей они помещают в центре лагеря, как привыкли делать это в отношении вождей; Каньята, его люди и два осла располагаются справа от нас; отряд Туба Мокоро, состоящий из уроженцев башубиа, помещается впереди; Масакаса и люди Сининьяне из племени батока – слева, а сзади разводят свои огни шесть человек из Тете. При расположении своих костров они следят за тем, чтобы дым их не доносился ветром нам в лицо. Как только мы останавливаемся, они выбирают место для нас, а потом располагаются сами в обычном порядке и складывают свои грузы. Люди попеременно нарезают сухой травы и устраивают для нас из нее постели, причем или выбирают для них ровное место или выравнивают его мотыгой. Затем те, в обязанности которых входит нести наши постельные принадлежности, приносят наши ковры и подушки и кладут три ковра в ряд на траве: в середине – для д-ра Ливингстона, справа для д-ра Кэрка и слева – для Чарльза Ливингстона. У изголовья аккуратно кладутся наши чемоданы, винтовки и револьверы, а у наших ног разводится огонь. У нас нет ни палатки, ни каких-либо других покровов, кроме ветвей дерева, если нам случалось лечь под деревом. Листья и ветки дерева образуют очень красивый рисунок на фоне покрытого звездами и освещенного луною неба.
Звезды первой величины имеют названия, заключающие одно и то же понятие в очень многих странах. Венеру здесь при ее восходе вечером называют Нтанда – старшая или перворожденная, – а в другое время – Манджика, что значит «перворожденная утра»; ее блеск, когда она сияет одна, настолько силен, что она бросает тени. Сириус здесь называют Куэуа Усико – «ведущий ночь», так как считается, что он ведет за собою всю ночь. Насколько нам известно, луне в этих местах злого влияния не приписывается. Мы лежали и смотрели на нее до тех пор, пока сладкий сон не смежит наши веки, и это не приносило нам никакого вреда. Четыре или пять наших людей заболели в Тете лунной слепотой, хотя и не спали там под открытым небом. Они были настолько слепы, что товарищи должны были подносить их руку к общему котлу за едой. У них на родине это заболевание неизвестно. Когда наши потомки узнают, что именно, кроме запаха гнили, вызывает лихорадку и что, кроме луны, вызывает лунный удар, они будут испытывать к нам сожаление по поводу нашей тупости.
Наши люди нарезали для себя травы очень немного. Они спят в фумбах, или спальных мешках из пальмовых листьев 6 футов длины и четырех ширины, зашитых с трех сторон; одна сторона оставляется открытой. Ими пользуются для защиты от холода, сырости и москитов. Влезают в них так, как это делали бы мы, если бы одеяло было прибито к изголовью, ногам и одной стороне кровати. Когда они заберутся в свои фумбы, у костров ничего не видно, кроме мешков. Иногда двое людей спят в одном мешке, который оказывается тогда набитым очень плотно.
Матонга, один из наших людей, вызвался всегда заботиться о нашем костре; за свои услуги, как здесь принято, он должен получать головы и шеи всех убитых нами животных. Таким образом, кроме тех дней, когда не удается застрелить ничего, кроме цесарок, он имеет обильную пищу. Он терпеливо переносит нашу «дичную» диету в течение нескольких дней, но потом, если мы все еще не убиваем никакого крупного животного, приходит к нам и принимается увещевать нас так же серьезно, как он увещевал льва, польстившегося на наше буйволовое мясо: «Морена, господин мой, голодный человек не может наполнить свой желудок головой птицы; из-за отсутствия мяса голод его убивает, и скоро он не будет в состоянии, от слабости, носить дрова для костра; ему необходимо дать целую птицу, чтобы спасти его от голодной смерти». Поскольку его требование является разумным, а цесарки водятся здесь в изобилии, то, конечно, его желание выполняется.
Очень хорошо, что во время сухого сезона на Замбези много дичи. Ежедневно прилетают к реке пить собирающиеся в большие стаи цесарки. На ночь они располагаются в ветвях растущих на берегах акаций. За дневной переход мы обычно встречаем две-три стаи, причем птицы оказываются жирными и в хорошем состоянии. В некоторых местах, например в Шупанге, встречается другая порода цесарок с хорошеньким черным хохолком из перьев. Эти птицы гораздо красивее; туземное их название «ханга торе», а натуралисты называют эту породу Numida cristata.
В лагере разводится каждую ночь около дюжины костров. Они поддерживаются до утра людьми, которые время от времени просыпаются от холода. Доставать сухое дерево нетрудно, и оно прекрасно горит. После того как серьезное дело – приготовление пищи и еда – окончено, все садятся вокруг лагерных костров и начинают разговаривать или петь. Каждый вечер кто-нибудь из батока играет на санса до поздней ночи. При этом поются песни, в которых рассказывается о всех их делах с тех пор, как они покинули родину. Время от времени возникает политический спор; при этом льются целые потоки красноречия. Оживляется весь лагерь, люди, сидящие вокруг отдельных костров, начинают перекликаться между собою; некоторые, никогда не говорящие на другие темы, тут вдруг разражаются страстными речами. Неистощимой темой являются недостатки правительственной деятельности вождей. «Мы сами лучше бы собой управляли, – кричат они, – так на что же нам вообще вожди? Ведь они не работают. Вождь жиреет себе, у него много жен, а мы тяжело работаем, голодаем, имеем только по одной жене, а то и вовсе не имеем. Это плохо, несправедливо и неправильно». В ответ на это все громко кричат: «Эхэ!», что равносильно нашему «Слушайте, слушайте!». Затем начальник наших людей, Каньята, и Туба, известный своим громким голосом, начинают распространяться на эту тему: «Вождь – отец народа; разве может существовать народ без отца? Вождя создал бог. Кто говорит, что вождь не мудр? Он мудр; это его дети – дураки». Туба продолжает обычно до тех пор, пока не заставит замолчать своих оппонентов; если его доводы и не всегда основательны, зато голос у него самый громкий, и за ним наверняка останется последнее слово.
Опишем для примера один из наших дней. Мы встаем в пять часов или как только рассветет, выпиваем чашку чая и съедаем кусочек сухаря. Слуги складывают одеяла и укладывают их в мешки, которые они должны нести. Другие привязывают свои фумбы и горшки для стряпни к шестам, на которых они носят поклажу на плечах; повар собирает посуду, и на восходе солнца мы уже трогаемся в путь. Около девяти, если удается найти удобное место, мы останавливаемся для завтрака. В целях экономии времени завтрак обычно приготовляется накануне вечером, и теперь его нужно только разогреть. После завтрака мы снова отправляемся в путь, отдыхаем немного в середине дня, потом снова выступаем в дорогу. Нам удается покрывать в час по прямой 2–21/2 мили, и мы редко находимся действительно в движении больше 5–6 часов в день. В таком жарком климате человек не может пройти больше без утомления, а мы всегда старались, чтобы наше путешествие было для нас удовольствием, а не тяжелым трудом. Лететь на всех парах, погонять своих спутников-туземцев и свирепо глядеть на них только для того, чтобы похвастаться, как быстро было покрыто данное расстояние, – соединение глупости с бессмыслием. Наоборот, если считаться с чувствами чернокожих, любоваться пейзажем, подвигаясь вперед обыкновенным шагом, и разделять со своими товарищами восхитительный отдых, то путешествие делается громадным удовольствием. Однако, хотя мы и не спешили, мы с некоторым удивлением убедились, что утомляем наших людей. Даже начальник нашего отряда, который нес немногим больше, чем мы, и никогда, как это часто делали мы, не охотился в послеполуденные часы, выглядел не лучше своих товарищей. Из нашего опыта можно вывести, по-видимому, заключение, что организм европейца более вынослив, даже в тропиках, чем организм самых сильных, питающихся мясом, африканцев.
После того как лагерь разбит, кто-нибудь из нас, один или вдвоем, больше из необходимости, чем ради удовольствия, – так как для наших людей, как и для нас самих, нужно мясо, – отправляется на охоту. Мы предпочитаем с собой брать кого-нибудь из отряда, чтобы он отнес мясо в лагерь или мог привести других к тому месту, где находится добыча. Однако часто они ворчат и жалуются на утомление, и мы не особенно возражаем против того, чтобы идти одним. Однако из-за этого нам приходится совершать двойной путь, чтобы показать людям, где находится животное. Если оно убито на расстоянии нескольких миль, то ходить два раза туда и обратно довольно утомительно, – особенно в те дни, когда мы отправляемся на охоту вместо отдыха, исключительно для того, чтобы удовлетворить их потребности. Подобно тем, кто совершает добрые дела на родине, усталый охотник испытывает сильное искушение принести мяса только для трех белых и отправить таким образом «ленивых и неблагодарных бедняков» спать без ужина.
Почва равнин в районе Чикоа черноземовидная и очень плодородная; раньше она кормила многочисленное население, но опустошительные войны и работорговля истребили большинство жителей. Несмотря на засилье сорняков, в покинутых огородах разоренных деревень еще растет хлопок.
Низменность отделена от Чикоа и обработанной равнины, где расположены деревни вождя Читоры, густыми зарослями мимозы, черного дерева и терновника, носящего название «подожди немножко». Читора принес нам в подарок пищу и напиток, потому что, как он заявил с врожденной любезностью африканцев, не хотел, «чтобы мы легли спать голодными».
Он слышал о докторе, когда тот проходил мимо в первый раз, и очень хотел его увидеть и побеседовать с ним. Но тогда он был лишь ребенком и не имел права говорить в присутствии великого человека. Он был рад, что увидел англичан в этот раз, и жалел, что его людей не было на месте, так как он заставил бы их приготовить для нас пищу. Его последующее поведение доказало, что он был искренен.
Многие африканские женщины предъявляют очень высокие требования к воде, которой они пользуются для питья и приготовления пищи, и предпочитают профильтрованную песком. Для этого они выкапывают ямы в песчаных отмелях у реки и пользуются водой, которая медленно в них набирается, вместо того чтобы брать ее из реки, хотя и там вода чистая и прозрачная. Так поступают и на Замбези, Рову-ме и на озере Ньяса. Некоторые португальцы в Тете придерживаются этого туземного обычая и посылают каноэ за водой на низкий остров, находящийся посередине реки. Люди Читоры также брали воду из мелких колодцев в песчаном русле маленькой речки недалеко от деревни. Этот обычай мог возникнуть вот почему: в течение почти 9 месяцев вокруг бесчисленных деревень, расположенных в районе, орошаемом Замбези, скапливаются нечистоты и отбросы. Когда начинаются сильные дожди, вода смывает все эти зловонные накопления в реку, и вода заражается нечистотами, а следовательно, становится вредной для здоровья, в чем туземцы могли убедиться благодаря многолетним наблюдениям. Действительно, если бы они не принимали этой предосторожности, то показали бы себя такими же не брезгливыми, как те жители Лондона, которые пьют ужасную жидкость, вливаемую в Темзу Редингом и Оксфордом. Нет ничего удивительного, что моряки так сильно страдали от лихорадки после того, как пили африканскую речную воду, – до того как во флоте была принята нынешняя превосходная система ее конденсирования.
В наружности белых должно быть нечто невероятно отвратительное для неискушенных опытом африканцев. Если мы, входя в деревню, где еще не бывали европейцы, встречали ребенка, который, спокойно и ничего не подозревая, приближался к нам, то стоило ему поднять на нас глаза и увидеть людей в «мешках», как он в ужасе бросался бежать со всех ног. Видимо, он испытывал чувство, подобное тому, которое могли бы испытать мы, встретив ожившую египетскую мумию у входа в Британский музей. Встревоженная дикими криками ребенка, из хижины выскакивает мать и немедленно бросается обратно, едва взглянув на это страшное явление. Собаки поджимают хвосты и убегают в страхе, а куры, покидая своих цыплят, взлетают с громким кудахтаньем на крыши домов. Только что бывшая такой мирной деревня наполняется суматохой и шумом голосов. Это продолжается до тех пор, пока наши люди не заверят встревоженное население, что белые люди не едят черных. В Африке эта шутка часто производит более сильное впечатление, чем торжественные заявления и увещания. Некоторым из наших молодых франтов, войдя в африканскую деревню, пришлось бы отказаться от своего самомнения, увидев, что хорошенькие девушки удирают от них, как от людоедов, или убедившись, как это случилось с нами, что белые являются здесь пугалами: матери отталкивают от себя непослушных детей и говорят: «Веди себя хорошо, или я позову белого, чтобы он тебя укусил».
Запах человека очень страшен для всех родов дичи, – вероятно, больше, чем его вид. Однажды мы проходили по извилистой тропинке мимо стада антилоп, которое было на расстоянии от нас около 100 ярдов. Животные смотрели на нас и несколько робели, но оставались на месте, пока мимо них не прошла половина нашей вереницы. Но как только ветер донес до них запах тех, кто прошел мимо, они стремительно убежали. На охоте успех зависит от того, сумеет ли охотник подойти к животному с наветренной стороны, так как африканские животные не выносят даже отдаленного запаха человека. Этого запаха боятся все дикие животные вообще. Лев, залегший в ожидании добычи, может броситься на человека, как на всякое другое проходящее мимо животное, кроме носорога или слона; львица со львятами, испугавшись за своих детенышей, может напасть на человека, который проходит мимо нее с подветренной стороны; буйволы и другие животные могут наброситься на вереницу путников, боясь, что их окружат; но, как правило, ни зверь, ни змея не нападают на человека, не будучи раненными, или они делают это по ошибке. Если нераненые гориллы идут на бой с человеком, колотя себя кулаками в широкую грудь в знак вызова, то они являются исключением из всех известных нам диких зверей. Судя по тому, как убегает слон при первом взгляде на человека, можно предположить, что это громадное животное, хотя оно и действительно является царем зверей, убежало бы даже от ребенка.
Наши два осла вызывали такие же чувства, как трое белых. Велико было удивление, когда один из ослов начал кричать. Более робкие подпрыгнули выше, чем если бы рядом с ними заревел лев. Все были поражены и в немом изумлении смотрели на животное с таким страшным голосом, пока оно не замолчало. Потом, когда их уверили, что тут нет ничего особенного, они посмотрели друг на друга и разразились громким смехом. Когда рев одного осла соблазнял и другого испробовать свои голосовые средства, интерес, испытывавшийся зрителями, можно сравнить с тем, который проявляла толпа лондонцев, впервые увидевших бегемота.
Перейдя пограничную речку Ньяматарара, мы покинули Чикоа и оказались среди песчаниковых скал, подобных тем, которые преобладают между Лупатой и Кебрабасой. В ущелье последней, как мы уже говорили, на вулканические и сиенитовые породы оказало воздействие какое-то великое потрясение природы: пласты их перекручены и перепутаны. В Кебрабасе уголь, конечно, исчез, но в Чикоа появляется снова. В окрестностях Синджере часто встречается серый песчаник, как в Тете. Если на нем есть ископаемое дерево, то внизу залегает уголь. В Чикоа некоторые пласты выходят на поверхность на берегах Замбези.
К югу простирается открытая равнина, а также леса; в отдалении виднеются отдельные холмы и горы, но туземцы не знают их названий, ибо они, по их словам, находятся слишком далеко. Если смотреть вверх по течению, то главные горы с правой стороны находятся на расстоянии от 6 до 12 миль; отроги их иногда доходят до самой реки, и по узким долинам протекают ручейки. Берега Замбези состоят из двух ярко выраженных террас: первая, или нижняя, обычно узкая и очень плодородная, а верхняя – сухая равнина, поросшая травой, зарослями колючих кустарников или лесами мопане (Bauhinia). Одна из этих равнин, недалеко от Кафуэ, покрыта большими пнями и стволами окаменевших деревьев.
Мы остановились на несколько дней у прелестной реки Синджере, которая вытекает из гор Чироби-роби, находящихся на расстоянии 80 миль к северу. В ее русле много кусков угля, принесенных быстрым течением. По-видимому, туземцы никогда ничего не знали о том, что он может гореть. Когда им об этом говорили, они качали головами, недоверчиво улыбались и спрашивали: «Коди?» (В самом деле?), – считая это пустыми россказнями путников. Они были поражены, когда увидели, что он действительно горит на дровах в наших кострах. Они рассказали нам, что в горах много угля. Однако мы уже давно знали, что находимся в угольном районе, и поэтому дальнейшими изысканиями заниматься не стали. Уголь был обнаружен к югу от этого места в 1850 г., и на реке Ревубуэ было обследовано несколько залежей (в нескольких милях от Тете). Это, видимо, было продолжение этого же самого угольного района, но там уголь был с большей примесью сланцев. На открытом огне он пузырится и выделяет газ, как наш хороший отечественный уголь.
Недалеко от устья Синджере реку пересекает гряда черных базальтовых скал; однако в ней есть два прохода 60–80 ярдов ширины, и эти проходы очень глубоки.
На отмели под грядой лежало, воображая себя в безопасности, стадо бегемотов. Маленькие играли друг с другом, как щенки, влезая на спины своих матерей, стараясь поймать друг друга челюстями и скатываясь в реку. Один из макололо, Мбиа, подкрался по воде к дремавшим животным и с расстояния примерно в 12 ярдов застрелил вожака. Бегемот был очень жирен и поэтому скоро всплыл. Его доставили в деревню, находившуюся ниже по течению. Староста деревни явился к нам с визитом, когда мы завтракали. На нем был черный парик из растительных волокон и цветная рубашка. Помолчав немного, он сказал Масакасе: «Вы путешествуете с белыми людьми; почему же вы не скажете им, чтобы они дали мне ткани?» – «Мы чужестранцы, – ответил Масака-са, – почему же вы не принесли нам еды?» Тот понял этот откровенный намек и принес двух кур, чтобы мы не рассказывали, что он не дал нам никакой еды; как обычно, мы дали ему за это ткани.
Наши люди наедались мясом бегемота в течение двух дней; кроме того, они нарезали из него много длинных узких полос, которые наполовину высушили, наполовину зажарили, натянув на деревянные рамы над огнем.
В этих местах ловят много дичи западнями. В дно ямы вбиваются острые колья, на которые падает и натыкается дичь. Туземцы заботливо предупреждают чужестранцев относительно этих ям и отравленных бревен, которые подвешиваются к высоким деревьям, чтобы убивать слонов и бегемотов. Распознать западню нетрудно, раз на нее обращено ваше внимание. Но в тех местах, где туземцы предусмотрительно относят землю на некоторое расстояние, а ты не думаешь об этих ловушках, внезапное падение на глубину в 9 футов – переживание, которое путешественник легко не забудет. Впечатления человека, внезапно поглощенного землей, весьма своеобразны. После нескольких секунд бессознательного состояния он слышит шуршащий звук, производимый падающим в яму потоком песка и сухой травы. В полуостолбенении он начинает думать о том, где находится и как он очутился в темноте. Разум его просыпается и говорит ему, что он, должно быть, провалился через небольшое отверстие у него над головой, через которое проникает дневной свет, и что теперь он находится там, где следовало бы быть бегемоту. Спуститься в предназначенную для бегемота яму вовсе не трудно, но вот выбраться из нее – дело нелегкое. Стены ямы предательски гладки и ровны, а образующие покрышку ямы положенные поперек жерди обламываются, когда он пытается выбраться, ухватившись за них. Крики из этой глубины не достигают слуха окружающих, и из ямы удается вылезти на свет божий только после продолжительных и отчаянных усилий. В Тете нам рассказывали о белом охотнике очень маленького роста, который упал в такую яму, охотясь за цесарками. На то, чтобы выбраться из ямы, ушло целое утро, и он как раз поздравлял себя с благополучным избавлением и стряхивал глину со своей одежды, когда провалился в другую яму, вырытую, как это часто делают, рядом с первой. Из этой он выбрался только вечером.
Слоны и буйволы так напуганы этим человеческим изобретением, что они редко возвращаются к реке по одной и той же дороге две ночи подряд. Старый слон идет впереди стада и открывает хоботом ямы, чтобы остальные могли видеть отверстия и шли бы только по твердой почве. Жертвами являются большей частью самки. Более робкие по своей природе и движимые материнской тревогой за своих детенышей, они обычно ходят с поднятыми хоботами, принюхиваясь к воздуху в страхе перед воображаемой опасностью, между тем как действительная опасность у них под ногами. Самец, не такой боязливый, идет с опущенным хоботом и, предупрежденный заблаговременно этим замечательно чувствительным органом, избегает опасности.
На Синджере мы расположились лагерем под развесистым диким фиговым деревом. Из различных разновидностей этой породы фиговое, или баньяновое, дерево, по-видимому, считается в Африке священным с древнейших времен. Земля кишела белыми муравьями. Построенные ими туннели и трубы из глины, назначение которых – защищать их от глаз птиц, покрывают землю и поднимаются вверх по стволам и ветвям деревьев. Маленькие архитекторы, строя эти свои сооружения, удаляют сгнившее или уже неживое дерево. Их туннели на земле часто сохраняют форму ветвей, хотя внутри нет ни кусочка дерева. В первую ночь, которую мы здесь провели, эти насекомые-разрушители проели наши травяные постели, совершили нападение на наши одеяла, и некоторые – более крупные, красноголовые, – покусали нас.
В иные дни не увидишь ни одного муравья, а в другие – и в определенные часы – они появляются в неисчислимом количестве и работают с необыкновенным усердием и энергией, нося кусочки сухой травы в свои гнезда. Этими приступами деятельности пользуются ящерицы и птицы и устраивают настоящий пир за счет тысяч несчастных тружеников. Туземцы тоже собирают их в это время в большом количестве и жарят. Говорят, что, приготовленные таким образом, они похожи на зерна разваренного риса, поджаренного в восхитительном растительном масле.
Сильный отряд черных муравьев-грабителей напал на гнездо белых недалеко от нашего лагеря. Бой состоялся под землей, и мы его наблюдать не могли, но вскоре стало ясно, что победу одержали черные и разграбили город белых, так как они возвратились с триумфом, неся яйца и самые лакомые части тел своих побежденных врагов. Муравьи не совсем лишены дара речи, если часть их строений разрушена, является начальник и тщательно обследует повреждения; потом он издает несколько ясных и отчетливых звуков, и толпа рабочих немедленно принимается за ремонт. Когда работа окончена, отдается новый приказ, и рабочие удаляются. В этом можно убедиться, если удалить только что построенную часть. Однажды в дождливую ночь мы попытались спать в туземной хижине, но это оказалось невозможно из-за атак воинственных батальонов очень мелких муравьев – не более 1/16 дюйма в длину. Мы скоро обнаружили, что они подчинялись определенной дисциплине и даже старались выполнять сложные планы какого-то выдающегося полководца. Первым объектом нападения были наши руки и шеи. Громадные массы этих маленьких вредителей собирались в молчании вокруг намеченного места атаки. Мы могли слышать резкие и пронзительные слова команды, хотя до тех пор не верили в дар речи у муравьев. Мгновение спустя мы чувствовали, как нападающие бросались на наши головы и шеи, кусали нежную кожу и вцеплялись мертвой хваткой в волосы. Они предпочитали расстаться со своими челюстями, чем выпустить добычу. Когда мы ложились снова, в надежде, что прогнали их, тушили свет и все затихало, маневр повторялся снова. Раздавалась четкая и отчетливая команда, и нападение возобновлялось. В этой хижине спать было не легче, чем в траншеях под Севастополем.[34]
Белые муравьи питаются только растительной пищей и кожей, которая, путем дубления, пропитывается растительными соками. «Человек может быть богачом сегодня и стать нищим завтра из-за белых муравьев, – сказал один португальский купец. – Если он заболевает и оказывается не в состоянии следить за своими товарами, невольники начинают относиться к ним небрежно, и их быстро уничтожают эти белые насекомые». Красноватые муравьи попадались на нашем пути ежедневно. Они передвигаются плотными колоннами шириною в дюйм и по своей воинственности превосходят как человека, так и всех зверей. Достаточно к ним приблизиться, хотя бы и случайно, чтобы это было поводом для войны. Некоторые выходят из рядов и стоят с открытыми мандибулами или, вытянув свои челюсти, бросаются вперед и кусаются с дикой свирепостью. Мы часто сталкивались с ними во время охоты. Когда все наше внимание было сосредоточено на преследуемой дичи и мы совершенно не думали о муравьях, они спокойно покрывали нас с ног до головы и начинали кусаться в один и тот же момент. При этом, ухватив частицу кожи своими сильными челюстями, они начинали вертеться вокруг, как будто бы решили вырвать ее. Их укусы так болезненны, что даже самые стойкие люди убегали и раздевались догола, чтобы снять тех, которые вцепились в кожу, как стальными клещами. Эта порода муравьев изобилует в сырых местах, обычно на берегах рек. Мы не слышали, чтобы они убивали каких-нибудь животных, кроме удавов, и то только тогда, когда последние наедятся и находятся в летаргическом состоянии; но они быстро уничтожают всякую падаль: по-видимому, это их основное питание. В этом состоит их полезная роль в природе.
12 июня мы выступили из Синджере. Наши люди несли с собой мясо бегемота для личного употребления в будущем и для продажи. Завтракать мы остановились против гряды Какололэ, которая преграждает русло к западу от горы Маньерере. Когда мы подходили к одному огороду, из него, не торопясь, вышла шаловливая очень жирная ручная обезьяна. Такой большой мы еще не видели. В этих местах обезьяна является священным животным, и ей никогда не причиняют никакого вреда и не убивают. Здешнее население верит, что души их предков живут в этих низших существах, в которые и они сами должны превратиться раньше или позже.
Огороды отделены один от другого рядом небольших камней, несколькими охапками сухой травы или неглубокой канавой, вырытой мотыгой. Некоторые окружены камышовой изгородью, очень непрочной, но достаточной для того, чтобы защищать огороды от осторожных бегемотов, которые боятся ловушек. Этой их крайней осторожностью пользуются женщины, которые вешают, в качестве миниатюрной ловушки с бревном, плод кигелии с воткнутой в него палкой. Это защищает кукурузу, которую обожают бегемоты.
Женщины здесь привыкли вести свои дела самостоятельно. Они сопровождают мужчин в лагерь, продают свои собственные товары и производят впечатление честных коммерсантов и скромных, умных людей. В других местах они приносят предметы, предназначенные для продажи, на головах и, став на колени на почтительном расстоянии, ждут, пока их мужья или отцы, которые идут дальше вперед, не соблаговолят вернуться, взять эти товары и обменять их. Возможно, что в этом отношении здешние женщины по своему положению представляют золотую середину между горными племенами манганджа и северными джагга, живущими на горных вершинах поблизости от Килиманджаро. Говорят, что тамошние женщины совершают все торговые операции, имеют настоящие рынки и не позволяют мужчинам даже ступить на рыночную площадь.
Некоторые из наших людей объелись мясом бегемота и заболели, поэтому наши переходы должны были укоротиться. 13 июня после трехчасового путешествия, мы остановились на весь остаток дня в деревне Часирибера, которая расположена на речке, текущей в северном направлении по красивой долине, окаймленной великолепными горными хребтами.
16 июня мы пришли в цветущую деревню Сенга вождя Маньяме; она расположена у подножия горы Мотемуа. Почти все горы этого района покрыты негустым лесом и травой, то зеленой, то желтой, в зависимости от времени года. Многие горы достигают высоты в две и три тысячи футов; линия горизонта окаймлена деревьями. Породы выходят на поверхность как раз достаточно для того, чтобы можно было наблюдать их наслоения или образующий их гранит. Хотя они не покрыты густыми зарослями вьющихся растений, как горы более сырых восточных районов, все-таки создается впечатление, что их крутые склоны являются в своей большей части плодородными. Они совсем не выглядят голыми, как склоны северных гор, которые кажутся костями земли, вылезающими из ее кожи.
Жители деревни сообщили нам, что мы идем по следам португальца-метиса, который недавно пытался купить в Сен-ге слоновую кость. Но так как он убил близ Зумбо одного вождя и двадцать его людей, местное население отказалось вести с ним торговлю. Он пригрозил, что заберет слоновую кость силой, если они ее не продадут; но в ту же ночь и слоновая кость, и женщины были убраны из деревни, и в ней остался только большой отряд вооруженных людей. Купец, видя, что, если дело дойдет до драки, он может пострадать, немедленно удалился.
Верховным вождем этой местности, на протяжении около 50 миль по северному берегу Замбези, является Чикуанитсела, или Секуананджила. Он живет на противоположном, или южном, берегу реки, и здесь его территория еще более обширна. Мы послали ему из Сенги подарок, и на другое утро его посланец сообщил нам, что он кашляет и не может прийти повидать нас. «А что, его подарок тоже кашляет? – заметил кто-то из нашего отряда. – Мы что-то его тоже не видим. Так-то ваш вождь обращается с чужестранцами: принимает их подарки и не посылает взамен никаких продуктов!» Наши люди сочли Чикуанитсела необыкновенно скупым человеком. Однако, поскольку некоторым из них, возможно, пришлось бы возвращаться этим же путем, они не стали ругать его больше; впрочем, и этого было достаточно.
Мужчины и женщины были заняты подготовкой почвы к ноябрьскому посеву. Здесь было много крупной дичи; стада слонов и буйволов по ночам приходили к реке, но днем держались на большом расстоянии. Они быстро приобретают эту привычку в тех местах, где на них охотятся.
Равнина, по которой мы путешествуем, постоянно меняет свою ширину, – в зависимости от того, подходят ли к реке или отходят от нее поросшие лесом и изрезанные оврагами горы. На юге видна гора Бунгуэ и длинный, ровный, лесистый хребет Ньянгомбэ, первый из ряда горных цепей, образующих дугу в направлении с юго-востока на северо-запад и проходящих мимо Замбези. Мы застрелили старого палла. Оказалось, что он страдал большим количеством немощей, чем обычно выпадает на долю животного. Он был совершенно слеп на оба глаза, у него было несколько опухолей и сломана нога, которая, видимо, не собиралась срастись. Дикие животные иногда сильно страдают от болезней и влачат жалкое существование, пока их не прикончит какой-нибудь хищник. Однажды мы отогнали безгривого льва и львицу от мертвого буйвола, который находился до своей гибели в последней степени упадка. Лев и львица проследили, когда он спускался к реке напиться, и набросились на него, когда он вползал на берег. Один схватил его за горло, а другой – за сильно выступающий спинной хребет, который и был сломан мощными львиными клыками. Борьба, – если она вообще имела место, – должна была быть короткой. Когда мы их отогнали, они успели съесть еще только внутренности.
Любопытно, что не только дикие звери всегда начинают с этого, но внутренности являются также лакомством для наших людей. Если бы не было мудрым, что род должны продолжать только наиболее сильные самцы, нельзя было бы не пожалеть одинокого буйвола, изгнанного из стада из-за какого-нибудь физического недостатка или из-за старческой слабости. Лишенный смягчающего влияния «женского» общества, он, естественно, становится мрачным и диким; настороженность, необходимая для защиты от врагов, больше не разделяется другими; возмущенный, он вступает в хроническую войну со всеми наслаждающимися жизнью, и чем скорее после этого изгнания им насытится лев или шакалы, тем лучше и для него, и для спокойствия в стране. Хотя мы и не склонны к дидактике, перед нами встает образ раздражительного старого холостяка или сварливого мужа – этого человека-буйвола, приближения которого его жена, дети и бедные родственники ждут, затаив дыхание от ужаса. И такие люди не вызывают у нас ни капли сожаления, так как, находясь среди равных себе, они всегда вежливы и проявляют свои тиранские наклонности только в отношении тех, кто не может дать им сдачи.
20 июня мы расположились лагерем в том месте, где д-р Ливингстон во время своего путешествия с западного берега на восточный подвергся угрозам местного вождя по имени Мпенде. Его ничем не обидели, но у него было огнестрельное оружие, и, чтобы показать свою силу, он пригрозил, что нападет на чужестранцев. Однако советники Мпенде выяснили, что д-р Ливингстон принадлежит к племени, о котором они слышали как о «любящем черных и не обращающем в рабство». Поведение Мпенде моментально изменилось, он стал доброжелательным, – возможно, это было и лучше для него, так как место для защиты было выбрано очень хорошо. К нам явились три его советника, которым мы вручили хороший подарок для их вождя. Сам он пришел к нам на следующее утро и поднес нам козу, корзину вареной кукурузы и корзину вики. В нескольких милях выше старшина деревни Ньямасуса, Чилонда, просил у нас извинения в том, что в прошлый раз не предоставил нам каноэ: «он был в отлучке, и его дети провинились, не сообщив ему, когда доктор проходил мимо; он не отказывался дать каноэ».
Район озера Бангвеулу. Женщины племени батва в кожаной одежде с орнаментом
Вид наших людей, вооруженных теперь мушкетами, производил сильное впечатление. Огнестрельное оружие внушало уважение без всяких угроз, и люди, которые при других обстоятельствах могли бы нас беспокоить, становились благоразумными. Однако, за исключением инцидента с Мпенде, наше путешествие в 1856 г. было как нельзя более мирным. Тогда у нас не было ничего, что могло бы возбудить алчность населения, и наши люди поддерживали свое существование или продажей слонового мяса, или исполнением неизвестных здесь танцев. Большею частью люди относились к нам дружелюбно и великодушно; но баньяи, поближе к Тете, остановили нас угрожающей боевой пляской. Приведенный ею в ужас, один из людей нашего отряда сбежал, сойдя, как мы думали, с ума, и мы не могли найти его в течение трех дней, несмотря на тщательные поиски. Баньяи, очевидно, тронутые нашим отчаянием, разрешили нам идти дальше. Позже мы узнали от одного человека, которого оставили на одном острове немного ниже владений Мпенде, что бедный Монахенг бежал туда, и его там убил местный вождь – без всякой другой причины, кроме той, что он был беззащитен. После этого этот вождь стал отвратителен своим соотечественникам, и они его убили.
Наш путь часто проходит по обширным безлюдным пространствам; в воздухе стоит странная тишина; не раздается ни звука, производимого птицей, животным или другим живым существом, нет поблизости ни одного селения. Земля и небо как бы отдыхают, и, подобно одинокому кораблю на пустынном океане, движется по знойной равнине под палящим солнцем извивающаяся цепочка усталых путников. Мы обнаруживаем, что мы не одни в этой дикой местности: вокруг нас есть другие существа, которые следят любопытными глазами за всеми нашими движениями. Когда мы вступаем в лесистую местность, перед нами внезапно появляется стадо палла, или водяных козлов. Они стоят так тихо и спокойно, как будто составляют часть пейзажа. Или мы проходим мимо густых зарослей терновника и видим через кусты призрачные тени буйволов, которые стоят с опущенными головами и смотрят на нас дикими, свирепыми глазами. Еще один крутой поворот, – и мы сталкиваемся с туземцем, который увидел нас издали и подошел неслышными шагами, чтобы посмотреть на нас поближе.
23 июня мы вошли в главное селение вождя Панголы, которое расположено на расстоянии мили от реки. Развалины глиняной стены свидетельствовали о попытке подражать португальцам в их архитектурном стиле. Мы расположились под высоким фиговым деревом, вокруг ствола которого были навешаны амулеты, чтобы защитить от воров мед диких пчел, устроивших свой улей в одном из сучьев. Это является распространенным обычаем. Амулет, или лекарство, покупается у колдуна и состоит из чем-то намазанной полоски пальмового листа, украшенной несколькими кусочками травы, дерева или кореньев. Этот амулет привязывают к дереву, веря, что он навлечет болезнь или смерть вора, который через него перелезет. Таким образом, на некоторых стадиях человеческого общества суеверие не бесполезно; оно предупреждает многие преступления и проступки, которые имели бы место без вызываемого им спасительного страха.
Пришел Пангола навеселе и в болтливом настроении. «Мы – друзья, большие друзья; я принес вам корзину зеленой кукурузы, вот она!» Мы поблагодарили и вручили ему две морские сажени хлопчатобумажной ткани, что превышало рыночную цену его подарка в четыре раза. Однако он заявил, что не возьмет такой незначительный подарок: он хочет получить двуствольную винтовку, одну из лучших диксоновских. «Мы друзья, вы же знаете, мы все друзья». Хотя мы были готовы с этим согласиться, но не могли отдать ему нашу лучшую винтовку, и он ушел возмущенный. Рано утром на другой день Пангола вернулся трезвый, когда мы начали богослужение. Мы объяснили ему, что хотим молиться, и предложили ему остаться; но он, по-видимому, испугался и ушел. Однако после службы он стал снова приставать и просить винтовку. Напрасно было говорить ему, что нам предстоит далекое путешествие, и она нужна нам, чтобы убивать для еды дичь. «Ему тоже нужно добывать мясо для себя и своего народа, так как иногда они голодают». Потом он рассердился, и его люди отказались продавать нам продукты или требовали за них непомерные цены. Они знали, что нам есть нечего, и надеялись голодом заставить нас покориться. Но двое из наших молодых людей, ушедшие на рассвете, вернулись с прекрасным водяным козлом, и цены на рынке сразу упали до самого низкого уровня. Теперь они стремились продавать, но наши люди, рассердившись на них, не хотели покупать. Черные переборщили в своей жадности, как это часто случается и в мире белых; не в первый раз африканцы напоминали нам об англичанах. Нельзя сказать, что у всех течет в венах одна и та же кровь или что все произошли от одного предка, но у путешественника не может быть сомнения, что практически и белые, и черные мошенники – одного поля ягода.
Пангола – сын, или вассал, Мпенде. Мпенде и Сандиа – единственные независимые вожди от Кебрабасы до Зумбо и принадлежат к племени манганджа.
Местность к северу от гор, которые видны здесь с Замбези, называется Сенга, а ее жители – осенга, или басенга, но все они, по-видимому, принадлежат к одному семейству племен, как и остальные манганджа и марави. Раньше все манганджа были объединены под властью своего великого вождя Унди, царство которого простиралось от озера Ширва до реки Луангвы. Но после смерти Унди оно распалось, и значительную часть его, расположенную на Замбези, захватили их могущественные южные соседи, баньяи. Такова была судьба всех африканских государств с незапамятных времен. Появляется вождь со способностями, превышающими обычные, и, покорив своих менее могущественных соседей, основывает государство, которым он управляет более или менее мудро, пока не умрет. Его преемник, не обладая талантами победителя, не может удержать власть, некоторые из более способных подчиненных ему вождей завоевывают самостоятельность, и через несколько лет от этого государства остается одно воспоминание. Это обстоятельство, которое можно считать нормальным для африканского общества, порождает частые и опустошительные войны, и народ напрасно жаждет власти, которая позволила бы всем жить в мире и спокойствии. С этой точки зрения европейская колония рассматривалась бы туземцами как благодеяние по сравнению с Внутренней тропической Африкой. Вокруг нее охотно поселились бы тысячи трудолюбивых туземцев и стали бы мирно заниматься сельским хозяйством и торговлей, которые они так любят.
Манганджа на Замбези, как и их соотечественники на Шире, любят сельское хозяйство; кроме обычных пищевых продуктов, они производят табак и хлопок в количествах, превышающих их потребности. На вопрос: «Станут ли они работать на европейцев?» – может быть получен утвердительный ответ, если европейцы будут принадлежать к классу, могущему платить за труд соответствующую цену, а не будут авантюристами, которые сами ищут работы. Все население, начиная от владений Сандиа и до владений Панголы, хорошо одето; мы заметили, что все ткани – местного изготовления, продукт их собственных ткацких станков. В Сенге добывается из руды много железа, которое очень искусно обрабатывается.
Как обычно во время посещения деревни вооруженными чужестранцами, Пангола ночевал это время в одном из отдаленных селений. Никто никогда не знает или, по крайней мере, не скажет, где спит вождь. На другое утро он не пришел, и мы тронулись в путь. Но через несколько минут мы увидели жаждущего винтовки вождя с несколькими вооруженными людьми. Прежде чем встретиться с нами, он сошел с тропы и выстроил свою «свиту» под деревом, надеясь, что мы остановимся и таким образом дадим ему возможность снова приставать к нам. Но нам все это надоело, и мы продолжали свой путь, не останавливаясь. Он был, по-видимому, ошеломлен этим и едва верил своим глазам. Несколько секунд он молчал, потом опомнился настолько, что мог произнести: «Вы проходите мимо Панголы; разве вы не видите Панголу?» В это время мимо него проходил со своим ослом Мбиа. Он очень гордился своим небольшим запасом английских слов и всегда готов был его проверить; поэтому он крикнул в ответ: «Ладно! Так проходи!» Этот Пангола приставал бы к торговцу и мучил бы его угрозами до тех пор, пока не добился бы своего.
26 июня мы позавтракали в Зумбо, на левом берегу Луангвы, недалеко от развалин нескольких древних португальских домов. Луангва была слишком глубока для того, чтобы перейти через нее вброд, а каноэ на нашей стороне не было. Увидев на противоположном берегу около недавно построенных хижин двух метисов из Тете два небольших каноэ, мы остановились в ожидании перевозчиков. Судя по их движениям, они были мертвецки пьяны. У нас было непромокаемое пальто, из которого, надув его, можно было сделать маленькую лодку; в ней мы послали Мантланьяне на противоположный берег. Тогда трое полупьяных невольников привели нам утлые каноэ, которые мы поручили нашим собственным людям, образовав из них команды. Сразу можно было перевезти только пять человек; после четырех путешествий невольники стали требовать выпивки. Не получив желаемого, так как у нас спиртного не было, они стали нахальны и заявили, что больше ни один человек сегодня не переправится. Сининьяне как раз уговаривал их, когда один из этого трио прицелился в него из мушкета. Ружье было моментально выбито у него из рук, на его спину обрушился град ударов, и он невольно нырнул в реку. На берег он выбрался печальным и трезвым человеком, и все трое с быстротою молнии сменили свою нахальную важность на рабскую покорность. Оказалось, что в мушкете был громадный заряд, и нашего человека разнесло бы на куски, если бы не проворство его товарищей, с которым они свершили правосудие в этой беззаконной стране. К восьми часам вечера мы все были благополучно переправлены на тот берег.
Два метиса, которым принадлежали эти люди, являются хорошей иллюстрацией того, что происходит там, где отсутствует правительство и закон. Они покинули Тете с 400 рабами, вооруженными старыми синайскими ружьями Brown Bess, чтобы охотиться на слонов и скупать слоновую кость. Идя сюда, мы слышали от туземцев об их беззаконных деяниях; слышали о них и на обратном пути, в том числе и об их главном преступлении; и все рассказы сходились в своих существенных чертах. Это – печальная история. Достигнув Зумбо, один из метисов, которого туземцы называли Секваша, сговорился со свергнутым вождем Намакусуру убить вождя Мпангуэ, чтобы Намакусуру мог снова стать вождем. Секваша с отборным отрядом вооруженных невольников явился в гости к Мпангуэ, который принял его любезно и оказал ему почести и гостеприимство, как то подобает по отношению к почтенным чужестранцам. Женщины принялись готовить пир из своих наилучших продуктов. Метис ел и пил с большим аппетитом. Затем он попросил у Мпангуэ разрешения для своих людей пострелять для забавы из ружей. Не подозревая никакого предательства и стремясь услышать звуки выстрелов, Мпангуэ немедленно дал это разрешение. Невольники поднялись и всадили залп в веселую группу доверчивых зрителей. Вождь и двадцать человек его подданных были убиты. Оставшиеся в живых убежали в ужасе. Дети и молодые женщины были захвачены и обращены в рабство, а деревня разграблена.
Мы провели целый день у развалин Зумбо. Первые купцы, которыми, вероятно, руководили миссионеры-иезуиты, должны были обладать и хорошим вкусом, и практическим умом. Для своего селения они выбрали самое прелестное и живописное место в стране и имели основание надеяться, что оно вскоре станет богатым, благодаря выгодной торговле, поскольку Замбези подходит сюда с севера и Луангва с запада, а с юга, из страны Маника, обеспечен приток золота и слоновой кости. Нынешние португальцы, несомненно, имеют основания гордиться предприимчивостью своих предков.
От часовни, недалеко от которой лежит разбитый церковный колокол, открывается чудесный вид на обе прекрасные реки, на зеленые поля, на волнующийся лес, на красивые холмы и великолепные горы в отдалении. Теперь здесь остались одни развалины, и это место производит мрачное впечатление. Дикие птицы, обеспокоенные непривычным шумом шагов, взлетают с пронзительным криком. Все кругом покрыто терновым кустарником, поврежденным белыми муравьями, травой с колючими семенами и сорняками. Трудно смотреть без печали на полное запустение этого места, куда люди сходились для молитвы. Странное суеверие заставляет туземцев бояться этого места, как чумы, и они никогда к нему не приближаются. Кроме развалин, здесь нет ничего, что напоминало бы о пребывании здесь купцов-христиан.
Нынешние туземцы – точно такие же, какими были их отцы, когда португальцы впервые явились сюда. Их язык до сих пор не имеет письменности, – если она не похоронена в недрах Ватикана. От чужестранцев туземцы не научились ни одному ремеслу, кроме очистки спирта при помощи пушечного дула. И если бы все потомство белых должно было покинуть страну, единственной памятью о них явились бы развалины нескольких каменных и земляных стен и это проклятое наследие – работорговля: вера, что человек имеет право продавать своего брата-человека.
Это убеждение – не местного происхождения, ибо оно не встречается там, где не проходили португальцы.
28 июня мы снова выступили в путь. Дичи было очень много; также было много львов. Мбиа отогнал одного, который пожирал дикую свинью, и забрал себе то, что от нее осталось. Львы особенно любят мясо диких свиней и зебр и убивают много этих животных.
После полудня мы пришли в деревню, где вождем была женщина Ма-Мбурума, но сама она жила в это время на другом берегу реки. Несколько человек из ее подданных посетили нас и рассказали, что она, напуганная Секваша, который убил ее сына и других детей, бежала на другой берег. Когда же ее сердце исцелится, она вернется и будет жить в своей деревне, среди своего народа. Она постоянно расспрашивала черных торговцев, не слышали ли они чего-нибудь о белом человеке, который проходил здесь с волами. «Он спустился к морю, – отвечали ей, – но мы принадлежим к тому же народу». – «О, нет, не говорите мне этого: он не берет невольников и хочет мира; вы не принадлежите к его племени». Неодобрительное отношение к рабовладению вызывает такое всеобщее внимание, что безусловно ни один миссионер, закрывающий на него глаза, не может произвести хорошее впечатление на туземцев.
Здесь мы покинули реку и стали подниматься по долине, которая ведет к перевалу Мбурума, или Моханго. Ночи были холодные, и 30 июня на рассвете термометр показывал 4°. Мы прошли через состоявшую из 20 больших хижин деревню, на которую напал Секваша, возвращаясь после убийства вождя Мпангуэ. Он захватил, обратил в рабство женщин и детей и унес все пищевые продукты, кроме громадной корзины отрубей, которые туземцы имеют обыкновение сберегать на случай голода. Его рабы разбили все кувшины для воды и жернова для помола муки.
На холмах встречаются деревья буазе и бамбук, но джуд-жубе, или сизифова дерева, ввезенного, видимо, из Индии, за рекой не попадается. Мы ели его плоды, называемые португальцами масаанс, похожие по вкусу на яблоки, все время, как ушли из Тете. Здесь они крупнее, чем где бы то ни было; далее масаанс исчезают. Не попадаются дальше этого места и манговые деревья, так как португальцы никогда не селились нигде дальше Зумбо. Мух цеце здесь больше, и они сильнее нас беспокоили, чем где-либо до сих пор. Цеце сопровождают нас, когда мы идем, и часто жужжат вокруг наших голов, как рои пчел. Они очень хитры и, когда собираются укусить, садятся так осторожно, что их присутствия не замечаешь, пока они не ужалят. Боль от их укусов острая, но быстро проходит; она сменяется легким, но неприятным зудом, подобным тому, какой вызывается укусами москитов. Эта муха убивает всех домашних животных, кроме коз и ослов; для человека и диких зверей она не опасна. Мухи цеце сильно искусали как нас, так и наших ослов во время этого перехода, но их укусы не имели никаких последствий.
На перевале Мбурума воды мало, за исключением дождливого периода. Однако мы остановились у прекрасных источников в русле пересохшей в это время речки Подебоде, которая спускается до конца перевала; кое-где в ямах осталась вода. Здесь мы оставались несколько дней, так как д-р Кэрк серьезно заболел. У него было несколько приступов лихорадки; он заметил, что, когда мы находились в более высоких и прохладных местах, он чувствовал себя хорошо; когда же мы спускались ниже, он начинал чувствовать озноб, хотя температура воздуха была на 14° выше. Он испробовал несколько лекарств, которые считаются действенными, стараясь выяснить, не окажутся ли другие комбинации лучше, чем тот препарат, которым мы обычно пользовались. Когда мы остановились здесь у воды, он внезапно ослеп и не мог держаться на ногах от слабости. Наши люди быстро приготовили травяную постель. Мы уложили на нее нашего товарища с опасениями, которые может понять только тот, кто ухаживал за больными в дикой стране. Мы боялись, что он отравился во время своих экспериментов; но все-таки дали ему дозу наших обычных пилюль, и на третий день он уже ехал на одном из наших ослов, который позволил себя оседлать, а через шесть – шагал так же, как любой из нас. Мы рассказываем об этом, чтобы проиллюстрировать то, что мы часто наблюдали, а именно: перевозка больного в другое место чрезвычайно способствует выздоровлению, и чем сильнее человек духом, чем он меньше поддается болезни, тем меньше у него шансов умереть.
Запасшись водой в колодцах Подебоде, мы снова вернулись к Замбези в то место, где в нее впадает эта речка. Когда туземный охотник проходит через засушливый район, он узнает, где найти воду, по животным. Присутствие, например, газелей и слонов не свидетельствует о наличии воды, так как эти животные передвигаются на большие расстояния и могут удаляться от нее на расстояние в 20 миль. Но следы зебры, палла, буйволов и бегемотов указывают, что вода недалеко, так как они никогда далеко от нее не уходят. Когда в торжественной тишине леса раздается радостное пение птиц, можно быть уверенным, что ты у самой воды. Находясь здесь под высоким тамариндовым деревом, мы услышали много новых и приятных песен странных маленьких птичек; в их пении звучали любовные ноты, как в ворковании голубей; они сидели в ветвях деревьев, осеняющих эти животворящие источники.
Охотясь, наши люди встретили большое стадо буйволов, спокойно отдыхавшее в высокой сухой траве, и яростно напали на удивленных животных. В своем возбуждении некоторые забыли зарядить ружья пулями (они привыкли охотиться с копьями) и, стреляя одним порохом, удивлялись, что буйволы не падали. Убивший молодого слона всадил свои четыре пули в четырех буйволов, а потом выстрелил три раза зарядами дроби № 1, служившей для стрельбы по цесаркам. Веселые замечания и смех, которые вызывали эти маленькие приключения, казались слушателям похожими на приятный детский лепет. Однако Мбиа и Мантланьяне убили каждый по буйволу; оба животных были в прекрасном состоянии, мясо их было подобно прекрасной говядине с легким привкусом оленины. Видимо, стая голодных воющих гиен тоже нашла запах этого мяса соблазнительным: они всю ночь бродили вокруг лагеря, стремясь принять участие в пиршестве. К счастью, они трусливы и никогда не нападают ни на человека, ни на животных, кроме тех случаев, когда им удается застать их спящими, больными или в других неблагоприятных условиях. Когда у ног горит яркий костер, их присутствие беспокойства не вызывает. Туземцы вешают на дерево кусок мяса, достаточно высоко для того, чтобы побудить гиену прыгнуть за ним, внизу же под ним вкапывается в землю рукоятка копья – этим способом гиену побуждают к самоубийству.
Медовая кукушка – необыкновенная птица: каким образом представители этой породы узнают, что все люди, как белые, так и черные, любят мед? Как только эта птичка видит человека, она спешит приветствовать его сердечным приглашением, – согласно переводу Мбиа, – пойти к пчелиному улью и взять меду. Она летит в нужном направлении, садится на дерево и смотрит, следуете ли вы за нею, потом перелетает на другое и еще на другое, пока не приведет к улью. Если вы не последуете ее первому приглашению, она будет летать за вами и приставать, так же стремясь заманить человека к улью, как другие птицы стараются увести его от своих гнезд. Кроме тех случаев, когда мы были в пути, наши люди были всегда готовы последовать этому приглашению и отвечали на него особым свистом, который, по их словам, означает: «Ну, хорошо, лети вперед, мы идем». Птица никогда их не обманывала и всегда приводила к улью; правда, иногда в нем оказывалось очень мало меду. Что действует на эту птичку – дружба к человеку, подобная привязанности собак, или надежда поживиться за счет остатков, падающих на землю. В большинстве случаев движущей силой является собственная заинтересованность, заставляющая помогать другим животным избежать опасности, как это имеет место в отношении птиц, охраняющих буйволов и носорогов. Трава бывает часто такой густой и высокой, что к этим животным можно подойти совершенно незаметно, но птица-сторож, сидящая на животном, видит приближение опасности, взлетает с криком, хлопая крыльями, и ее неуклюжий подопечный бросается бежать от врага, которого он не видел и не слышал. В награду маленький бдительный сторож имеет право собирать паразитов на своем жирном друге. Иногда предупреждение об опасности дается жертве самим нападающим животным: так, гремучая змея, собираясь напасть, не может не греметь своими погремушками, равно как кошка не может не вертеть хвостом, когда готовится напасть на мышь, или кобра раздувает кожу на шее, когда собирается вонзить в жертву свои ядовитые жала.
В некоторых частях перевала было много змей; они грелись на солнце, но скрывались, шурша в листьях, при нашем приближении. Однажды утром мы увидели одну змею, называемую какона, яд которой смертелен. Она висела на кусте у дороги в горизонтальном положении, отдыхая и переваривая ящерицу, которой она закусила на завтрак. Хотя она была совершенно на виду, но по цвету и изгибам так походила на веточку, что некоторые из нас не могли ее заметить, хотя их и спрашивали, не видят ли они чего-нибудь на кусте. Один из нас видел здесь также змею другой породы, которую удается увидеть очень редко. Ее молниеносные движения вошли в пословицу: туземцы говорят, что человек, увидевший эту змею, должен разбогатеть.
Мы ночевали недалеко от разоренной деревни убитого вождя Мпангуэ. Это – красивое место: впереди протекает Замбези, сзади – обширные сады и огороды, окаймленные полукругом холмов, переходящих в высокие горы. Наша тропа проходила слева от этих гор и пересекала несколько речек, видимо, летом не пересыхающих; между прочим, Село-лэ, вероятно, протекает мимо высокого пика Чиарапела. На берегах этих речек часто попадаются человеческие жилища, но эти места едва ли можно назвать населенными.
Количество дичи возрастает с каждым днем. Чтобы показать, каких животных можно встретить там, где не живет человек и где нет огнестрельного оружия, перечислим то, что случалось нам видеть. Утром 3 июля на расстоянии 50 ярдов от того места, где мы спали, прошло стадо слонов, направлявшееся к реке по высохшему руслу. Выступив в путь немного раньше остальных, мы натолкнулись на большие стаи цесарок, – убили столько, сколько нужно на обед или завтра на завтрак, и оставляли на дороге, чтобы повар и его товарищи, следующие за нами, их подобрали. Дальше наш путь пересекли три породы куропаток, и взлетели с громким шумом крыльев сотни горлиц. Дикая птица представлена в этом районе цесарками, куропатками, утками, гусями и горлицами. На рассвете стадо палла, похожее на овечью отару, позволило головному нашей длинной вереницы подойти на расстояние 50 ярдов; так как у нас было мясо, мы позволили им спокойно отбежать рысцой без всякого урона. Вскоре мы натолкнулись на стадо водяных козлов, более темных, чем те, которые водятся в приморских районах, и с более сухим мясом. Они смотрели на нас, а мы на них; дальше мы встретили стадо антилоп-куду, возглавлявшееся самцом с великолепными рогами и спешившее к сухим склонам гор. Мы перестали убивать антилоп, так как наши люди ели так много мяса, что разжирели и избаловались. Они говорят, что не хотят больше есть оленину – она такая сухая и безвкусная, – и спрашивают нас, почему мы не даем им дроби для стрельбы по более сочным цесаркам.
Вечернее купание слонов
Около 8 часов начали жужжать цеце; они больно кусали наши руки и шеи. Как раз когда мы начали думать о завтраке, мы увидели у тропы несколько пасущихся буйволов; но они убежали тяжелым галопом, заметив человека. Мы выстрелили; тяжело раненный вожак отделился от стада, и мы видели, как он остановился среди деревьев. Но преследовать раненого буйвола очень опасно, и мы продолжали наш путь.
После завтрака, который мы устроили около небольшого пруда, мы увидели на берегу двух слонов, а на почтительном расстоянии позади этих царей диких мест – табун зебр и стадо водяных козлов. Почувствовав наш запах, величественные животные немедленно удалились, а зебры остались на месте, пока наш головной не подошел к ним на расстояние 80 ярдов; тогда и старые, и молодые грациозно убежали. Зебры очень любопытны, и это качество часто оказывается для них роковым, так как они обычно останавливаются и смотрят на охотника. В этом отношении они являются полной противоположностью антилопам, которые, увидев или почуяв опасность, убегают с быстротой ветра и никогда не останавливаются, чтобы оглянуться. Иногда мы убиваем лучшую зебру в табуне, если у наших людей является фантазия отведать ее мяса, которое они считают «лучшим из хорошего мяса». На равнинах, поросших невысокой травой и расстилающихся между нами и рекой, спокойно пасутся или отдыхают антилопы разных пород. Часто встречаются дикие свиньи, которые бродят днем вокруг нас; но они так боязливы, что близко к себе не подпускают. Встревоженные, они поднимают свои гибкие хвосты и быстро убегают по прямой, причем их туловища остаются такими же неподвижными, как корпус железнодорожного паровоза. На расстоянии мили от пруда из леса вышли три буйволицы с телятами и прошли на равнину Стая молодых обезьян, резвившихся на опушке, заслышав громкое пение Сингелека, скрылась в глубине леса, а старые и сердитые самцы, завидев людей, послали по адресу последних ругательства, заливаясь громким и злым лаем. Мы расположились лагерем на сухом, более высоком месте; иногда приходилось перед остановкой предварительно прогонять слона.
Ночи теперь теплее и приносят почти столько же нового и интересного, как и дни. Просыпается и появляется новый мир, более многочисленный, если судить по производимому им шуму, чем дневной. Вокруг нас воют львы и гиены; иногда они подходят к нам так близко, что становится неприятно; однако они никогда не осмеливались прийти к нам. Одни неизвестные нам птицы поют сладкие песни, другие пронзительно кричат и издают резкие звуки, как будто от страха или раздражения. Ухо слышит восхитительные звуки, производимые насекомыми; например, один из них похож на гамму размеренных музыкальных ударов по наковальне (туземцы говорят, что его издают крупные жуки), другие вообще невозможно описать. Однажды мы видели, как маленький лемур скакал с ветки на ветку с ловкостью лягушки; он чирикал, как птица, и был не больше малиновки. Пресмыкающиеся, хотя их здесь и много, беспокоили нас в течение всего путешествия редко; от их укусов пострадали только два человека, да и то легко. Один из них считал, что его укусила змея, а другого ужалил скорпион.
Трава начала гореть, и воздух стал голубоватым и туманным, как в Америке во время бабьего лета. В Западной Африке его называют «дымами». Вечером пожар бушует на склонах гор на протяжении ряда миль, но ночью он потухает. Эти пожары образуют линию огненных зигзагов на фоне неба.
Ночь 6 июля мы провели на левом берегу Чонгве, которая вытекает из горной расселины справа от нас и имеет ширину в 20 ярдов. Недавно здесь поселилось небольшое племя базизулу с вождем Дуданга, пришедшее с юга. Они построили здесь деревню. Некоторые из их домов квадратные. По-видимому, с бакоа, которым принадлежит эта местность, они в хороших отношениях. Подобно другим туземцам, они возделывают хлопок, но другой породы, которой мы еще не видели в Африке, – с длинным волокном и коробочкой большего размера, чем обычно. Семена его связаны между собой, как у пернамбукского. Они принесли семена с собой с родины – с гор, которые видны в отдалении на юге и где и сейчас живут их соплеменники, богатые скотом и еще пользующиеся щитами. Этот народ утверждает, что они – дети великого верховного вождя Кваньякаромбе, о котором говорят, что он был царем всех базизулу. Географы, основываясь на информации, полученной от португальцев, знают это племя под названием моросуру, а об упомянутых горах говорят, что они были страной исторического вождя-воина Чангамира, к которому не осмеливался приблизиться ни один португалец. По слухам, базизулу должны быть храбрыми горцами. На равнине, ближе к реке, живут сидима, подобно тому как на северном берегу на высотах, на расстоянии примерно двух дней пути, живут бабимпе, а на реке или поблизости от нее – макоа. Вождь базизулу, у которых мы гостили, был гостеприимен и дружелюбен.
Через огороды прошло с громким топотом стадо буйволов и разбудило наших людей – это был подвиг, который не всегда удавался даже рычащим львам.
На другой день мы шли по верхней террасе сквозь густые и колючие джунгли. Всегда трудно путешествовать без тропы, но еще сложнее, если лес изрезан тропинками, протоптанными зверями. Здесь мы разделились. На д-ра Ливингстона, когда он наклонился, чтобы сорвать образец дикого плода морулы, набросился носорог. Как это ни странно, он остановился, когда находился от доктора на расстоянии менее своей длины, и дал ему время убежать. Когда доктор убегал, его часы зацепились за ветку и выскочили из кармана; повернувшись, чтобы схватить их, он увидел в отдалении напугавшего его носорога-самку и ее детеныша. Они все еще стояли на том же самом месте, как будто их остановила во время прыжка какая-то невидимая рука. Будучи от носорогов на расстоянии 50 ярдов и думая, что его спутники находятся непосредственно позади, д-р Ливингстон крикнул: «Эй вы там, берегись!» – и носороги бросились, громко храпя, убегать в другом направлении. До этого доктор обычно ходил без оружия, но теперь он перестал это делать.
Из джунглей донесся с одной стороны своеобразный лай. Чарльз Ливингстон обнаружил, что эти звуки издавала стая диких собак, дравшихся за останки буйвола, которого они убили и почти сожрали. У дикой собаки (Hyena venatica) большая голова и очень сильные челюсти, уши длинные, шкура черно-желтая, пятнами, кончик хвоста пушистый и белый. Они охотятся стаями и упорно преследуют раз намеченное животное, пока его не убьют. Говорят, что балала из пустыни Калахари раньше приручали их и пользовались ими для охоты. Один умный туземец в Колобенге помнил, что, будучи мальчиком, он видел стаю этих собак возвращающейся с охоты под наблюдением хозяев, которые гнали собак, как стадо коз. Для осторожности их держали в яме.
Д-р Кэрк застрелил в этот день прекрасную южноафриканскую антилопу (эланда), – это была первая антилопа этой породы, убитая нами. Она была в прекрасном состоянии и очень жирная; однако от ее мяса, которое выглядело таким соблазнительным, заболели все, кто поел его с аппетитом; особенно пострадали евшие жир. Туземцы, живущие в богатых дичью районах и хорошо знающие различные породы животных, питают предубеждение против жира эланда, пал-ла, зебры, гиппопотама и свиного. Они считают, что жир этих животных может вызвать язвы и заболевание проказой. Однако они никогда его не бросают, так как местный климат чрезвычайно усиливает потребность в животной пище.
Мы часто встречали семьи, переселявшиеся с места на место. Они, как и мы, шли вереницей. Во главе – отец и муж; он несет свой лук, стрелы, топорик и копье и почти ничего больше; за ним – его сын или сыновья, также вооруженные, но несущие и поклажу; позади сыновей – жена и дочери, несущие на головах большие тюки с домашней утварью. Встреча с нами не вызывает в них страха; не проявляют они и раболепства, столь распространенного ниже по реке, где твердо установлен институт рабства. Если нам удается убить какое-нибудь животное, мы охотно делимся мясом с этими путниками. У подножия или на ветках большого дикорастущего фигового дерева, на площади для собраний, в каждой деревне можно увидеть целую коллекцию великолепных рогов буйволов и антилоп – охотничьих трофеев. Здесь же мы видели великолепнейшие головы буйволов, с рогами, которые, описав полный круг, начинали образовывать второй. Коллекционер рогов нашел бы здесь богатую добычу.
9-го утром, миновав четыре деревни, мы позавтракали у нашего старого друга Томбаньяма. Он живет теперь на материке, предоставив поросший тростником остров, где мы его встретили первый раз, в полное распоряжение буйволов, которые пожирали его посевы и нападали на его людей. У него есть большая стая ручных голубей, а также несколько прекрасных жирных каплунов, одного из которых он преподнес нам вместе с корзиной муки. В этой части страны соль имеется в изобилии. Ее добывают обычным образом на равнине.
Мулат, партнер Секваша, с несколькими своими людьми находился неподалеку отсюда. Увидев нас, этот парень очень испугался и так дрожал во время разговора с нами, что это заметили наши макололо, а также туземцы. Его страх был вызван исключительно ощущением своей виновности; мы не сказали ничего, что могло бы его испугать, и не сделали ни одного намека на убийство; только за несколько минут до того, как снова выступить в путь, мы сказали ему, что, поскольку д-р Ливингстон был рекомендован убитому вождю, его долг – сообщить об убийстве, которого не одобрит даже португальское правительство. Он стал защищаться, говоря, что они сделали вождем того, кто имел на это право; убитый же был узурпатором. Вероятно, он испытал большое облегчение, когда мы удалились.
После полудня мы достигли одного отдаленного селения вождя Камбадзо; сам же вождь жил в деревне, находящейся на острове Ньямпунго, или Ньянгалуле, при впадении Кафуэ. Но в это время он как раз гостил в этом селении, и в честь его высочества было устроено большое празднество. Было много веселья, выпивки и плясок. Не только мужчины, но и женщины немного «переложили за воротник», но находились еще в стадии любезности и благодушия. Жена вождя, посмотрев на нас в течение нескольких секунд, крикнула другим: «И раньше приходили черные торговцы, которые называли себя базунгу, или белыми людьми, но теперь мы в первый раз в жизни видим настоящих базунгу». Вскоре появился и сам Камбадзо. Он выразил сожаление, что мы не пришли раньше, когда еще было пиво, и обещал пойти посмотреть, действительно ли оно все выпито и не остался ли где-нибудь хоть маленький кувшинчик.
Конечно, это говорилось только из вежливости, так как он прекрасно знал, что выпито было все до капли; поэтому мы двинулись дальше по направлению к Кафу, или Кафуэ, сопровождаемые самыми умными из его старейшин. С высокого хребта, находящегося у самого впадения Кафуэ, перед нами открылся великолепный вид на обе великие реки и на богатую страну, простирающуюся за ними. Дальше на севере и востоке – высокий горный хребет, вдоль подножия которого мы шли; весь он, даже высокие пики Чиарапела, Моринди и Чиава, покрыт лесом. У Чиавы хребет делает изгиб в западном направлении, и мы могли видеть вдалеке горы, где живет вождь Семалембуэ, завоевавший в 1856 г. наши сердца.
Девятого июля мы попытались послать Семалембуэ подарок, но местные жители отказались взять на себя ответственность за его доставку. Мы, владея искусством письма, не можем даже осознать опасность, которой подвергается человек, взявшийся передать какие-либо товары от одного лица другому. Его могут обвинить в краже части этих товаров, а он не может доказать, что доставлено в целости все, ему порученное.
Наши люди отнеслись с возмущением к слухам о набеге, совершенном не то макололо, не то батока, которые будто бы дошли до самого раздвоения Кафуэ. Создавалось впечатление, что грабители хотели закрыть страну, которую сами они так старались открыть.
Ниже слияния реки, на большей отмели, лежало большое стадо бегемотов. Их тела выступали из воды, как черные скалы. На принадлежащем Камбадзо острове, называемом Ньян-галулэ (это название встречается также в устье Замбези), растет много прекрасных деревьев мотсикири (Trachelia) и четыре замечательных высоких пальмы, растущих из одного корня.
Кафуэ, протекающая между крутыми берегами с плодородной почвой, напоминает немного Шире. Однако эта река не такая большая, течение в ней не такое сильное.
Старшина деревни, неподалеку от которой мы остановились, принес нам в подарок муки, домашней птицы и земляных груш. Земляные груши у них есть и красные, и белые. За время нашего путешествия, питаясь мясом и туземной мукой, мы часто чувствовали потребность в овощах. Эта потребность становилась все сильнее; земляные груши немедленно ее удовлетворили. В этой части Африки овощей очень мало. Туземцы собирают в лесах некоторые разновидности диких растений и едят их, – несомненно, чтобы удовлетворить ту же потребность, которую испытывали мы.
Из-за сильного ветра и утлости каноэ нам удалось переправиться через Кафуэ только к вечеру 11-го числа. Теперь мы очутились в стране Бауэ. Мы заметили, что здешние крючки для ловли рыбы имеют бородку, как европейские; в других местах кончик их просто загнут к основному стержню крючка, с той же целью, что и бородка, – не дать рыбе сорваться.
Мы провели ночь в деревне, расположенной немного выше переправы.
По происхождению местное население относится к батока. Сами они называют себя батонга (независимые), или баленджи. Язык их только слегка отличается от языка бакоа, живущих между реками Кафуэ и Луангвой. Верховный вождь этого района живет к востоку от этого места. Его зовут Нчо-мокела – это наследственный титул. Место погребения членов этой семьи находится на небольшом холме поблизости от деревни, где мы остановились. Когда мы входили в деревни, женщины приветствовали нас, хлопая в ладоши и улюлюкая, а мужчины почтительно (как они думают) хлопали себя по бедрам.
Здесь выращиваются громадные урожаи мапиры (Holcus sorghum); стебель одной из ее разновидностей естественно образует изгиб, так что тяжелый колос висит вниз. Зерно, вместе с другими продуктами, лежит кучами на деревянных подмостках. Мужчины здесь – искусные охотники; они убивают слонов и буйволов при помощи длинных и тяжелых копий.
Утром 12 июля мы остановились на несколько минут против узкого острова Сикакоа, на нижнем конце которого расположена деревня. Здесь нам сказали, что город вождя Моселекатсе находится на расстоянии месяца пути. Однако местные жители слышали, будто к Моселекатсе пришли англичане и сказали ему, что нехорошо убивать людей. Он будто бы ответил, что рожден для того, чтобы убивать людей, но постарается от этого отвыкнуть и со времени прихода англичан посылает своих людей не для того, чтобы они убивали, а собирать дань в виде ткани и слоновой кости. Этот рассказ был связан с приездом из Курумана достопочтенного Р.Моффата, который, как мы позднее узнали, основал во владениях Моселекатсе миссию. Это – интересный случай. Он показывает, что, хотя и в неточном выражении, смысл учения миссионеров достиг за короткое время мест, находящихся на расстоянии свыше 300 миль. Мы не знаем, насколько далеко внутрь страны проникают сведения о действиях англичан на побережье.
Когда мы поравнялись с высоким лесистым островом Калаби, нам довелось столкнуться с одним из законов охоты здешних мест, происхождение которого уходит в глубокую древность. Старый буйвол пересек нам путь в нескольких ярдах расстояния; наш проводник бросил в него свое небольшое копье, которое попало буйволу в бедро, не причинив почти никакого вреда. Буйвол стал уходить, но его сбили три ружейные пули. «Он мой», – сказал проводник. Он первый его ранил, а туземный охотничий закон гласит, что животное принадлежит тому, кто первый заставил его пролить кровь; согласно тому же закону, нам должны были достаться обе ноги за то, что мы его убили. Этот буйвол был очень стар, слеп на один глаз и покрыт струпьями; рога, не достигавшие и фута длины, были просто обрубками; они, очевидно, атрофировались, когда он из-за старости потерял свою половую силу; не может быть, чтобы они укоротились на 18–20 дюймов в результате одного трения о деревья. На другой день мы видели много буйволов. Они спокойно стояли среди колючего кустарника, через который мы проходили. Они часто оставались на месте до тех пор, пока мы не подходили к ним на расстояние в 50—100 ярдов.
Перед нами все время виднелись на некотором расстоянии горы. Иногда мы перебирались через холмы, которые подходили близко к реке или пересекали ее, – как, например, гряда, называемая Мойо. Обычно они состоят из вулканических или метаморфических пород и глинистого сланца с примесью фарфоровой глины и цеолитов. Основной породой в центральной части страны, где не были вытолкнуты на поверхность вулканическими силами сиенит и гнейс, является, видимо, серый грубый песчаник, известный нам под названием тетевского песчаника. Громадные массы его еще залегают горизонтально или в слегка наклонном положении. При крупных сотрясениях земной коры он выпирался вверх под давлением извержения вулканических пород и поблизости от точки соприкосновения или затвердевал, или плавился. А уголь, который в других местах еще лежит под оставшимися в прежнем положении пластами, или кристаллизовался, или полностью сгорал. Вулканические породы часто образуют гряды, – как, например, та, которую называют Накабеле и которая, подобно плотине, пересекает западный вход в ущелье Кариба.
Поблизости от изверженных пород мы обычно встречали мягкий известковый туф, как будто после извержения массы горячих фонтанов откладывали в своей воде известь.
Возможно, однако, что до этого периода извержений и перемещения пластов песчаник образовывал дно огромных внутренних морей, на низких берегах которых росли обратившиеся ныне в уголь растения; по мере того как земля постепенно поднималась, их сменили деревья, которые ныне мы находим окремненными на поверхности. Последние могли быть залиты водой, когда поверхность снова понизилась под действием вулканических сил; таким образом, они подверглись воздействию, при высокой температуре, воды, содержавшей растворенный кремний. Так или иначе, остается фактом, что здесь существуют громадные угольные залежи, границы распространения которых неизвестны. Ведь уголь выходит на поверхность по соседству с лавой и базальтом, который является основной породой района водопада Виктория; затем, с некоторыми «недочетами», о которых мы упоминали, он распространяется до района восточнее Тете. Мы снова встретили его у Ровумы и с теми же характерными чертами – ископаемым деревом, залегающим на сером песчанике. Обилие прекрасной железной руды при наличии этих колоссальных угольных залежей позволяет предположить, что в будущем Африка будет играть важную роль в мировой экономике.
14 июля мы покинули реку у горного хребта, который, будучи расположен на обоих берегах реки – с северо-востока и юго-запада, образует ущелье Кариба. Недалеко от верхней оконечности порогов Кариба в Замбези с юга впадает река Саньяти; говорят, что у ее истоков Моселекатсе держит главные массы своего скота.
Наша тропа огибала северную оконечность гор, и мы расположились лагерем около деревни щедрого вождя Молои, который принес нам три громадных корзины мелко смолотой муки из мапиры, десять кур и два кувшина пива. Получив ответные подарки, он встал и, сделав несколько плясовых движений, сказал или пропел: «Мотота, мотота, мотота», что наши люди перевели как «спасибо». Он был у Моселекатсе за несколько месяцев до нашего приезда и видел английских миссионеров, которые жили в фургонах. «Они сказали Моселекатсе, – рассказывал он, – что они его родственники или друзья и будут возделывать землю и жить на собственные средства». Моселекатсе им ответил: «Земля перед вами. Я приду и посмотрю, как вы ее возделываете». В основном так и было, когда Моффат представил миссионеров своему старому другу. Это опять-таки доказывает, что туземцы не обязательно считают, что потеряют свою землю, допуская к себе иностранцев.
Можно было бы предполагать, что поскольку язычникам неизвестны механические силы и почти чудесное действие машин, открытия современной науки и искусства или такое воплощение поразительной мощи, каким, например, является броненосец, то все это должно было бы производить на туземцев впечатление, подобное тому, которое когда-то связывалось с чудесами, поражая их и повергая в благоговейный ужас. Но, хотя нам и приходилось слышать восхищенные восклицания туземцев при виде даже незначительных достижений науки: «Вы боги, а не люди!» – сердце их остается незатронутым. Стараясь поднять их нравственный уровень, всегда целесообразно приходить к ним без всяких механических сил, которые могли бы возбудить у них зависть или страх. Язычники, которым еще незнакомы жадность и ненависть, слишком часто сопутствующие наступающей волне эмиграции, с большим вниманием прислушиваются к божественному слову, когда его приносят к ним люди, по-видимому разделяющие с ними их человеческие чувства. Вождю, которому первому удается принять иностранцев в своем селении, даже завидуют. Недоверие к иностранцам свойственно больше арабам, чем африканцам, и если путешественник не трогает женщин, ему не грозит опасность ни от кого, кроме племен, занимающихся работорговлей, а часто не грозит и от них.
Мы увидели здесь большие стаи красивых нумидийских журавлей; цесарок здесь еще много, но они боязливее, так как туземцы убивают их при помощи стрел и искусного метания булавы. Мамбо (так здесь называют вождей) острова Мо-чуэ послал вслед за нами своего брата и своих «первых» людей, чтобы вручить нам подарок и «услышать слова, которые должны принести стране мир». Мы извинились, что прошли мимо, не зайдя к нему, оправдываясь тем, что чужеземцы не знают, каковы те люди, мимо владений которых они проходят. Брат вождя предложил послать с нами депутацию к Секелету, чтобы восстановить дружеские отношения прежних лет, нарушенные в последнее время грабежами и войной. Однако доктор сказал, что он не знает, является ли Секелету мудрым правителем или же прислушивается к советам старых воинов, которые хотят, чтобы он шел по стопам своего воинственного отца, Себитуане.
Вечером, когда мы остановились против Мочуэ, к нам пришло несколько человек туземцев. Они играли на мирам-бе и аккомпанировали, ударяя палками по буйволовым рогам. Однако наши люди, зная, что мы скоро устаем от их монотонных напевов и неуклюжих танцев, приказали им уйти.
На островах и левом берегу Замбези, на всем протяжении от реки Кафуэ, местность густо населена; правый берег так же плодороден, но пустынен, так как Моселекатсе не позволяет жить здесь никому, кто мог бы поднять тревогу, когда он посылает отряды в набеги за пределы этой местности.
Вверх от деревни старшины Молои местные жители, хотя принадлежат к батока, называются бауэ или баселеа.
На речке Лосито производится много соли, которая продается в больших количествах и очень дешево.
Мы шли по плодородной, покрытой негустым лесом местности, сопровождаемые дружелюбными бауэ. Они очень гостеприимны. Между собой они часто называют себя «ходящими голышом» (паэнда пези), так как единственное, чем они покрывают свое тело, – это слой красной охры. Если нам случалось останавливаться в их деревнях, нас приветствовали, как это подобает, и угощали сладким молодым пивом; так как оно еще не перебродило, то опьяняющего действия не имело. На этой стадии его называют литинг, или маконде. Некоторые мужчины носят большие щиты из буйволовой шкуры, у всех есть тяжелые копья. В окрестностях деревень лес обычно вырублен и возделываются большие участки земли; но нигде местность здесь нельзя назвать густонаселенной. В каждой деревне построены помосты, на которых лежит кучами еще не обмолоченное местное зерно; обмолоченное зерно упаковано в продолговатые пакеты, сделанные из сухой травы, прикрепленной к деревянным рамам.
На своем пути мы пересекли несколько речек, как, например, Мандора Лофиа, Манзайя (с солоноватой водой), Римбе, Чибуэ, Чезиа, Чилола (с обломками угля в ложе). Остров и пороги Накансало, о которых мы слышали раньше, не представляют собою ничего замечательного: пороги всего в полмили длиной и находятся с одной стороны острова. Остров Калузи отмечен нами тем, что это было одно из многочисленных мест, где делались астрономические наблюдения; у Мозии нас покинул добровольно следовавший за нами поэт; острова Мочениа и Мпанде знаменательны тем, что около них, при впадении речки Зангуэ, мы покинули Замбези.
Находясь с гостеприимными «голышами», мы пытались выяснить, не является ли нагота признаком принадлежности к определенному ордену; но они говорили только об обычае. Некоторым из них нравилось ходить так без всякой особой причины: стыда они, по-видимому, не ощущали, и его не вызывали даже наш смех и шутки по поводу их вида. Как видно, они чувствовали себя столь же приличными, как и мы в нашей одежде. Однако, что бы ни говорили в пользу наготы, нас поразило, что человек в своем природном виде является крайне неуклюжим животным. Если бы нам случилось увидеть в таком виде нескольких представителей наших низших классов, то они, не будучи черными, что каким-то образом создает впечатление одетости, выглядели бы еще хуже.
При ссорах между собой бауэ стараются не убивать друг друга; но если одна деревня начинает воевать с другой, они делаются не столь строгими в этом отношении. Говорят, что победившая сторона разрезает на части тела своих убитых противников и совершает над этими частями тела определенные церемонии. Побежденные просят победителей поделиться с ними; эта просьба исполняется, они выполняют те же церемонии и оплакивают убитого товарища, после чего бывшие враги могут спокойно встречаться друг с другом. Иногда голова убитого зарывается в муравейник и оставляется там, пока муравьи не съедят все мясо; тогда убивший носит нижнюю челюсть как трофей. Однако мы этого никогда не видели, а передаем рассказ переводчика.
Перед водопадом Виктория Замбези разветвляется на два рукава
Мы оставили Замбези в том месте, где в нее впадает речка Зангуэ (или Мозама, или Дела), и пошли вверх по ее течению, сначала в западном, а потом в северо-западном направлении. На протяжении первых 8 или 10 миль воды в русле Зангуэ не было. Однако на ее берегах росли ивы, и вскоре во впадинах начала попадаться вода; еще на несколько миль выше это была уже красивая река с восхитительно холодной водой. На берегах этой реки, как и многих других от Чикоа до Синамане, выходят на поверхность уголь и сланцы; мы здесь обнаружили также крупные корни стигмарии и родственных ей растений.
Мы шли по течению Зангуэ до подножия плоскогорья Батока, затем карабкались по крутым и неровным склонам этого плоскогорья, пока не достигли высоты в 3000 футов. Очутившись здесь, в прохладной и бодрящей атмосфере высот, и глядя на расстилающуюся внизу котловину, покрытую горячей и душной мглой, мы почувствовали восхитительный физический и умственный подъем. Теперь, когда мы находились в этом мягком сиянии наверху, даже эта котловина не казалась нам неприятной. Перед нами открывался вид благородной долины, по которой течет Замбези. Возделанные участки так незначительны по сравнению с остальной частью местности, что долина кажется вся покрытой лесом, с небольшими полянами, поросшими травой.
Ночь 28 июля мы провели высоко над уровнем моря, у речки Тиотио, недалеко от Табачеу, или Чиребуечина (оба эти слова означают «белая гора»). Утром земля была покрыта инеем, а вода в лужах затянулась ледком. Обогнув южный склон Табачеу, мы вскоре вышли из гор на обширное плоскогорье, называемое Матаба. Отсюда видна была вся местность – от долины Замбези до высокого хребта на расстоянии примерно 30 миль, который, начинаясь от Машоны, на юго-востоке, тянется на северо-запад, чтобы соединиться с другим хребтом в том месте, где находится водопад Виктория, а оттуда поворачивает к северо-востоку. Всего несколько лет назад эти обширные плоскогорья были населены батока; многочисленные стада рогатого скота давали в изобилии молоко, а земля возмещала сторицей земледельцу его труд. Теперь на этих великолепных пастбищах жиреют стада буйволов, зебр и антилоп, и там, где жило так много народу, не видно ни одного человека. С утра понедельника и до вечера субботы, на всем пути от Табачеу до Моачембы, которая находится на расстоянии всего 21 мили от водопада Виктория, мы постоянно проходили мимо разоренных и покинутых деревень батока и не встретили ни души. Батока были вытеснены из своей прекрасной страны набегами Моселекатсе и Себитуане. Несколько племен бечуанов и базуто, спасаясь от вождя зулусов, или матабеле, Моселекатсе, достигли Замбези выше водопада. Так как они происходили из района, где рек нет, то никто из них не умел плавать. Племя бамангвато захотело переправиться через Замбези, и один из вождей батока перевез их, но мужчин – на один остров, а женщин – на другой. Мужчин оставили умирать голодной смертью, а женщин забрал себе владелец переправы и его родственники. Секоми, нынешнему вождю бамангвато, который был тогда маленьким ребенком, удалось бежать, благодаря доброте одного незнатного батока. По-видимому, этот факт произвел неизгладимое впечатление на Секоми, так как он, хотя вообще отличается каменным сердцем, никогда не забывает справиться, как поживает его благодетель.
Ловкий Себитуане перехитрил предательских батока, настояв самым вежливым образом, чтобы их вождь оставался около него, пока все люди и скот не были благополучно переправлены. Затем вождь был щедро вознагражден как скотом, так и медными кольцами, снятыми Себитуане с собственных жен. Но как только макололо переправились, перед ними оказалось все племя батока. Макололо по сей день с гордостью показывают место на Леконе, недалеко откуда они стояли лагерем. Здесь Себитуане с воинами, которые были горсточкой по сравнению с окружающими их полчищами, стоял в ожидании нападения. Воины построились в небольшую плотную колонну, женщины и дети сторожили скот. Конечно, батока отступили перед этими людьми, которые закалялись годами в постоянной борьбе.
Свои последующие завоевания в этой стране Себитуане всегда оправдывал тем, что батока выступили против человека, спасавшего свою жизнь, который никогда не сделал им ничего плохого. По-видимому, батока никогда не были воинственным народом. Проходя по их стране, мы увидели однажды большую каменную пирамиду, и наш проводник рассказал нам о ней следующее:
«Когда-то давно-давно наши прародители решили напасть на другое племя. Здесь они остановились и сели отдохнуть. После долгого совещания они пришли к единодушному заключению, что вместо того, чтобы воевать и убивать своих соседей, – а может быть, и самим быть убитыми, – будет гораздо более достойным мужчин воздвигнуть этот каменный памятник в знак протеста против зла, причиненного им другим племенем. Сделав это, они спокойно возвратились домой».
Такие мирные люди не могли устоять перед макололо, ни тем более перед более воинственными матабеле, которые пришли сюда позднее и изгнали из страны даже макололо, победителей батока. Однако Себитуане, использовав тактику, которой он научился от батока, заманил крупные силы этого нового врага на другой остров и после того как они изголодались, расправился с ними. Тогда явилась значительно более сильная «собственная Моселекатсе» армия с каноэ, но Себитуане их снова перехитрил. Он собрал весь свой народ и скот на одном острове и так организовал его охрану, что никто не мог к нему приблизиться. Обескураженные, изнуренные голодом и лихорадкой, матабеле вернулись к водопаду и все, кроме пяти, были зарезаны.
Однако батока, никогда не проявляющие особой склонности к борьбе с людьми, – храбрые охотники на буйволов и слонов. Они бесстрашно подходят вплотную к этим огромным животным и убивают их большими копьями. Баньяи, долго терроризировавшие всех португальцев, были поражены смелостью и храбростью батока, которые решаются подходить так близко к слону.
Восставший против португальцев Чисака, уговорив предварительно группу представителей этого племени присоединиться к нему, разграбил все португальские виллы вокруг Тете. Португальцы заманили однажды двух человек из нашего отряда, Сининьяне и Матенгу, в экспедицию против Мариано, сказав им, что приехал доктор (Ливингстон) и послал за ними, приглашая их приехать в Сену. Узнав, что их обманули для того, чтобы заставить принять участие в вооруженной борьбе, они ушли из отряда.
Батока стоят на более высокой ступени цивилизации, чем другие племена: они сажают и охраняют различные плодовые и масличные деревья. Ни одно другое племя не сажает фруктовых деревьев и не воздерживается от их вырубания; здесь же мы видели эти деревья, посаженные правильными рядами, со стволами, достигающими до 2 футов в диаметре. Большому старому мосибе – дереву, дающему бобы с тонкой красной кожицей, которые считаются очень питательными, должно быть не менее 200 лет. Д-р Кэрк нашел, что мосибе является здесь единственной в своем роде породой, родственной только встречающимся в Вест-Индин. Мотсикири, которое иногда называют мафута, дает масло, вывозящееся из Инхамбане.
Рассказывают, что в древности два путешествовавших батока дошли до самой Лоангвы и, застав дерево макаан (Jujube or zisyphus) плодоносящим, взяли его семена и принесли к водопаду, чтобы посадить их. Два из этих деревьев можно еще здесь увидеть – это единственные деревья макаан в этом районе.
Батока и в другом отношении приблизились к обычаям более цивилизованных народов. У них есть постоянные кладбища – или на склонах гор, которые в силу этого становятся священными, или под старыми, большими, тенистыми деревьями. Они почитают могилы своих предков и водружают в изголовье могил самые большие слоновые клыки, а то и окружают их самой прекрасной слоновой костью. Некоторые другие племена бросают трупы в реку на съедение крокодилам, или, зашив в циновки, кладут на ветки баобаба, или бросают в каком-нибудь уединенном, мрачном месте, окруженном густой тропической растительностью, где их пожирают гиены. Но батока благоговейно хоронят своих покойников и потом считают это место священным. Батока, как и другие племена, признают испытание ядом муаве, но место предполагаемого колдуна часто занимает петух.
Недалеко от впадения Кафуэ к нам, на место нашей ночевки, явился мамбо, или вождь, с несколькими своими старейшинами и принес нам подарки. Лбы у всех них были вымазаны мукой, и они держались с необычной серьезностью. Незадолго до нашего прихода они были обвинены в колдовстве; уверенные в своей невинности, они согласились пройти испытание и выпить ядовитый напиток. Поэтому они совершили паломничество к священной горе Нчомокела, где покоятся останки их предков. Они торжественно обратились к невидимым духам, моля их засвидетельствовать невинность своих детей, и проглотили муаве. Их вырвало, и этим их невинность была доказана. Очевидно, они верят, что жизнь души продолжается после смерти, что души умерших знают все о делах тех, кого они оставили на земле, и бывают довольны или недовольны, в зависимости от того, являются ли деяния живущих хорошими или плохими. В это верят везде. Владелец большого каноэ отказался продать его нам, так как оно принадлежало духу его отца, помогавшему ему убивать бегемотов. Другой, когда мы почти уже договорились с ним о продаже его каноэ, отказался все же совершить эту сделку, увидев на дереве над своей головой большую змею: он заявил, что это дух его отца явился протестовать против продажи.
Некоторые из вождей батока, должно быть, были весьма предприимчивыми людьми. Землю одного из них, в западной части страны, с юга защищала Замбези, а с севера и востока ее окаймляло непроходимое, поросшее тростником болото, где вода держалась круглый год. Таким образом, вторжение в его владения могло быть совершено только через западную границу. У него явилась мысль, которую он и осуществил: прорыть широкий и глубокий канал, около мили в длину, от тростникового болота до Замбези. Таким образом образовался большой остров, на котором в полной безопасности от грабителей пасся его скот и созревали урожаи зерна.
Другой вождь, давно умерший, считал, что он нашел средство, излечивающее скот, который покусала муха цеце. Его сын Мойяра показал нам растение, неизвестное нашему ботанику, а также рассказал, как приготовлялось это лекарство: кора корня и (это должно понравиться нашим друзьям-гомеопатам) штук двенадцать цеце высушивались, а потом вместе растирались в мелкий порошок. Эта смесь дается скоту внутрь; потом скот обкуривают, сжигая под животными остатки собранного растения. Лечение должно продолжаться несколько недель, когда бы ни проявились признаки заболевания. Однако сын изобретателя этого средства откровенно признался, что не весь скот вылечивается при его помощи. «Ибо, – сказал он, – скот, как и люди, умирает, несмотря на лекарство. Однако, если стадо случайно попадает в зараженный цеце район и цеце его кусают, благодаря этому лекарству моего отца, Кампа-кампа, можно спасти часть его, а иначе погибает все стадо». Он поставил нам условие не показывать это лекарство другим; если бы оно понадобилось нам в этом районе, мы должны обращаться к нему; если бы мы были в этот момент далеко, то могли бы приготовить его сами и, видя, что скот от него выздоравливает, вспомнить о нем и послать ему подарок.
Наши люди везде рассказывали, что мы хотим, чтобы племена жили в мире, и что мы употребим свое влияние с целью заставить Секелету не допускать взаимных набегов батока, подвластных Мошоботуане, и младших вождей макололо: их районы уже достаточно пострадали; увещания же своего соплеменника Мошоботуане вызывали всегда один и тот же ответ: «Макололо вручили мне копье; так почему же мне его не использовать». Действительно, именно он, благодаря своей замечательной быстроходности, вел макололо, когда они впервые завоевывали страну.
В качестве миротворцев мы пользовались везде широким гостеприимством; от Кафуэ до водопада никому из нас не пришлось быть голодным. Туземцы посылали нам, когда мы располагались на ночлег, щедрые подарки, состоявшие из мельчайшей белой муки, чтобы мы могли приготовить из нее более вкусное кушанье, жирных каплунов, а также большие кувшины пива, «чтобы веселить наши сердца», тыквы, бобы и табак, «чтобы нам не пришлось спать ни будучи голодными, ни испытывая жажду».
На пути от Кафуэ до Зангуэ мы часто проходили за день мимо нескольких деревень. А вечером из деревень, где мы не могли остановиться на ночлег, являлись делегации с богатыми дарами в виде всякого продовольствия. Их огорчило бы, если бы чужестранцы прошли мимо, не воспользовавшись их гостеприимством. Нас часто окликали из хижин и просили остановиться и выпить немножко пива, которое быстро нам выносилось. Наше продвижение походило на триумфальный марш. Мы входили в деревни и выходили из них под звуки приветствий их жителей: мужчины рукоплескали, а женщины улюлюкали; это сопровождалось пронзительными криками: «Да снизойдет на вас сон» или «Мир!» Когда мы однажды проходили через одно селение, наш проводник спросил: «Почему вы не рукоплещете и не приветствуете тех, кто хочет принести мир нашей земле?» Когда мы останавливались на ночь, нередко местные жители по собственной инициативе устраивали наш лагерь: одни быстро выравнивали мотыгами почву для наших постелей, другие приносили сухую траву и аккуратно ее раскладывали, третьи быстро строили при помощи своих маленьких топоров изгородь из кустарника для защиты от ветра. Если же оказывалось, что вода находится в некотором отдалении, то они спешили принести ее, а также дрова для приготовления нами пищи.
Это – трудолюбивый народ, с большой охотой занимающийся земледелием. Нам случалось по нескольку часов идти через ничем не прерываемые обширные поля, засеянные мапирой, или местной рожью; однако невозможно представить себе обширность обрабатываемой земли, сравнивая с Европой. Страна так обширна, что самые большие обработанные поля, если рассматривать их как часть широкого пейзажа, сокращаются до простых точек. Однако, если исходить из потребностей населения, количество возделываемых растений делает честь его трудолюбию.
Здесь строят большие амбары, благодаря которым создается впечатление, будто деревни большие; когда вода Замбези спадает, жители складывают большие количества зерна, уложенного в корзины, сплетенные из сухой травы и обмазанные глиной, на низкие песчаные острова, чтобы предохранить зерно от покушений мышей и людей. Из-за долгоносика местное зерно трудно сохранить даже до следующего урожая. Сколько бы они его ни посеяли и как бы обилен ни был урожай, все должно быть съедено в течение года. Этим объясняется, что они варят так много пива. Пиво, которое варят эти батока, или бауэ, не похоже на кислое и опьяняющее боала, или помбе, которое приготовляют некоторые другие племена. Оно очень питательное и сладкое, с небольшой кислинкой, – ровно настолько, насколько нужно, чтобы сделать напиток приятным.
Все местные жители хорошо упитаны и находятся в хорошем состоянии. Мы ни разу не видели среди них ни одного пьяного, хотя все они пьют много этого сладкого пива. Как мужчины, так и мальчики охотно брались за работу при самой минимальной оплате. Наши люди могли нанять сколько угодно народу, с тем чтобы они несли их поклажу за несколько бусинок. У нашего скупого и грязного бывшего повара была пара брюк, которые кто-то ему дал; после того как он долго носил их сам, он нанял за одну находившуюся в очень плохом состоянии штанину человека, который должен был нести его очень тяжелый груз в течение целого дня. На другой день другой человек нес его поклажу за другую штанину, а третий на следующий день – за то, что еще оставалось от брюк, причем даже без пуговиц.
Как и среди других представителей рода человеческого, среди африканцев появляются время от времени замечательно одаренные люди. Некоторые привлекали к себе внимание и вызывали восхищение целых больших районов своей мудростью. Другие прославились у своего поколения даром чревовещания или необыкновенной ловкостью в стрельбе из лука или метании копья. Однако полное отсутствие письменности ведет к забвению прошлого опыта, и он не доходит до потомков. Есть у них и менестрели, но одно предание не может сохранить их творений. Один из них, по-видимому, настоящий поэт, сопровождал в течение нескольких дней наш отряд. Когда мы останавливались на привал, он пел нам хвалу перед местными жителями. Песни его были плавны и гармоничны. Это был род белых стихов, причем каждый стих состоял из пяти слогов. Вначале его песня была короткой, но с каждым днем, по мере того как он больше с нами знакомился, он делал добавления к своей поэме, пока его хвала не приняла вид оды внушающей почтение длины. Когда слишком большое расстояние от родных мест заставило его вернуться, он выразил свое сожаление по поводу разлуки с нами; мы, конечно, уплатили ему за его полезную и приятную лесть. Другим, хотя и менее одаренным певцом был один батока из нашей партии. Каждый вечер, когда другие готовили пищу, или болтали, или спали, он репетировал свои песни, в которых рассказывалось обо всем, что он видел в земле белых людей и на обратном пути. Сочиняя экспромтом какое-нибудь новое произведение, он никогда не испытывал затруднений: если ему не приходило в голову нужное слово, он не останавливался, а добавлял особый ничего не означающий музыкальный звук и таким образом не нарушал размера. Он аккомпанировал своей декламации на «сансе». Это вырезанный из дерева инструмент с девятью железными клавишами, на которых играют при помощи больших пальцев, а остальными пальцами держат инструмент сзади. Инструмент держат так, что его полый конец и украшения направлены к груди играющего. Лица с музыкальными наклонностями, слишком бедные для того, чтобы купить «сансу», иногда играют на инструменте, состоящем из сшитых вместе стеблей соломы, подобно раме «сансы», с клавишами, сделанными из бамбука. Звук получается очень слабый, но, по-видимому, доставляющий удовольствие самому играющему. Когда при игре на этом инструменте употребляют в качестве резонатора «калабаш», то звук получается более громкий. Кроме того, добавляются пластинки, состоящие из раковин и кусочков жести, чтобы получить аккомпанемент из звенящих звуков. Калабаш покрывается украшениями.
Размышляя над своеобразным обычаем, называемым «ба-энда пези» (ходить голышом), мы решили, что придерживающиеся его, возможно, принадлежат к ордену, подобному масонскому. Однако среди природных африканцев не удалось обнаружить никакого тайного общества. В Анголе существует род братства, которое португальцы называют «Emacasseiros», но оно только дает право взаимно питаться в хижинах друг у друга; право на вхождение в это общество дает способность стрелять enipacasso (буйвола или гну). Это очень похоже на общества, которые образуются после обрезания из молодых макололо. С этого момента и навсегда они считают себя совершенно равными друг другу, обязанными поддерживать дисциплину в своем отряде и налагать наказания в случаях проявления трусости. Насколько мы могли убедиться, знакомство с масонством не могло бы принести добра никому в этой стране.
Однажды нас посетил благородный представитель ордена баэнда пези. Он завоевал наше уважение, хотя весь его костюм состоял из трубки с чубуком в 2 фута длиной, обложенным полированным железом. Он принес нам щедрый подарок. «Бог сотворил меня голым, – сказал он, – и поэтому я никогда не носил никакой одежды». Философия этого джентльмена весьма напоминала философию известных нам неопрятных людей, которые, чтобы оправдать свой недостаток утонченности, говорили: «Пальцы были сотворены раньше вилок». Рано утром на другой день у нас была другая беседа с нашим нагим приятелем, который пришел к нам на этот раз в сопровождении своей жены и дочери. Они принесли два больших кувшина пива, чтобы мы освежились им перед выступлением в путь. Обе женщины, не менее миловидные и скромные, чем какие-либо другие, встреченные нами в Африке, были вполне одеты и на них были обычные украшения. Некоторые носят жестяные серьги вокруг всего уха, до девяти в каждом. Мужчины намазывают свое тело красной охрой. Некоторые сплетают сетку 2 дюймов ширины из внутренней коры деревьев, сбривают волосы с нижней части головы, так что голова остается голой на дюйм над ушами; волосы на верхней части головы основательно промазываются красной охрой и растительным маслом, а затем к ним прикрепляется сетка. Создается впечатление, что на голову надета аккуратная бескозырка. Всю одежду самых франтоватых молодых людей, принадлежащих к баэнда пе-зи, составляют несколько ниток грубых бус, немного полированной железной проволоки на руках, пара небольших щипцов, чтобы брать горящий уголь, и неизменная трубка. Все их другие способности казались достаточно развитыми; но поскольку ни насмешки, ни шутки не могли пробудить у них чувство стыда, следует предположить, что это может сделать только одежда. В миссию в Колобенге брали иногда девочек восьми—десяти лет, которые ходили почти голыми. Их одевали и поручали им уход за детьми. Через две недели они поспешно прикрывали грудь, даже если кто-нибудь просто проходил через комнату, где они спали. Что касается зулусов, то чем меньше на них надето, тем больший стыд они испытывают, если случайно обнажится прикрытая часть тела.
На более низком берегу Замбези в течение зимних месяцев выращивается в громадном количестве табак, и здешнее население является, возможно, наиболее завзятыми курильщиками в мире. Они редко выпускают трубку изо рта и при этом являются чрезвычайно вежливыми курильщиками. Приходя к нам с дарами, они, хотя мы находились в их собственной стране, всегда спрашивали нашего разрешения, прежде чем зажечь трубку. Конечно, у нас никогда не было возражений против этого. Они считают, что изобрели усовершенствованный метод курения: описание его может заинтересовать наших отечественных курильщиков. Они затягиваются, выпускают большой клуб дыма, а потом, путем внезапного вдыхания, ухитряются поймать и проглотить то, что, по их словам, является существом, истинным духом табака и при обычном способе курения совершенно теряется. Табак батока славится здесь своей крепостью; действительно, он и очень крепок, и очень дешев: за несколько ниток бус можно купить столько, что благоразумному человеку этого хватит на полгода. Из-за своей крепости он вызывал головные боли у единственного среди нас курильщика; но именно это качество заставляет туземцев приходить за ним издалека.
У народов, живущих выше Карибы, никогда не бывали чужестранцы. Когда мы спросили вождя Кобы, не существует ли предания, рассказывающего о посещении страны чужеземцами, он ответил: «Никакого; все наши умершие отцы никогда не рассказывали нам, чтобы им пришлось видеть таких людей, как вы. Я в восторге, что вижу то, чего они никогда не видели». Другие, намекая на привычку стариков рассказывать чудеса, говорили: «Вот мы-то и есть старики; увидев вас, мы увидели более странные вещи, чем видел кто бы то ни было из наших предков». Единственная легенда о посещении страны белыми людьми рассказывает, что Симоэнс поднялся до Саньяти у ущелья Кариба. Судя по тому, что нам рассказывало местное население, и по тому, что сказал нам спутник этого разбойника, это был такой же грабительский налет, как тот, который совершил Секваша. Как буры и другие известные нам лица, этот человек, стараясь представить свои победы в наилучшем свете, сказал нам, что народом, подвергшимся их нападению, были матабеле. Когда ему сказали, что это были бауэ, одно из племен батока, он ответил: «Ну а мы думали, что это матабеле (ландейцы), так как они были голыми». Набрав много слоновой кости и забрав много невольников при помощи своих людей, вооруженных огнестрельным оружием, которого местное население до того никогда не видало, Симоэнс, в конце концов, потерял всю свою добычу и жизнь благодаря заговору вождей под руководством Чисаки. Это произошло у ручья Зингеси, недалеко от Мпенде.
Однако после того как здесь побывали мы, партия рабов, принадлежавших двум португальцам, местным уроженцам, которые убили вождя Мпангуэ и завладели его землями в Зумбо, последовала за нами и явилась сюда. Объявив себя нашими «детьми», они закупили здесь у бауэ много слоновой кости, уплачивая по нескольку грубых бус за бивень. Они также купили десять больших новых каноэ, за которые платили или шесть ниток красных или белых бус, или две морские сажени серого коленкора. По такой же дешевой цене купили они и несколько хорошеньких девушек.
Уже задолго до того мы были уверены, что лиссабонское правительство было повинно в двурушничестве, – возможно ненамеренном. Как мы уже говорили, всем местным должностным лицам были посланы из Португалии инструкции, предлагавшие оказывать нам всю возможную помощь, но их следовало понимать с большими ограничениями. Из того, что мы видели, было ясно, что наравне с этими официальными инструкциями были получены и другие – препятствовать нам. Возможно, что этими конфиденциальными инструкциями предлагалось только следить за нами. Однако там, где все, от губернатора до высланного солдата, являются заядлыми работорговцами, такой приказ мог означать только одно, а именно: «Смотрите, чтобы ваша работорговля шла за ними по пятам – и как можно ближе к ним». Теперь мы были так убеждены, что, открывая страны, через которые до сих пор не проходил ни один португалец, мы становились невольным орудием работорговли, что если бы не обязательство вернуться с макололо к ним на родину, мы оставили бы Замбези и отправились бы к Ровуме или в какой-нибудь другой пункт, который мог бы служить воротами внутрь страны. С тяжелым горем видели мы, что добро, которое могли мы сделать, превращалось в зло.
Позднее мы узнали, что, как только возник вопрос о нашем путешествии к Ровуме, генерал-губернатор д'Альмейда поспешил в Занзибар и старался уговорить султана сделать эту реку границей между его и португальскими владениями. К счастью, этот его демарш, в результате инструкций, данных после того как была получена наша информация в письмах, зачитанных на собраниях Географического общества в Лондоне, потерпел неудачу благодаря усилиям полковника Рэгби. Генерал-губернатору пришлось удовлетвориться мысом Дельгадо как северным пределом португальских владений.
Укрепляющие ветерки, дующие на высотах, где живет племя батока, располагали нас слушать с удовольствием пение птиц. Возможно, из-за того, что здесь холоднее, в их щебетанье можно различить больше нот, чем у африканских птиц в других местах. Хорошенькая черная маленькая птичка, с черными плечами, – вероятно, ткач, но мы ее не видели больше нигде, – сидела на самых верхних ветках гигантского дерева, распевая так, как будто ее радовало появление человеческих лиц в покинутых деревнях. Она перелетала с ветки на ветку и пела на лету, хотя и не поднималась так высоко в воздух, как жаворонок. Эта птичка переносит мороз и была бы интересным приобретением для любителя птиц или Общества акклиматизации. К человеку привязана не только медовая кукушка. «Райскую вдовушку» и водяную трясогузку туземцы считают священными птицами, и поэтому последние спокойно приближаются к человеку. Если бы у нас в Англии мальчишки не преследовали так маленьких птиц, они были бы более привязаны к человеку.
Сэабензо, вождь, которого мы встретили на ручье Тьотьо, провожал нас некоторое время по волнистой высокогорной равнине. Так как и ему, и нам было нужно мясо, мы убили слона. На убийство слонов нельзя смотреть без сожаления, и его можно оправдать только в том случае, когда людям действительно нужно мясо или они охотятся за слоновой костью. Мы боимся, что этим благородным животным, которые могут быть так полезны человеку, если их приручить, суждено исчезнуть в недалеком будущем с лица земли. Однако в возбуждении охоты и это, и многое другое было забыто, и мы принимали в нападении на слона такое же деятельное участие, как те, кто думал только о его жирном и сочном мясе.
В работах Гарриса и Гордона Кэмминга содержатся такие полные и отвратительные подробности о поголовном истреблении диких животных, что удивляешься, если видишь посвященную Африке книгу, которая не является хотя бы слабым подражанием сказкам этих великих охотников. В некоторых они рассказывают о спасении в положениях, которые, при нашем знакомстве с характером этих животных, совершенно невозможны, – даже во сне; в других – о подвигах, заставляющих сделать заключение, что число «прирожденных мясников» среди населения так же велико, как процент содержателей трактиров в Глазго.
Количество слоновой кости, появляющееся ежегодно на рынке, свидетельствует, что в год убивают около 30 000 слонов. Судя по большой величине ушей слонов, изображенных на древних римских монетах, весьма вероятно, что слоны, которыми пользовался этот народ, были африканского, а не азиатского происхождения. Значит, негры Центральной Африки умели их приручать. Это наиболее вероятная гипотеза, тем более что нет никаких сведений о приручении этих животных древними европейцами. Со времен Рима и Карфагена африканского слона никогда не приручали, хотя и считают, что он гораздо умнее азиатского.
Мы встретили небольшое стадо слоних с детенышами поблизости от пояса редкого леса около Мотунты. В тело ближайшей было всажено три заряда, в том числе один Джэко-ба; детеныш бросился было на нас, но потом, видя такое множество врагов, остановился и убежал с другими. Стадо останавливалось два раза, поджидая раненое животное, которое не могло за ним угнаться. Слониху предоставили ее судьбе только тогда, когда этого настоятельно потребовал инстинкт самосохранения. Это заставило нас предположить, что, возможно, она была маткой стада. Она пробежала полторы мили, потом остановилась, прислонившись к дереву. Несколько наших людей подошли к ней и выстрелили в нее залпом. Она сделала несколько шагов, потрясла своим хоботом, осторожно преклонила одно колено, потом другое; постепенно согнулись и ее задние ноги, и она упала.
Крик радости вырвался у наших людей. Они бросились вперед и принялись танцевать вокруг упавшего животного с торжествующими криками. Когда мы приблизились, Туба Мокоро подошел к доктору, джэкобовская пуля которого нанесла животному смертельную рану за ухом, и с большим самодовольством заявил: «Вы видите, это сделано благодаря быстроте – моей быстроте. Я бежал и бежал, когда другие отстали, хотя я упал и ушиб колено. Вы ведь дадите мне ткани, не правда ли?»
Наши люди, которые не ели мяса уже три или четыре дня, думали, что могут съесть всего слона сами, и не хотели давать ничего Сэабензо и его народу. Но после того как они ели всю ночь и поворчали на англичан, у которых так мало здравого смысла, что они могут убить слона, а потом не хотят подождать, пока он не будет съеден, они отдали Сэабен-зо больше трех четвертей мяса. Мы же подарили ему клыки. Хобот африканского слона там, где он смыкается с верхней частью морды, так толст, что кажется, будто у животного очень выпуклый лоб. Если отрезать хобот у самой кости, то он так тяжел, что, как заявили наши спутники, его могут поднять только два или три человека их племени.
Слоновое стадо жестоко расправляется с деревьями, которые только местами покрывают эту высокую местность.
Слоны обламывают большие ветви с такой же легкостью, как мы – ростки сельдерея. Часто они ломают деревья порядочного размера просто от избытка силы.
Во время нашего пребывания у Мотунты мы видели великолепный метеор, осветивший все небо. Наблюдавший его человек стоял к нему спиной, но, обернувшись, в течение нескольких секунд мог видеть светящийся след на его пути. Обычно это явление объясняют сохранением впечатления, произведенного на сетчатую оболочку глаза светящимся предметом. Однако это не так: в данном случае метеора человек в действительности не видел, а его светящийся след видел совершенно ясно. Лучеиспускание планет и звезд также требует другого объяснения, а не того, которое ему обычно дают.
Фруктовые деревья, гигантские дикие фиговые деревья и каменные круги, на которые помещались хранилища для зерна, вместе с носящими на себе следы долговременной работы жерновами указывают места, где когда-то стояли селения. В настоящее время единственной причиной такого безотрадного состояния этой прекрасной страны является страх перед новыми набегами матабеле.
Теперь местность постепенно понижается по направлению к западу, переходя в долину Макололо. На расстоянии двух дней пути от ближайшей к высокогорному району деревни батока мы встретили нескольких охотников, которые жгли сухую траву, с целью привлечь дичь свежим зеленым покровом, который быстро снова появляется на месте пожарища. Здешняя трава, как мы уже говорили, превосходна для скота. Мы заметили, что наши люди ели одну из ее разновидностей – с листьями красно-коричневого цвета и со слегка зазубренными краями. Она имеет точно такой же вкус, как лакричный корень, и называется кезу-кезу. Цеце (которая известна батока под названием ндока) здесь нет, хотя буйволы и слоны водятся в изобилии.
Обычно первым признаком того, что мы приближаемся к деревне, является маленькая ловушка на тропе для ловли пятнистых кошек (Felis genetta) c мышью в качестве приманки. Когда же мы слышим звуки толчения зерна, пение петухов, веселые крики играющих детей, – мы знаем, что деревня находится от нас на расстоянии всего нескольких ярдов, хотя и скрыта деревьями. 4 августа мы достигли Моачембы, первого из селений батока, подчинившихся Секелету. Отсюда мы могли видеть невооруженным глазом в большой долине, расстилавшейся перед нами, столбы пара, поднимавшиеся над водопадом Виктория, хотя мы были еще от него на расстоянии 20 миль.
Нам сообщили, что из-за отсутствия дождей в этом году большая часть зерновых посевов погибла. Население от Шешеке до Линьянти жило в нужде и даже голодало.
Здесь подтвердились сведения, которые наши люди получили относительно своих семей от батока на горах. Жена Такеланга была убита вождем района водопада Машотлане по обычному обвинению в колдовстве. Обе жены Инчиколы, считая его умершим, вышли замуж за других. Масака-са был крайне недоволен, услышав, что два года назад его друзья, на основании слуха о его смерти, перебросили его щит за водопад, убили весь его скот и устроили в его память нечто вроде ирландских поминок. Он сказал, что решил от них отказаться и сказать им, когда они явятся его приветствовать: «Я умер. Меня здесь нет. Я принадлежу к другому миру и стал бы издавать зловоние, если бы оказался среди вас».
Здесь полностью подтвердилось все то, что мы слышали о печальных результатах попытки партии миссионеров, под руководством достопочтенного Хельмора, распространить священное учение в Линьянти. Несколько миссионеров и их помощников туземцев погибли от лихорадки, а оставшиеся в живых покинули эти места незадолго до нашего прихода.
Весь день 7-го числа мы провели около деревни старого вождя батока, Мошоботуане, самого толстого человека, какого нам когда-либо приходилось видеть в Африке. Причиной нашей задержки был жестокий приступ лихорадки у Чарльза Ливингстона. Он принял дозу наших противолихорадочных пилюль; 8-го ему стало лучше, и он шел в течение 3 часов; 9-го он уже прошел 8 миль до великого водопада и провел остаток дня, предаваясь утомительному занятию осмотра достопримечательностей. Мы были в той же самой долине, где находится Линьянти; здесь была та же самая лихорадка, которая, при лечении только небольшим количеством дуврского порошка, оказалась роковой для бедного Хельмора; симптомы ее также были идентичны тем, которые после нам описали не имеющие отношения к медицине люди как признаки отравления.
Мы поднесли Мошоботуане подарок, а также откровенно высказали ему все, что думаем о его кровавых набегах на своих братьев – батока. Проборка приносит больше всего пользы, когда она сопровождается какой-нибудь любезностью. Действительно, он на нас не обиделся, судя по тому, чем он нас отдарил, – большим количеством муки, молоком и быком. Он владеет большим стадом и участком прекрасного пастбища по течению красивой реки Леконе. Когда видишь скот, мирно пасущийся на лугу, чувствуешь себя дома даже в глубине Африки. Цеце живет на деревьях, окаймляющих пастбище с запада; таким образом, если бы пастуху случилось забыть свои обязанности, весь отбившийся скот мог бы погибнуть.
Женщин в этой деревне больше, чем мужчин. Это результат набегов вождя.
Жена Сима, принадлежащая к племени батока, пришла сюда от водопада, чтобы приветствовать своего вернувшегося супруга, и принесла лучшие местные фрукты. Ее муж был единственным из нашего отряда, который привел с собой из Тете жену, – а именно девушку, полученную им от Чисаки в награду за свое искусство в танцах. Согласно нашим взглядам, его первая жена вряд ли могла быть довольна, увидев вторую, и притом более молодую; но она все-таки увела ее с собой домой, а муж ее остался с нами.
Спускаясь к находившейся у водопада деревне, мы встретили несколько настоящих макололо. Цвет их кожи коричневый, приятного оттенка, светлее, чем у других племен. Говорят они медленно и осторожно, отчетливо произнося каждое слово. Достигнув деревни против Калаи, мы встретились с вождем макололо, Машотлане. Он пришел в сарай, где мы сидели; впереди него шел маленький мальчик, несший трехногую скамейку, на которую Машотлане и уселся с подобающей торжественностью. Несколько секунд он смотрел по сторонам, потом взглянул на нас и приветствовал нас, произнося: «Румела» (что значит «доброго утра» или «привет»). Затем он дал нам немного мяса бегемота, взял кусок сам и подал остальное своей свите, члены которой быстро его съели. Машотлане оправдывал свои набеги тем, что, когда он пришел собирать дань, батока напали на него и убили нескольких из его спутников. Местные вожди часто приводят в оправдание своих мелких войн те же доводы, что и Цезарь в своих «Комментариях». Лишь немногие признаются, как старый Мошоботуане, что они начали войну, так как были сильны и имели достаточные шансы на победу. Мы встретили здесь Пицане, который провожал доктора в Сен Поль де Луанда. Секелету послал его купить трех лошадей у торговцев из Курумана, которые требовали за каждую находящуюся в весьма жалком состоянии лошадь девять слоновьих бивней.
Вечером, когда все было тихо, один из наших людей, Такеленг, выстрелил из мушкета и воскликнул: «Я оплакиваю мою жену; мой двор опустел, у меня нет дома!» – и затем издал долгий, тоскливый стон.
На другой день мы отправились посмотреть на водопад Виктория. Его название на языке макололо – Моси оа Тунья, что значит «гремящий дым»; более древнее название – Сеонго, или Чонгуэ, что значит «радуга», или «место радуги». Мы сели в каноэ, принадлежащее Туба Мокоро – «разбивателю каноэ»; несмотря на это зловещее имя, он, по-видимому, был единственным, знавшим «средство» против кораблекрушения на порогах над водопадом. На протяжении нескольких миль течение реки было плавным и спокойным, и мы приятно скользили по воде, прозрачной, как хрусталь, мимо красивых островов, покрытых густой тропической растительностью. Среди деревьев обращали на себя внимание: высокие пальмы Hyphaene Borassus, грациозные дикорастущие финиковые пальмы, с плодами в золотой оболочке, и тенистые моконга, из породы кипарисов, с темно-зелеными листьями и пунцовыми плодами. У самого берега виднелось много цветов; некоторые из них были для нас совсем новы, другие, как, например, вьюнок, являлись старыми знакомыми.
Но наше внимание было скоро отвлечено от очаровательных островов к опасным порогам, куда нас мог нечаянно завлечь Туба. Сказать правду, грозный вид этих ревущих порогов вряд ли мог не вызвать неприятное чувство у всякого новичка. Только при очень низком стоянии воды в реке, как это было в данный момент, вообще кто-либо решается отправиться на тот остров, куда мы держали путь. Если бы кто-нибудь отважился отправиться туда во время разлива и счастливо достиг бы острова, ему пришлось бы оставаться на нем, пока не спадет вода, – если бы ему удалось выжить. Известны случаи, когда бегемоты и слоны уносились водопадом и, конечно, превращались в бесформенную массу.
Перед тем как мы вступили в дико несущуюся воду, нам предложили замолчать, так как считается, что звук человеческой речи может уменьшить действие «средства»; и никому, имея перед глазами кипучую кружащуюся в водоворотах воду на порогах, не пришло бы в голову ослушаться приказа «Раз-бивателя каноэ». Вскоре стало ясно, что это требование Туба было обоснованным, хотя причина была совершенно не похожа на ту, которую привел управлявший каноэ человек из Шешеке, попросивший нас не свистеть, так как свист привлекает ветер. Дело в том, что человек, находящийся на носу, должен был смотреть вперед и выбирать надлежащий курс и, когда он видел скалу или какое-нибудь другое препятствие, оповещать об этом рулевого. Несомненно, Туба считал, что разговоры на борту могут отвлечь внимание рулевого в тот момент, когда пренебрежение к распоряжению или легкая ошибка неизбежно привели бы к тому, что мы очутились бы в бушующей реке. Были места, где только при крайнем напряжении со стороны обоих мужчин можно было заставить каноэ пройти в единственном безопасном пункте порогов и не допустить, чтобы его снесло вниз, где мы в мгновение ока оказались бы барахтающимися среди чаек, которые охотились, ныряя, за мелкой рыбешкой. Иногда казалось, что уже ничто не спасет нас от удара о скалы, которые теперь, когда уровень воды в реке был низкий, выступали из воды; но в самый критический момент Туба отдавал распоряжение рулевому, потом шестом, который он держал наготове, направлял лодку немного в сторону, и мы быстро скользили мимо только что угрожавшей нам опасности… Никто никогда еще не вел каноэ так замечательно.
По-видимому, «средство» не подействовало только один раз. Мы быстро неслись вниз, прямо перед нами была черная скала, покрытая белой пеной. Туба так же быстро, как и в других случаях, уперся в нее шестом, но тот соскользнул как раз в тот момент, когда Туба налег на него, чтобы отвести нос. Удар был сильный, и в секунду лодка была наполовину полна водой; но Туба оправился с такой же быстротой, оттолкнул нос и направил каноэ на спокойное мелкое место.
Здесь нам дали понять, что дело было не в «средстве», – оно-то не потеряло своей силы; все произошло исключительно из-за того, что Туба отправился в путь, не позавтракав. Надо ли говорить, что мы никогда больше не допускали, чтобы Туба отправлялся в путь, не закусив.
Мы пристали к Гарден Айленду («садовому острову»), который лежит посередине реки, на самом краю водопада. Когда мы достигли этого края и посмотрели вниз с головокружительной высоты, перед нами открылось чудесное и необыкновенное зрелище величественного водопада.
Пытаться описать его словами – безнадежное занятие. Даже самый большой художник, сделав несколько пейзажей, мог бы только дать слабое отражение этого величественного зрелища. Может быть, вероятный способ его образования может помочь понять его своеобразную форму. Ниагара образовалась благодаря размыву скал, с которых падает вода; в течение долгих лет она все отступала постепенно назад, оставляя впереди широкий, глубокий и почти прямой желоб. Он продолжает размываться и может еще спустить воду из озер, откуда вытекает образующая его река св. Лаврентия. А водопад Виктория образовался благодаря тому, что поперек реки треснула твердая, черная базальтовая порода, образующая русло Замбези. Края этой трещины остаются острыми до сих пор, кроме закраины около 3 футов шириной, через которую перекатывается вода. Стены идут вниз от краев совершенно отвесно, нет ни одного выступающего вперед утеса или признаков наслоения или смещения пород. Когда образовалась гигантская трещина, в уровне двух разорванных таким образом частей русла реки не произошло никаких изменений; поэтому, доходя до Гарден Айленда, река внезапно исчезает, и мы видим противоположную сторону расселины на том же самом уровне, как и та часть русла, по которой мы плывем. Там, где когда-то текла река, растут трава и деревья. Длина первой трещины на несколько ярдов больше ширины Замбези, которая, согласно нашим измерениям, составляет немного больше 1860 ярдов; но мы решили дать именно эту цифру, как указывающую одновременно год, когда водопад был впервые тщательно обследован. Глубина расселины была измерена при помощи веревки, к концу которой было прикреплено несколько пуль и футовый кусок белой бумажной ткани. Один из нас лежал, выставив голову, на выступающем вперед утесе и следил за спускающимся клочком коленкора, пока, после того как его сотоварищ выдал 310 футов веревки, груз не зацепился за выступ, вероятно, на расстоянии около 50 футов от воды; таким образом, само дно должно было быть еще ниже. При измерении ширины этой глубокой трещины при помощи секстанта было найдено, что здесь, в самой узкой части, она равняется 80 ярдам; в самой широкой части она должна быть несколько шире. В эту пропасть, на глубину вдвое большую, чем у Ниагарского водопада, низвергается с оглушительным шумом река, имеющая в ширину милю; это и есть Моси оа Тунья, или водопад Виктория.
Глядя с Гарден Айленда вниз на дно пропасти, видишь, как почти полмили воды, падающей в этой части водопада справа от нас или к западу от места наблюдения, собирается в узкий канал 20–30 ярдов ширины, образующий прямой угол с прежним направлением, слева от нас; вторая же половина, т. е. та, которая образует восточную часть водопада, видна слева от узкого канала внизу и направляется направо от нас. Оба потока соединяются на полдороге, образуя ужасающий кипящий водоворот, и находят выход в трещине, расположенной под прямым углом к расселине водопада. Этот выход находится на расстоянии около 1170 ярдов от западного конца пропасти и 600 – от восточного; водоворот находится у его начала. Замбези, теперь имеющая в ширину, по-видимому, не более 20 или 30 ярдов, бушует и несется к югу через узкий проток на протяжении 130 ярдов; потом входит в другую расселину, немного более глубокую, чем первая, и почти параллельную ей. Предоставив восточную половину этой расселины высоким деревьям, она круто поворачивает к западу и образует мыс 1170 ярдов длины и 416 ширины у основания с протокой у его оконечности. Достигнув этого основания, река круто огибает другой мыс и течет к востоку в третьей расселине; потом огибает третий мыс, гораздо более узкий, чем другие, и поворачивает обратно на запад, в четвертую расселину. Нам было видно, что дальше она снова огибала еще один мыс и, изгибаясь, входила еще в одну пропасть, направляясь к востоку. В этом гигантском, зигзагообразном и узком потоке скалы так остры и угловаты, что немедленно является следующая мысль: твердый базальтовый трапп должен быть приведен в свое нынешнее состояние силой, действовавшей снизу, и это вероятно произошло тогда, когда древние внутренние моря, находившиеся ближе от океана, излились в него через подобные же трещины.
Гранитные скалы на южном берегу озера Виктория
Местность за водопадом, или к югу от него, как мы уже говорили, сохраняет тот же уровень, что и до возникновения трещины. Это можно сравнить с тем, как если бы расселина Ниагары поворачивала несколько раз направо и налево, прежде чем достигнуть железнодорожного моста. Если бы поверхность земли на предполагаемых изгибах была такой же высоты, как и выше водопада, то с этих мест открывался бы вид такой же, как с железнодорожного моста (у Ниагары), с той разницей, что первый наблюдательный пункт находился бы на расстоянии всего 80 ярдов, а не 2 миль (расстояние до моста) от передней стены водопада. Вершины выступов в общем плоские, ровные и поросшие деревьями. Первый, с основанием, обращенным к востоку, в одном месте так узок, что до его оконечности доходить опасно. На втором мы нашли широкую носорожью тропу и хижину. Однако мы совершенно не можем себе представить, зачем как человеку, так и животному было сюда приходить, – разве что человек был отшельником и держал носорога в качестве своего ручного любимца. С высшей точки этого второго восточного выступа мы смотрели на великую реку с водой цвета морской волны, сжатую в тисках и быстро и плавно текущую вперед, с высоты 400 футов.
Когда уровень воды в реке низкий, с Гарден Айленда открывается самый лучший вид на расселину, куда низвергается великий водопад, и на противоположный выступ, с его рощей из больших вечнозеленых деревьев. На фоне громадной перпендикулярной скалы, с которой все время стекают маленькие ручейки, чтобы снова подняться вверх с устремляющимися ввысь парами, вырисовываются радуги – две, три, иногда даже четыре. Они ярко блестят и образуют полные три четверти круга. Однако как для того, чтобы увидеть главное чудо Ниагары – подковообразный водопад, – надо перейти на канадскую сторону, так и здесь, если хочешь увидеть главный водопад Моси оа Тунья во всей его красоте, надо перейти на сторону реки, принадлежащую Моселекатсе, на вечнозеленый выступ. Здесь, начиная от подножия этого выступа, против главного водопада, у восточного конца скважины, прежде всего видишь водопад 36 ярдов ширины и, как и все они, 310 ярдов глубины. Потом, за маленьким островом Боарука, начинается большой водопад шириной в 573 ярда; выступающая вперед скала отделяет его от второго большого водопада 325 ярдов ширины; всего свыше 900 ярдов непрерывного водопада. Дальше к востоку находится Гарден Айленд; затем, так как в это время уровень воды в реке был самый низкий, можно было на порядочном протяжении видеть голые камни ее русла, десятками с двумя узеньких водопадиков, которые во время разлива образуют громадную массу низвергающейся воды, еще примерно в полмили. У восточного конца расселины два водопада побольше, но они ничтожны при низком стоянии воды по сравнению с теми, которые находятся между островами.
Вся масса воды переливается целиком через край водопада; но, десятью или более футами ниже, вся эта масса превращается в подобие чудовищной завесы гонимого метелью снега. Водяные частицы отделяются от нее в виде комет со струящимися хвостами, пока вся эта снежная лавина не превращается в мириады стремящихся вперед, летящих водяных комет. Чарльз Ливингстон не наблюдал этого явления на Ниагаре; возможно, оно вызывается сухостью воздуха. Но какова бы ни была причина, каждая капля воды Замбези производит впечатление обладающей собственной индивидуальностью. Она стекает с весел и скользит, как бисер, по гладкой поверхности, подобно капелькам ртути на столе. Здесь они предстают перед нами в своей массе, каждая капля с продолжением в виде чистого белого пара, и стремятся вниз, пока не обратятся в облака брызг. Если бросить вниз камень, то сначала он кажется все меньше и меньше, а потом исчезает в густом тумане внизу.
Чарльз Ливингстон, который видел Ниагару, отдает пальму первенства Моси оа Тунья, хотя мы его увидели в конце засушливого периода и при самом низком стоянии воды. Многие бывают разочарованы, увидев в первый раз великий американский водопад, но Моси оа Тунья так необыкновенен, что всегда должен казаться чудом.
Ниагара, возможно, больше, но не тогда, когда Замбези находится в разливе. Громадная масса воды, разделенная на кометообразные частицы, которые мы описали, неизбежно вбирает в себя при падении большое количество воздуха; втянутый ею в пропасть на неведомую глубину, он снова поднимается вверх, пропитанный паром, и образует от трех до шести столбов, состоящих из пара. Их можно видеть из деревни Моачемба, находящейся на расстоянии 21 мили. Достигнув высоты в 200–300 футов над уровнем реки, над водопадом, эти пары сгущаются в постоянный мелкий дождь. Значительная часть брызг, поднимающихся с западной стороны Гарден Айленда, падает на расположенную напротив вечнозеленую рощу. С листьев деревьев постоянно падают тяжелые капли и образуют ручейки, которые, стекая по отвесной скале, сдуваются со своего вертикального русла и уносятся вновь в столбы пара, из которых они только что спустились.
Утреннее солнце украшает эти столбы водяного пара всеми цветами двойных или тройных радуг. Вечернее солнце, сияя на знойном желтом небе, образует зеленовато-желтую мглу. Создается впечатление, что разверстая пропасть походит на отверстие бездонного колодца. Ни одна птица не садится на ветви деревьев поливаемой непрерывным дождем вечнозеленой рощи и не вьет гнезд на ее деревьях. Мы видели стаи маленьких черных ткачей и других птиц, которые перелетали с берега на острова и с островов на оконечности мысов и обратно, но они неизменно избегали района вечнозеленой рощи, где идет непрерывный дождь. Солнечный свет, такой всемогущий в этой стране, никогда не проникает в мрачную глубину этих тенистых деревьев.
Древние батока использовали Казеруку (ныне Гарден Айленд) и Боаруку, остров, расположенный дальше к западу также на краю водопада, как святилища, где они поклонялись богу. Неудивительно, что под облачными столбами, недалеко от сияющих радуг и под непрерывный рев водопада, низвергающегося как бы из длани всемогущего, их души должны были наполняться благоговейным ужасом. Водопад поражал умы туземцев во всей внутренней части страны. Одними из первых вопросов, которые Себитуане задал в 1851 г. м-ру Освеллу и д-ру Ливингстону, были следующие: «Есть ли гремящий дым у вас на родине?» и «Что заставляет дым подниматься так высоко над водой?». В этом году о нем говорили на расстоянии 200 миль и совершали к нему паломничества; но ни один европеец не видел его до 1855 г., когда д-р Ливингстон посетил его на пути к восточному берегу. Тогда его сопровождал к водопаду Секелету с отрядом в 300 человек; поэтому поневоле долго оставаться там он не мог.
Два дня он занимался наблюдениями с целью установить географическое положение места и, используя ливни, которые временами орошают остров, отрываясь от столбов пара, обучением макололо древонасаждению и разбивке сада, в честь которого макололо дали название острову. Таким образом, ему не удалось посетить противоположную сторону трещины и он не видел великолепное течение реки за водопадом. Бегемоты уничтожили посаженные тогда деревья; и хотя теперь была снова поставлена крепкая изгородь из частокола и опять посажены апельсиновые и ореховые деревья и посеян кофе, мы боимся, что упорство бегемотов справится с изгородью. Для выращивания здесь европейских фруктовых деревьев необходимо, чтобы тут обосновался на постоянное жительство какой-нибудь миссионер. Персики и абрикосы цветут в конце сухого сезона, и искусственное орошение необходимо. Батока – единственные древонасадители в стране – выращивают только местные фруктовые деревья – мосибе, мотсикири, бома и др. Когда какое-нибудь племя начинает интересоваться деревьями, оно сильнее привязывается к тому месту, где они посажены. Таким образом они оказывают цивилизующее влияние.
Прежде чем расстаться с самым величественным водопадом в мире, будет извинительно упомянуть о том факте, что, несмотря на то несомненное впечатление, которое он производил на умы туземцев внутри страны, никакие сведения о нем никогда не доходили до португальцев. Примерно в 1809 г. два черных невольника, по имени Педро Баптиста и Андре Хосе, были посланы из Касанза, селения, находящегося в 300 милях от западного берега, через страну Казембе в Тете, расположенное примерно на таком же расстоянии от восточного берега. Дама, живущая ныне в Тете, донья Евгения, хорошо помнит, как эти невольники – с шерстистыми волосами, убранными так, как того требует мода, принятая среди лонда, – прибыли в Тете и жили там, пока не прибыла почта от мозамбикского генерал-губернатора, которую они с успехом и доставили обратно в Касанза. Вот на этой-то тоненькой ниточке и держатся все претензии португальцев на то, что они владели путями через Африку. На их картах исток Замбези показан к юго-юго-западу от Зумбо, примерно в том месте, где был открыт водопад. Основываясь на этом весьма сомнительном авторитете, один никогда не путешествовавший английский фабрикант карт с забавнейшей самоуверенностью утверждает, что река выше водопада протекает по пустыне Калахари и в ней теряется.
Памятник Давиду Ливингстону в парке, недалеко от водопада Виктория
Где побывает один англичанин, там побывают и другие. Г-н Болдуин из Наталя умудрился достигнуть водопада с помощью одного только карманного компаса. Встретив этого второго подданного ее величества, которому довелось увидеть величайшее из африканских чудес, мы узнали, что он является в некотором роде пленником на свободе. Он явился к Машотлане и попросил перевезти его на северную сторону реки. Когда река была почти пересечена, он вздумал выкупаться, прыгнул в воду и доплыл до берега. «Если бы, – говорил Машотлане, – его съел один из водящихся здесь в изобилии крокодилов, то англичане обвиняли бы нас в его смерти. Он чуть-чуть не причинил нам большого вреда; поэтому мы сказали ему, что он должен заплатить пеню». Так как у Болдуина с собой ничего не было, они следили за ним в ожидании, когда прибудет его фургон, находившийся на расстоянии двух дней пути, и они получат бусы.
Мост возле водопада Виктория, построенный в Великобритании и на кораблях переправленный в британскую колонию Северная Родезия в 1905 г.
Машотлане получил воспитание в лагере Себитуане, где особого уважения к человеческой жизни не питали. Он еще не достиг полного расцвета, и мы не заметили на его открытом лице никаких признаков тех дурных влияний, которые воздействовали на его ум с самого детства. Однако глаза туземцев оказались более зоркими; наши люди выразились о нем следующим образом: «Он пил человеческую кровь, – это видно по его глазам». Он не чинил больше никаких трудностей в отношении м-ра Болдуина. Но через неделю после нашего ухода он серьезно ранил одну из своих жен, ударив ее по голове своей булавой с наконечником – рогом носорога. Так как она принадлежала к хорошей семье, то она ушла от него. Позднее мы встретили ее и еще одну его жену на пути внутрь страны.
На несколько миль вокруг водопада земля усеяна агатами. К сожалению, поверхность большинства из них повреждена из-за почти ежегодных пожаров, когда выгорает сухая трава. Наши люди были восхищены, когда услышали, что они вполне могут заменить кремень в мушкетах; это, а также новое представление о ценности золота (далама) и малахита, которое они приобрели в Тете, заставило их понять, что мы были не совсем дураками, когда поднимали камни и рассматривали их.
Двигаясь вверх по реке, мы переправились через Леконе в месте ее впадения, примерно в 8 милях выше острова Калаи, и пришли в деревню, расположенную против острова Чунду. Вождь ее, Намбоуэ, – один из матабеле, или зулусов, который должен был бежать к макололо, чтобы спастись от гнева Моселекатсе. Когда мы разговаривали, вышли его шесть красивых жен и сели позади него. У него только двое детей.
У береговых племен беглеца почти всегда продают, но здесь он сохраняет то же положение, которое имел в своем родном племени. Дети пленников пользуются теми же правами, как и дети данного племени. Достопочтенный Т. М. Томас, миссионер, который живет теперь с Моселекатсе, утверждает, что такая же система практикуется и среди зулусов, или матабеле. Он говорит: «Африканский невольник, захваченный племенем при набеге, начинает сразу пользоваться привилегиями сына этого племени; так его и называют. Он относится к своим новым хозяину и хозяйке с уважением, как к родителям. Он не только является почти равным своему хозяину, но может безнаказанно уйти от последнего и идти куда угодно в пределах данного княжества; хотя он крепостной или слуга, его положение, особенно во владениях Моселекатсе, не является рабством в чистом виде, ибо, благодаря старанию и прилежанию, он сам может стать хозяином и даже более богатым и могущественным, чем тот, кто взял его в плен».
Обычай, существующий у этого народа, продавать по возвращении из набега друг другу пленных за зерно или скот может создать представление, что рабство существовало во всей полноте среди коренных африканцев. Однако м-р Томас, наблюдавший, как это часто случалось и нам, эту систему в действии, совершенно правильно замечает: «Африканский хозяин не требует ни точности, ни быстроты, ни напряжения, как это делает европейский. В Европе трудностью является недостаток времени; в Африке – незнание, на что его употребить». Если не принимать во внимание ужасную растрату человеческих жизней, которая имеет место при набегах, рабство среди туземцев не является таким отвратительным, каким оно всегда бывает, если рабовладельцы – европейцы. Может быть, это нехорошо, что путешественник тоскует по родине и его мысли постоянно возвращаются от условий и обстоятельств жизни бедняков на чужбине к положению одиноких на родине, но это неизбежно. Когда видишь, с какой легкостью могут существовать здесь самые низшие классы населения, нельзя не вспомнить с грустью, как трудно живется нашим беднякам, с каким робким усердием ищут они работы и как жестока борьба за существование. И в то же время громадные пространства этой прекрасной земли остаются ненаселенными и не используются для той благодетельной цели, которая была предначертана их создателем.
Мы провели воскресенье 12-го числа в деревне Мол еле, высокого старого батока, гордившегося тем, что он был прежде большим любимцем Себитуане. По пути сюда мы проходили через лес, изобиловавший всякой дичью. Слоновые бивни, поставленные на могилах в виде надгробных памятников, теперь гниют, а черепа, которые батока раньше ставили на шестах для украшения своей деревни, не заменяемые новыми, рассыпаются в пыль. Здесь стал явным голод, о котором мы слышали: люди Молеле, чтобы добыть пищу, выкапывали в болотах корни тцитла и вырезали мягкую сердцевину из пальмовых деревьев.
Из деревни, расположенной на склоне поросшего лесом холма, открывается широкий вид на обширные луга и болото, лежащее на берегу реки. В этих низинах пасутся в безопасности стада буйволов и антилоп; тут же рядом поросшее тростником болото, где они могут найти убежище в случае приближения опасности. Выше изобилуют красивые маленькие тианьяне, или уреби, а стада синих или пестрых гну (Katooblepa gogon) забавляли нас своими фантастическими прыжками. Нам никогда не удавалось подманить их к себе, размахивая красным платком, как это рекомендуется. Возможно, красный цвет приводит их в ярость только в том случае, если они ранены или их преследуют. Стада лече, или ле-чуэ, оживляют теперь луга; они и их младшие братья, грациозные поку, поменьше и с более округленными формами, несутся наперегонки к травянистым болотам. Мы пробовали назвать поку в честь покойного майора Вардона, благородного африканского путешественника, но вполне подготовлены к тому, что какой-нибудь ищущий славы Нимрод предпочтет, чтобы его собственное имя было увековечено для потомства на спине этого козла.
На полпути между Табачу и великим водопадом реки начинают течь на запад. С другой стороны они текут на восток. Вокруг Каломо поднимаются вверх, подобно башням, большие круглые массы гранита, несколько напоминающие старинные замки. Местность представляет собою высокое плоскогорье; наши люди знали и называли нам различные равнины, по которым мы проходили.
13-го мы встретили отряд людей Секелету, который сам находился в это время в Шешеке. О нашем приближении было сообщено, и эти люди были посланы, чтобы спросить у доктора, какова должна быть цена лошади. Они должны были заплатить столько, сколько он скажет, и ни копейки больше. Им ответили, что, поскольку они уже дали девять больших клыков за одну лошадь до прихода доктора, гриквы[35] будут, естественно, считать цену установленной. Они замечательно забавно и точно изображали чванливого белого, с которым они вели дела и который, как они поняли, старался иметь равнодушный вид. Они намекали, что если человек поднимает голову и чешет бороду, то это может означать не равнодушие, а наличие насекомых. Хорошо, что мы не всегда понимаем то, что говорится о нас. Эти замечания часто бывают не особенно лестны и очень похожи на то, что некоторые путешественники говорят о чернокожих.
После полудня мы расположились лагерем перед большим островом, который называется Мпарира, против устья Чобе. Здесь было множество куропаток, перепелов и цесарок. Вождь макололо, Мокомпа, принес нам богатый подарок и, как обычно, – здесь это считается вежливым, – выразил сожаление, что у него нет молока, так как его коровы не доятся. Мы достали здесь немного меду не имеющих жала пчел, которых батока называют моанди, а другие – кокомат-сане. Мед немного кисловат и очень ароматичен. Этих пчел нетрудно распознать по их привычке жужжать около глаз и щекотать кожу, присасываясь к ней, как это делают обыкновенные мухи. Вход в их ульи представляет собой тонкую трубку из воска; самый улей находится обычно в дупле дерева.
Мокомпа боялся, что племя распадется, и жаловался на положение, в которое они попали из-за проказы Секелету; он не знал, что с ними станется. Мокомпа послал два каноэ, в которых мы должны были подняться до шешеке; на его лучшем каноэ повезли слоновую кость к вождю, чтобы закупить товары у каких-то туземных торговцев из Бенгелы.
Выше водопада гребцы всегда работают стоя. Они гребут длинными десятифутовыми веслами, причем то с одной стороны, то с другой, не нарушая такта.
17-го нас встретил Мочокотса, посланец Секелету. Он снова просил доктора взять слоновую кость и купить лошадь. Доктор снова отказался вмешиваться в это дело.
К Секелету не должен был быть допущен никто, кроме доктора.
Все, кто три года назад болел в Тете оспой, обязаны были вернуться к Мошоботуане, который должен был опрыскать их особым лекарством, чтобы прогнать заразу и помешать ей распространиться среди племени. Мы поручили Мочо-котса сказать Секелету, что оспа давно известна белым людям и что мы даже знаем средство для ее предупреждения; если бы существовала малейшая опасность, мы сами бы первые его предупредили. Почему сам он не отправился к Мо-шоботуане, чтобы тот опрыскал его и прогнал его проказу? Мы не боимся ни его болезни, ни лихорадки, от которой погибли учителя и многие макололо в Линьянти.
Поскольку эта попытка подвергнуть нас карантину исходила, вероятно, от туземных врачей, которые хотели поднять таким образом свой престиж, мы добавили, что у нас нет продуктов и мы будем весь следующий и следующий за ним день охотиться, чтобы добыть дичи; если будут продолжать настаивать на нашем очищении их снадобьем, мы вернемся к себе на родину.
Послание было составлено не только под нашу диктовку; наши слова перемежались с возмущенными протестами наших сотоварищей, которые выражались довольно сильно на диалекте Тете по поводу этих «докторских штучек», мешавших им увидеть своего отца. И вдруг, к их удивлению, Мочокотса сказал, что понимает каждое произнесенное ими слово, так как принадлежит к племени базилулу, и предложил им не пытаться обмануть его на любом наречии – от ма-шона на востоке до мамбари на западе. Затем Мочокотса дважды повторил наше послание, чтобы удостовериться, что запомнил его слово в слово, и ушел. Эти посланцы вождей отличаются замечательной памятью; они передают довольно длинные послания на большие расстояния, и притом почти слово в слово. Обычно идут вместе два или три человека. По пути каждый вечер они репетируют, чтобы обеспечить запоминание точных слов. Одно из возражений туземцев против изучения письма то, что эти посланцы передают различные известия на расстояние не хуже, чем это можно сделать письмом; а если ты хочешь сообщить что-то другому лицу в данном селении, – то лучше всего пойти к нему или послать за ним. Что же до переписки с далекими друзьями, то это очень хорошо для белых, но совсем не нужно для черных, так как у них нет друзей, которым они писали бы. Если говорить об умении читать, то они признают только один довод в пользу того, чтобы ему учиться: они согласны, что их долг – узнать откровение «небесного отца», каким оно изложено в Писании.
На следующий день наш посланец вернулся со следующим ответом Секелету: «Вы говорите правду, болезнь давно прошла, приходите немедленно и не спите в дороге, так как я очень желаю увидеть доктора».
Расставшись с Мочокотса, мы встретили несколько человек Мокомпа, которые несли обратно слоновую кость, так как лошади предпочитались товарам западного берега. Они должны были передать Мокомпа некоторые инструкции; поскольку последние являются примером управления государством у народа, который почти ничему не научился у европейцев, мы приводим их здесь, хотя они и не имеют значения в других отношениях. Машотлане обращался с м-ром Болдуином не так вежливо, как приказал Секелету в отношении всех англичан. Он был очень невежлив с людьми, посланными Моселекатсе с письмами от м-ра Моффета, обращался с ними как со шпионами и не хотел принять мешок с почтой, пока они не удалились. Когда мы говорили с ним об этом, он оправдывал свое поведение тем, что его поставили у водопада специально для того, чтобы наблюдать за этими естественными врагами; как же он мог знать, что их послал м-р Моффет? На основании этого наши люди сообщили в столице, что Машотлане проклинал доктора. Секелету посылал Мокомпа следующую инструкцию: «Пойди к Машотлане и скажи ему, что он совершил большой проступок. Он проклял не Монаре (д-р Ливингстон), а Себитуане, так как Монаре находится теперь здесь и я почитаю его, как отца. Если с м-ра Болдуина был взят какой-нибудь штраф, то его надо немедленно возвратить, так как он – англичанин, а не бур. Секелету очень сердится, и Мокомпа не должен утаивать это послание».
Узнав позднее, что Машотлане вел себя весьма оскорбительно по отношению к батока, Секелету приказал ему прибыть в Шешеке, чтобы иметь его на глазах. Однако Машотлане, боясь, что его казнят, прислал вежливый ответ, сообщая, что он болен и не в состоянии путешествовать. Секелету попробовал еще раз удалить Машотлане от водопада, но безуспешно. Теоретически вождь племени является абсолютным и деспотическим монархом; в действительности его власть является ограниченной, и он не может, не прибегая время от времени к смертной казни непокоренных подчиненных ему вождей, заставить их выполнять свою волю.
Путешествие по реке до Шешеке было легким, за исключением небольших порогов у острова Мпарира, недалеко от впадения Чобе. На речных островах пасутся стада, состоящие из двух-трех пород скота. У батока есть очень красивый мелкий скот, чрезвычайно ручной; эта порода имеется и сейчас в большом количестве. Другая порода крупнее, с висящими рогами, часто расшатанными. Третья порода – еще более крупная, с рогами необыкновенных размеров, которые, видимо, тяготят животное. Эту породу мы встретили в изобилии на озере Нгами.
В полдень мы остановились у одного из загонов Мокомпы и напились освежающего молока. У людей его положения бывает обычно несколько стад, находящихся в разных местах, которые владелец посещает поочередно, а его главная квартира – в его деревне. Эта станция находилась в отсутствие Мокомпы на попечении его десятилетнего сына. Согласно воззрению макололо, такая станция – именно та школа, в которой следует воспитывать сыновей. Здесь они получают наилучшее воспитание – знание пастбищ и умение обращаться со скотом.
Каждый день с полудня до полуночи дуют сильные восточные ветры; так продолжается до тех пор, пока не начнутся октябрьские или ноябрьские дожди. Утром часто случается видеть смерчи, – тогда к небу поднимаются гигантские столбы дыма от горящей травы. Один раз мы чуть не попали в такой смерч. Он пронесся на расстоянии от нас около 20 ярдов, по-видимому в нем скрестились ветры со всех точек компаса. Крутясь в своем вихревом движении, он поднимал непрерывно в воздух, на высоту нескольких сот футов, темные облака размельченной почвы, перемешанной с сухой травой. Когда мы проходили, стада новой породы антилоп, лечуэ, а также поку, гну и зебр стояли и смотрели на нас. Мираж поднимал их иногда почти под облака, придавая им и пальмам странные, неземные формы.
Обширные и богатые равнины на берегах, вдоль которых мы плыли, могли бы прокормить густое население, и их было бы легко орошать водой Замбези. При поливке они давали бы урожаи круглый год и никогда не страдали бы от засухи.
Бегемотов здесь убивают длинными копьями, похожими на пики. Мы видели, как два человека в легком каноэ бесшумно подкрадывались к одному из этих животных, считая его спящим; однако бегемот был настороже, и им пришлось быстро ретироваться. Между Шешеке и водопадом теперь осталось сравнительно немного этих животных, и они стали чрезвычайно осторожными, так как знают, что быть застигнутыми дремлющими днем означает для них верную смерть.
18-го мы прибыли в Шешеке. Старый город, теперь представляющий собою одни развалины, находится на левом берегу реки. Население построило новый на том же берегу, в полумиле выше, после того как их вождь, Мориантсиане, был казнен за то, что околдовал верховного вождя и наслал на него проказу. Секелету жил на правом берегу, недалеко от нескольких временных хижин. Нас окликнули из резиденции вождя и предложили отдохнуть под старым котла – деревом на площади публичных собраний. Молодой макололо с большими ляжками, которыми отличаются зулусы и большинство представителей этого племени, отправился к вождю за инструкциями. Секелету не показывается народу с тех пор, как заболел проказой. Вернувшись, молодой макололо побежал за Мокеле, вождем нового города. Последний, повидавшись с Секелету, вернулся к нам и отвел нас в маленькую, но хорошую хижину; позднее он доставил нам жирного быка – подарок вождя. «Сейчас голодное время, – сказал он, – и у нас нет мяса, но мы ожидаем его из долины Баротсе». Когда мы пришли в Шешеке, у нас не было уже никаких продуктов. Лучшего мяса, чем мясо посланного нам Секелету быка, быть не может; и вообще – насколько лучше всякой дичи говядина! В Африке мы попробовали мясо всех съедобных животных, кроме крокодила, часто при таких обстоятельствах, когда, казалось бы, прекрасный аппетит мог дать преувеличенное представление о вкусе мяса какой-либо дичи; и все же даже о самом лучшем мы можем сказать только, что оно почти так же хорошо, как говядина. Возможно, существуют какие-то неприрученные еще животные, которые могли бы пастись на землях, покрытых вереском и папоротником, бесполезных для нашего обычного скота. Но, по нашему мнению, «Обществу акклиматизации» следовало бы умножать бычью породу, и это дало бы человечеству больше пользы и лучшие вкусовые ощущения, чем использование какого бы то ни было дикого животного – от слона до крокодила. Приходится, однако, признаться, что с непривычки есть одну говядину, даже превосходную, довольно трудно. Возьмешь кусок в рот, – а руки и глаза инстинктивно ищут чего-нибудь вроде хлеба, картофеля или овощей в качестве приправы; испытываешь неприятное ощущение, что тебе чего-то недостает. Мы боролись с ним тем, что ели нежирное мясо. Макололо обычно прежде всего с жадностью съедают весь жир, считая, что это самое лучшее, потом едят постное мясо и, наконец, кончают кашей или хлебом, если они у них есть. Люди, которые, подобно им, питаются преимущественно мясом и молоком, легче переносят утомление и лишения, чем питающиеся главным образом зерном и стручковыми овощами. Когда макололо отправляются в набег в места, находящиеся иногда на расстоянии целого месяца пути, многие из сопровождающих их подвластных племен погибают просто от утомления, между тем как мясоеды просто издеваются над тем, что можно устать.
На другой день после нашего прибытия от нас не выходили гости. Одни сменяли других. Некоторые, перенесшие какие-нибудь несчастья во время отсутствия доктора, по-видимому, были очень рады видеть его снова. Все были в подавленном настроении. Жестокая засуха погубила посевы и выжгла пастбища в Линьянти; население рассеялось по стране в поисках диких плодов и гостеприимства тех, кого не подвели их земляные орехи (Arachis hypogoea).
Болезнь Секелету повлекла за собой ряд бедствий. Считая, что его околдовали, он заподозрил ряд самых своих высокопоставленных сановников и предал некоторых из них, вместе с их семьями, смерти; другие бежали к отдаленным племенам и жили в изгнании. Вождь заперся у себя и не допускал к себе никого, кроме своего дяди Мамире. Понуанэ, который был «его очами и ушами», только что умер; это Секелету считал также подтверждением могущественного волшебства тех, кто ненавидел всех любящих вождя. Страна страдала, и великая держава Себитуане разваливалась на части. Большая группа молодых баротсе взбунтовалась и бежала на север. По дороге они убили одного человека, чтобы между Масико, вождем, к которому они направлялись, и Секелету была кровь. Батока, подчинявшиеся Синамане и Муемба, были независимы, а Машотлане у водопада вел себя по отношению к Секелету вызывающе. Секелету не продолжал мудрой политики своего отца, который обращался с покоренными племенами так же, как со своими собственными макололо, считая всех детьми одного отца и одинаково способными добиться высочайших почестей. Сын же его брал в жены только женщин макололо и не назначал на должности никого, кроме макололо. Он потерял популярность среди черных племен, которых его отец завоевал копьем, но удерживал на своей стороне главным образом своим мудрым и справедливым правлением.
О невидимом Секелету шли странные слухи. Говорили, что его пальцы стали похожи на когти, а лицо так обезображено, что его невозможно узнать. Некоторые начали намекать, что, возможно, он не является в действительности сыном великого Себитуане, могущественного в боях и мудрого в государственных делах. «При жизни Великого льва (Себитуане), – сказала его единственная сестра, вдова Мориатеиа-не, которого убил Секелету, – у нас были вожди, и младшие вожди, и старейшины, которые управляли народом. Великий вождь Себитуане знал их всех и все, что они делали, и вся страна управлялась мудро, Секелету же не знает ничего о том, что делают его подчиненные, они его не любят, и могущество макололо тает».
Туземные врачи признали себя бессильными вылечить Секелету и сказали, что его болезнь неизлечима. Старая знахарка из племени маньети пришла к нему, чтобы посмотреть, не может ли она ему помочь, и на нее он возлагал теперь свои последние надежды. Она не допускала к нему никого, кроме матери и дяди, представив удаление от всякого общества главным условием желанного излечения. Несмотря на это, он послал за доктором; а на другой день нам всем троим было разрешено его увидеть.
Заир. Медный топор
Он сидел в крытом фургоне, окруженном плотной тростниковой изгородью. Его лицо было только слегка обезображено утолщениями кожи в местах, затронутых проказой, а единственным своеобразием его рук были необычайно длинные ногти, что, впрочем, вовсе не является чем-либо необыкновенным, так как все макололо-аристок-раты старательно их отращивают. У него те же спокойные и непритязательные манеры, которыми отличался его отец, Себитуане; он говорит отчетливо, тихим, приятным голосом и производит впечатление умного человека, – если не считать его отношения к своей болезни, так как он убежден, что его околдовали. Когда мы намекнули ему на это, он выразил уверенность, граничащую с навязчивой идеей. «Мориатеиа-не, муж моей тетки, испробовал сначала свое снадобье на своей жене, и она заболела проказой, как и ее главный слуга. Потом, видя, что это средство действует успешно, он дал мне его в более сильной дозе с мясом вареной козы, и с тех пор я болею. Недавно они убили Понуанэ и, как вы видите, теперь убивают меня». Понуанэ, как мы знали, умер от лихорадки незадолго до этого.
Секелету попросил нас дать ему лекарство и взяться за его лечение, но мы не хотели перебивать пациента у уже приглашенной женщины-врача, считая неправильным проявлять недооценку какого бы то ни было товарища по профессии. Она же, стремясь продолжать свое лечение, заявила: «Я еще не отказалась от его излечения; попробую еще в течение месяца помочь ему; если ничего не выйдет, тогда я передам его белым врачам». Но мы предполагали покинуть эти места до истечения месяца; поэтому Мамире и другие уговорили старую даму прервать на время лечение. Она осталась, как это обусловили врачи, в резиденции вождя и продолжала получать полностью свое жалованье.
Мы откровенно сказали Секелету, что эта болезнь неизвестна у нас на родине и ее считают чрезвычайно трудно излечимой, что мы не верим, будто его околдовали, и готовы сделать все, чтобы ему помочь. Это был случай филантропии, не сопровождавшейся никакой личной заинтересованностью: не ожидая никакого вознаграждения, мы шли на большой риск; однако мы не могли отказаться от попытки его вылечить, как отказались от торговли лошадьми. Не имея при себе никаких лекарств, применяемых обычно при лечении накожных болезней, мы попробовали наружное применение ляписа и дали внутрь раствор водного углекислого кали. Успех был таков, что Мамире пожелал намазать всего пациента с ног до головы раствором ляписа; он счел его таким же средством, как мазь, которой намазал ему больное колено м-р Освелл. Всемогущество того средства было для него очевидным, и он жаждал попробовать что-либо подобное на Секелету.
Проказа начинается слабым обесцвечением кожи и сначала затрагивает ее верхний слой. Пятна по своему распространению и до некоторой степени с виду похожи на лишаи, вызванные грибком; по краям пятен образуются пузырьки; гной их превращается в струпья. Затем сама кожа утолщается и образует узелки на лбу, на носу и на ушах; если болезнь запущена, на пальцах ног и рук появляются гнойные трещины, в конце концов пальцы отваливаются; выздоравливает больной редко. Туземцы считают эту болезнь наследственной и незаразной; однако, когда д-ра Кэрк и Ливингстон занимались лечением своего пациента, у них на руках появилось нечто похожее на начало болезни, и от этих явлений удалось избавиться только щедрым применением ляписа. По мере того как кожа вождя становилась тоньше и лицо возвращалось к своему первоначальному состоянию, настроение вождя улучшалось. Старая знахарка, которая, естественно, желала, чтобы улучшение было хоть и отчасти отнесено и за счет ее услуг, начала тайком добавлять свои средства, которые состояли в сцарапывании больной кожи и в натирании ее вяжущей измельченной в порошок корой. Однако она перестала это делать, когда Мамире намекнул, что, возможно, средства белых врачей и черных не могли совмещаться.
Это было время большой нужды и голода, но Секелету был гостеприимен и угощал нас чаем каждый раз, когда мы к нему приходили. К чаю подавались прекрасное американское печенье и консервированные фрукты, привезенные из самой Бентелы. Больше всего нравились Секелету фрукты, законсервированные в собственном соку, сливы, яблоки, груши, земляника и персики. До сих пор мы видели их только у испанцев и португальцев. Это вызвало у нас стремление посеять привезенные нами с собой семена фруктовых деревьев, и все были в восторге, что могут иметь эти самые фрукты у себя.
Мокеле, старшине Шешеке, и Манчуньяне, сестре Себитуане, было поручено снабжать нас пищей, так как жены Секелету, которые, собственно, должны были этим заниматься, находились в Линьянти. Мы встретили черного купца с западного берега и несколько купцов гриква с юга. Все они искали слоновую кость. В Шешеке слоновая кость дорога; дешевле всего она в стране батока, от владений Синаманедо до Кафуэ. Купец из Бенгелы принимал заказы на будущий год, когда он намеревался снова быть в этих местах, и предложил привезти чаю, кофе и сахару по двойным ценам. Поскольку макололо, руководствуясь данным им ранее советом, скупили всю слоновую кость в стране батока за мотыги, бенгельские торговцы находили невыгодным отправляться туда за невольниками. Они уверяли нас, что без слоновой кости работорговля себя не оправдывает. Таким образом и благодаря распоряжениям Секелету был закрыт обширный рынок для торговцев невольниками. Приказы Секелету никогда не нарушались иначе, как тайком. Мы обнаружили только два или три случая их нарушения.
В Шешеке мода так же деспотична, как в Лондоне и Париже. Дамы не желают носить вышедшие из моды бусы, как бы красивы они ни были.
Вождь – большой любитель лошадей и тратит на них много денег. Но ему не везет: почти все его лошади подыхают вскоре после покупки. В прошлом году он послал несколько человек со слоновой костью в Бенгелу, чтобы купить пять лошадей, о которых говорили, что они привезены из Лиссабона; все животные подохли по дороге, и огорченные погонщики их принесли только пять хвостов, которые и разложили перед вождем. «На постоялом дворе в Бихэ их околдовал португалец – местный уроженец, – заявили они, – мы видели, как он смотрел на них и трогал их, и уверены, что он их околдовал, так как они вскоре подохли». Всеобщая вера в колдовство, от которой мы сами только недавно избавились, – серьезная преграда для прогресса цивилизации. Две лошади, которых доктор оставил в 1853 г., были живы, несмотря на тяжелую работу и постоянную охоту; по мнению туземцев, это благодаря тому, что доктор любит макололо. Других же лошадей они покупали у людей, которые ненавидели макололо и потому околдовали их животных.
Три главных вида проса африканцев
Однако обращение, которому подвергались бедные животные, так и должно было приводить к роковому исходу. Веселая компания молодежи, телохранителей вождя, устраивала своеобразные конные состязания, которые состояли в следующем: один садился на лошадь без седла, уздечки и удил и, держа руки вытянутыми в стороны, мчался во весь опор. Когда он сваливался, слуги ловили лошадь и уезжали, предоставляя свалившемуся всаднику возвращаться пешком, потирая свои ушибы. Бедную лошадь заставляли работать таким образом до тех пор, пока она совершенно не выбивалась из сил, – каждый телохранитель вождя старался доказать, что он смог удержаться дольше других. Эти скачки в соединении с недостатком зерна и ухода должны были неизбежно губить всех скакунов, каких им удалось бы приобрести. Когда доктор был в Анголе, ему случалось ездить верхом на лошади одного джентльмена из Пунго Андонго; вспомнив об этом, он сказал своим спутникам: «Вот она подошла бы для Секелету». За тысячу миль были посланы люди для ее покупки; но теперь она так изменилась, что ее невозможно было узнать. Во время нашего пребывания у них не было зерна и очень мало оставалось сена.
Плоды
Здесь, в центре материка, туземцы возделывают мапиру, или мабеле (Holcus sorghum), лобелебеле, или мешуэра (Реп-nisetum), просо, кукурузу, земляные орехи (Arachis hypogoea), растущие под землей бобы (Voandzeia), огурцы, дыни, тыквы, мчае, или сладкий тростник (Holcus saccharatum), земляные груши, табак, хлопок и индийскую коноплю, или бэнг (Cannabis sativa); но пшеницы, риса и ямса они никогда не видали. Сахарный тростник, бананы и кассава растут в долине Баротсе. У них нет ни огородных овощей, ни фруктов, встречающихся в приморских районах, как, например, манго и апельсинов, которые были ввезены в Африку с других материков.
Секелету был очень доволен различными предметами, которые мы привезли для него, и спрашивал, не может ли судно привезти его фабричку для производства сахара и другие товары, которые мы были вынуждены оставить в Тете. Услышав, что мощный пароход может подняться по реке только до владений Синамане, но ни в коем случае не переберется через великий водопад Виктория, он спросил с очаровательной наивностью, нельзя ли уничтожить водопад выстрелом из пушки, чтобы судно могло прийти сюда, в Шешеке.
Чтобы спасти племя от распада из-за вымирания настоящих макололо, было необходимо немедленно переселить его в здоровую высокогорную местность поблизости от Ка-фуэ, где живут батока. Вполне сознавая это, Секелету говорил, что весь его народ, кроме двух человек, был уверен в гибельности пребывания в этих низких местах; если они здесь останутся, то в течение нескольких лет вымрут все настоящие макололо, так как они происходят из здоровых мест на юге, близ слияния Ликуа и Намагари. Лихорадка там почти неизвестна, а здесь она была для них почти так же гибельна, как для европейцев на побережье. Сестра Себитуане описала первые случаи заболевания ею среди племени, после того как оно поселилось в долине Баротсе на Замбези. Многие стали страдать ознобом, как будто от страшного холода; с ними этого никогда раньше не случалось. Они раскладывали большие костры и укладывали несчастных страдальцев около огня; но сколько бы ни подбрасывали дров, они не могли добиться такого тепла, которое согрело бы больных, и те дрожали, пока не умирали. Но хотя все предпочитали высокие места, они боялись идти туда, опасаясь, что матабеле нападут на них и отберут скот, которым они так дорожили. Себитуане со всеми своими ветеранами не мог устоять перед этим противником; как же могли ему сопротивляться они, когда большинство храбрых воинов уже умерло? Молодежь падет духом и разбежится при первом взгляде на ужасных матабеле; они так же боялись матабеле, как побежденные ими черные племена боялись макололо. «Но если бы доктор и его жена пришли к нам и стали бы жить с нами, – сказали вождь и его советники, – то мы немедленно переселились бы на возвышенности, так как Моселекатсе не решился бы напасть на то место, где живет дочь его друга Моффета».
Макололо намного превосходят по уму и предприимчивости все другие племена, которые мы видели. С Себитуане оставались подолгу только смелые и отважные люди: его суровая дисциплина быстро выкорчевала трусость в его армии. Неизбежной карой за трусость была смерть. Если вождь видел убегающего с поля боя, он бросался за ним с поразительной быстротой и убивал его. Или же он ждал, пока дезертир вернется в селение, а потом вызывал его к себе: «Ты не хотел умереть на поле боя, ты хотел умереть дома, – ну что ж, твое желание будет исполнено», – и виновного немедленно отправляли на казнь.
Нынешнее молодое поколение во многих отношениях уступает своим отцам. Старые макололо обладали многими добродетелями мужественных людей: они были правдивы и никогда не воровали, – исключая угон скота в открытом бою, что они считали честным. Но это вряд ли можно сказать о их сыновьях, которые выросли среди покоренных племен и приобрели некоторые пороки, свойственные раболепным и униженным народам. Отдельные из стариков макололо советовали нам не оставлять на виду нашего имущества, так как черные – большие воры; даже некоторые из наших людей рекомендовали нам быть настороже, так как теперь и макололо стали красть. Один молодой макололо украл у нас несколько мелочей; когда мы с ним об этом стали говорить, он проявил большую изобретательность в своем оправдании, придумав правдоподобную, но совершенно не соответствовавшую истине историю. Прежние макололо были хорошими работниками и не считали, что труд их унижает; сыновья же их никогда не работали, считая, что трудиться прилично только слугам из племен машона и макалака.
Колдун базутов (макололо)
Себитуане, видя, что враждебные ему племена имеют преимущество перед его народом благодаря умению плавать на каноэ, заставил своих воинов научиться этому искусству. Его собственный сын и его товарищи были гребцами на каноэ вождя.
Вся посуда, корзины, скамейки и каноэ изготовляются черными племенами, называющимися маниэти и матлотло-ра. Дома строят женщины и слуги. Женщины макололо стоят много выше других женщин, каких нам приходилось встречать. У них светло-коричневый цвет кожи мягкого тона, приятное выражение лица, и они отличаются поразительно быстрой сообразительностью. Они одеваются очень аккуратно, носят короткую юбочку и пелерину, а также много украшений. Сестра Себитуане, первая дама Шешеке, носила на каждой ноге по 18 массивных медных браслетов толщиной в палец и еще три бронзовых под каждым коленом; 19 бронзовых браслетов на левой руке и 8 бронзовых и медных на правой и, кроме того, по широкому браслету из слоновой кости выше каждого локтя. У нее было красивое ожерелье из бус, а ее талию опоясывал сделанный также из бус пояс. Тяжесть медных колец на ногах мешала ей ходить, и они натирали ей щиколотки; но, поскольку это было модно, она не обращала внимания на неудобства и боль, облегчая последнюю тем, что под нижние браслеты подкладывала тряпку.
Хотя полигамия имеет целью увеличить население, на самом деле ведет к его сокращению. Богатые старики, у которых много скота, берут себе в жены всех молодых и красивых девушек. У одного безобразного, но богатого старика, который был так слеп, что слуга водил его за руку, было две жены, являвшихся красивейшими женщинами в городе. Одну из них, дочь Мокеле, которая была по крайней мере на полстолетия моложе своего мужа, спросили: «Ты его любишь?» – «Нет, – ответила она, – он такой противный». Молодые люди племени, у которых нет скота, должны обходиться без жены или довольствоваться малопривлекательной женщиной. Это положение дел ведет, вероятно, к большой безнравственности, и детей рождается мало. Если заняться специально исследованием этой стороны местного быта и не стесняться задавать вопросы, то можно узнать гораздо больше; но если вести себя так, как принято среди цивилизованных людей, и ни о чем не спрашивать, то ни одна из туземных женщин никогда не сделает неприличного намека.
Многоженство, этот признак низкого уровня цивилизации, имеет здесь повсеместное распространение, и, как это ни странно, его одобряют даже женщины. Услышав, что в Англии мужчина может жениться только на одной женщине, местные дамы заявили, что не хотели бы жить в такой стране. Они не могли себе представить, как английским дамам мог нравиться такой обычай, так как, по их воззрениям, каждый мужчина с положением должен иметь несколько жен, как доказательство своего богатства. Такие взгляды господствуют по всей Замбези. Если у человека нет нескольких жен, то соседи его не уважают. Несомненно, причина этому следующая: поскольку у каждой жены есть свой огород, богатство мужа пропорционально их числу.
Макололо не покупают и не продают жен, хотя женитьба у них похожа на торговую сделку. Муж, в соответствии со своими средствами, передает своему тестю некоторое количество коров, – не как выкуп за невесту, а как уплату за право оставить в своей семье детей, которые могут у нее родиться; иначе дети будут принадлежать к семье отца жены. Мужчина может полностью распоряжаться своей женой и без этой уплаты, но не детьми, ибо, как родители приносят жертву в ущерб своему семейному кругу, расставаясь со своей дочерью, так и муж должен отдать часть своего имущества, чтобы некоторым образом заполнить эту образовавшуюся брешь. Это не окончательное отделение, так как, если жена умирает, муж снова дает вола, чтобы семья от нее окончательно «отказалась».
У женщин племени макололо маленькие, мягкие, нежные руки и ноги; лбы красивой формы и достаточного размера, нос не слишком плоский, хотя крылья его довольно толстые; рот, подбородок, зубы, глаза и фигура красивы. Если сравнить их с негритянками западного побережья, то они выглядят настоящими дамами. Поскольку у них есть служанки, ухаживающие за ними и выполняющие основную домашнюю работу, свободного времени у них много, и иногда они не знают, что с ним делать. Не в пример их более светлым и счастливым европейским сестрам, у них нет ни шитья или вышивания, ни упражнений в игре на рояле, чтобы занять пальцы; недоступно им и чтение, которое могло бы развивать их ум; дети, за которыми надо следить, есть только у немногих, и они тяготятся своим досугом. Мужчины коварно уверяют, что у них два главных развлечения или способа убивать время – это потягивать пиво и курить тайком бэнг, или индийскую коноплю, известную здесь под названием ма-токуанэ. Хотя мужчины много ее курят, им не нравится, чтобы женщины следовали этому примеру, и многие это запрещают. Однако некоторые женщины тайком курят, результатом чего является болезнь – на коже появляется мелкая сыпь, которую нельзя вылечить, не избавившись от этой привычки. Сам вождь находится во власти этой вредной привычки, и его едва удалось уговорить воздержаться от нее в течение недолгого периода лечения.
Мы имели достаточно возможности наблюдать результаты курения матокуанэ на наших людях. Накурившись, они чувствуют себя необыкновенно сильными физически, но на ум оно оказывает прямо противоположное действие. Двое из лучших наших молодых людей стали завзятыми курильщиками и полуидиотами. Ритуал, который выполняется группой курильщиков матокуанэ, производит впечатление какого-то гротеска. Они вооружаются чашкой чистой воды, расщепленным бамбуком 5 футов длины и большой трубкой, к которой прикреплен большой сосуд или рог куду, содержащий воду, через которую втягивается дым, как при курении наргилэ. Каждый курильщик делает несколько затяжек, – последняя из них самая длинная, – затем передает трубку соседу. Создается впечатление, что он проглотил дым, так как, борясь с сокращением мускулов груди и шеи, он набирает в рот воды из чашки, ждет несколько секунд, а потом выплевывает и воду и дым в бамбуковую трубку. Дым вызывает сильный кашель у всех участников курения, а у некоторых также род безумия, которое проявляется в быстром потоке бессмысленных слов или коротких предложений, вроде «зеленая трава растет», «жирный скот процветает», «рыбы плавают». Никто из группы не обращает ни малейшего внимания на это бурное красноречие или на мудрые или глупые высказывания оракула, который внезапно останавливается и, когда здравый смысл к нему возвращается, выглядит довольно глупо.
Наш приезд в Шешеке нарушил монотонность их повседневной жизни. Нас посещали целые толпы гостей, как мужчин, так и женщин, – особенно во время еды; тогда мы их привлекали вдвойне: во-первых, можно было посмотреть, как едят белые люди, и, во-вторых, поесть вместе с ними. Мужчины очень забавно пользуются ложкой, когда едят кашу или молоко: они набирают то или другое в ложку, доносят ее до левой руки и выливают в ладонь, из которой уже едят. Мы шокировали сверхутонченных дам тем, что мазали масло на хлеб. «Посмотрите на них, посмотрите на них, они едят сырое масло, фу! как противно!» Или они жалели нас и говорили, как это подобает хорошей жене или хозяйке: «Дайте это сюда, мы его распустим, и тогда вы можете прилично макать в него хлеб». Мы вызывали у них такое же отвращение, какое вызвал бы у нас эскимос, поедающий сырой китовый жир. По их мнению, масло нельзя есть, если оно не растоплено. Главным образом они употребляют его для умащения тела, и благодаря ему кожа у них гладкая и лоснящаяся. И мужчины и женщины выпрашивали вещи, которые им нравились, и совсем не обижались, если им отказывали; они, вероятно, считали, что просьба не может причинить вреда: нам это не мешало и не составляло никакого труда для их бойких языков. Мамире попросил черный фрак, так как ему понравился его цвет! Когда мы сказали ему, что он может получить фрак в обмен на хорошую новую пелерину, полную шкур молодых лечуэ, он улыбнулся и перестал просить; шутка обычно клала конец этому выпрашиванию.
Гавань Сешеке (Шешеке) на Замбези
Вождь получает обычно загорбок и ребра каждого быка, убитого его народом, а также дань в виде зерна, пива, меда, диких фруктов, мотыг, весел и каноэ от баротсе, маньэти, матлотлора и других подвластных ему племен. Однако главный доход доставляет слоновая кость. По закону вся слоновая кость в стране принадлежит вождю, и клыки всех убитых слонов предоставляются в его распоряжение. Этот закон охоты па первый взгляд кажется более жестоким, чем установленный португальцами и среди соседствующих с ними племен, согласно которому правительству принадлежит только один бивень, а другой остается охотнику. Но здесь от вождя ожидают, что он будет великодушен и разделит доходы от слоновой кости со своим народом, как отец с детьми. Они говорят: «Дети нуждаются в руководстве отца, чтобы чужестранцы их не обманули». Это примиряет их с законом. Высшие классы также получают львиную долю прибыли от охоты на слонов, не неся большого труда и не подвергаясь опасности; подвластные племена получают только мясо, и, по-видимому, никто не стремится изменить этот обычай. Однако наши люди во время своих путешествий часто обсуждали права, которые дает труд. Поскольку мы всегда оплачивали их работу, у них явились некоторые новые представления, находившиеся в противоречии с этим древним законом. Они считали несправедливым отдавать вождю оба клыка: как ни плохи были португальцы, до этого они не доходили, – они оставляли один бивень охотнику; закон Секелету несправедливый; они хотели бы, чтобы он его отменил. Этот обычай, несомненно, служит для охраны существования слонов, хотя его назначение не в этом. Питсане застрелил несколько слонов на своем пути из Анголы, а затем совершенно отказался от охоты.
Моселекатсе также претендует на всю слоновую кость в своей стране и даже не позволяет ни одному чужестранцу охотиться на слонов в его владениях. Один житель Наталя, не зная об этом запрещении, приехал с намерением поохотиться на этих животных, но его скоро схватили и доставили пред светлые очи вождя. Его продержали на положении свободного пленника в течение 3 месяцев, причем ему разрешалось сколько угодно охотиться на буйволов, жирафов, носорогов и антилоп; но как только он пробовал пойти по следу слона, его помощники, – или тюремщики, – поворачивали голову его лошади в другую сторону.
Макололо по имени Секоке, который недавно вернулся из Бенгелы с хвостами пяти бедных околдованных лошадей, нанес нам визит вместе с несколькими своими товарищами вскоре после нашего прибытия. Они узнали, что все сказанное им доктором о том, что земля окружена океаном, – правда. Они видели море и чудеса на побережье, и корабли – все так, как говорится в Писании. Одни путешественники знают все, а тот, кто не знает Писания и сидит дома, похож по своим знаниям на ребенка. Бенгельские купцы обошлись с ними хорошо и, желая развить торговлю с макололо, сделали каждому богатый подарок, состоявший из предметов одежды. Прежде чем прийти к нам, они оделись в свои новые костюмы и, несомненно, были одеты лучше, чем мы сами. На них были хорошо выстиранные и накрахмаленные рубашки, пиджаки и брюки, белые носки и лакированные башмаки, а на голове красный капюшон и поверх него широкополая коричневая фетровая шляпа. Они долго беседовали с нашими людьми о замечательных вещах, которые видели, и пришли к единодушному мнению, что макололо, прозябающие у себя дома, – просто дикие звери или скот. Но их более богатые соседи, которых они называли полохоло, или зверями, вовсе не хотели допустить, что путешественники знают больше их: «Ну, они видели море, так что ж из этого? Море – это просто вода, а воды они могли увидеть сколько угодно и на родине, – больше, чем им нужно; белые люди приходят к нам в наши селения, – зачем же ходить на побережье, чтобы посмотреть на них?»
У нас создалось впечатление, что правосудие, в общем, осуществляется у макололо довольно справедливо. Старшина отобрал у одного из людей, которые были с нами, бусы и одеяло. Дело было доложено вождю, и он немедленно приказал возвратить вещи и, кроме того, распорядился, чтобы ни один старшина не смел отбирать ничего у вернувшихся людей. Подразумевается, что все принесенное ими имущество принадлежало вождю; люди сложили вещи у его ног и предложили ему взять все; он посмотрел на вещи и сказал, чтобы они оставили их себе. Так бывает почти всегда. Однако Мокоро, боясь, что Секелету может понравиться что-нибудь из самых лучших его вещей, показал только небольшое количество своих старых и наименее ценных приобретений. Масакаса не мог показать много: по дороге он совершил нарушение закона в одной из деревень и предпочел заплатить большую пеню, только бы об этом не узнал доктор. Каждый носильщик имеет право на часть товаров, находящихся в его тюке, хотя бы они были приобретены на слоновую кость, принадлежащую вождю. Они никогда не стесняются предъявлять эти свои права; но если вождь не соглашается на уплату по первому требованию, они не могут просить у него никакого вознаграждения.
Наши люди, привыкшие к нашим обычаям, считали, что английская система оплаты труда – единственно правильная; некоторые даже говорили, что лучше было бы жить под властью такого правительства, при котором жизнь и труд были бы в большей безопасности и больше бы ценились, чем здесь.
Пока они были с нами, они всегда вели себя соответствующим образом во время богослужения и даже требовали того же от других туземцев, которые случайно оказывались присутствующими. Однажды Мошоботуане, вождь батока, пришел к нам с несколькими своими людьми во время богослужения. Они молча прослушали чтение Библии на языке макололо, но, как только мы преклонили колени для молитвы, они начали громко хлопать в ладоши, – это их способ обращения с просьбой. Наши возмущенные макололо быстро положили конец этому шумному аккомпанементу и отнеслись весьма неблагосклонно к этому проявлению невежества. Почти все наши люди научились произносить «Отче наш» и символ веры на своем языке и гордились этим; вернувшись на родину, они любили делать это перед группами восхищенных друзей. Их представления о добре и зле ничем не отличаются от наших, кроме одного момента: они совершенно неспособны понять, почему человеку не приличествует иметь больше одной жены. Год или два назад некоторые из жен ушедших с нами людей обратились к вождю с просьбой разрешить им снова выйти замуж. Они думали, что им больше нечего ждать своих мужей, которых, вероятно, уже нет в живых. Однако Секелету им в разрешении отказал: он сам побился об заклад на большое количество волов, что доктор вернется с их мужьями, а последним обещал, что их жены будут для них сохранены. Таким образом, нетерпеливым супругам пришлось подождать еще немножко. Однако некоторые из них убежали с другими мужчинами; например, так сделала жена Мантланьяне, оставив его маленького сына среди чужих. Мантланьяне очень рассердился, услышав об этом. Но его возмутило не то, что она его покинула, – у него в Тете было две других жены, – а то, что она бросила мальчика.
Район Замбези. Женщины сооружают хижину
Во время нашего пребывания в Шешеке был такой случай. Крокодил убил вола; один человек нашел тушу и взял себе мясо. Когда владелец быка узнал об этом, он потребовал, чтобы взявший мясо явился к вождю, так как он хочет принести на него жалобу. Однако преступник предпочел покончить дело миром, отдав хозяину убитого быка своего собственного – только бы не являться к вождю. Один старшина из окрестностей Линьянти явился с жалобой, что весь его народ разбежался из-за «голода». Секелету ответил: «Нечего тебе оставаться и тощать одному, некоторые из них должны вернуться к тебе». Таким образом, старшина получил приказ, который обязывал разбежавшихся людей вернуться к нему. Часто целые семьи покидают своего старшину и бегут в другую деревню; иногда ночью исчезает население целой деревни, оставляя старшину в одиночестве. Секелету редко вмешивается в выбор старшин, предоставляя в этом отношении своим подданным полную свободу. Поскольку население большею частью покидает старшину по его собственной вине, для него является достаточным наказанием, если он остается один.
Явное нарушение приказа вождя карается смертью. Одному человеку из племени мошубиа было приказано нарезать тростнику для Секелету; вместо этого он сбежал и два дня скрывался. За это он был осужден на смерть. Его отвезли в каноэ на середину реки, задушили и бросили в воду. Зрители посылали по адресу палачей негодующие крики и кричали им, что и их скоро так же вывезут на середину реки и задушат. Иногда, когда кому-нибудь поручают избить провинившегося, он идет к последнему, говорит, зачем пришел, а потом возвращается и уверяет вождя, что избил того чуть не до смерти. После этого провинившийся старается в течение некоторого времени не попадаться на глаза, и все забывается.
Река здесь кишит чудовищными крокодилами. Часто эти ужасные пресмыкающиеся утаскивают женщин, когда те приходят за водой.
Мы встретили почтенного воина, – вероятно, единственного оставшегося в живых ветерана из войска Мантати, который угрожал вторжением в колонию в 1824 г. Он сохранил живое воспоминание о своем столкновении с гриквами: «Когда мы смотрели на людей и лошадей, появились клубы дыма, и некоторые из нас упали мертвыми. Никогда раньше не приходилось мне видеть ничего подобного: чтобы мозг человека лежал в одном месте, а его тело – в другом!» Они не могли понять, что их убивало: пуля ударяла в щит под углом и разбивала державшему его плечевой сустав; в то же время, оставляя на щите след (или ожог, как он выразился), она убивала рядом стоящего человека. Себитуане присутствовал при этом бое; после этого у него создалось на всю жизнь высокое мнение о могуществе белых людей.
Древний костюм макололо состоял из набедренных повязок, сделанных из шкурок ягнят, козлят, шакалов, оцелотов или каких-нибудь других мелких животных. В холодное время года на плечи набрасывались кароссы, или пелерины, сделанные также из шкур. Теперь кароссы больше не носят; молодые модники носят короткие куртки и шкуры вокруг бедер; ни брюк, ни рубашек, ни жилетов они не надевают.
Племена, живущие на берегах рек или озер, в общем очень чистоплотны; купаются по нескольку раз в день. Женщины макололо расходуют воду на свой туалет весьма экономно; вместо этого они натираются растопленным маслом; это предохраняет их от паразитов, но их одежда приобретает несколько едкий запах. Одна стадия цивилизации часто по необходимости приводит человека к следующей, – наличие одежды создаст спрос на мыло; дайте человеку иглу, и он скоро вернется к вам за ниткой.
Население было в трауре по случаю болезни вождя. Мужчины не занимались своей наружностью, не стригли волос, не устраивали веселых плясок, не ходили со своими щитами и копьями.
Во время нашего пребывания в городе жена Питсане была занята постройкой большой хижины. Она сказала нам, что мужчины совершенно этим не занимаются, предоставив все строительные работы женщинам и слугам. Жилища строятся здесь следующим образом. Возводится круглая башня из жердей и тростника 9—20 футов высоты, затем штукатурится. Потом делают пол из мягкого туфа или муравьиных построек, смешанных с коровьим пометом. Этот вид штукатурки мешает ядовитым насекомым тампанам (укус которых вызывает болезненные язвы, а у некоторых и лихорадку) гнездиться в трещинах стен или пола. Крышу, диаметр которой значительно больше, чем диаметр башни, делают на земле и с помощью большого количества людей поднимают, водружают на башню и затем покрывают травой. Потом делается тростниковая оштукатуренная стенка вокруг всей хижины; внешний край крыши немного выступает за нее. Между этой стенкой и стеной башни вокруг всей хижины образуется пространство в 3 фута шириной. Именно здесь мы и спали, а не в башне, так как внутренняя дверь хижины, в которой мы жили, была очень мала, в нее было трудно пролезать: она имела высоту всего 19 дюймов и ширину – внизу 22 дюйма, на расстоянии фута от пола – 17 дюймов и 12 дюймов наверху. Хижина и вентилируется и освещается только через эту маленькую дверку. Дама-строительница объяснила нам, почему делаются такие маленькие двери: оказывается, чтобы в хижину не забирались мыши!
Дети проводят здесь время весело, особенно по вечерам, когда становится прохладно. Одна из игр состоит в том, что маленькая девочка садится на плечи двух других. Они ходят с ней по деревне, причем она сидит с вытянутыми вперед руками; остальные хлопают в ладоши. Они останавливаются перед каждой хижиной и поют благозвучные песни; некоторые при этом отбивают такт, ударяя по своим маленьким юбочкам из коровьих шкур, другие перемежают пение любопытными жужжащими звуками. Кроме этого и прыганья через веревочку, игры девочек состоят из подражания работе матерей: они строят маленькие хижины, делают маленькие горшочки, готовят, толкут зерно в миниатюрных ступках или работают в крошечных садах. Мальчики играют с копьями, сделанными из тростника и снабженными деревянными наконечниками, маленькими щитами, луками и стрелами. Они также забавляются, делая маленькие загоны для скота, и занимаются лепкой из глины фигурок рогатого скота, проявляя большую изобретательность в изображении рогов различной формы. Говорят, что у некоторых есть также пращи. Как только они вырастают настолько, что могут стеречь коз или телят, их посылают в поле. Мы видели часто мальчиков верхом на порученных им телятах, – это нововведение, которое принесли англичане со своими лошадьми. Одна из дам, Целане, наблюдая, как д-р Ливингстон снимал показания влажных и сухих термометров с шариками, подумала, что он тоже играет. Не получив ответа на свой вопрос, что он делает, – это было довольно трудно сделать, так как в туземном языке нет научных терминов, – она сказала с насмешливой улыбкой: «Несчастный! Играет, как малый ребенок!»
Как и другие африканцы, макололо очень верят в могущество медицины. Они думают, что против всего, чем страдают смертные, существует свое лекарство. Мамире очень хочется иметь детей; у него шесть жен и только один ребенок; он совершенно серьезно просил дать ему лекарства «для детей». Мать Секелету пришла в гости к сыну из долины Баротсе. Она считала, что похудела со времени последнего приезда д-ра Ливингстона, и просила лекарства, «чтобы потолстеть». Макололо считают полноту необходимой принадлежностью женской красоты, но на чрезмерную тучность, о которой говорит капитан Спик, встречающуюся на севере, они смотрели бы с отвращением. Мы слышали, как мужчины говорили о женщине, о которой мы сказали бы, что она склонна к полноте, как о «толстой до безобразия».
Еще до нашего прибытия из Курумана пришли в Линьянти для нас два пакета писем и газет. Секелету, не зная, когда мы прибудем, оставил их там; теперь он немедленно послал за ними гонца. Этот человек вернулся на седьмой день, проделав огромный путь. Один из пакетов был для него слишком тяжел, и он его оставил. Доктор хотел взять кое-какие лекарства и бумаги из фургона, оставленного им в Линьянти в 1853 г., и поэтому решил отправиться туда сам. Вождь дал ему свою собственную лошадь, которой было теперь около 12 лет, и несколько человек. Доктор нашел все в своем фургоне в таком точно виде, как он оставил семь лет назад. Старшины, Мосалеи Пеконьяне, приняли его очень сердечно и извинялись, что не могут его хорошо угостить: «Ах! Если б он приехал в прошлом году! Тогда все было в изобилии – и молоко, и зерно, и пиво!»
Очень рано на другой день глашатай селения, Ма-Пуле-ньяне, по собственной инициативе, публично провозгласил следующее (его слова в полной тишине, задолго до рассвета, звучали потрясающе): «Я видел сон! Я видел сон! Я видел сон! Ты, Мосале, господин мой, и ты Пеконьяне, господин мой, не падайте духом и не тоскуйте, а верьте слову Монаре (доктор), так как сердце его для макололо бело, как молоко. Я видел во сне, что он приедет и что племя будет жить, если вы будете молиться богу и слушаться Монаре». Ма-Пуленья-не показал д-ру Ливингстону место, где были похоронены бедный Хельмор и семь других, причем указал, где зарыты те, кого похоронил Хельмор, и те, которым отдал этот последний долг Мафале. Место это не было ничем отмечено. Туземцы считают, что мертвых надо «прятать», поэтому они сказали о могилах наших соотечественников: «Скоро здесь все зарастет кустами, так как никто не будет возделывать эту землю». К этому месту приблизился один Ма-Пуленьяне, остальные остались на почтительном расстоянии; макололо неизменно избегают всего, связанного со смертью, и им никогда не был известен существующий дальше на севере обычай брать частицы человеческого тела, чтобы делать из них амулеты.
Семь лет назад, когда доктор оставил здесь свой фургон, Секелету отдал некоторые отдельные предметы, – например, аптечку, волшебный фонарь, инструменты и книги, – на сохранение своим женам. Все было найдено в целости. Фургон был в достаточно хорошем состоянии для того, чтобы доктор мог в нем спать; однако верх его частично сгнил и белые муравьи, когда вождь был в Баротсе, уничтожили одно колесо. Жены Секелету, Сейпоне и Манту, хотя их об этом и не просили, нажарили много хорошего мяса и напекли массу маленьких пирожков по рецепту, который принесли им макололо, побывавшие в Лоанде. Они мягко упрекнули доктора, что он не привез с собой Ма-Роберт, или м-с Ливингстон, и повторили некоторые слова, которые лепетали ее дети. Они спрашивали: «Неужели мы никогда не узнаем о них ничего, кроме их имен?» Нельзя не испытывать благодарности за эти частые и неизменные проявления внимания на протяжении многих лет. Но никакой здравомыслящий человек не может вообразить, что здесь будут относиться с таким доверием и добротой к каждому пришельцу с первого взгляда на него. Никогда нельзя забывать, что влияние на язычников можно приобрести только путем терпеливой и непрерывной добропорядочности и что хорошие манеры так же необходимы среди варваров, как и среди цивилизованных людей.
Среди предметов, порученных, для большей безопасности, попечению жен Секелету, были два тома рукописных записок. Выезжая в 1853 г. отсюда, д-р Ливингстон оставил их с распоряжением переслать его семье, в случае если бы ему не пришлось вернуться из этого рискованного путешествия. При них было оставлено письмо, адресованное любому английскому путешественнику или купцу, с просьбой передать эти две книги м-ру Моффету. В одной содержались записки об открытии озера Нгами и о пустыне Калахари, в другой – заметки по естествознанию. Макололо, которые тщательно сохранили все остальное имущество, заявили, что они отдали эти книги одному из тех двух купцов, которые побывали у них за это время. Когда им сказали, что это лицо отрицает получение книг, Сейпоне, жена Секелету, сказала: «Он лжет, я сама дала их ему». По-видимому, совесть купца заговорила: прибыв в страну Моселекатсе, он положил одну из книг в почту, которая шла с юга; когда она прибыла на место, оказалось, что замок с почтового мешка был снят весьма искусным образом.
Взяв с собой запас медикаментов, которые лежали на расстоянии только нескольких ярдов от того места, где беспомощно погибали миссионеры, доктор направился в Шешеке. Оба раза это путешествие продолжалось три дня. Тропа проходит через район, зараженный цеце; чтобы спасти лошадей от ее укусов, через него прошли ночью. Группа путников останавливалась на ночлег на различных скотных станциях макололо. На одной из них был убит змеей лев. Мы часто слышали о животных, погибавших таким образом; но за 22 года пребывания в этой стране д-р Ливингстон столкнулся только с одним случаем, когда укус оказался роковым для человека. В Индии в ранку втирают ипекакуану, смешанную с нашатырным спиртом, и считают это средство очень действенным. Если на место укуса давить в течение некоторого времени ключом, то яд выходит наружу; если нет под рукой ипекакуаны, можно обойтись порохом, насыпав его немножко на ужаленное место.
На равнинах было много больших стад куалата и черных козлов, хотя обычно последние живут в горах.
За время нашего пребывания Секелету стало много лучше: он избавился от своей черной меланхолии и стал снова веселым, но решительно отказывался покинуть свою берлогу и появиться публично, пока не выздоровеет окончательно и к нему не возвратится то, что он считал своей красотой. Он также боялся, что околдовавшие его могут еще находиться среди народа и парализовать действие нашего лечения.
Мы ожидали, что другое судно придет в Конгоне в ноябре, поэтому не могли остаться в Шешеке дольше месяца. Перед нашим отъездом вождь и его главные сановники выразили официально свое желание, чтобы англичане поселились в горных районах батока. Одно время он даже хотел отправиться в Фори, чтобы выбрать место для переселенцев; однако позднее, решив, что ему лучше оставаться на месте, пока его болезнь не будет вполне вылечена, приказал тем, кого он посылал с нами, когда мы на обратном пути минуем пороги поблизости от Тете, не вести нас в Шешеке, а послать вперед гонца, и он выйдет нам навстречу со всем племенем. Так как д-р Кэрк был с ним одного возраста, Секелету особенно хотел, чтобы тот поселился с ним. Он заявил, что отделит часть страны специально для англичан; когда ему сказали, что их потомки, по всей вероятности, вызовут беспорядки в стране, он ответил: «Ну что же, это будет только внутренняя распря». Достаточно посмотреть на обширные пространства невозделываемой земли в высоких и здоровых районах с прохладным климатом, чтобы убедиться, что здесь есть место – и с излишком – для значительно большего населения, чем то, которое сосредоточено тут в наше время.
Племена, занимающиеся земледелием, имеют более мирный характер, чем пастушеские. Макололо – и пастухи, и земледельцы – с их любовью к захвату скота часто уходят на большие расстояния. Если эти набеги санкционируются вождем, то они не считаются бесчестными или обесчещивающими. Они смеются, когда их обвиняют в краже скота, и отвечают, что они его только захватили. Как среди живущих ближе к побережью племен работорговля является величайшим злом, с которым необходимо бороться энергичнейшим образом, чтобы добиться чего-нибудь хорошего, так здесь нужно будет часто, хотя и мягко, говорить о вреде мародерства. Фургон, на котором стояло имя м-ра Хельмора, находился у вождя. Мы выразили сомнение, имел ли право человек, отдавший ему этот фургон, распоряжаться собственностью осиротевших детей. Мы сказали Секелету, что если м-р Моффет в ответ на наше письмо подтвердит эти сомнения, то ему придется уплатить за него слоновой костью; вождь с готовностью согласился на это. Если бы кто-нибудь, обладающий такой мудростью, таким опытом и такими успокаивающими манерами, как м-р Моффат, мог посетить макололо, он нашел бы, что их легко подчинить хорошему влиянию и что они вовсе не являются неразумными дикарями, какими их представляли. Несомненно, среди того зла, в котором они живут, много добра, и мы не знаем другого более благодарного поля деятельности для активного и умного миссионера.
Мы покинули Шешеке 17 сентября I860 г. Нас сопровождали Питсане и Лешоре со своими людьми. Секелету приказал Питсане сделать изгородь вокруг сада у водопада, чтобы защитить наши посадки; кроме того, ему было поручено собрать дань табаком в районе ниже водопада. Лешоре, кроме роли нашего почетного телохранителя, была поручена дипломатическая миссия к Синамане. Секелету не ожидал от Синамане никакой дани; но, поскольку последний к нему присоединился, Секелету рассчитывал, что он будет настороже, на случай если матабеле захотят переправиться через реку и напасть на макололо. Мы собирались купить у Синамане каноэ, чтобы спуститься в них вниз по реке, и Лешоре было поручено отрекомендовать нас ему и просить о всяческом содействии нам.
Приходится признаться, что люди Лешоре, принадлежавшие к коренным черным племенам, нуждались в большой снисходительности с нашей стороны. Лешоре, входя в каждую деревню, кричал ее жителям: «Берегите свое имущество и смотрите, чтобы мои воры ничего не стащили».
Нас сопровождали со своими слугами из племени батока два молодых макололо, которым было поручено выяснить, можно ли преодолеть Кебрабасу и привезти для Секелету запас лекарств против проказы, и полдюжины искусных лодочников под начальством Мобита, которые уже ходили с д-ром Ливингстоном в Лоанду, были посланы с нами, чтобы помочь в плавании по реке. Несколько пеших людей гнали шесть быков, которых Секелету дал нам для пропитания в дороге. Как мы уже говорили, в это время свирепствовала нужда, и если принять во внимание дороговизну пищевых продуктов, надо признать, что Секелету проявил по отношению к нам большую щедрость.
Здешние лодочники из страха перед бегемотами привыкли держаться днем очень близко к берегу; ночью же они предпочитают середину реки, так как в это время эти животные обычно бывают у берега, направляясь к своим пастбищам. Нашему продвижению вперед очень мешали сильные ветры, которые в это время года начинают сильно дуть против течения около 8 часов утра и не прекращаются в течение всего дня. Каноэ были жалкими текущими суденышками с такими низкими бортами, что гребцы боялись следовать по фарватеру, когда он пересекал реку, так как волны могли нас смыть. Все лодочники внутренней части страны боятся бурной погоды на реке; однако, несмотря на свою робость, они искусны в своей работе. Позднее они были поражены видом океана, а также поразительным искусством управления каноэ, которым отличается население вокруг озера Нья-са как в бурю, так и на рифах, где, казалось бы, не могло уцелеть ни одно маленькое суденышко.
17-го мы ночевали на левом берегу Маджеле, после того как все люди были переправлены. Закололи быка, и к утру от него не осталось и унции мяса.
Наши два молодых макололо, Молока и Рамакукане, которые никогда до сих пор не путешествовали, естественно, старались и теперь пользоваться в некоторых отношениях роскошью, к которой они привыкли дома. Ложась спать, они звали своих слуг, чтобы те прикрыли одеялом их августейшие персоны, не забыв укутать хорошенько ноги. По-видимому, обычай макололо требует, чтобы эту услугу мужьям оказывали жены; иногда эта честь распространяется и на чужих. Один из людей нашего отряда во время путешествия остановился переночевать в деревне вождя Намбоуэ. К его удивлению, когда он лег, явились жены Намбоуэ и любезно покрыли его плащом.
В реке очень много красивых серебристых рыб с красноватыми плавниками, которых называют нгуэзи; более крупные из них весят по 15–20 фунтов. Их зубы находятся снаружи и устроены так, что, если рыба их сжимает, она перекусывает крючок, как кусачками. По-видимому, нгуэзи – хищная рыба. Она часто проглатывает коноконо – рыбу, вооруженную зазубренными костями больше дюйма длиной в грудном и спинном плавниках. У основания они входят в выемку, и рыба может поставить их торчком или вытянуть прямо вперед; согнуть эти кости назад против ее желания нельзя, и они даже ломаются, если стараться сделать это насильно. Слово «коноконо» означает «локоть»; рыбе дали это название потому, что ее вытянутые плавники похожи на человеческие локти, отставленные от тела. Она часто проделывает маленький фокус в брюхе нгуэзи: расставляет свои «локти» и продырявливает ее бока; поэтому нередко случается увидеть нгуэзи мертвыми. По-видимому, кости плавников выделяют какую-то едкую жидкость, так как причиненные ими ранки чрезвычайно болезненны. Попавшись на крючок, коноконо издает отчетливый лай. Наши лодочники неизменно вылавливали всех мертвых рыб, замеченных ими на поверхности воды, как бы далеко не зашло их разложение. Неприятный запах их не беспокоил: они варили рыбу и съедали, а отвар выпивали. Любопытно, что многие африканцы поступают в отношении рыбы так, как мы в отношении рябчиков: ждут, пока она не протухнет, и только тогда считают годной для употребления в пищу.
Наши гребцы сообщили нам по дороге, что игуана кладет яйца в июле и августе, а крокодилы – в сентябре. Яйца остаются в течение месяца или двух в песке, куда они были положены, и детеныши вылупливаются значительно позже начала дождей. Лодочники определенно утверждали, что крокодилы часто оглушают людей ударом хвоста, а потом наваливаются на них, пока те не потонут. Однажды мы поймали молодого крокодила, хвост которого, несомненно, служил для нанесения сильных ударов, – это заставило нас прийти к заключению, что туземцы говорили правду. Они также верят, что если человеку удается закрыть чудовищу глаза, то оно его выпускает. Известны случаи, когда крокодилы объединялись и убивали крупного представителя своего собственного рода, чтобы сожрать его.
Некоторые рыбаки бросают рыбные кости в реку, но в большинстве рыбачьих деревень они навалены кучами в различных местах. Местные жители могут ходить по ним, так как в их ноги они не впиваются; но у макололо кожа на подошвах ног нежнее, и они этого делать не могли. Это объяснялось тем, что у рыбаков есть средство против уколов рыбными костями, но они не хотят открыть его макололо.
Мы провели ночь на острове Мпарира, имеющем 4 мили в длину и около мили в ширину. Вождя Мокомпа не было: он охотился на слонов. Когда мы прибыли, его жена послала за ним, и он вернулся утром до нашего отъезда. Пользуясь продолжительной засухой, он поджег тростник между Чобе и Замбези таким образом, чтобы вся дичь вышла из зарослей, где ее ожидали в засаде его люди с копьями. Он убил пять слонов и трех быков и нескольких ранил, но те убежали.
Подошла наша сухопутная партия, и нам сообщили, что быков покусали цеце: это было видно по тому, как быки изменились. Один бык был уже съеден, и теперь они хотели заколоть второго. Третий попал на другой день в западню для буйволов; таким образом наши запасы сильно уменьшились.
Человек, который сопровождал нас до водопада, был большим любителем женщин. При виде каждой хорошенькой девушки его сердце наполнялось восхищением: «Какая красавица! Я такой в жизни не видал! Интересно, замужем ли она?» И он серьезно и с любовью смотрел вслед очаровательнице, пока она не скрывалась из виду. Дома у него было четыре жены, и он надеялся обзавестись еще несколькими; но ребенок у него был только один. По-видимому, это мормонство не дает удовлетворительных результатов; оно ведет к духовному состоянию, которое, если и не называть его болезненным, во всяком случае, является предосудительным.
Вождь батока Мошоботуане опять принял нас со своим обычным гостеприимством: он дал нам быка, муки и молока. Мы еще раз посмотрели на Моси оа Тунья и посадили много семян в саду на острове; однако, поскольку никто не хочет заниматься восстановлением изгороди, бегемоты, несомненно, уничтожат все, что мы посадили. Нам помогал Машотлане. Этому младшему вождю позволили стать таким могущественным, что он, по-видимому, уже больше совсем не признавал власти Секелету. Он не проявил особой любезности по отношению к гонцам последнего; вместо того чтобы накормить их, он в их присутствии вынул мясо из горшка и отдал своим приближенным. Возможно, это было результатом того, что люди Секелету принесли ему приказ отправиться в Линьянти. Он не только оскорбил Болдуина, но и прогнал купцов гриква; однако все это могло кончиться ничем.
Некоторые туземцы как здесь, так и в Шешеке научились кое-каким подлым уловкам более цивилизованных торговцев. Однажды вечером нам принесли кувшин молока, которое было обязано своим происхождением не столько корове, сколько Замбези. В других местах в корзинах, которые казались наполненными прекрасной тонкой белой мукой, внизу оказывались отруби. А вкладывать деньги в яйца было вообще большим риском. Представление туземцев о хорошем яйце настолько сильно расходится с нашим, насколько это возможно в отношении такого маленького предмета. Здесь с очевидным удовольствием едят яйцо, в котором уже имеется зародыш.
Мы покинули Моси оа Тунья 27-го и ночевали поблизости от деревни Бакуини. Она построена на гряде рыхлого краснозема, дающего большие урожаи мапиры и земляных орехов; недалеко от деревни много великолепных деревьев мосибе. У Мачимиси, старшины этой деревни, есть стадо. Ма-чимиси отличается широким сердцем: он оставался с нами в течение двух дней.
Мы много слышали о «неприступном» селении ниже водопада, называющемся Калунда. Мы возвращались по тропе, проходившей гораздо ближе к Замбези, чем та, по которой шли вверх. Однако, прежде чем прийти к Синамане, мы покидали ее два раза, чтобы видеть Калунду и водопад, называющийся Моонмба, или Моамба. Макололо один раз отняли Калунду от батока; однако нам не удалось увидеть трещину или что-то другое, что делало Калунду неприступной, так как это селение находилось на южном берегу. Трещина великого водопада имела здесь свое продолжение; породы были здесь те же, что и выше, может быть, только менее выветрелые и частично представлявшие собою наслоения громадных толстых пластов. Местность, по которой мы шли, была покрыта вулканическим туфом, похожим на пепел, и ее можно было бы назвать «Катакаумена».
Судя по тому, как нам описывали водопад Моамба, нам предстояло увидеть нечто исключительное. Говорили, что от него во всякое время года отделяется «дым», как от Моси оа Тунья. Но когда мы посмотрели вниз, в ущелье, где еще течет темно-зеленая узкая река, мы увидели на глубине под нами в 800 или 1000 футов то, что после Моси оа Тунья показалось нам двумя незначительными водопадиками. Было очевидно, что Питсане, видя, как мы восхищались водопадом Виктория, хотел доставить нам еще больше удовольствия, показав второе чудо. Однако одного Моси оа Тунья вполне достаточно для одного материка.
Африканским туземцам всегда хочется понравиться, и они часто вместо неинтересной правды говорят то, что считают приятным для собеседника. Например, географ спрашивает туземца из внутренней части страны, высокие ли горы у него на родине, где он провел свою юность; туманно припоминая что-то в этом роде и стремясь доставить удовольствие, туземец отвечает положительно. И так бывает всегда, о чем бы вы ни спрашивали: о золоте, единорогах или людях с хвостами. Известно, что английские охотники, хотя и являются первоклассными стрелками у себя на родине, славятся количеством своих промахов при первых попытках стрелять в Африке. Здесь все существует в таких больших масштабах и солнечный свет так ярок, что им нужно некоторое время для того, чтобы привыкнуть правильно судить о расстоянии. «Ранил я ее?» – спросил такой охотник своего темнокожего помощника, выстрелив в антилопу. «Да, – ответил тот, – пуля попала ей прямо в сердце». Поскольку охотник уже знал, что эти «смертельные» раны никогда не оказывались роковыми, он попросил своего друга, который понимал местный язык, объяснить туземцу, что он предпочитает всегда слышать правду. «Он мне отец, – ответил туземец, – и я думал, что ему будет неприятно, если я скажу, что он никогда не попадает». Этим недостатком сильно страдают свободные африканцы; у рабов он достигает раздражающих пределов. Почти невозможно заставить невольника переводить правильно, так как он слишком много думает о том, чтобы доставить нам удовольствие. Самое большое чудо в путешествии капитана Спика и Гранта – это то, что они совершили его с невольниками.
Теперь мы имели возможность лучше познакомиться с батока, чем когда шли по горной дороге к северу. Они не ждали вечера, чтобы предложить пищу путникам. Пожилая жена старшины селения, где мы остановились отдохнуть в полдень, сейчас же развела огонь и поставила на него горшок, чтобы сварить нам кашу. И мужчины, и женщины отличаются большей округленностью черт, чем другие туземцы; обычай выбивать передние зубы придает их лицам своеобразный характер. Цвет их кожи свидетельствует, что раньше они жили в высокогорных районах. Однако у некоторых кожа такая же темная, как у башубиа и баротсе в большой долине к западу от них, где находится Шешеке, бывшее раньше столицей балуи, или башубиа.
Как это ни покажется странным, но это факт, что среди всех племен, которые мы посетили, мы ни разу не видали действительно черного человека. Преобладают различные оттенки коричневого цвета, часто с бронзовым отливом, которого, по-видимому, не может передать ни один художник, кроме м-ра Ангуса. У тех, которые живут в высоких сухих местах и не вынуждены много работать на солнце, цвет кожи часто светло-коричневый – «темный, но приятный». Темнота кожи вызывается, вероятно, отчасти воздействием солнца, отчасти какими-то особенностями климата и почвы, которые нам еще не известны. Нечто подобное можно наблюдать на форелях и других рыбах, которые принимают цвет того пруда или реки, где они живут. Участники нашей партии загорели гораздо меньше, хотя в течение ряда лет постоянно находились на солнце, чем д-р Ливингстон и его семья за время путешествия из Курумана в Кейптаун, которое заняло только два месяца.
Пока неизвестно, какие особенности климата способствуют отложению пигмента в коже и волосах. Однако наблюдались случаи, доказывающие, что окраска кожи не зависит от расы. Так, у человека, прожившего долго в жаркой стране, рубец зажившей раны или ожога бывает обычно гораздо темнее остального тела. Микроскопические исследования показали, что волосы африканцев – вовсе не шерсть и идентичны по своей природе нашим, только с большим отложением пигмента. Совсем не необычно встретить европейца с более темными волосами, чем у африканца, и африканца, волосы которого имеют определенный бронзовый отлив и который отличается таким же нервно-сангвиническим темпераментом, как и некоторые представители других рас.
В первых селениях батока видишь мало красивых женщин, так как макололо берут себе в жены всех хорошеньких девушек.
В одной деревне мы видели на столбе голову крокодила. Когда-то этот крокодил залез в загородку, которая строится в реке для защиты женщин, приходящих за водой, и поймал одну из них. Мужчины бросились на помощь, убили чудовище и посадили его голову на шест, как они это делают с головами преступников и чужестранцев.
Среди батока, как среди других племен, сильно развито родовое чувство. В пути принадлежащие к одному племени всегда держатся вместе и помогают друг другу. Батока, как и бушмены, прекрасно умеют выслеживать раненых животных; обучение этому составляет часть их воспитания. Они также умеют хорошо взбираться на деревья, так как привыкли собирать дикорастущие плоды.
Мы пошли по пересеченной местности, где было много холмов и непересыхающих речек; из них наилучшей для орошения была бы Синди. Вернувшись от Мамбы к Синди, мы узнали, что наш багаж ушел вперед; поскольку в нем находился хронометр, нам пришлось нагонять его в воскресенье, и в течение всей следующей недели мы ощущали это лишение воскресного отдыха. Независимо от божественных заповедей, регулярный отдых совершенно необходим для человеческого организма.
1 октября мы расположились лагерем на Каломо. Погода была гораздо теплее, чем когда мы переправлялись через эту реку в августе. В 3 часа пополудни термометр в 4 футах от земли показывал 16° в тени; температура почвы была 38°; таким образом, разница составляла 22°. Однако, несмотря на крайнюю сухость воздуха и на то, что в течение нескольких месяцев не упало ни одной дождевой капли и почти не было росы, на многих кустах и деревьях распускались свежие листья различных оттенков или множество красивых цветов. Вокруг разрушенных селений батока всегда встречаются моченьже, мило, бома, мосибе, мотсинцела и разные другие породы туземных фруктовых деревьев; д-р Кэрк нашел, что мамошо-мошо и мило являются разновидностями хинного дерева. Мосибе он признал идентичным кубинскому Capaifera hymenaefolia – дереву, о котором пока мало что известно. Поскольку это дерево не встречается на восточных и западных склонах африканского материка, а также и на восточном побережье, обнаружение его в этом отдаленном районе, где другие деревья свидетельствуют о связи с Индией, является очень интересным. Это доказывает, что в области миграции растений еще многое остается неизвестным. Бома – это Vitex, родственный мадагаскарскому дереву.
Художественные произведения народов Африки
Оно дает очень ценное ореховое масло и растет в изобилии как здесь, так и на озере Ньяса. Мамошо-мошо считаются лучшими фруктами в стране; поскольку мы были рады всяким плодам, то мы не можем сказать, оценили ли бы его европейцы так высоко, как туземцы… Съедобная часть плода дикорастущих деревьев обычно очень мала.
Один из наших людей заколол копьем морского угря длиною в 4 фута 7 дюймов и с окружностью шеи в 10,5 дюйма; здесь его называют моконга.
3 октября мы застрелили для наших спутников двух старых и очень диких буйволов. Нашим волонтерам будет, возможно, интересно узнать, что иногда пули оказывают самое незначительное действие. В одного быка был всажен заряд Джэкоба; бык упал. В него выстрелили еще два раза, он терял много крови; несмотря на это, бык вскочил и бросился на туземца, которому только благодаря величайшей ловкости удалось взобраться на дерево, прежде чем взбешенный зверь ударил в ствол головой, как тараном, с такой силой, что чуть не разлетелись на куски и дерево, и голова. Буйвол отступил на несколько шагов, посмотрел на человека, а потом стал снова и снова бросаться на дерево, как будто решил стряхнуть его оттуда. Чтобы прикончить этого зверя, понадобилось еще два патрона Джэкоба и пять других винтовочных пуль крупного калибра. Эти старые угрюмые буйволы бродили вместе, как бы связанные общностью несчастья; шкуры у них были больные и покрыты струпьями, как будто проказой, а их рога – атрофированы или изношены до того, что от них остались одни обрубки. Первый был убит сразу, первым же патроном Джэкоба; второй умирал трудно. В жизненной стойкости различных животных одной породы наблюдается такая большая разница, что возникает вопрос: где же находится жизненный центр? Мы видели буйвола, который, после того как пуля прошла насквозь через его сердце, жил так долго, что в обоих отверстиях образовались твердые сгустки крови.
Туземцы говорят, что на расстоянии одного дня пути от владений Синамане реку пересекает горная гряда, называемая Горонгуэ или Голонгуэ, и что на трещину, по которой протекает река, страшно смотреть. Местность вокруг так скалиста, что наши спутники побоялись усталости; их нельзя слишком сурово осуждать, если, как это вероятно и есть, тропа, ведущая туда, труднее, чем та, по которой мы шли.
Когда мы пробрались по черным, похожим на шлак, камням, жара достигала последних пределов, возможных для европейца. Почти безлиственные деревья не давали тени. В тени было 38°; термометр, поставленный под язык или под мышку, показывал, что температура нашей крови 37°, на полтора градуса выше, чем у туземцев (их температура была 35,5°). Однако благодаря обуви нам было легче ходить по раскаленной почве, чем им. У многих, носящих сандалии, есть мозоли по бокам ног и на пятке, где проходит ремешок. Мы видели также, при отсутствии сандалий, мозоли на подошвах ног. Нередко случалось видеть и выгнутые вверх пальцы, как будто их выдавили с их места; дома мы, не задумываясь, приписали бы это вредным модам, которым следуют наши сапожники.
Река Лонгукуэ, или, как называют ее макололо, Каи (табак), течет из страны Моселекатсе, т. е. с юго-востока, и соединяется с Замбези выше Голонгуэ. Этот факт может служить подтверждением сказанного м-ром Томасом, что все реки, начинающиеся в одной стороне владений Моселекатсе, текут на восток и впадают в Шаше, чтобы затем соединиться с Лимпопо; а другие – на запад и потом на север к Замбези. Голонгуэ служила, вероятно, плотиной, которая до образования этой трещины превращала всю долину Линьянти в озеро; однако нам не удалось на тропе, по которой мы шли, обнаружить при помощи барометра какую бы то ни было разницу в уровне. Начиная от водопада и до владений Синамане, местность все время понижается; здесь она ниже, чем в Сешеке; все же должна быть значительная разница в уровне, поскольку на обширных равнинах Сешеке и Линьянти отложились большие массы мягкого туфа. Течение рек в стране Моселекатсе и в высокогорных районах, где живут батока, к западу от Каломо, доказывает, что по отношению к расположенным к востоку от нее районам долина макололо является котловиной.
Пятого числа, перейдя через несколько гор, мы остановились отдохнуть в селении Симарианго. Кузнечные мехи здесь отличаются от обычных мешков из козьих шкур и напоминают мадагаскарские. Они состоят из двух деревянных сосудов, покрытых сверху кожей, и похожи немного на барабаны, с той разницей, что кожа провисает в центре. Они снабжены длинными соплами, через которые нагнетается воздух путем поднимания и опускания свободно натянутой кожи при помощи деревянных палочек, прикрепленных в центре кожаной покрышки. Кузнец сказал, что они получают олово от маренди, народа, живущего к северу отсюда; до сих пор мы не слыхали, чтобы здесь добывалось олово.
Кузнецы
Дальше наш путь пролегал вниз по руслу речки Мапатизиа. Здесь было много известкового шпата с известковыми сланцами и затем теттевского серого песчаника, который обычно лежит на угле. Шестого мы пришли к островку Чиломбе, принадлежащему Синамане, где нас принял он сам. Замбези здесь опять широкая, и течение ее плавное. Никогда усталый путник не радовался так воскресенью, как мы этому – последнему, – которое мы должны были провести с нашей охраной.
Синамане выглядит очень деятельным человеком. У него светлый цвет кожи, и он самый способный и энергичный из всех вождей батока, которых нам приходилось встречать. Он был независимым до последнего времени, когда послал в Линьянти сообщение, что подчиняется Секелету; и поскольку единственное, чего последний от него требует, – это не давать матабеле каноэ, если они захотят переправиться через Замбези, чтобы напасть на макололо, то он, по всей вероятности, останется лояльным. Как мы уже говорили, Лешоре было поручено ратифицировать это вассальное положение, попросить Синамане по возможности снабдить нас каноэ и заверить его, что Секелету не уполномочивал и никогда не уполномочит Мошоботуане совершать набеги на батока. Это послание было также доведено до сведения враждебных батока у водопада, на которых должно было произвести хорошее впечатление.
Теперь нам попадалось на глаза много красивых молодых мужчин и женщин. Одежда женщин здесь такая же, как у нубиянок в Верхнем Египте. К поясу прикрепляется множество веревочек, которые висят вокруг тела. Эта бахрома обычно бывает 6–8 дюймов длины. Матроны носят, кроме того, шкуру, выкроенную на манер мундиров, которые раньше носили наши драгуны. Девочки носят пояс из резных кусочков дерева, украшенных раковинами, и с бахромой только спереди.
Грабительские шайки, состоявшие из батока, называвших себя макололо, одно время питали страх к «длинным копьям» Синамане. До того, как отправиться в Тете, наш друг Масакаса принадлежал к шайке, которая явилась захватить несколько молодых женщин. К их удивлению, Синамане напал на них с такой яростью, что лишь немногие спаслись. Масакаса пришлось бежать с такой быстротой, что он бросил свой щит, копье и одежду и вернулся домой более мудрым и печальным человеком.
Народ вождя Синамане возделывает в большом количестве табак, который заготовляется пачками для продажи макололо. Двадцать пачек, весящих каждая около 3/4 фунта, продаются за одну мотыгу. Табак возделывается на низких, сырых местах на берегах Замбези; во время нашего пребывания здесь в октябре он был в цвету. Народ Синамане имеет пищевые продукты в изобилии; все местные жители находятся в хорошем состоянии.
Синамане мог продать нам только два своих каноэ, но временно предоставил в наше пользование еще три, чтобы мы могли доехать до владений Моэмбы, где, как он полагал, можно было купить другие. Экипаж состоял из его людей, которые должны были привести каноэ обратно.
Река имеет здесь ширину около 250 ярдов и спокойно течет между высокими берегами к северо-востоку. Ниже владений Синамане берега часто размыты на глубину до 50 футов и состоят из валунов и гравия вулканического происхождения, иногда на железистом слое. Дно состоит из валунов и гальки; как оно образовалось, представить невозможно. Выше водопадов, кроме нескольких скал поблизости от них, дно обычно песчаное или из мягкого туфа. Все сырые места покрыты посевами кукурузы и конопли, дынями, тыквами и табаком. Оба берега довольно густо населены батока. Когда мы медленно двигались вниз по течению, люди приветствовали нас с берега, хлопая в ладоши. Один вождь даже окликнул нас и принес нам щедрые дары – зерна из выращенных им самим тыкв.
Моэмбе принадлежит богатый остров Мосанга, в милю длиной, на котором стоит его деревня. Он пользуется репутацией храброго воина и, несомненно, очень любит поговорить. Но нам, чужеземцам, он дал кое-что получше слов. Мы получили подарок, состоявший из зерна и козы, которая походила на барана, – так она была жирна; мы раньше никогда такой не видели. Народ его был так же щедр, как и вождь. В виде общего подарка путешественникам они принесли две большие корзины зерна и много табаку.
Один из лодочников Синамане попытался получить здесь свое жалованье, дезертировал и вернулся домой раньше назначенного времени, рассказывая, что англичане украли каноэ. На другой день, вскоре после восхода солнца, Синамане явился в деревню с 50 своими «длинными копьями» полный, видимо, решимости вернуть себе свою собственность силой. Однако одного взгляда было ему достаточно, чтобы убедиться, что лодочник его обманул. Моэмба смеялся над ним по поводу этого «выстрела вхолостую». «Вот твои каноэ; их оставили у меня, твоим людям заплатили, и теперь англичане просят меня продать им каноэ».
Синамане с нами говорил мало, сказал только, что его обманул его приближенный. Одного замечания вождя было достаточно, чтобы этот дурак внезапно исчез, видимо очень испуганный и подавленный. С нами Синамане был очень любезен. Так как он присутствовал в то время, когда мы подносили наш подарок Моэмбе, мы сделали и ему добавочный подарок, состоявший из бус. Расстались мы друзьями.
Моэмба слышал, что мы собирали подданных Синамане, чтобы рассказать им о нашем спасителе и помолиться вместе с ними. У него представление о собрании связалось с воскресеньем, и прежде чем мы предложили что-либо подобное, он пришел и попросил, чтобы и он, и его люди получили возможность «повоскресеньиться», как их соседи, а также чтобы им дали немного семян пшеницы и фруктовых деревьев. Эту просьбу мы выполнили в первую очередь и весьма охотно. По-видимому, идея непосредственного обращения к высшему существу, хотя и не для всех новая, поражает так сильно умы подданных Моэмба, что они ее не забудут. Синамане сказал, что он молится богу Морунго и приносит ему в жертву напитки. Хотя он слышал о нас, но никогда до сих пор не видел белых людей.
Договариваясь с Моэмбой о каноэ, мы с удовольствием заметили, что он хотел вести с нами дела честно и благородно. Он говорил: «Вы даете высокую цену но у меня есть только два лишних каноэ. Одно хорошее, и я его вам продам; другое я не хочу вам продавать, потому что оно с капризами; легко переворачивается и выбрасывает все, что в нем находится, в реку. Я дам вам временно два моих собственных больших каноэ, пусть они останутся у вас, пока вы не купите другие ниже по течению».
Лучшие каноэ делаются из разновидности крупной колючей акации. В данный момент на этих деревьях созрели семена; некоторые туземцы варили их в кувшинах и потом смешивали отвар с пивом, чтобы усилить опьяняющие свойства последнего. Во время больших голодовок бобы акации едят, хотя вкус у них очень вяжущий.
Мы пристали к берегу в деревне Маконде, чтобы купить каноэ. Местные жители веселились. Они пели, плясали и пили очень крепкое пиво. Нам немедленно принесли большой кувшин этого пива. Сам вождь говорил мало, за него говорил и торговался его оратор и, по-видимому, старался показать вождю, с каким умом делает он и то, и другое.
По краю реки видно много небольших загородок из частокола: они построены для защиты женщин, берущих воду, от крокодилов. В этом отношении туземцы опередили португальцев. Хотя в Сене и Тете крокодилы ежегодно утаскивают много женщин, хозяева так мало дорожат жизнью этих бедных водоносов, что и не подумали построить простую изгородь, чтобы оберечь их. Доктор Ливингстон пытался побудить падре Сены предпринять что-нибудь в этом направлении, обещая сам дать 20 долларов, если после обедни будет произведен сбор; но падре только улыбнулся, пожал плечами и ничего не сделал.
Каждый день можно было видеть красивых журавлей с хохолками, которых туземцы называют «мауанг» за издаваемые ими звуки. У них началось спаривание. Часто встречались большие стаи шпорокрылых гусей, или мачикуэ. Говорят, они кладут яйца в марте. Мы видели также пары египетских гусей и несколько булавоносых, или, как их называют в Индии, гребешковых, гусей. Когда у египетских гусей появляются гусята, они так упорно ходят по пятам за матерью, что кажутся ее хвостом; и отец, и мать, находясь на суше, так же симулируют хромоту, как наши ржанки, чтобы отвлечь преследователей. Страус также прибегает к этим уверткам, но четвероногие этого никогда не делают; вместо этого они вступают в бой, чтобы защитить своих детенышей. В некоторых местах крутые берега испещрены отверстиями, которые ведут к гнездам пчелоедов. Когда мы проезжали мимо, эти птицы вылетали сотнями. Если красногрудая порода этих птиц садится на деревья, то кажется, что последние покрыты красными листьями.
Наша сухопутная партия встретилась с нами вечером 11 октября.
Довольно многие туземцы любезно несли за наших людей довольно большой груз. По пути «наши» получили много ценных подарков, состоявших из продуктов питания. Одному преподнесли козу, другому – кукурузы и кур. Макололо начали верить, что у батока «есть сердце»; сначала же, как это бывает обычно с обидчиками, они относились к батока подозрительно и осуждали их за то, что они ненавидят макололо и убивают каждого представителя этого племени, который попадается им на глаза.
Прежде грабительские шайки макололо и покоренных батока делали набеги на эти самые деревни. Поэтому спустя несколько дней, после нашего сюда прихода, Молока явился к нам в горе и страхе, так как его слуга Раньеу исчез, и Молока был уверен, что Раньеу поймали и убили батока. Но через некоторое время Раньеу пришел в сопровождении двух мужчин, которые его нашли, накормили и, неся его поклажу, проводили заблудившегося к нам.
Утром 12 октября мы двигались по дикой, гористой стране. По обоим берегам стояли красивые леса, но население было редкое. Самыми большими деревьями были обычно колючие акации, очень большого размера и с красивыми очертаниями. Так как мы проплыли мимо нескольких деревень, не приставая, жители взволновались и высыпали на берег с копьями в руках. Мы наняли одного из них и поручили ему отправиться к Мпенде и сообщить о нашем прибытии. Это их успокоило. Мы вышли на берег и позавтракали недалеко от большого острова с двумя деревнями, против устья Зан-гуэ, где мы расстались с Замбези на нашем пути вверх по ее течению. Мпенде жалел, что у него нет каноэ для продажи, но предложил дать нам временно два своих. Он угостил нас вареной тыквой и дыней.
Оружие и утварь Средней Африки
У его слуги был боковой горб на спине. Мы часто встречали случаи горбатости, но ни разу горба такого рода.
Мпенде сам сопровождал нас на своем каноэ, пока нам не удалось купить хорошее, большое каноэ в другом месте. Мы заплатили за него цену, которая здесь считается высокой: 12 ниток бус из граненого стекла, столько же ниток крупных синих бус и два ярда серого коленкора. Если бы бусы были грубее, они стоили бы дороже, так как сейчас здесь в моде именно грубые. Прежде чем закончить сделку, владелец каноэ заявил, что «его внутренности тоскуют по каноэ, и мы должны немножко прибавить, чтобы успокоить эту тоску». Против такой просьбы устоять было невозможно. Торговая партия Секваша, которую мы здесь встретили, купила десять больших новых каноэ, уплатив за каждое по шесть ниток грубых белых бус или, что равноценно, по четыре ярда коленкора, и закупила за бесценок столько слоновой кости, что все эти каноэ были полностью нагружены. Они занимались также торговлей невольниками, что было ново в этой части Африки и, вероятно, скоро изменит характер ее обитателей.
Люди Секваша жили в роскоши и были необычно жирны и толсты. Когда невольников посылают в торговые экспедиции, они никогда не отказывают себе в пиве и во всем другом, что можно купить на товары их хозяев.
В песчаных местах под тенистыми деревьями было очень много насекомых, называемых «муравьиными львами», – даже там, где обычно муравьев не видно. Эти терпеливые создания сидят в своих постройках и в это время года очень много работают. Сильные ветры засыпают их ловушки песком, и не успеют они их тщательно привести в порядок, как ветер снова все засыпает. Таким образом, им приходится беспрестанно работать, пока не стихнет ветер.
Температура воды в Замбези поднялась с августа на 5°, т. е. теперь достигает 26°. Температура воздуха после захода солнца доходила до 35°; у воды было прохладнее, и мы обычно укладывались спать на берегу, хотя там и грозила опасность со стороны крокодилов.
Африка отличается от Индии тем, что здесь воздух становится прохладным и освежающим задолго до возвращения солнца, и несомненно, что здесь мы можем выносить такое пребывание на солнце, которое оказалось бы роковым в Индии. Вероятно, благодаря большой сухости воздуха солнечные удары здесь редки. За 22 года д-р Ливингстон не видел ни одного случая солнечного удара и ни об одном не слышал, хотя здесь редко приходится встречать защитительные головные уборы, которые всегда носят в Индии.
Когда вода стоит на самом низком уровне, иногда попадаются небольшие пороги, которых, вероятно, нет в течение остальной части года.
Переночевав напротив текущей с юга речки Боме, мы прошли мимо острова Накансало и 17-го спустились через пороги, носящие это же название. Девятнадцатого мы подошли к более серьезным порогам – Натабеле, у входа в Карибу. Макололо артистически провели каноэ через отверстие в гряде. Войдя в теснину, мы столкнулись с 30 бегемотами: недалеко от начала Карибы отмель тянется почти на протяжении двух третей сузившейся реки, и они плавали в тихом месте за нею. Несколько из них находилось в фарватере, и лодочники боялись плыть среди них, так как, по их словам, в стаде обычно оказывается один со скверным характером, которому доставляет злобное удовольствие переворачивать каноэ.
На противоположных скалах было несколько мальчиков. Они забавлялись тем, что бросали камни в испуганных животных, и некоторым попали в голову. Нетрудно было бы перестрелять все это стадо. Мы сделали несколько выстрелов, чтобы прогнать бегемотов. Пули часто скользят по их черепу, причиняя им не больше вреда, чем школьнику разбитый нос. Одного бегемота мы убили, и его понесло вниз течением, а по берегу за ним бежали люди. С левого берега нас окликнул один туземец и сказал, что один человек на этом берегу знает, как молиться богам Карибы; он посоветовал нам нанять его, чтобы он молился о нашей безопасности, пока мы будем проходить пороги, иначе мы наверняка погибнем. Никто еще не рисковал жизнью на порогах Карибы, не заплатив предварительно речному врачу, или жрецу, за его молитвы. Наши люди спросили, нет ли впереди водопада, но он отказался дать какие-либо сведения, – мы, мол, на другом берегу; вот если мы переедем на его берег, то он, может быть, нам кое-что скажет. Мы переправились на этот берег, но «тот человек» ушел в деревню. Тогда мы вышли на берег и перебрались через горы, чтобы взглянуть на Карибу, прежде чем доверить ей наши каноэ. Течение оказалось сильным и кое-где прерывающимся преградами, но фарватер был почти прямой, водопада не было, и мы решили рискнуть.
Пока мы ходили, наши люди зашли в деревню, и их там угостили пивом и табаком. Жрец, знающий, как молиться богу – владыке этих порогов, следовал за нами с несколькими своими друзьями. Они были весьма удивлены, видя, что наши люди прошли пороги благополучно без его посредничества.
Туземцы, которые погнались за мертвым бегемотом, поймали тушу двумя милями ниже, привязали ее к скале и сидели на берегу около мертвого животного, ожидая нас. Так как течение здесь было быстрое и скалистые берега не казались удобной пристанью, мы взяли бегемота на буксир и сказали жителям деревни, чтобы они следовали за нами, – мы отдадим им большую часть мяса. Крокодилы так хватались за тушу, что мы скоро вынуждены были отвязать ее и предоставить ей плыть по течению, так как крокодилы своими усилиями могли бы перевернуть каноэ.
В поисках удобного для ночлега места нам пришлось уйти так далеко вниз, что туземцы решили, будто мы не хотим разделить с ними мясо, и вернулись в деревню. Мы провели две ночи на месте, где был разделан бегемот. Крокодилы поработали в темноте, разрывая то, что осталось в реке, и яростно колотя по воде своими мощными хвостами.
Горы с обеих сторон Карибы похожи на Кебрабасские, пласты перемещены и скручены во всех направлениях, ровные места отсутствуют.
Хотя горы сжимают Замбези, превращая ее на протяжении нескольких миль в узкий поток, других порогов, кроме находящихся при входе в эту теснину, нет. Поверхность реки гладкая, и, вероятно, река здесь очень глубокая.
Несколько скал, стоящих в устье Карибы, на расстоянии выглядят как форт. Громадные массы пород, смещенные, изогнутые и даже перекрученные до невероятия, свидетельствуют о каком-то гигантском и конвульсивном перевороте в природе, образовавшем, вероятно, Кебрабасу, Карибу и водопад Виктория и придавшем им их нынешний вид. Он произошел после образования угля, так как и его пласты были смещены. Вероятно, в нынешней спокойной деятельности природы не происходит ничего подобного.
Выйдя из ущелья, мы раскинули лагерь у небольшой реки Пенделе, находящейся от него на расстоянии нескольких миль. Гора Палаби находится на восточной стороне нижнего конца теснины Карибы; хребет, к которому она принадлежит, пересекает реку и продолжается в юго-восточном направлении.
Чикумбула, гостеприимный младший вождь, подчиненный Нчомокеле (верховному вождю обширного района), которого мы не видели, принес нам на другой день большую корзину муки и четыре курицы, а также пива и комок соли, «чтобы было вкусно». Чикумбула сказал, что местные жители страдают из-за слонов, поедающих хлопчатник. Однако его подданные казались зажиточными людьми.
За несколько дней до нашего приезда они поймали в одну ночь в волчьи ямы трех буйволов. Не в силах съесть трех сразу, они оставили тушу одного разлагаться. Ночью ветер изменился и стал дуть от дохлого буйвола к месту нашего ночлега; кроме того, голодный лев, вовсе не разборчивый в пище, разворотил эту гниющую массу и своим радостным рычаньем, которым он отмечал этот пир, мешал нам спать. Здесь, особенно отсюда до мест ниже Кафуэ, а также на необитаемом берегу Моселекатсе совершенно исключительное обилие всякой дичи. Засуха гонит всех животных к реке на водопой. За час вечерней или утренней прогулки по правому берегу реки можно убедиться, что местность кишит дикими животными: большие стада палла, водяных козлов, куду, диких свиней, эландов, зебр и обезьян; в укромных местах – куропатки, цесарки и мириады горлинок; повсюду свежие следы слонов и носорогов, приходивших к реке ночью. Через каждые несколько миль мы наталкивались на стадо бегемотов, спящих на какой-нибудь мелкой отмели; их тела, почти целиком выступавшие из воды, походили на черные скалы. Когда за этими животными много охотятся, они становятся в соответствующей степени осторожными. Но здесь их не беспокоит ни один охотник, и они отдыхают в безопасности, предусмотрительно все-таки располагаясь как раз над глубоким фарватером, куда они могут нырнуть, если их что-нибудь встревожит. Если выстрелить в спящее стадо, они все вскакивают на ноги и глядят со своеобразно флегматичным бегемотьим удивлением, ожидая другого выстрела, прежде чем броситься в глубокую воду. В нескольких милях ниже владений Чикумбулы мы видели в одном стаде белого бегемота. Наши люди никогда до сих пор такого не видали. Он был розовато-белого цвета, точно такого, как у альбиносов. Создавалось впечатление, что он – отец многих других, так как в стаде было немало животных с большими светлыми пятнами. Встречающийся «белый» слон – такой же розоватый альбинос, как этот бегемот. В мелких селениях, в нескольких милях выше Карибы, мы видели людей с такими же особенностями кожи. По-видимому, одни и те же явления действуют и на животных, и на человека. Бегемот темной окраски стоял один, как будто изгнанный из стада, и кусал воду, вертя головой из стороны в сторону с самым бешеным видом. Это кусанье воды чудовищными челюстями – бегемочий способ «хлопнуть дверью». Говорят, что если у самки бегемота рождаются близнецы, то одного из них она убивает.
Мы пристали к красивому, поросшему деревьями острову Калаби, против которого Туба Мокоро отчитывал льва, когда мы шли вверх. У предков народа, населяющего теперь остров, был скот. Но страной завладели цеце. Никто не знает, где плодятся эти насекомые; в определенное время года они все исчезают, потом возвращаются снова неизвестно откуда. Туземцы так внимательно наблюдают природу, что их незнание в этом случае нас удивило.
В маленькой бухте, где мы пристали к берегу и где женщины берут воду, живет одинокий бегемот. Среди скал бегают во множестве маленькие ящерицы и ловят мух и других насекомых. Эти безвредные создания иногда оказывают большую услугу человеку, поедая громадные количества белых муравьев.
В полдень 24 октября мы встретили в одной деревне ниже Кафуэ Секваша с главной группой его людей. Он сказал, что за время его путешествия было убито 210 слонов; многие из его спутников – прекрасные охотники. Судя по числу виденных нами животных, это возможно. Он сообщил, что, достигнув Кафуэ, он отправился к северу в страну зулусов, предки которых пришли сюда в прежние времена с юга и основали государство с родом республиканской формы правления.
Секваша – «величайший» португальский путешественник, какого нам довелось встречать; он хвастается, что говорит на дюжине различных наречий. К сожалению, он очень мало может рассказать о виденных им странах и народах, и на его рассказы не очень-то можно полагаться. Однако, если принять во внимание влияния, среди которых он был воспитан, и отсутствие каких бы то ни было средств получить образование в Тете, удивительно, что он обладает теми хорошими чертами, которые иногда проявляет.
Среди его товаров было несколько дешевых американских часов; деньги в них, можно сказать, он вложил зря, так как в этой части Африки никто не заботится об измерении времени. Эти часы навлекли на него неприятности у баньяи: он завел их в присутствии вождя, а тот испугался странных звуков, которые они издавали, и решил, что это какие-то колдовские машины, работающие, чтобы навлечь всякие несчастья на него и его народ. Было решено, что Секваша виновен в миландо, или преступлении, и ему пришлось заплатить за свою неудачную выставку большую пеню тканями и бусами. Он намекнул, что мы, наверное, слышали, будто он убил Мпангуэ; он убийство отрицал и говорил, что в его отсутствие будто бы имя его было запутано в эту историю, так как его работники, пьянствовавшие однажды ночью с Намакусуру, человеком, который стал преемником Мпангуэ, сказали, что убьют последнего для него, Секваша. Его партнер не подумал об этом, когда мы встретили его на нашем пути вверх, так как пытался оправдать убийство заявлением, что теперь они сделали вождем того, кого следовало.
Вверх от Томбаньямы Замбези полна островами, и многих буйволов привлекает свежая молодая трава и тростник. Одного мы убили утром 27-го. Ночью в отдалении слышались раскаты грома, и, как обычно бывает при этом состоянии атмосферы, мясо испортилось так быстро, что на следующее утро его нельзя было есть. Однако в этом случае, когда не было никакого выбора, голод оказался самым лучшим поваром. Такое же быстрое разложение имеет место, если мясо повесить на четыре или пять часов на дерево папау; если же оно висит только час или два, то становится лишь нежным.
Когда 28-го мы отдыхали на острове поблизости от Поде-боде, трое людей Ма-Мбурума принесли нам в подарок муки и домашней птицы. У них принят следующий вид приветствия, который считается признаком хороших манер и умения соблюдать почтительный этикет: подходя с подарком в одной руке, другой они ударяют себя по ляжке, затем, садясь против нас, хлопают в ладоши, потом продолжают хлопать себя по ляжке, передавая подарок нашим людям, и опять в ладоши, когда получают ответный подарок и при уходе. Этот церемониал проделывается с полной серьезностью. Можно наблюдать, как матери учат детей надлежащему хлопанью, обучая их хорошим манерам в общении между собой.
После трехчасового плавания утром 29-го числа мы подошли к месту, где река снова сужается, сжатая горами Мбу-рума, которые называют Каривуа. Здесь только один фарватер, и вдалеке маячили новые пороги. Фарватер разделяется расположенными посередине скалами на две протоки. Проходя это место, люди, посланные Секелету, вели себя чрезвычайно благородно. Мы вошли в теснину без предварительной разведки, и громадные бушующие волны сразу стали наполнять каноэ водой. С большим присутствием духа и не колеблясь ни минуты, двое человек спрыгнули в воду, чтобы облегчить каноэ; потом они приказали сделать то же и одному батока, так как «белые люди должны быть спасены». «Я не умею плавать», – сказал батока. «Тогда прыгни и держись за каноэ», – ответили ему. Он так и сделал. Плывя рядом, они провели залитые водою каноэ в сильном течении до конца порогов, а потом вытащили на берег, чтобы вычерпать воду. Обыкновенная лодка могла бы пройти здесь вполне благополучно, но борты наших каноэ не поднимались и на фут над водой.
Благодаря отваге этих людей ничего не было потеряно, хотя все основательно промокло. Этот порог находится почти против западной оконечности гор Мбурума, или Каривуа. Ниже него вскоре начинается другой. Говорят, что когда вода поднимается, пороги не дают себя чувствовать. Второй порог был более труднопроходимым, и нам пришлось разгрузить каноэ и пронести наше имущество по берегу на расстояние около 100 ярдов.
Путем засечки времени, в течение которого брошенная в воду ветка проплыла 100 футов, мы определили, что быстрота течения достигает 6 узлов в час – больше, чем было замечено в каком-либо другом месте реки. Когда наши люди подводили к берегу последнее каноэ, течением занесло корму, и все люди, кроме одного, выпустили лодку, боясь, как бы их не унесло. Лодку вместе с держащимся за нее человеком быстро вынесло на середину реки. Когда надо было перестать держаться за лодку, он этого не сделал, а теперь вновь подверг свою жизнь опасности, выпустив ее, через несколько секунд его поглотил страшный водоворот. Его товарищи спустили каноэ в воду ниже порогов и вытащили его, когда он в третий раз вынырнул на поверхность. Его удалось спасти уже совсем обессилевшим.
Вид здешней местности напомнил нам Кебрабасу. По скалам проходит такая же полоса блестящего черного налета на высоте около 2 футов над водой. Так как был конец обычного сухого сезона, да еще после сильной засухи, на некоторых горах не было ни травинки, но на склонах виднелись красивые зеленые деревья. На неровных склонах появилось несколько антилоп; увидели мы и несколько лежавших и пивших пиво людей.
Теснина Каривуа имеет протяженность около 30 миль. Она кончается у горы Роганора. Возможно, что две скалы, возвышавшиеся на 12–15 футов во время нашего посещения этого места, бывают покрыты водой в разлив и могут представлять опасность. Главной опасностью для нас был ветер, так как достаточно было очень слабой зыби, чтобы каноэ уже набирали воду.
Первого ноября мы прибыли в Зумбо, расположенное в устье Лоангвы. Поскольку вода в этой реке едва доходила до колен, наша сухопутная группа легко перешла ее вброд.
Мы застрелили на острове против Панголы буйвола. Пуля попала ему в селезенку, и оказалось, что он уже раз был ранен в то же самое место, так как мы обнаружили в селезенке железную пулю. Старая рана совершенно зажила. По реке плыло много растений – Pistia stratiotes. Хотя здесь правый берег густо населен, но дичь водится в изобилии.
Утром 2 ноября, когда мы завтракали, явился Мамбо Казаи, о котором мы ничего не знали, с людьми, вооруженными мушкетами и большими рогами-пороховницами, и потребовал, чтобы мы уплатили пеню за проход по его земле, а также за дрова, которые мы использовали для приготовления пищи. Однако, когда ему сказали, что мы – англичане, он ответил: «Ах, так. Я думал, что вы – базунгу [португальцы], а с них я беру дань», – и извинился за свою ошибку.
Словом «базунгу», или «азунгу», называют всех светлокожих чужестранцев, в том числе и арабов, и даже невольников-торговцев, если они носят одежду. Вероятно, оно означает «иностранцы», или «гости», от «зунга» – «ходить в гости» или «путешествовать», а португальцы были единственными иностранцами, которых видели эти люди. Поскольку мы вовсе не хотели, чтобы нас принимали за людей этой национальности, мы обычно старались подчеркнуть, что мы – англичане, а англичане никогда не покупают, не продают и не держат черных людей в качестве невольников и стараются вообще прекратить работорговлю.
По пути мы зашли к нашему приятелю Мпенде. Он отвел нам хижину, на полу которой были разостланы новые циновки. Мы сказали ему, что спешим, так как приближается период дождей. «Дожди в самом деле будут скоро? – осведомился один его старик-советник. – Будут ли они обильны в этом году?»
На это мы могли только ответить, что приближается время, когда они большею частью начинаются, на что указывает обычный признак – обилие облаков, бегущих к югу; однако мы не знаем больше того, что известно им самим.
Некоторые люди иногда используют предполагаемую доверчивость туземцев, чтобы добиться у них временного успеха; но африканцы бывают обычно достаточно проницательны для того, чтобы обнаружить передержку, если она есть, и в дураках остается один путешественник. Во время предшествующей засухи Мпенде обвиняли в том, что он будто бы прогнал облака, и ему пришлось заплатить пондоро большую пеню в искупление своей вины.
Четвертого ночью разразилась буря; к утру ветер внезапно переменился, начал дуть в направлении вниз по реке и принес с собой грозу с громом, молниями и дождем. К утру понизилась температура воды и воздуха; температура воды упала до 25°, т. е. на 4°. В течение всего этого дня вокруг нас разражались грозы, Замбези поднялась на несколько дюймов, и вода в ней стала очень мутной.
Бегемоты здесь более осторожны, чем выше по реке, так как туземцы охотятся на них с ружьями. Застрелив одного на мелкой песчаной отмели, наши люди потащили его на левый берег, чтобы легче было его разделать. Это было прекрасное, жирное животное, и все мы предвкушали с удовольствием, что будем есть с его жиром наши сухие туземные лепешки, как с маслом. Мы послали повара вырезать хороший кусок нам на обед, но он вернулся с поразительным сообщением, что туша исчезла. Наших людей одурачили, и им было очень стыдно. Вот как это произошло. Несколько баньяи пришли помочь вытащить его на берег, причем уверяли, что здесь везде мелко. Они катили и катили его к берегу, потом заявили, что канат, которым он был привязан, мешает, и отвязали его. Все болтали и кричали изо всех сил, когда вдруг наш лакомый кусочек бухнулся в яму, – как того хотели бань-яи. Когда туша начала тонуть, все макололо бросились за ней. Один схватился за хвост, другой – за ногу, третий – за ляжку, но… «Клянемся Себитуане! Он потонул, несмотря на все наши усилия». Вместо жирного бегемота у нас была на обед тощая курица, и мы должны были радоваться и этому. Однако бегемот ночью всплыл, и его нашли милей ниже. Тогда баньяи собрались на берегу и стали оспаривать наши права на животное, говоря: «Его мог застрелить и кто-нибудь другой». Наши люди взяли немного мяса, а остальное предоставили им, не желая с ними ссориться.
В теснине Какололе, около горы Маньерере, мы подстрелили красивого водяного козла; он упал на лужайке около ручья, где пасся. Громадный крокодил, который не спал в этот момент, схватил его и утащил в неглубокую воду. Смертельно раненное животное сделало отчаянный прыжок и, протащив за собой на протяжении нескольких ярдов крокодила, вырвалось из чудовищных челюстей. Чтобы спастись от охотника, козел прыгнул в реку и стал переплывать ее; но за ним погнался другой крокодил, которого, однако, быстро послала на дно меткая пуля. Козел проплыл еще немного, потом красивая голова опустилась, тело перевернулось, – и одно из каноэ вытянуло его на берег.
Водяной козел
Ниже Какололе и у подножия горы Маньерере мы увидели выходящие на поверхность на правом берегу Замбези несколько угольных пластов, которые не заметили, когда поднимались вверх.
Читора из Чиковы принял нас со своим обычным гостеприимством. Наши люди были очень довольны его любезностью и, конечно, не сочли ее за признак слабости. Они решили отблагодарить его за приветливый прием, когда явятся сюда с карательной экспедицией поесть овец баньяи в виде наказания за оскорбление, нанесенное им в деле с бегемотом. Тогда они пошлют к Читоре гонца – сказать ему, чтобы он не убегал, так как они, будучи его друзьями, не сделают ничего плохого такому доброму человеку.
Во время нашего путешествия вниз по реке мы собрали о ней следующие сведения. От того места во владениях Синамане, откуда мы отплыли, и до Кансало река более судо-ходна, чем между Тете и Сеной, хотя ширина ее не превышает большею частью 250–300 ярдов, т. е. она здесь не шире, чем Темза у Лондонского моста. Она глубока, и течение ее плавное. Немного ниже Кансало, у Карибы, реку пересекает базальтовая гряда, называемая Накабеле, похожая на искусственную плотину, построенную поперек реки. В ней есть большой проход, и она опасна только для каноэ. Затем глубокая и узкая река течет на протяжении нескольких миль сквозь хребет высоких гор. Еще ниже, к востоку от Кафуэ, ее ширина достигает не менее полумили; течение здесь медленное; много песчаных островов. Затем у Каривуа есть пороги, о которых мы уже говорили, – около 100 ярдов длины и с течением, достигающим почти 6 узлов в час; здесь самое быстрое течение на протяжении всей Замбези, кроме водопадов. От Зумбо и до Чиковы река опять широкая и удобная для навигации.
Чикова, о которой географы иногда говорят как о королевстве, иногда как о водопаде, – район с плодородной равниной на южном берегу. Раньше здесь обрабатывалась земля на обоих берегах, но теперь местность не населена.
Мы вошли на каноэ в пороги Кебрабасы у восточной оконечности Чиковы и прошли несколько миль по воде, пока река не вошла в ущелье 50–60 футов ширины, о котором мы говорили уже, описывая русло и фарватер при низкой воде. Тут плавание стало трудным и опасным. На 15-футовом спуске образовалось за наше отсутствие много небольших водопадов. Два наших каноэ прошли благополучно по узкому фарватеру; он раздваивался, и в месте раздвоения, у скалистой стенки, разделяющей два рукава, то открывалась, то закрывалась глубокая воронка водоворота. Следующим шло каноэ доктора; казалось, оно направлялось прямо в клокочущий водоворот, несмотря на усилия гребцов. Остальные готовились уже спасать утопающих; наши люди кричали: «Смотрите, куда их несет! Смотрите, смотрите!» – когда вдруг раздался громкий треск. Вода реки внезапно и по неизвестным причинам закипела – это случается здесь с неправильными интервалами, и каноэ д-ра Кэрка было брошено на выступающие перпендикулярно из воды скалы. Мы видели, как д-р Кэрк боролся со всасывающим действием воды, которая должна была иметь здесь глубину не менее 15 морских саженей, и, уцепившись за выступ, поднимался на скалу; его рулевой, держась за эту же скалу, старался спасти каноэ. Почти все, что было в лодке, унесла река. Каноэ д-ра Ливингстона, из-за которого было отвлечено внимание людей, было спасено тем, что воронка заполнилась водой как раз в тот момент, когда лодка достигла края ужасного водоворота. В каноэ д-ра Кэрка кое-что осталось, но все ценное, в том числе хронометр, барометр и, к нашему величайшему сожалению, его записки о путешествии и ботанические рисунки деревьев, растущих во внутренней части страны, погибло.
Мы вышли на берег и стали продолжать наше путешествие пешком, жалея, что не поступили таким образом днем раньше. Люди были очень напуганы; им никогда не приходилось плавать в таких трудных условиях. Они предпочитали нести всю поклажу, только бы избавиться от риска плыть по Кебрабасе. Однако, когда они прошагали целый день по горячим скалам и жгучему песку и устали, их настроение изменилось; они стали жалеть, что оставили каноэ. Они говорили, что надо было вытаскивать их в опасных местах, а потом снова спускать на воду.
Один из ослов издох от истощения недалеко от Луии. Хотя здесь едят мясо зебр и квагг, очень родственных ослам, но наши люди были шокированы мыслью о возможности съесть осла: «Это все равно, что съесть человека: осел живет с человеком и является его сердечным другом».
Мы встретили две большие торговые партии невольников из Тете, направлявшиеся в Зумбо. Они вели для обмена на слоновую кость большое количество женщин манганджа, которым были надеты на шею веревки; все они были привязаны к одному большому канату.
Панзо, старшина деревни, расположенной к востоку от Кебрабасы, принял нас очень любезно. После обычных приветствий он поднялся на холм и громким криком, раздавшимся на всю долину, приказал женщинам нескольких селений приготовить для нас ужин. Он вернулся около 8 часов вечера в сопровождении процессии женщин, которые несли пищу. Было восемь блюд с нсима, или кашей, шесть различных сортов очень хороших диких овощей, блюда с бобами и домашней птицей. Все было прекрасно приготовлено, и притом со скрупулезной чистотой. Деревянные блюда были почти так же белы, как мука. Принесли пищи и для наших людей. 21 ноября мы видели спелые манго, которые обычно указывают на близость португальцев. Тете мы достигли рано утром 23-го, пробыв в отсутствии немного больше шести месяцев.
Два английских моряка, на попечении которых был оставлен пароход, чувствовали себя хорошо и были совершенно здоровы в течение всего нашего отсутствия. С фермой они потерпели неудачу. Мы оставили им несколько овец, чтобы они могли заколоть их, когда им захочется свежего мяса, и две дюжины кур. Прикупив кур еще, они вскоре удвоили население своего птичьего двора и мечтали, что он будет хорошо снабжать их яйцами. Но моряки купили также двух обезьян, и вот обезьяны-то и ели все яйца. Однажды ночью на берег вылез бегемот и опустошил их огород; овцы забрались на хлопковый участок, когда хлопок был в цвету, и поели все, кроме стеблей; потом крокодил утащил овец, а туземцы украли кур. Не больше были их успехи и в кузнечном деле. Один португальский купец, имевший преувеличенное представление об изобретательности английских моряков, показал им двуствольную винтовку и спросил, не могут ли они восстановить попорченный ржавчиной цвет стволов. «Я думаю, что знаю, как это делается, – сказал один, отец которого был кузнецом, – это очень легко: достаточно сунуть стволы в огонь». На берегу был разожжен большой костер и на него водружены несчастные стволы, чтобы восстановить красивый цвет винтовки. К величайшему удивлению
Джэка, стволы отвалились один от другого. Чтобы выйти из затруднения, он и его товарищ склеили стволы смолой и послали владельцу со следующим сообщением: «Это все, что они могли сделать, и они не возьмут с него ничего за работу». Они также изобрели оригинальный способ заключения торговых сделок: узнав рыночную цену продуктов, они соглашались платить ее, но не больше. Если туземцы отказывались покинуть судно, пока цена не будет увеличена, из каюты выносился хамелеон, которого те ужасно боятся; увидев хамелеона, туземцы моментально прыгали за борт. При помощи хамелеона все споры разрешались в мгновение ока.
Но вне этих добродушных ссор они проявляли человечность, подобающую английским морякам. Однажды ночью их разбудил ужасающий крик, и они сейчас же поплыли в лодке на помощь. Крокодил схватил женщину и тащил ее по мелкой отмели. Как раз в тот момент, когда они к ней подходили, она издала страшный крик: ужасное пресмыкающееся откусило ей ногу у колена. Они взяли ее на судно, перевязали, как умели, ногу и, не придумав лучшего способа выразить свое сочувствие, дали ей стакан рому, а потом отнесли ее в деревню. Наутро они увидели, что повязки сорваны и несчастное существо умирает. «Я думаю, – заметил один из моряков, – что ее хозяин рассердился на нас за спасение ее жизни, раз она потеряла ногу».
Так как вода в Замбези стояла на необыкновенно низком уровне, то мы побыли в Тете, пока она не поднялась, и в Конгоне вышли 3 декабря. Поддерживать судно в плавучем состоянии было нелегкой работой; собственно говоря, мы и не ожидали, что оно удержится на воде. Каждый день открывались новые течи, паровой насос отказывался работать, мостик сломался; ночью три отсека наполнились водой, все было затоплено, кроме каюты и переднего отсека. Через несколько дней Роу заверил нас, что «хуже уже быть не может». Он и Хэтчино во время нашего отсутствия затратили много времени, конопатя дно, обмазывая его глиной и укрепляя, и мы решились снова воспользоваться судном главным образом для того, чтобы доставить им удовольствие. Мы уже давно были убеждены, что стальные пластины совершенно не годились.
Утром 21 декабря несчастный «Астматик» сел на песчаную мель и наполнился водой. Его нельзя было ни опорожнить, ни стащить с мели. За ночь вода в реке поднялась, и на другой день над водой виднелись только около 6 футов мачт затонувшего судна. Большая часть имущества, находившегося на борту, была спасена, и Рождество 1860 г. мы провели, расположившись лагерем на острове Чимба. Мы послали в Сену за каноэ и прибыли туда 27-го. Нам опять оказал дружеское гостеприимство наш друг, сеньор Феррано.
Большая партия невольников, принадлежавших коменданту, пробывшая в отсутствии около года, как раз возвратилась из торговой экспедиции в страну Моселекатсе. Купцы с этими невольниками повезли внутрь страны 1000 мушкетов и большое количество пороха, так как, по их словам, это были единственные товары, которые Моселекатсе охотно покупал. Они выступили в обратный путь со слоновой костью, страусовыми перьями, тысячью овец и коз и тридцатью головами прекрасного рогатого скота. Кроме того, Моселекатсе послал коменданту, в доказательство того, что он и купцы расстались друзьями, великолепного белого быка. Страусовые перья были упакованы в тростниковые корзины, и, когда однажды ночью в лагере вспыхнул огонь, они все погибли.
Этой партии пришлось проходить через район, зараженный цеце, и весь рогатый скот погиб от укусов. Белый бык погиб на расстоянии двух дней пути до Сены. 600 коз и овец были съедены, – потому ли, что они хромали, или потому, что их погонщики были голодны. Комендант, страдавший приступом лихорадки, не мог подсчитать свои убытки, но намеревался посадить в тюрьму невольников, которые, как обычно, больше думали о своем удобстве, чем о прибылях хозяина. Несомненно, рабский труд обходится очень дорого: англичанин с двумя фургонами и десятью людьми мог совершить более выгодное путешествие во владения Моселекатсе, чем эти сотни невольников, хотя ему пришлось бы покрыть от Наталя или Капа гораздо большее расстояние.
Когда мы встретили Секваша, он признался, что уже собрал 800 ароб, или 25 000 английских фунтов слоновой кости, причем большею частью платил за нее пустяки. У его товарища была примерно половина этого количества – 12 800 английских фунтов. Когда Секваша вернулся в Тете в следующем году, его посадили в тюрьму в форте. Он дал несколько тонн слоновой кости и вскоре был на свободе. Официальной причиной его заключения были беспорядки внутри страны, в которых он был повинен; но это был только прием, подобный операции, проделываемой в рыбоводстве над рыбой, чтобы заставить ее выпустить икру.
Возможно, нашим капским друзьям будет интересно узнать, что, несмотря на их воркотню время от времени по поводу легкомыслия их работников-кафров,[36] эти кафры работают гораздо лучше невольников. Как мы уже говорили, уголь здесь выходит на поверхность на берегах рек, и его было бы легко перевезти на лихтерах. Дон Педро V[37] прислал небольшое судно, точно такое, как «Ма-Роберт», для навигации по Замбези; в Тете был послан приказ снабжать его углем из тех залежей, которыми пользовались мы для своего судна. Этот приказ выполнили, поставив на работу невольников. Согласно сведениям, полученным от офицера, который заведовал этой простой рудничной операцией, уголь обходился в фунт стерлингов за тонну, т. е. вдвое больше, чем в Англии при свободном труде. Если бы его привезли к устью реки, то он обошелся бы дороже, чем уголь, доставляемый морем вокруг мыса Доброй Надежды в Индию. Вышеприведенные факты свидетельствуют, что наибольший расход при его добыче составляло пропитание невольников. Жалованье, которое получали штейгеры, было сравнительно незначительным. При существующей системе труда уголь, доставленный из Тете в Конгоне, должен был бы обходиться не менее чем в 10 фунтов за тонну. Эти цифры станут еще более яркими, если мы вспомним, на какой глубине добывается уголь в Англии. Мы видели в 1864 г. упомянутое выше судно в Мозамбикской гавани; оно не было использовано для того назначения, для которого было прислано, хотя находилось здесь уже 3 года.
Мы достигли Конгоне 4 января 1861 г. За время нашего отсутствия здесь был водружен флагшток, а также построены таможня и хижина, где жили черный капрал и три рядовых. С любезного разрешения капрала, который пришел к нам, как только надел брюки и рубашку, мы разместились в таможне; она, как и другие строения, представляла собою небольшую квадратную хижину из мангровых жердей, переплетенных тростником, без пола. Солдаты жаловались на голод: у них не было ничего, кроме небольшого количества мапиры, и они делали пальмовое вино, чтобы заглушить голод. В ожидании прихода судна мы занялись чтением газет и журналов, которые прибыли с почтой в Тете и там ожидали нас.
Наши продовольственные запасы начали подходить к концу; в конце месяца у нас не оставалось ничего, кроме нескольких унций сахара и небольшого количества плохих галет. Кофе и чай кончились, но недостаток их почти не ощущался, так как наши моряки нашли для них хороший заменитель – поджаренную мапиру. Свежее мясо можно было доставать в изобилии из нашего антилопьего заповедника на большом острове, образуемом речкой, соединяющей Конгоне с Западным Луабо.
Здесь на поросших травою равнинах пасутся большие стада водяных козлов (Aigocerus ellipsiprymnus); когда они хотят перейти на свежее пастбище, они подходят к берегу, ждут отлива, а потом легко переплывают реки в полмили и даже больше шириной. Этих животных убивать трудно, и иногда они кажутся такими же живучими, как кошки. Попадание в шею большею частью бывает смертельно; но они часто убегают как ни в чем не бывало с двумя-тремя энфиль-довскими пулями в легких и других частях тела. По-видимому, в их легких имеется множество волокнистых перегородок, так что образуется масса отдельных долей, одна из которых может быть ранена без особого вреда для других; однако, пытаясь найти в этом объяснение, почему рана в легкое не была смертельной для этих животных, мы никогда не располагали ни средствами, ни временем для тщательного вскрытия. Красавец самец пробежал раз полным ходом вверх 200 ярдов, хотя часть его сердца была отстрелена патроном Джэкоба.
Мы надеялись, что патроны Джэкоба будут убивать животных немедленно, без страданий; но так как они разрываются на куски неглубоко под кожей, а то и на коже, наши ожидания не оправдались. Пуля Энфильда, несмотря на поразительную быстроту полета, слишком мала, чтобы причинить быструю смерть; лучше всего, оказывается, большая двухунцовая круглая пуля, если она метко послана. Поблизости от океана мясо водяных козлов всегда сочное и ароматное, напоминает говядину; но внутри страны мясо этой самой породы антилоп такое сухое и жесткое, что в последнее время даже наши черные люди, хотя и далеко не разборчивые в пище, отказывались его есть, и мы там совершенно отказались от охоты на антилоп. Утверждают, что мясо овец на острове Халки отличается высоким качеством и имеет восхитительный аромат благодаря тому, что эти животные пьют только соленую воду. Здесь, вероятно, всегда осаждается много мелкой соли, и вода солоноватая. Может быть, и в этом случае мясо обязано своими высокими качествами соли. Только попробовав его внутри страны, мы поняли, почему капитан Гаррис был о нем такого низкого мнения.
Тростниковый козел (Redunca aleotragus) обычно лежит в густой траве во время дневной жары и поджидает, пока охотник подойдет, тогда он вскакивает и издает предупреждающий свист. Лучшее знакомство с привычками животных поможет, возможно, в их распределении на природные группы – горных, равнинных и болотных. Куду, палла, черный козел, или куалата, Klipspringer, или кололо, обычно встречаются в горах и спасаются туда, если их преследуют. Gemsbuck, или кукама, кама, цесебе, гну, эланд, пути, или ныряльщик, каменный козел, жираф, нуни, или Blesbuck, прыгающий козел, или цепе, и уреби всегда живут на равнинах; а водяной козел, тростниковый козел, лечуэ, поку, наконг и кустарниковый козел обычно водятся в болотистых местах и в случае опасности убегают к воде или в болото.
Стадо палла у водопоя
По утрам и вечерам красивый пятнистый кустарниковый козел (Tragelaphus sylvatica) решается пастись недалеко от мангровых зарослей. Если его испугать, он издает громкий лай, в подражание которому туземцы дали ему название «мпабала» или «мпсуарэ». Водяной козел держится в открытых местах и редко ложится днем. В ясные ветреные дни все животные особенно дики и осторожны и подкрасться к ним очень трудно; в тихую же пасмурную погоду подойти к ним совсем легко.
Некоторое количество леопардов (Felis leopardus), которых португальцы называют тиграми, и стаи зеленых обезьян, называемых пуси, находят себе приют и пищу в мангровых зарослях. Мы никогда не видели леопарда-охотника (Felis jubata) с круглыми черными пятнами.
В этом центре разлагающейся растительности ничто не опасно так, как бездеятельность. Поэтому, если не нужно было охотиться, мы должны были искать другого повода для движения и развлекаться по мере сил обследованием зловонных болот; ленивая неподвижность привела бы к лихорадке в ее самой тяжелой форме и, по всей вероятности, со смертельным результатом.
В многочисленных речках, пересекающих мангровые заросли, водится занятная маленькая рыбка. Если ее вспугнуть, она удирает по поверхности воды, делая ряд прыжков. Ее можно считать земноводной, так как она проводит на суше столько же времени, сколько в воде, и развивает наибольшую деятельность при отливе. Тогда она появляется на песке или в грязи около маленьких лужиц, оставленных отступившим морем. Опираясь на свои грудные плавники, она принимает нечто вроде стоячего положения и своими большими выпяченными глазами выслеживает ярко окрашенных мух, которыми питается. Если муха сядет настолько далеко, что до нее нельзя добраться и в два прыжка, эта рыбка медленно подкрадывается к ней, как кошка к своей добыче или как паук-прыгун. Очутившись на расстоянии 2–3 дюймов от насекомого, она умудряется внезапным движением накрыть своим находящимся внизу ртом несчастную жертву. Это довольно воинственные существа; между ними случается наблюдать продолжительные сражения. Однажды одна такая рыбка, спасаясь от опасности, прыгнула в лужу размером в квадратный фут; в ней уже была другая, считавшая лужу своей собственностью на основании того, что она первая ее открыла; немедленно эта владелица, с горящими яростью глазами и вставшими дыбом спинными плавниками, бросилась на вторгшегося врага. Борьба была свирепая; ни одна буря в ложке воды не может сравниться с бурей, которая поднялась на этом миниатюрном море. Бойцы дрались то в воде, то на суше. Они наносили сильные удары, кусали друг друга; наконец, утомившись, они вцепились одна в другую челюстями, как бульдоги, потом остановились передохнуть, чтобы снова приняться драться с прежней ожесточенностью. Битва кончилась стремительным бегством захватчика.
Болотистая почва под мангровыми деревьями покрыта крабами, которые быстро скрываются в своих норах при первом признаке опасности. Во время отлива мириады крошечных крабов вылезают из своих подземных жилищ и начинают работать, как трудолюбивые пчелы. Вскоре на протяжении многих миль песок оказывается изрытым в результате их трудов. Они трудятся ради хлеба насущного: круглый комочек влажного песка появляется у рта маленького труженика и быстро отбрасывается одной из клешней; за ним следует второй, третий комочек… Когда эти отбросы накопятся, краб отходит в сторону и продолжает работу. На первый взгляд кажется, что это маленькое создание наглоталось песку и торопится отделаться от него как можно скорее: его обычай скрываться время от времени в свою норку, словно за свежими запасами, как будто бы это подтверждает. Однако размер кучек, которые образуются в несколько секунд, доказывает, что это не так, и тогда приходишь к заключению, – хотя с того расстояния, на которое краб допускает наблюдателя, и нельзя хорошо рассмотреть, чем он занимается, – что, возможно, он подносит песок ко рту, всасывает мельчайшее живое существо, которое может в нем находиться, а остальное отбрасывает. Иногда крабы более крупных пород устраивают род концерта; тогда из каждого подземного жилища раздаются странные звуки, как будто подражающие пению лесных обитателей. Бородавчатые свиньи (Phacochoerus africanus) очень любят этих крупных поющих крабов: они выкапывают их ночью из болотистой почвы и грязи и поедают.
На отмелях между Конгоне и землей Ньянгалуле кишат стаи мелкой рыбы, и здесь находятся излюбленнейшие рыболовные промыслы крупных пеликанов в течение всего времени, пока они остаются на побережье. Эти птицы истребляют громадное количество рыбы; они высиживают птенцов в апреле на низких островах на Конгоне и Восточном Луабо. Яйца, которых мы набрали очень много, так отдают рыбой, что для того, чтобы сделать их съедобными, необходим такой соус, как для анчоусов. Черепахи приходят в определенные периоды на остров Луабо и кладут там яйца, покрытые, вместо скорлупы, толстой оболочкой и имеющие приятный запах.
Сами мангровые заросли вполне стоят того, чтобы их обследовать. Доктор Кэрк нашел эти заросли, а также деревья и другие растения, попавшие на эти берега из других стран, очень интересными, а изучение их – поучительным. Одна порода мангровых деревьев стоит во время отлива на своих фантастических корнях, поднимающихся высоко над землей; во время же прилива кажется, что ствол растет прямо из воды. У других – плоские, широкие, извилистые корни, опирающиеся своими краями о грязь, так что и эта мягкая масса образует для них прочное основание. Семена одной разновидности похожи на наконечники для стрел. Падая, они благодаря собственной тяжести углубляются в мягкую почву и таким образом являются самосевами. Другой плод, величиной с головку ребенка, бесполезный, насколько мы могли судить, и для людей, и для животных, падая, разлетается на части. Древесина мангров дает прекрасные дрова, которые хорошо горят в топке даже сырыми. Из них получаются также прекрасные балки, которые очень ценят португальцы за их длину и прямизну.
Мы видели туземцев, которые толкли стебли ядовитого ползучего растения (Dirca palustris), называемого бузунгу, или «яд», которое обильно растет в болотах. Когда растолчено большое количество, стебли связывают в пучки. Река выше и ниже преграждается кустарником, и вода отравляется при помощи процесса, похожего на полоскание. Яд быстро действует на рыб. Они плывут к берегу; некоторые засыпают, другие оказываются только оглушенными. У этого растения розовые, имеющие форму горошины, цветы и гладкие, остроконечные, блестящие листья; коричневая кора покрыта крошечными белыми пятнышками. Знакомство с этим растением может оказаться полезным для потерпевших кораблекрушение, так как при его помощи они могут наловить рыбы.
Говорят, что яд бузунгу действует на человека, если выпить отравленной им воды; но пойманную при его помощи рыбу есть вареной безопасно. Некоторые насекомые питают отвращение к бузунгу, и им обмазывают побеги пальмовых деревьев, чтобы в пальмовое вино, когда оно капает с вершин в маленькие горшочки, прикрепленные к ветвям, куда его собирают, не попали муравьи.
В устье реки встречается в большом количестве рыба-пила. Роу увидел одну во время купания, схватил ее за хвост и выбросил на берег. Длина пилы от фута до 18 дюймов. Мы никогда не слыхали ни того, что какое бы то ни было живое существо было ранено этой рыбой, ни того, что ее ели люди, хотя она поднимается на сотни миль вверх в пресной воде реки. Бегемоты с наслаждением проводили целые дни на волнах, и это, по-видимому, доставляло им не меньше удовольствия, чем нам.
Во время нашего пребывания на побережье было несколько сильных бурь, в результате которых погибло много мелких морских птиц (Prion Banksii Смис): прибрежный песок был усыпан их телами, которые можно было найти даже на расстоянии сотен ярдов от берега; некоторые были так худы, что высыхали, не разлагаясь. Нас мучили мириады москитов, и мы перенесли несколько приступов лихорадки; люди, которых мы привели из внутренних малярийных районов, страдали от нее почти так же, как и мы. Это подтверждает, что цивилизованные люди легче переносят вредные влияния чуждого климата, чем нецивилизованные. Когда негры возвращаются к себе на родину из здоровых стран, они страдают почти так же сильно, как иностранцы.
Тридцать первого января 1861 г. наше новое судно «Пионер» прибыло из Англии и стало на якорь с наружной стороны бара; но погода была бурная, и капитан не решался войти в гавань до 4 февраля.
В это же время пришли два крейсера ее величества, привезшие епископа Мэкензи с оксфордско-кембриджской миссией, которая должна была отправиться к туземцам Шире и озера Ньяса. Миссия состояла из 6 англичан и 5 цветных из Кэпа. Нелегко было решить, что делать с таким большим количеством людей. Достойный всякого уважения епископ, стремясь начать без проволочек работу, хотел, чтобы «Пионер» отвез миссию вверх по Шире до владений Чибисы и там ее высадил. Но против этого были серьезные возражения. «Пионеру» был отдан приказ обследовать Рувуму, поскольку португальское правительство отказалось открыть Замбези для судов других государств, а его чиновники весьма успешно проводили систему, которая вследствие вывоза и уничтожения рабочей силы лишала страну ценности как для иностранцев, так и для самих португальцев. «Пионер» уже опоздал на два месяца против назначенного срока, и дождливый сезон уже наполовину прошел. Затем, если бы миссия была отвезена во владения Чибисы и оставлена там, то она оказалась бы без медицинской помощи в нездоровом районе в начале наиболее опасного для здоровья времени года и притом без всяких средств как для переезда в здоровые высокие районы, так и для возвращения к морю. Мы боялись, что при отсутствии медицинской помощи и всякого знакомства с лечением лихорадки эту миссию может постигнуть та же печальная судьба, что и миссию Хельмора в Линьянти. Хорошо, что мы возражали так решительно: позднее оказалось, что противолихорадочные пилюли, купленные для нас епископом в Кэпе, должно быть, были сделаны из земли, а не из медикаментов. В конце концов епископ согласился поехать на военном корабле «Лира» в Иоганну и оставить там членов миссии у консула ее величества м-ра Сэнли. Сам же он решил отправиться с нами вверх по Руву-ме, чтобы узнать, является ли местность в ее верховьях (говорили, что она вытекает из озера Ньяса) подходящим местом для устройства там миссии.
Двадцать пятого февраля «Пионер» стал на якорь в устье Рувумы (Ровумы), которая, не в пример большинству африканских рек, имеет прекрасную бухту и не преграждена баром. Мы запаслись дровами, а потом стали ждать епископа, который и прибыл 9 марта на «Лире». 11 марта мы двинулись вверх по реке и убедились, что уровень воды в ней за время нашей задержки понизился на 4–5 футов. Местность в низовьях Рувумы красивее, чем в низовьях Замбези, так как здесь с побережья видны горы. На расстоянии 8 миль от устья мангровые заросли кончаются, и на каждом берегу начинается красивый хребет поросших лесом гор. На этих горах растет в большом изобилии и достигает больших размеров дерево, похожее на африканское черное дерево, но с лучшей древесиной. Людей было немного; те, которых мы видели, были арабского происхождения и казались небогатыми. Течение Рувумы в этом месте было таким же сильным, как Замбези, но объем воды ее гораздо меньше. В некоторых местах на переправах едва хватало воды, чтобы мог пройти наш пароход, имевший осадку в 5 футов. Когда мы поднялись на 30 миль вверх, вода вдруг упала за 24 часа на 7 дюймов. Поскольку мартовский разлив является последним в этом сезоне и он, по-видимому, окончился, было признано более осторожным, во избежание задержки на год, отвести судно немедленно обратно в море. Если бы наша экспедиция была одна, мы двинулись бы дальше в лодках или пешком и сделали бы все возможное для исследования реки и верхней части озера. Но хотя дело миссии было частным и совершенно отличным от нашего, общественного, поскольку цели и того, и другого были родственны, то мы очень хотели помочь нашим соотечественникам в их благородном предприятии. И вот, вместо того чтобы следовать своим стремлениям, мы решили вернуться на Шире, дождаться, пока миссия там благополучно устроится, а потом исследовать озеро Ньяса и Рувуму, спустившись в нее из озера.
На борту «Пионера», когда мы были в устье Рувумы, вспыхнула лихорадка; по нашим предположениям, это случилось из-за того, что мы один раз стали на якорь у речки, вытекавшей из мангровых зарослей. Лихорадка держалась на судне до тех пор, пока мы не изолировали совершенно машинное отделение от остальных частей судна. Гниющая угольная пыль издавала сильные испарения, и из-за этого лихорадка держалась на борту целых 12 месяцев.
Вскоре после того, как мы тронулись в путь, «Пионер» из-за лихорадки среди пассажиров оказался почти целиком в руках первоначальной экспедиции на Замбези, и немного позже ее руководителю пришлось вести судно не только по реке, но и по океану. Привычка определять географическое положение на суше облегчает управление кораблем на море; здесь, если не выбросишься на берег, никто не следит за тобой, чтобы обнаружить твои ошибки, а течение позволяет оправдать всякий промах.
На обратном пути мы пристали к Мохилле, одному из островов Коморо. Население здесь – результат смешения арабов, африканцев и их победителей – туземцев с Мадагаскара. Они мусульмане, и у них есть мечети и школы, где, как мы с удовольствием увидели, учатся читать Коран не только мальчики, но и девочки. Учитель сказал нам, что он живет этой работой и получает по 10 долларов с каждого ребенка за то, что научит его читать. Способные выучиваются за полгода, но тупым нужно на это несколько лет. Затем мы отправились в Иоганну за нашими друзьями; проведя несколько дней на красивых островах Коморо, мы отплыли в устье Конгоне с епископом и его группой.
«Пионер», построенный под наблюдением адмирала Болдуина Уокера и покойного адмирала Вашингтона, сердечных и глубоко уважаемых друзей экспедиции, был прекрасным судном, очень хорошо приспособленным для нашей работы во всех отношениях, кроме одного: он имел слишком глубокую осадку. Пятифутовая осадка оказалась слишком большой для плавания по верхней части Шире. Судно спроектировали так, что оно должно было иметь осадку в 3 фута; но приспособления для увеличения его прочности и плавания по океану увеличили осадку еще на 2 фута, что заставило нас выполнять много тяжелой и раздражающей работы: вывозить вперед якоря, снимать его с мели и т. д. Мы бы не так раздражались из-за этого, если бы это не влекло за собой большую потерю времени, которое можно было бы провести с несравненно большей пользой и бесконечно приятнее в разговорах с людьми, исследовании новых районов и выполнении других задач экспедиции. Однажды мы просидели две недели на мели, состоявшей из мягкого песка, так как нам не хватало всего двух или трех дюймов воды; эта задержка была вызвана тем, что в момент поднятия якоря течение бросило пароход боком на мель, которая всегда, как только мы останавливались, образовывалась позади нас.
Мы не хотели оставлять судна, пока не достигнем владений Чибисы, так как боялись, что в этих низменных местах экипаж будет страдать от лихорадки. Кроме того, было бы нелегко донести имущество экспедиции. Нас ежедневно посещали толпы туземцев. Они приносили нам больше продуктов, чем мы могли съесть. Когда приходилось перетаскивать «Пионера» через мелкие места, епископ, а также Хорэс, Уоллер и м-р Скюдэмор всегда были готовы помочь и работали не менее усердно, чем кто-либо другой на борту судна.
Если бы наш прекрасный маленький корабль имел осадку в 3 фута, он мог бы ходить вверх и вниз по реке совершенно легко и в любое время года. При существующих же обстоятельствах, после того как мы перебрались через несколько отмелей, было невозможно вернуться вниз до декабрьского разлива. Судно могло перебираться через отмели, идя вверх, но не вниз, так как за кормой немедленно образовывалась куча песку, а из-под носа течение его вымывало.
Со времени нашего второго посещения племен, живущих на Шире, Чарльз Ливингстон направлял всю свою энергию на то, чтобы побудить местное население возделывать хлопок для экспорта. «Ма-Роберт» так текла, что, пока мы были на ней, мы могли покупать только в небольшом количестве очищенный хлопок и пряжу местного производства, чтобы передать их нашим манчестерским друзьям и создать вероятность того, что наши соотечественники будут приезжать сюда и закупать все, что будет выращено. Многое из того, что мы купили, было испорчено из-за состояния нашего судна; однако отосланные нами на родину образцы были признаны «именно тем сортом хлопка, который больше всего нужен в Ланкашире», а нитки, или, вернее, пряжа, которую мы покупали приблизительно из расчета пенни за фунт, вызвала восторг наших отечественных фабрикантов.
Теперь, когда мы были лучше устроены, Чарльз Ливингстон продолжал применять ту же систему, пытаясь использовать производственную энергию туземцев, – и с очень большим успехом. Хлопок покупался, очищался, и, хотя из-за большой осадки «Пионера» мы могли охватить только район меньше чем в 7 миль, в 3 месяца он собрал 300 английских фунтов очищенного хлопка, меньше чем по пенни за фунт. Конечно, это количество не является большим по сравнению с тысячами тюков, приходящими из других стран, но оно все же достаточно, чтобы доказать, что туземцы могут собственным трудом выращивать хлопок высшего качества. И если бы не работорговля, которая несколькими годами позднее смела здесь все население, весьма вероятно, что этот свободный труд мог бы через несколько лет играть роль на мировом рынке.
Никогда не предполагалось, чтобы правительственная экспедиция превратилась в сборщика хлопка или занималась мелкими торговыми спекуляциями. Мы удостоверились в том, что та часть Африки, где мы работали, исключительно приспособлена к производству наилучших сортов хлопка, что два сорта здесь уже введены и так широко распространены по собственной инициативе туземцев, что ввоза семян не потребуется и что местный сорт является исключительным. Мы нашли, что климат и почва вполне соответствуют условиям, необходимым для выращивания этого продукта, и урожаю здесь не грозит опасность уничтожения морозом. Судя по нашим сведениям, обеспеченность свободным трудом здесь не меньше, чем в любой другой стране. Но ощущается сильный недостаток того, что Англия дала западному берегу. Здесь совсем нет таких туземцев-христиан, насчитывающихся тысячами в Сьерра-Леоне и другихместах, которые, при всех своих недостатках, могут быть достойными доверия торговыми агентами среди своих соотечественников.
Достигнув, наконец, владений Чибисы, мы узнали, что в стране манганджа война и работорговля весьма оживленна. Здесь только что прошла депутация от вождя из окрестностей горы Зомба, направлявшаяся к Чибисе, который находился в это время в отдаленной деревне, с мольбой прийти на помощь самому или прислать средство для изгнания грабительских шаек вайяо (вайяу), или аджава, опустошавших страну. За несколько дней до прихода судна реку пересекла на пути в Тете большая партия только что проданных в рабство манганджа.
Заместитель Чибиса держался с нами вежливо и с готовностью дал разрешение нанять столько людей для переноски имущества епископа в горы, сколько их захочет идти. Поэтому 15-го мы выступили с достаточным количеством носильщиков, направляясь в высоко расположенный район. Мы хотели показать епископу место, которое по своей широте и прохладности наиболее подходило для устройства там станции.
Первый день пути был долгим и утомительным. Мы прошли мимо нескольких селений, но они были очень бедны и достать в них пищу для наших людей было невозможно. Таким образом, нам пришлось идти до 4 часов дня, когда мы вошли в небольшую деревню Чипинду. Жители ее жаловались на голод и говорили, что им нечего нам продать и нет хижины, в которой мы могли бы переночевать; если мы пройдем еще немного дальше, то достигнем деревни, где еды достаточно. Однако мы совершили уже в этот день большой переход и решили остаться здесь. Еще до захода солнца нам принесли столько продуктов, сколько мы хотели купить; нашлись и хижины для всей нашей партии, так как собирался дождь.
На другое утро мы остановились в деревне нашего друга Мбаме, чтобы нанять новых носильщиков. Люди Чибисы, которые еще никогда не работали по найму и не научились еще нам доверять, не хотели идти дальше. После того как мы немного отдохнули, Мбаме сказал нам, что вскоре через деревню должна пройти партия невольников, направляющаяся в Тете. «Вмешиваться ли нам?» – спрашивали мы друг друга. Мы припомнили, что весь наш ценный личный багаж находился в Тете и мог, вместе с государственной собственностью, быть уничтожен в отместку, если бы мы освободили невольников. Этот прием охотников за невольниками следовать за нами по пятам в такие районы, куда они прежде не смели и показаться, и, прикрываясь тем, что они будто бы наши дети, восстанавливать одно племя против другого, чтобы набрать рабов, должен был неизбежно свести на нет все те усилия, на которые мы имели санкцию португальского губернатора. Поэтому мы решили рискнуть всем и положить, если возможно, конец работорговле, которая теперь шла вслед за нашими открытиями. Через несколько минут после разговора с Мбаме партия невольников – длинная вереница скованных мужчин, женщин и детей обогнула холм и вошла в долину, на склоне которой стояла деревня. Черные надсмотрщики, вооруженные мушкетами и роскошно одетые, весело шли впереди, посередине и в конце вереницы; некоторые из них дули в рог, который издавал громкие звуки. Казалось, они чувствуют, что совершают благородное дело и могут гордо шагать вперед с торжествующим видом. Но как только эти парни увидели англичан, они сломя голову бросились в лес с такой быстротой, что мы видели только минуту их красные шапки и потом как засверкали их пятки. Остался только начальник партии; так как он находился впереди, его схватил за руку один макололо. Оказалось, что он хорошо известный невольник коменданта Тете, который некоторое время был там нашим помощником. Когда мы спросили, как достались ему эти пленные, он ответил, что купил их; когда же мы спросили самих людей, которых он вел, все, кроме четырех, ответили, что они были взяты в плен во время войны. Пока продолжалось это расследование, сбежал и невольник коменданта.
Пленные стали на колени и, по-своему выражая благодарность, начали энергично хлопать в ладоши. Таким образом, они оказались всецело на нашем попечении. Заработали ножи, освобождая женщин и детей. Освободить мужчин было труднее, так как голова каждого была вставлена в раздвоенную на конце толстую палку; концы этой вилки были соединены железным болтом, привинченным с обеих сторон поперек горла. С помощью пилы, которая, к счастью, оказалась в багаже епископа, освободили мы одного за другим и мужчин. Когда женщинам сказали, чтобы они взяли муку, которую несли, и приготовили завтрак для себя и детей, им это, по-видимому, показалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой; однако после недолгих уговоров они с усердием принялись за дело и разложили при помощи палок и пут, которые были их товарищами в течение многих печальных ночей и утомительных дней, громадный костер, чтобы поставить на него свои горшки со стряпней. Было много детей лет пяти и даже младше. Один маленький мальчик с детской простотой сказал нашим людям: «Другие связали нас и заставили голодать; вы разрезали веревки и приказали нам есть, – что вы за люди? Откуда вы?» Накануне две женщины были убиты за попытку развязать ремни. Остальным сказали, что это было сделано для предупреждения попыток к бегству. Ребенку одной женщины размозжили голову, так как она не могла нести и его, и свою поклажу. Одного мужчину убили топором, так как он изнемог от утомления. Личная заинтересованность, казалось, должна была бы побудить охранять всех невольников, а не убивать; но в этой торговле постоянно приходится видеть, что личная заинтересованность побеждается презрением к человеческой жизни и кровожадностью.
Епископ при сцене освобождения не присутствовал, так как он пошел выкупаться в небольшой речке ниже деревни. Вернувшись, он горячо одобрил, что мы сделали. Сначала у него были сомнения, но теперь он чувствовал, что, будь он здесь, он непременно присоединился бы к нашему доброму делу. Было освобождено 84 человека, преимущественно женщин и детей. Когда им сказали, что они теперь свободны и могут идти, куда хотят, или оставаться с нами, все захотели остаться. Епископ мудро прикрепил их к своей миссии, чтобы они могли быть воспитаны как члены христианской семьи. Таким образом, были преодолены трудности начального периода работы миссии. Обыкновенно требуются годы для такого завоевания доверия туземцев, чтобы побудить их, молодых и старых, подчиниться руководству чужих людей, утверждающих, что ими руководят побуждения, противоположные земной мудрости, и вводящих странные обычаи, незнакомые их отцам.
На другое утро мы выступили во владения Соче с освобожденной нами партией. Мужчины весело несли имущество епископа. Раз мы уж начали, на полдороге останавливаться не стоило, – и мы освободили еще восемь человек в одном селении. Услышав о наших действиях, работорговцы, которые вели почти сотню невольников, бежали от Соче. Д-р Кэрк и четыре макололо энергично их преследовали, но они скрылись в Тете. Еще шесть пленников были освобождены у Монгази; двух работорговцев мы задержали на ночь, чтобы помешать им предупредить большую партию, которая была впереди. По собственной инициативе они сообщили нам, что эту партию ведут собственные невольники губернатора; они предложили отвести нас к этим собственным агентам его превосходительства, но мы отказались от их услуг. Двое черных людей епископа из Кэпа, которые были раньше невольниками, а теперь стали страстными освободителями, вызвались сторожить наших пленников в течение ночи. Они так старались не упустить их, что не сменяли друг друга, а сторожили вместе, пока около 4 часов сон не смежил их очей; бодрствовавшие же пленники, воспользовавшись этой возможностью, бежали. Один из караульных, увидев, что случилось, выскочил из хижины, крича: «Они ушли, они убежали! И они забрали мою винтовку, а также женщин. Огонь! Общий огонь!» Однако винтовка и женщины оказались на месте, работорговцы были рады и тому, что им удалось удрать самим. На следующий день в другой деревне было освобождено еще 50 невольников. Они были совершенно голые, и мы им оставили ткани, чтобы они могли одеться, – вероятно, лучше, чем они одевались когда-либо в жизни. Начальник этой партии, который был нам известен как агент одного из виднейших тетевских купцов, сказал, что у них имеются полномочия губернатора на все, что они делают. Это мы знали и без него. Здесь невозможно предпринять что бы то ни было без ведома и согласия губернатора.
Часть горной местности, которую епископ хотел осмотреть, прежде чем решить, где обосноваться, принадлежала Чиваве, или Чибабе, самому мужественному и щедрому вождю манганджа из всех встреченных нами во время нашего предыдущего путешествия. Придя во владения Нсамбо, недалеко от горы Чирадзуру, мы узнали, что Чибаба умер и вождем теперь является Чигунда. Чигунда, – по-видимому, по собственной инициативе, хотя, возможно, он и слышал, что епископ собирается обосноваться где-нибудь в этом районе, – предложил ему поселиться вместе с ним в Магомеро, добавив, что там места хватит для обоих. Это сердечное и непосредственное приглашение произвело сильное впечатление на епископа и, по-видимому, решило вопрос. Он выбрал бы место поближе к Шире, если бы мог ожидать, что его будут снабжать по этой реке; но португальцы, претендуя на реку Шире, хотя они даже никогда не оккупировали ее устья, закрыли ее, как и Замбези.
Кузница
Мы возложили все надежды на Рувуму, как на свободный путь к озеру Ньяса и в глубь страны. Для озера был уже заказан пароход, и епископ, оценив преимущества этой высокой местности, расстилающейся в необъятную даль к северу, стремился быть ближе к озеру и Рувуме, чем к Шире. Когда он решил обосноваться в Магомеро, было признано желательным, чтобы предупредить опустошение страны, посетить вождя аджава и попробовать убедить его отказаться от своих набегов для захвата невольников и грабежа и направить энергию своего народа на достижение мира.
Утром 22-го нам сообщили, что аджава близко и жгут деревню, находящуюся на расстоянии нескольких миль. Оставив освобожденных невольников, мы двинулись навстречу этим опустошителям страны. На пути мы встретили толпы манганджа, бежавших от войны. Эти бедные беженцы должны были, как обычно, оставить все свои продукты, кроме того немногого, что они могли нести на головах. Мы проходили поле за полем с созревшими зерном или бобами, но владельцев их не было. Все деревни были покинуты; одна, в которой мы завтракали два года назад и видели мужчин, мирно ткавших материю (между собой мы прозвали деревню Горной Пэсли), была сожжена; все запасы зерна были вывезены в повозках и рассыпаны по равнине и вдоль дорог, так как ни победители, ни побежденные не могли его унести. Около 2 часов дня мы увидели дым горевших деревень и услышали торжествующие крики, перемешанные со стонами женщин манганджа, оплакивавших своих павших близких. Епископ предложил нам помолиться; встав с колен, мы увидели длинную вереницу воинов аджава, которые вместе со своими пленниками огибали склон холма. Первые из возвращавшихся победителей входили уже в свою деревню, расположенную внизу, и мы слышали, как их приветствовали женщины. Увидев нас, вождь аджава сошел с тропы и влез на муравейник, чтобы хорошенько нас рассмотреть. Мы крикнули, что пришли поговорить с ними, но манганджа, шедшие за нами, закричали: «Пришел наш Чибиса». (Чибиса известен как великий заклинатель и полководец.) Тогда аджава убежали с пронзительными криками: «Нкондо! Нкондо!» («Война! Война!») Мы слышали слова манганджа, но в тот момент не поняли, что они сводят на нет все наши увещания о мире. Пленные бросили свои грузы на тропу и убежали в горы. Из деревни прибежала большая группа вооруженных людей и через несколько секунд они окружили нас со всех сторон, преимущественно скрываясь за скалами и в высокой траве. Напрасно уверяли мы, что пришли не воевать, а побеседовать с ними. Они не хотели нас слушать, на что имели, как мы после припомнили, достаточное основание в связи с криками о «нашем Чибисе». Возбужденные недавней победой над тремя деревнями и уверенные, что им нетрудно будет справиться с горсточкой людей, они начали осыпать нас своими отравленными стрелами, посылая их с громадной силой вверх с расстояния в 100 ярдов. Они ранили одного из наших спутников в руку. То, что мы стали медленно спускаться от деревни, еще больше разожгло их стремление помешать нашему бегству; полагая, что это отступление свидетельствует о нашем страхе, они сомкнулись вокруг нас, охваченные кровожадной яростью. Некоторые подходили с ужасающими плясками на расстояние в 50 ярдов; другие, окружив нас, появлялись из-за скал и из травы, намереваясь нас отрезать; третьи убежали со своими женщинами и большой группой рабов. Четверо были вооружены мушкетами, и мы были принуждены, обороняясь, ответить на огонь и прогнать их. Как только они увидели предел досягаемости винтовок, они перестали упорствовать и убежали. Однако некоторые кричали нам с гор, что они последуют за нами и убьют нас, когда мы будем спать. К нам бежали только двое пленных, но, вероятно, в этот день большинство пленных мужчин убежало в суматохе в другие места. Мы вернулись в деревню, из которой вышли утром, после крайне неприятно проведенного дня, голодные и усталые.
Хотя мы и не могли осуждать себя за выбранную нами линию поведения, мы жалели о том, что случилось. Мы в первый раз подверглись нападению туземцев, никогда раньше не было у нас с ними никаких столкновений. Хотя мы всегда считали, что могут быть случаи, когда нам придется прибегнуть к обороне, но на этот раз мы были готовы к ней меньше, чем когда бы то ни было. У каждого из наших людей было только по одной обойме с патронами, а начальник их оставил свою винтовку на судне, чтобы предохранить ее от сырости. Если бы мы лучше знали, как подействовали работорговля и убийства на этих кровожадных мародеров, мы, прежде чем к ним приблизиться, попробовали бы прибегнуть к посланиям и подаркам.
На другой день к нам в гости пришел старый вождь Чин-сунсе и просил епископа поселиться с ним. «Чигунда – просто ребенок, – сказал он, – а епископу подобает жить с отцом, а не с ребенком». Но старик так явно хотел использовать миссию в качестве защиты от аджава, что его приглашение было отклонено. Умоляя нас прогнать грабителей, чтобы он мог жить в мире, он прибег к следующей уловке: несколько его людей ворвались в деревню с криками, что аджава идут на нас. Когда мы напомнили Чинсунсе, что никогда не сражаемся, если на нас не нападают, как это было накануне, и что мы пришли к ним, чтобы установить мир и научить их поклоняться всевышнему, отказаться от продажи его детей и использовать для обмена другие предметы, а не себе подобных, он ответил: «Ну, тогда я уже мертв».
Епископ, испытывая чувства, естественные для всякого англичанина, который видит, что народу, находящемуся теперь на его попечении, грозит опасность быть обращенным в рабство, предложил отправиться сейчас же спасать пленных манганджа и изгнать грабителей-аджава из страны. Все горячо его поддержали, кроме д-ра Ливингстона, который предложил подождать и посмотреть, какое впечатление в стране произведет поражение охотников за невольниками, которое они только что испытали. Очевидно, аджава подстрекали португальские агенты из Тете, а среди манганд-жа не было союзной связи, на которую можно было бы опереться. Возможно, аджава удастся уговорить вести себя лучше, хотя, принимая во внимание, что они давно привыкли добывать невольников для келиманского рынка, это и было маловероятно. Манганджа же легко мог разбить по частям каждый враг: из-за старых междоусобиц они радовались, когда бедствия постигали их ближайших соседей. Мы посоветовали им объединиться против общих врагов и добавили с полной определенностью, что мы, англичане, ни в коем случае не будем вмешиваться в их распри. Епископ спросил, будет ли он обязан исполнить просьбу манганджа, если они снова будут просить его помочь им бороться с аджава. «Нет, – ответил д-р Ливингстон, – они будут надоедать вам своими приставаниями, но не вмешивайтесь в распри туземцев». Прекрасный человек благородно отметил этот совет в своем дневнике.
Мы осветили довольно подробно все, что произошло в течение нескольких дней, которые мы провели с миссией английских университетов в горах, потому, что позже наш совет не был принят во внимание, и за это осуждали д-ра Ливингстона, как будто миссионеры не несли личной ответственности за то, как они повели себя позднее.
Связь членов Замбезийской экспедиции с деяниями миссии епископа отныне прекратилась, так как мы вернулись на судно и стали готовиться к путешествию на озеро Ньяса.
Временно епископ решил поместить свою миссию на небольшом мысе, образованном извилинами маленькой прозрачной речки Магомеро, вода которой была так холодна, что немели ноги, когда мы их в ней мыли в июльские утра. Место было выбрано красивое и со всех сторон окруженное высокими и тенистыми деревьями. Предполагалось, что миссия будет помещаться здесь, пока епископ не ознакомится получше с прилегающей страной и политическими отношениями среди населения и не сможет выбрать здоровое и господствующее над окружающим районом место как постоянный центр христианской цивилизации. Все предвещало удачу. Погода была восхитительная, – напоминала самую приятную часть английского лета, продукты – в изобилии и очень дешевы. Епископ, с характерным для него усердием, принялся учиться языку, м-р Уоллер начал строительство, а м-р Скюдэмор импровизировал род начальной детской школы.
Шестого августа 1861 г., через несколько дней после возвращения из Магомеро, д-р Ливингстон и д-р Кэрк отправились вместе с Чарльзом Ливингстоном на озеро Ньяса. Поехали в легкой четырехвесельной лодке с одним белым матросом и 20 туземцами. По дороге мы нанимали людей нести лодку на расстоянии 40 миль вдоль водопадов Мерчисона. Платили им по локтю бумажной ткани в день, и так как это считалось высокой платой, то людей, предлагавших свои услуги, всегда являлось вдвое больше того количества, которое нам требовалось. Главное затруднение возникало, когда мы отбирали нужное нам число людей. Целые толпы следовали за нами, и если мы не записывали утром имена нанятых нами людей, то вечером заявляли претензию и те, которые помогали всего только последние десять минут. Мужчины из одного селения доставляли лодку до ближайшего следующего, и нам нужно было только сказать старшине этого нового селения, что утром нам понадобятся свежие люди. Он видел, как мы расплачивались с первой партией, и присылал нам своих людей к назначенному часу, так что мы совершенно не теряли времени на ожидание носильщиков. Они часто сильно шумели, когда им приходилось нести тяжелый груз, но болтовня и крики не утомляли их.
Местность была каменистая с тонким покровом почвы, поросшей травой и редким лесом. Чтобы расчистить дорогу, пришлось свалить несколько небольших деревьев для наших орущих спутников, которые считали лодку свидетельством наших мирных намерений, по меньшей мере по отношению к ним.
Мы пересекли несколько небольших речек, из которых более широкими были Мукуру-Мадсе и Лезунгве. Жители по обоим берегам теперь были любезны и услужливы. То обстоятельство, что у нас была собственная лодка и мы, следовательно, могли переправляться, не завися от каноэ, сделало их гораздо более вежливыми, чем при нашем первом посещении.
Контраст между соседними селениями часто был поразительным. Одна деревня – богатая и процветающая, с хорошими хижинами, обилием пищи и туземных тканей, с откровенным, доверчивым и щедрым населением, охотно продававшим нам продукты. А в соседней – плохие хижины, люди подозрительны, плохо питаются, едва одеты. Продавать им нечего, несмотря на то что земля у них такая же плодородная, как и у их более богатых соседей.
Большей частью мы держались ближе к реке, чтобы иметь возможность в спокойных местах идти на каноэ, но дальше, внутри страны, местность была относительно ровная, и по ней можно было бы проложить хорошую дорогу. Некоторые из пяти главных водопадов очень большие, так как река на протяжении 40 миль спускается на 1200 футов. Миновав последний водопад, мы спустили нашу лодку на глубокие и широкие воды верхней Шире. В сущности, мы были уже на озере, потому что слабое течение указывает только на незначительную разницу в уровне. Русло реки широкое и глубокое, но довольно извилисто и, не доходя 5 или 6 миль до подошвы горы Зомба, делает длинный изгиб к востоку. Туземцы считают верхнюю Шире продолжением озера Ньяса. Они говорят, что там, где называемый нами рекой приток подходит к озеру Ширва, немного севернее гор, бегемоты, эти «ночные бродяги», из «одного озера переходят в другое». Местность там плоская, и только немного нужно пройти по суше.
Быстрота течения здесь редко больше одного узла в час, в то время как на нижней Шире она доходит до 2–21/ узлов. Наш сухопутный отряд макололо сопровождал нас, идя вдоль правого берега. На пути им попадались тысячи беглецов из племени манганджа, которых аджава выгнали из их селений, расположенных на противоположных холмах. И теперь они жили во временных хижинах на этой стороне.
Почва здесь сухая, жесткая и покрыта деревьями мопане; но некоторые манганджа вскапывали землю и сеяли то небольшое количество зерна, которое они принесли с собой. На тех манганджа, продукты питания которых унесли или сожгли аджава при участии португальских торговцев невольниками, уже было заметно действие голода. Представителем, или первым министром, одного вождя по имени Калонджере был горбатый карлик, обладавший большим красноречием. Он очень старался уговорить нас переправиться на другой берег и прогнать аджава. Однако он не мог отрицать, что этих охотников за невольниками привлек сам Калонджере, занимавшийся продажей людей. Это был уже второй карлик-горбун, который занимал такой важный пост; первый был министром одного из вождей батонга на Замбези.
Идя дальше на парусах, мы вспугнули много белогрудых больших бакланов. Мы видели, как они ловили рыбу между водопадами. Здесь они, как и другая дичь, добывали себе пропитание на тихо катящейся воде, а днем сидели сонные на деревьях и в тростнике. В реке было много бегемотов; один из них вытянул свою широкую пасть, будто собирался проглотить всю корму лодки до самой спины д-ра Кэрка. Бегемот был так близко, что, раскрывая пасть, наплескал воды на скамьи в лодке, но не причинил ей вреда.
Избегая большой хищной шайки аджава, бродившей по левому берегу Шире, мы все время держались правого берега, или западной стороны, по которой по берегу маленького озера Памаломбе шел наш отряд. Памаломбе представляет собою небольшое озеро длиной от 10 до 12 миль и шириною от 5 до 6 миль. Почти со всех сторон оно окружено широким поясом папируса, такого густого, что мы едва могли найти проход к берегу. Растения эти, высотой от 10 до 12 футов, растут так близко друг от друга, что между ними нет свободного прохода воздуху. В связи с этим там развивается так много сероводородного газа, что низ нашей лодки за одну ночь сделался черным. Мириады москитов, как, вероятно, всегда, свидетельствовали о том, что это место малярийное. Принимая внимательность москитов за намек, что нам нужно искать более приятных мест на здоровых берегах озера Ньяса, мы поспешили уйти отсюда.
Когда мы 2 сентября вошли на парусах в озеро, мы почувствовали себя освеженными прохладой воздуха, исходившей от этого огромного водного пространства. Прежде всего нас интересовала его глубина. Ее можно было определить по цвету воды. Около берега, шириной от 1/4 мили до она была светло-зеленого цвета, а потом поражала темно-синею, или индиговой, окраской Индийского океана. Таким и был цвет основной массы воды в озере Ньяса. Мы нашли, что глубина верхней Шире была от 9 до 15 футов, но когда мы проходили по западной части озера, почти в миле от берега, вода была глубиной от 3 до 15 морских саженей. Потом, когда мы обходили вокруг большого мыса, названного нами мысом Мэклер, в честь нашего большого друга, королевского астронома на мысе Доброй Надежды, наш лот с бечевкой в 35 сажен совсем не доставал до дна. Мы направились вдоль западного берега, состоявшего из ряда бухт, и нашли, что около берега и на милю от него, где дно песчаное, глубина равнялась от 6 до 14 морских саженей. В одной скалистой бухте, приблизительно под 11°40 широты, мы нашли дно на глубине 100 саженей, хотя вне этой бухты не могли достичь дна с бечевкой длиной в 116 сажен. Но это бросание лота было неудовлетворительным, так как при вытаскивании шнур оборвался. По имеющимся у нас теперь сведениям, суда могли бы становиться на якорь только около берега.
Когда мы оглянулись на южный конец озера Ньяса, то нашли, что рукав его, из которого вытекает Шире, был длиной около 30 миль и шириной от 10 до 12 миль. Другой рукав, огибающий мыс Мэклер по направлению к юго-западу, простирался на 18 миль к югу и был шириной от 6 до 12 миль. Эти рукава придают южной части вид вилки, и с помощью небольшой доли воображения ее можно сравнить с «итальянским сапогом». Самая узкая часть, около «лодыжки», имеет ширину от 18 до 20 миль. Отсюда она расширяется к северу и в своей верхней трети или четверти имеет ширину в 50–60 миль. Длина ее свыше 200 миль. Она направляется почти точно с севера на юг.
Никакого изгиба к западу, обозначенного на всех прежних картах, нельзя было обнаружить ни при помощи компаса, ни хронометра, хотя часы, которыми мы пользовались, были превосходны. Время года было очень неблагоприятное. Дым, наполнявший воздух непроницаемой мглой, и бури, сопровождающие равноденствие, не дали нам возможности попасть в восточную часть. Когда мы увидели солнце, восходящее из-за гор на востоке, мы сделали чертежи и занесли их координаты при различных широтах, что дало нам возможность приблизительно определить ширину озера. Наши вычисления совпадали с показаниями туземцев, которые пересекали озеро в различных местах, например у Цен-га и Моламба. В начале верхней трети озеро можно пересечь, воспользовавшись островом Чизумара, что в переводе с туземного языка означает «конец»; дальше к северу туземцы обходят конец озера, хотя на это уходит еще несколько дней.
Озеро казалось окруженным горами, но позднее было обнаружено, что эти красивые высоты, покрытые деревьями, были на западе лишь краями высоких плоскогорий. Подобно всем узким водным пространствам, окруженным плоскогорьями, там часто бывают неожиданные и сильные штормы. Мы были там в сентябре и октябре, – возможно, самые штормовые месяцы года, – и нашему продвижению постоянно мешали бури. Иногда при легком ветерке без какого-либо предупреждения раздавался гул приближающейся бури. Вслед за этим гулом появлялись огромные волны, с шумом накатывающиеся одна на другую. Однажды утром мы оказались среди разбушевавшихся волн и не могли двинуться ни вперед, ни назад, и нам пришлось бросить якорь в миле от берега на глубине семи морских саженей. Если бы мы попытались подплыть к берегу, неистовый прибой расщепил бы наше легкое судно. Устрашающие волны накатывались по три сразу; их гребни рассыпались в миллионы брызг. После каждого третьего вала наступало короткое затишье. Если бы хоть одна из этих белогривых волн ударила по нашему легкому судну, ничто бы нас не могло спасти, потому что они наступали с непреоборимой силой, бежали от берега к берегу и пенились по обеим сторонам от нас, но нам удалось избежать катастрофы.
В течение шести томительных часов мы выдерживали натиск этих ужасных тройных ударов, каждый из которых мог положить конец нашей экспедиции. Низкая темная туча странной формы медленно отделилась от гор и повисла прямо над нашими головами на долгое время. Стая козодоев (Cometornis vexillarius), которые вылетают днем только во время шторма, парила над нами, как злые духи. Наши черные матросы страдали морской болезнью, не могли ни сидеть, ни управлять судном. Туземцы и наш сухопутный отряд стояли на высоких скалах, смотрели на нас и каждый раз, когда казалось, что волны готовы нас поглотить, восклицали: «Они погибли! Их уже нет в живых». Когда, наконец, буря утихла и мы благополучно добрались до берега, они нас тепло приветствовали, как после долгого отсутствия. С этого времени мы стали безгранично доверять мнению нашего матроса Джона Нейла. Он был рыбаком на берегах Ирландии и хорошо знал, что представляет собой плавание у бурных берегов. Следуя его совету, мы часто просиживали на берегу целыми днями в ожидании того, чтобы утихло волнение. Ему никогда не приходилось видеть таких волн раньше.
Каждую ночь мы втаскивали лодку на берег, чтобы ее не затопило, и если бы не верили в то, что бури являются особенностью одного из времен года, мы назвали бы Ньясу «Озером бурь».
С запада Ньяса не принимает крупных рек. Те пять рек, которые мы видели по дороге, впадая в озеро, казалось, не давали в это время года такого количества воды, которое забирала Шире. Ширина их была от 15 до 30 ярдов, и некоторые были настолько глубоки, что их нельзя было перейти вброд; но, вероятно, испарение было очень значительным. Возможно, что этих рек вместе с горными такого же примерно размера на востоке и севере, когда в них прибавляется воды после дождей, достаточно для подъема воды в озере без наличия другой большой реки. Туземцы, живущие поблизости северной части, отрицали существование там большой реки, хотя одно время наличие ее казалось необходимым, чтобы объяснить постоянное полноводие Шире.
Отчетливые белые следы на скалах показывают, что в течение некоторого времени во время дождей вода в озере находится на уровне 3 футов выше той точки, до которой она спадает к концу засушливого времени года. Дожди здесь начинаются в ноябре, а подъем Шире происходит не раньше января. Западная часть озера Ньяса, за исключением большой гавани к западу от мыса Мэклер, как мы уже говорили раньше, представляет собой ряд маленьких бухт примерно одинаковой формы. Каждая из них имеет открытую песчаную полосу и покрытый галькой берег; они отделены друг от друга скалистым мысом с отдельными скалами, выступающими в озеро. Большой залив на юго-западе, упомянутый выше, мог стать прекрасной гаванью, единственной действительно хорошей гаванью, которую мы видели на западе.
Местность, непосредственно примыкающая к озеру, низменна и плодородна, хотя местами она покрыта болотами и потому изобилует стаями уток, гусей, цапель, журавлей и других птиц.
В южной части иногда попадаются роскошные долины протяженностью в 10–12 миль, окаймленные, по-видимому, высокими рядами холмов, покрытых густым лесом, идущих почти параллельно озеру. К северу горы становятся выше и представляют собой прекрасное зрелище. Горные цепи, возвышаясь одна над другой, постепенно закрывают горизонт. Дальше на север долина становится уже и в том месте, где мы повернули, совсем исчезает. В этом месте горы отвесно поднимаются прямо из озера, образуя северо-восточную границу той местности, которую нам описывали как обширное плоскогорье, вполне пригодное для пастбищ и земледелия; теперь оно только частично заселено племенем зулусов, которые пришли с юга несколько лет назад. Этому народу принадлежат большие стада скота; зулусы все время завоевывают другие племена.
Никогда ранее мы не видели в Африке такой густонаселенной местности, как берега озера Ньяса. В южной части деревни шли почти непрерывной цепью. На берегу почти каждого маленького песчаного залива стояли толпы чернокожих, глазеющих на необычное для них зрелище – лодки под парусом; и в каком бы месте мы ни сходили на берег, нас тотчас же окружали сотни мужчин, женщин и детей, спешивших поглядеть на «чиромбо» (диких зверей). Смотреть, как едят эти «звери», было для них огромным развлечением; львы и обезьяны Зоологического общества никогда не привлекали столько зрителей. Действительно, нас можно было сравнить с бегемотами, когда они впервые прибыли на берега Темзы.
Изумленные толпы собирались вокруг нас во время нашей еды, образуя плотную стену из темных тел, наблюдающих за нами с глубочайшим интересом; они добродушно удерживали друг друга и не переступали той черты, которую мы провели на песке, отгородившись от них во время обеда, и не мешали нам. В общем, они были вежливы. Дважды они осмелились приподнять край нашего паруса, который мы использовали для палатки, так же, как это обычно делают у нас мальчишки, раздвигая занавеси странствующего зверинца. Они действительно называли нас «чиромбо», как они называют только тех диких зверей, которых можно есть, но они не думали, что мы понимали значение этого слова. С нас не брали никаких штрафов и не требовали никаких сборов. Лишь в одной деревне с нами были дерзки, но и то потому, что они были «в приподнятом настроении», напившись пива. Они обрабатывают довольно обширные поля и выращивают много риса, сладкого картофеля, кукурузы, мапиры и проса.
На севере в основном возделывают маниок, который вместе с выдержанной до сильного запаха рыбой составляет главный продукт питания населения. В течение определенного времени года жители северной части озера собирают урожай, который дает им своеобразную пищу. Когда мы приблизились к пределам наших исследований в этом направлении, мы увидели облака, похожие на дым, поднимающийся от горящей на протяжении многих миль травы. Эти облака изгибались в юго-восточном направлении, и мы подумали, что невидимая земля на противоположном конце смыкалась и что мы находимся недалеко от конца озера. Но на следующее утро мы прошли на лодке сквозь одну из этих туч и обнаружили, что это был не дым и не туман, а бесчисленная масса крошечных мошек, называемых «кунго» (облако или туман). Они наполняли воздух на огромную высоту и роились над водой, не погружаясь. При прохождении через эту живую тучу глаза и рот нужно было держать закрытыми: эти мошки залепляли лицо, как снег. Когда лодка вышла из этой тучи, тысячи мошек лежали в ней. Люди собирают этих крошечных насекомых ночью и варят их до густоты, используя как лакомство – миллионы насекомых в одной лепешке. Лепешка из кунго, толщиной в один дюйм и такого размера, как голубая шапочка шотландского пахаря, была предложена нам. Она была очень темного цвета и вкусом напоминала икру или соленую саранчу.
Прекрасная рыба ловится в изобилии в этом озере, и почти вся она была нам незнакома. Мпаса, или санджика, которую д-р Кэрк определил как вид карпа, плыла вверх по течению для метания икры, как лосось у нас на родине. Самая большая, виденная нами, была свыше 2 футов длины; это – прекрасная рыба, лучшая из всех, которые нам приходилось есть в Африке. Она поднималась вверх по рекам в августе и сентябре, давая выгодное занятие многим рыбакам, не имеющим ничего против того, что эта рыба появлялась не в сезон. Строились запруды с проходами, в каждом из которых помещалась плетеная верша. Входное отверстие было сделано так, что рыба, попав туда однажды, не могла уже проскользнуть обратно. Недалеко от плотины от берега к берегу протягивались сети, так что казалось чудом, как даже самая осторожная санджика могла подняться вверх по течению, не будучи пойманной.
Озерную рыбу ловят главным образом сетями, хотя иногда можно видеть мужчин и даже женщин с детьми на спинах, которые удят рыбу крючками со скал.
Сеть с маленькими петлями используется для ловли молодой серебристой мальги, похожей на щуку, длиной около 2 дюймов. Их часто вылавливают тысячами за один улов. Однажды нам подарили на обед большую корзину такой рыбы; она имела привкус хинина, возможно из-за оставленной в ней желчи. В глубоких водах некоторые сорта рыбы ловят, опуская корзины, привязанные к длинной веревке, вокруг которой привязывают траву или водоросли, создавая таким образом заманчивую тень для глубоководной рыбы. Целые флотилии лодок принимают участие в рыбной ловле. Мужчины работают длинными веслами, стоя в лодке. Иногда они рискуют выходить на ловлю даже в большое волнение. Наши макололо признали, что в управлении каноэ жители озера были искуснее их; макололо не соглашались переезжать Замбези даже при свежем ветре.
На первый взгляд жители озера Ньяса далеко не кажутся прилежными. Сказать точнее, они просто одержимы страшной ленью. В течение дня можно видеть группы людей, крепко спящих на берегу, под тенью деревьев; создается впечатление, что им легко живется. Но при более близком знакомстве это первое впечатление меняется, так как выясняется, что эти дневные сони усиленно работали большую часть ночи. После полудня они начинают пошевеливаться, проверять и чинить сети, работают около лодок и вьют бечевки. Вечером они отплывают к лучшим местам для ловли рыбы и почти всю ночь, бедняги, работают в воде, возясь со своими сетями.
Они также очень страдают от лихорадки. Мы замечали у них лишаевидную сыпь вокруг ртов, что часто является результатом лечения. Мы установили, что они также подвержены простудам, хотя кожа у них значительно менее чувствительная, чем наша. В соответствии с этим предписания, даваемые туземцам, должны быть изменены для нашей высоковозбудимой кожи. У нас за неделю отрастают такие бороды, как у них за месяц.
Хотя в озере много крокодилов и некоторые из них необычайных размеров, рыбаки говорят, что очень редко эти земноводные утаскивают кого-нибудь. Когда крокодилы легко добывают рыбу – свою естественную пищу, они редко нападают на людей, но, когда они не могут раздобыть себе рыбу из-за замутнения воды во время разливов, они очень опасны.
Многие взрослые мужчины и мальчишки занимаются собиранием буазы, из которой делают нити для плетения длинных сетей. Узел, которым они вяжут сети, отличается от нашего, потому что они неизменно употребляют то, что моряки называют рифовым узлом; но вяжут они сети так же, как и мы, иглой. Судя по тому количеству хлопчатобумажной ткани местного производства, которую носят жители во многих южных деревнях, явствует, что много усердных рук и терпеливых голов занято в выращивании хлопка и в различных медленных процессах, через которые он должен пройти, прежде чем волокно превратится в ткань. Кроме этой отрасли промышленности, здесь производится материя из внутренней части коры не описанного ботаниками дерева группы цезальпинеевых (Се1а1ртаеа).
Для добычи коры, ее дубления и выщелачивания, чтобы она стала мягкой и эластичной, требуется много труда и времени. Количество одежды, сделанное из коры, указывает на то, что ежегодно уничтожается громадное число деревьев; все же близлежащие высоты кажутся хорошо покрытыми лесом.
Жителей озера никак нельзя назвать красивыми: женщины, выражаясь мягко, как подобает, когда речь идет о прекрасном поле, очень некрасивы. Те меры, которые они применяют для того, чтобы стать красивыми и привлекательными, делают их просто отвратительными. Пелеле, или украшение верхней губы, обычно носят все дамы; наиболее ценные пелеле делаются из чистого олова, которому придается форма маленького блюдца; некоторые делаются из белого кварца и придают женщине, носящей его, такой вид, как будто целый дюйм или более прайсовской патентованной свечи проткнули через губу, которая и торчит у кончика носа. Некоторые женщины, не довольствуясь верхними пелеле, доходят до крайности и продевают еще одно пелеле в нижнюю губу через отверстие, находящееся почти против нижних десен. Некоторые пелеле делаются из глины кроваво-красного цвета. Эти губные кольца очень модны, но они так противны, что ни время, ни привычка не могли заставить нас смотреть на них без отвращения.
Все туземцы татуированы с головы до ног, причем у различных племен различные рисунки, характерные для данного племени. Люди племени матумбока, или атимбока, выдавливают на коже лиц маленькие бугорки, так что лица выглядят усыпанными бородавками или угрями. Молодые девушки выглядят хорошенькими до тех пор, пока это противное украшение не делает черты лица более грубыми и не старит их. Одежду их невозможно описать из-за крайней ее скудости. Их прекрасные зубы выщербливаются или заостряются, как у кошек.
По характеру озерные племена ничем не отличаются от других народов. Среди них есть порядочные люди, но значительное число могло бы быть лучше. Они довольно щедры: если кто-нибудь из нас, как это часто случалось, присутствовал при том, как вытягивали сети, нам всегда предлагали рыбу. Однажды, когда мы проезжали мимо группы людей в Памаломбе в ту минуту, когда они вытаскивали свои сети на берег, нас окликнули, попросили остановиться и поднесли нам в подарок прекрасную рыбу. Когда мы приехали как-то к вечеру в одну из маленьких деревень на озере, несколько местных жителей сели в две лодки, закинули свою сеть, вытащили ее и подарили нам весь улов.
Вождь северной части озера, Маренга, высокий, красивый мужчина с прекрасным орлиным носом, жилище которого, отгороженное частоколом, находилось в лесу почти на расстоянии 20 миль к северу от горы Ковирве, вел себя в отношении нас как джентльмен. Его земля тянулась от Дам-бо на север до холмов Макуза. Он был особенно великодушен и подарил нам огромное количество съестного и пива. «Носят в вашей стране такие вещи?» – спросил он, указывая на свой железный браслет, украшенный медью и стоивший дорого. Доктор сказал, что ему никогда не приходилось видеть такого браслета на родине, и Маренга тотчас же снял свой и подарил ему; его жена сделала то же самое со своим.
Возвращаясь на юг с гор, поднимающихся около северного края озера, мы достигли резиденции Маренга 7 октября. Так как ему не удалось уговорить нас «провести с ним весь день, чтобы пить пиво, которое, – как он нам сказал, – было совсем готово», то он снабдил нас продуктами, которые были принесены еще до того, как мы дали ему подарок.
Вождь Манканбира также обошелся с нами дружелюбно. Но повсюду, где существует торговля невольниками, люди нечестны и невежливы, и эта торговля неизменно оставляет на своем пути злобу и проклятия. Первым вопросом, который нам задавали на переправах через озеро, был: «Вы приехали покупать невольников?» Услышав, что мы англичане и никогда не покупаем невольников, спрашивающий принимал высокомерный вид и иногда отказывался даже продать нам пищу. Этот недостаток в уважении к нам можно было объяснить тем влиянием, какое на них оказывают арабы, суда которых иногда захватывались английскими крейсерами, хотя занимались они дозволенной законами торговлей. На этих перевозчиках была одежда, привезенная из других стран, бусы и медная проволока, а у некоторых были мушкеты.
У Чинтанда, одной из невольничьих переправ, нас впервые в Африке ограбили, и мы на собственном опыте убедились, что среди них так же, как и среди более цивилизованных народов, имеются ловкие воры. Возможно, это было только совпадением, но мы никогда не подвергались грубому обращению или опасности, и у нас никогда не крали вещей нигде, кроме тех мест, где люди занимались торговлей невольниками. У нас все время была такая уверенность в безопасности, что никогда, за исключением тех случаев, когда мы подозревали измену, мы не выставляли на ночь часовых. В тот вечер наши спутники-туземцы устроили попойку и, чтобы мы не слышали их вольных и непринужденных хмельных речей, отошли от нас на расстояние около 30ярдов; у двоих из нас в это время был легкий приступ лихорадки. Между 3 и 4 часами утра, когда мы крепко спали с ружьями и винтовками наготове, появилась группа ловких туземных молодчиков и унесла большую часть нашего имущества. Так как мы спали просто под парусом, нетрудно было это сделать. Один из нас почувствовал, что его подушка двигается, но в сладком сне он решил, что это его слуга поправляет одеяло, и он не шевельнулся. Когда мы, как делают честные люди, проснулись в обычный час, один из нас воскликнул: «Мой саквояж пропал со всей одеждой и сапогами». «И мой», – ответил другой. «И мой тоже, вместе с мешком бус и рисом», – произнес третий. «Взята ли ткань?» – с волнением был задан вопрос, так как кража ее была равносильна потере всех наших денег. Но она была спасена, так как в ту ночь мы подложили ее под голову вместо подушки. Как раз у наших постелей, на берегу, мошенники оставили барометр-анероид и пару сапог, думая, вероятно, что они могут пригодиться нам, или просто потому, что им они были не нужны. Несколько находившихся в одном мешке высушенных растений и рыб они выбросили нам, но унесли большую часть нашей коллекции, часть наших записей и почти всю одежду.
У одного из членов нашей экспедиции ничего не осталось, кроме того, что на нем было надето. Другой член экспедиции спасением своего лучшего костюма был обязан женскому любопытству. Накануне, это было в воскресенье, он ушел от толпы, чтобы выкупаться и переодеться на берегу среди тростника. Прежде чем раздеться совсем, он осмотрелся и заметил, что на него смотрит толпа женщин. Он опять оделся, не выкупавшись и не сменив одежды. Белой кожи здесь стыдятся; она кажется неестественной, как бесцветный сельдерей или белая мышь. Вернувшись в лагерь, вокруг которого весь день стоял неугомонный шум и собирались толпы посетителей, он переоделся только тогда, когда стемнело, надев свой лучший костюм; когда ложились спать, то было слишком поздно переодеваться еще раз и он лег в нем. Поэтому у него оказался украденным только тот костюм, который был похуже.
Мы не могли заподозрить жителей той деревни, около которой расположился наш лагерь. Вероятно, воры следовали за нами в течение многих дней, выжидая удобного случая. Наши подозрения пали на нескольких людей, прибывших с восточного берега. Но так как не было улик и мы думали, что узнаем, если наши вещи будут продаваться поблизости, мы не поднимали шума и начали обзаводиться новой одеждой. К счастью, не тронули наши револьверы и ружья. Но мы чувствовали себя очень униженными, так как нас, вооруженных людей, ограбили несколько чернокожих мошенников.
Некоторые из лучших мест для рыбной ловли являются, по-видимому, частной собственностью. Однажды утром, во время бури, мы нашли убежище в большой лагуне, сообщавшейся с озером узким проливом. Поперек этого пролива были забиты сваи, между которыми оставались только промежутки для плетеных верш. Десятка два людей вытаскивали рыбу. Мы попробовали купить немного рыбы, но они отказались ее продать. Они сказали, что рыба не принадлежит им и что они должны послать ее хозяину, которому принадлежит это место. Хозяин скоро пришел и охотно продал нам весь улов.
Некоторые кладбища очень хорошо устроены и хорошо содержатся. Это мы заметили еще в Читанде и в особенности в деревне, находящейся на южном берегу прекрасной гавани, у мыса Мэклер. С восточной и южной стороны на кладбище сделаны широкие, аккуратные дорожки. В северо-восточном углу кладбища росло большое старое фиговое дерево. Его раскидистые ветви бросали на могилы приятную тень. Вокруг этого священного места росли и другие великолепные деревья. Так же как и у нас, могилы были сделаны холмиками, но все они были расположены с севера на юг. Покойника, очевидно, клали головой к северу. Могилы женщин и мужчин различались по отдельным предметам, которыми покойный пользовался при жизни, но все они были сломаны, как будто для того, чтобы показать, что ими никогда уже не будут больше пользоваться. Кусок рыболовной сети и сломанное весло говорили о том, что похоронен рыбак. На могилах женщин лежали деревянные ступки и тяжелые пестики, употребляемые женщинами для дробления зерен, корзинки, в которых просеивают муку, и многочисленные тыквенные бутылки и разбитые горшки. По-видимому, представление, что загробная жизнь похожа на настоящую, не является преобладающим; тем не менее у изголовьев некоторых могил заботливо выращиваются банановые деревья. Если это не просто украшение, их плоды можно считать приношением тем, кто еще сохранил земные вкусы. Жители соседних деревень были дружелюбны и предупредительны и охотно приносили нам для продажи продукты.
Продолжая наши исследования, мы обнаружили, что северная часть озера была пристанищем беззакония и кровопролития. Племя мазите, или мазиту, живет высоко в горах и совершает неожиданные хищнические набеги на деревни, расположенные в долинах. Это – зулусы, выходцы с юга, из внутренней части Софала и Инхамбане, принадлежащие к тому же семейству племен, которые берут ежегодную дань с португальцев на реке Замбези. Все деревни, расположенные к северу от резиденции Манкамбира (11°44 ю. ш.), были недавно разрушены этими страшными грабителями, но при нападении на Манкамбиру, на Маренгу они потерпели поражение. Заросли и палисады вокруг деревень давали возможность стрелкам из луков подстреливать нападавших мазиту, не подвергаясь опасности, но они боялись приблизиться к месту, где не могли воспользоваться своими щитами. За резиденцией Манкамбиры мы увидели сожженные деревни и гниющие трупы павших от копий мазиту всего несколько дней назад. Люди нашего сухопутного отряда боялись идти дальше, так как среди них не было ни одного европейца. Они страшились встречи с теми, ужасные злодеяния которых им попадались на каждом шагу. Этот отказ туземной сухопутной группы двигаться вперед без сопровождения белого человека был вполне естествен, так как вражеские шайки, разорившие страну, все еще слонялись поблизости. И если бы эти хищники увидели только людей одного с ним цвета, они тотчас напали бы на них. То, что мы согласились на просьбу наших чернокожих спутников, привело к событию, которое могло иметь очень серьезные последствия.
В течение 4 дней д-р Ливингстон был разлучен с группой, находившейся в лодке. После того как он сделал с сухопутным отрядом переход в первое утро, он приказал лодке ждать его в бухте, которая была видна, и обе группы двинулись вперед на север. Через час д-р Ливингстон со своим отрядом, дойдя до подошвы горы, круто поднимавшейся из озера, повернул в глубь страны. Предположив, что они узнали о какой-нибудь дороге, идущей позади высокой горной цепи, группа, находившаяся в лодке, решила продолжать свой путь; но вскоре поднялся такой сильный ветер, что им пришлось пристать к берегу. Пока они в течение 2 часов были на берегу, были отправлены два человека на холмы посмотреть отряд, шедший сухим путем. Посланные никого не обнаружили. Как только опасность миновала, группа в лодке двинулась на парусах вперед в полной уверенности, что потерявшиеся вернутся к озеру позднее. Вскоре лодка проплыла мимо небольшого острова или группы скал, на которой находилось несколько вооруженных мазиту с молодыми женщинами, по-видимому их женами. Начальник их сказал, что Манкамбира ранил его в ногу и что он думает остаться до тех пор, пока будет в состоянии пойти к вождю своего племени, который живет по ту сторону гор. У них было несколько больших каноэ, и было совершенно очевидно, что это место являлось гнездом озерных пиратов, которые делали по ночам вылазки и совершали убийства и грабежи. Они сообщили, что по ту сторону гор имеется дорога; успокоившись, наша команда поплыла дальше. Несколькими милями дальше натолкнулись на другую, более многочисленную шайку пиратов. Над скалами, где они жили, кружились сотни воронов и коршунов. Хотя д-ру Кэрку и Чарльзу Ливингстону пираты властно приказали подплыть к берегу, те продолжали свой путь. Тогда несколько лодок отделились от скалистого берега и стремительно бросились в погоню. Через некоторое время все лодки, кроме одной, в которой находилось девять сильных гребцов, прекратили погоню. Однако попутный ветер дал возможность лодке легко уйти и от них. После того как проплыли 12–15 миль к северу от того места, где они расстались с д-ром Ливингстоном, было решено, что тот остался позади. Но не успела лодка повернуть на юг, как опять началась буря, заставившая ее искать убежище в заливе. Там они обнаружили несколько несчастных беглецов, которые спаслись от работорговцев на противоположном берегу озера. Год назад мазиту истребили всех первоначальных обитателей этого места. В покинутых садах еще рос прекрасный хлопок, волокно которого достигало полутора дюймов и было очень хорошего качества. Некоторые растения были так велики, что их можно было принять за деревья.
Когда д-р Кэрк и Чарльз Ливингстон попробовали купить чего-нибудь поесть, туземцы ничего не могли им предложить, кроме небольшого количества сухих корней маниока и нескольких рыб, а за голову большой рыбы они запросили 2 ярда коленкора. Когда окончившаяся буря уже не мешала Кэрку и Ч. Ливингстону повернуть обратно, прежние преследователи пытались заманить экипаж лодки на берег, уверяя, что у них много слоновой кости для продажи. Только на четвертый день после того, как они расстались, д-р Ливингстон нашел лодку.
Люди д-ра Ливингстона, пройдя небольшое расстояние вверх по тропе, на которой лодка потеряла их из виду, увидели, что потребуется несколько дней для того, чтобы обойти горы и выйти опять к озеру. Поэтому они снова спустились к бухте, надеясь найти там лодку, но увидели ее уже исчезающей на севере. Группа д-ра Ливингстона пошла как можно скорее вперед, но дорога по той стороне горы, которая образует берег, оказалась очень трудной и утомительной. Несмотря на то что они шли весь день, расстояние, пройденное ими по прямой линии, было меньше 5 миль. На следующий день они начали свой путь с восходом солнца. Узнав в первом населенном пункте, что люди из их группы проплыли здесь накануне, они зарезали одну из четырех коз, бывших с ними; но только они это сделали, как, к их ужасу, вдруг появились 7 мазиту, вооруженных копьями и щитами, с фантастическими уборами из перьев на голове. Д-р Ливингстон и Молока, человек из племени макололо, говоривший по-зулусски, без оружия приблизились к ним для переговоров. Когда д-р Ливингстон подошел к мазиту, те приказали ему остановиться и сесть на солнце в то время, как сами они сидели в тени. «Нет, нет! – последовал ответ. – Если вы сидите в тени, мы тоже сядем в тень».
Тогда мазиту застучали дубинками по щитам, что обычно вызывает ужас, но Молока сказал: «Мы не впервые слышим, как бьют в щиты». И все сели вместе. Мазиту потребовали подарка, чтобы показать своему вождю, что они действительно встретили чужеземцев, – такую вещь, которая служила бы доказательством, что люди, встреченные ими, не были арабами. Чтобы показать, что такого подарка, какого они хотели, у него при себе не было, д-р Ливингстои вывернул свои карманы, вытащив оттуда, между прочим, записную книжку. Приняв ее за пистолет, туземцы вскочили и сказали: «Спрячь это обратно». Туземцы, которые были помоложе, расшумелись и стали требовать козу. Уступить ее им было нельзя, так как козы являлись единственным продуктом питания. Когда туземцы стали настаивать, их спросили, сколько человек из нашей группы они уже убили, что они начинают таким образом делить добычу; это, очевидно, их пристыдило. Те, которые были постарше, были благоразумнее; они боялись измены и д-ра Ливингстона с его отрядом, так же как и те боялись их; поэтому, когда разговор закончился, мазиту умчались вверх на холмы, как вспугнутая дичь. Один из них, по всей вероятности, начальник, был женат, судя по тому, что часть его волос была сшита в кольцо.
По их зубам можно было определить, что все они принадлежали к той народности, которая входила в племя зулусов.
Далее путь все еще шел по крутым хребтам с ущельями глубиной от 500 до 1000 футов. Некоторые склоны приходилось преодолевать ползком, и как только добирались до вершины, надо было снова спускаться. В каждом ущелье протекал ручей. И вся местность, хотя и очень неровная, была, однако, обработана и густо населена. Множество банановых деревьев, покинутых участков зерновых растений и кусты бобов конго свидетельствовали о том, что земли эти раньше возделывались. Все население было уничтожено. Разоренные деревни, изломанная утварь и человеческие скелеты, которые попадались на каждом шагу, рассказывали печальную повесть о «бесчеловечности человека». Количество убитых было невероятно велико, – полагалось, что это избиение являлось результатом набегов местного населения на зулусские племена для захвата скота. Мы придерживались того же мнения, потому что зулусы обычно не убивают никого, кроме стариков и мужчин во цвете лет. Целью их набегов всегда является похищение женщин и детей, которые могли бы быть присоединены к их племени и сделаться зулусами. Хозяева хорошо обращаются с пленными, а детям предоставляют те же условия, что и своим. Обычно их план действия соответствует тем условиям, которые так восхваляются некоторыми защитниками невольничества. Члены маленьких разрозненных общин подчиняются сильному правительству, получают добрых хозяев, которых они могут менять в пределах данного племени, а дети их становятся свободными. Когда перед нашими глазами представали гниющие трупы убитых, нам приходила в голову мысль, что эта печальная система, однако, все же не такая плохая, как та, которая, губя еще больше человеческих жизней, обрекает оставшихся в живых на вечное рабство. Говорят, что зулусы никогда не продают своих пленных.
Среди нашей сухопутной партии было несколько человек из Сены. Один из них, гадальщик, смертельно боявшийся мазиту, сбежал, как только увидел наших гостей. Перед тем как снова отправиться в путь, его товарищи кричали ему в течение долгого времени, призывая выстрелами из своих мушкетов, но его невозможно было заставить выйти из своего убежища.
Так как люди группы д-ра Ливингстона продолжали свое путешествие, пока совсем не стемнело, то все они, сами того не зная, заснули на краю глубокой пропасти. Огня они не разводили, чтобы их не увидели мазиту. На следующее утро большинство людей чувствовало себя еще больше измученными. Ужас пережитого накануне еще больше ухудшил их самочувствие. Однако, когда им сообщили, что все они, кроме Молоки и Чарли, могут вернуться к Манкамбире, они не согласились до тех пор, пока их не уверили, что их возвращение не будет рассматриваться как трусость. Одну козу отдали им, а другую зарезали для остальной группы, которая, найдя на скалах каноэ, принадлежавшее одной из покинутых деревень, решила отправиться дальше водой. Лодка была очень мала, и оставшаяся в живых коза так прыгала и каталась по лодке, что чуть не перевернула ее. Поэтому д-ру Ливингстону пришлось снова вернуться на берег. Проведя еще одну ночь почти без огня, т. е. разводя только такой, чтобы можно было приготовить пищу, д-р Ливингстон с великой радостью увидел возвращающуюся лодку.
В тот же день мы прибыли в селение Манкамбиры. Для того чтобы пройти это расстояние по берегу, нужно было затратить при большом напряжении трое суток. Здесь мы в последний раз засекли широту – 11 °44 южной широты. Лодка прошла около 24 далее на север; сухопутная партия прошла, вероятно, половину этого расстояния, но лихорадка у д-ра Ливингстона не дала возможности воспользоваться приборами; поэтому д-р Кэрк и Чарльз Ливингстон были на озере дальше всех и увидели дальше точки своего поворота почти на 20, т. е. места в десятом градусе южной широты. С высоты, доходящей по меньшей мере до тысячи футов, на которой мучился сухопутный отряд, было видно, что темные массы гор примыкают к озеру с обеих сторон. С этой высоты открывался вид на такое же большое расстояние, как с лодок, и мы полагаем, что конец озера лежит на 10° или северней – 11 ° южной широты.
Манкамбира думал, что наш гадальщик умрет с голода в горах, но обещал нам, что, если тот останется в живых и придет к нему, он снабдит его продуктами и пошлет за нами. Неделю спустя бедняга гадальщик догнал нас, к величайшему восторгу своих товарищей, которые побежали к нему навстречу, чтобы его приветствовать. Они плясали и кричали от радости и стреляли из мушкетов. Из своего тайника он слышал, как товарищи звали его и стреляли, но не откликался, так как думал, что они сражаются с мазиту. В конце концов голод погнал его с гор. Манкамбира обошелся с ним хорошо, дал ему продуктов и отправил вслед за нами, как обещал; но по дороге, между владениями Манкамбиры и Маренга, на гадальщика напала шайка бандитов, его ограбили и надели на шею ему невольничью колодку, намереваясь продать его как раба. Но те, которые были среди разбойников постарше, сказали, что англичане возвратятся и отомстят за него. Тогда беднягу отпустили. Маренга также дал ему продуктов и подарил кусок ткани из древесной коры, чтобы он мог прикрыть свою наготу.
На берегах озера водится много слонов. Они удивительно безбоязненны и часто встречаются близко от деревень. В речках и лагунах полно бегемотов, а в самом озере иногда встречаются и целые стада. Они не боятся людей, потому что ни на слонов, ни на бегемотов не действуют отравленные стрелы. Во время нашего путешествия мы убили для пополнения наших запасов пять слонов и пять бегемотов. Двое из слонов были самками, у каждой было по одному клыку. Когда добывание пищи зависит от ружья, всегда так бывает: либо голод, либо пресыщение, или огромное количество мяса, или полное отсутствие его. Большей частью пища бывает скудной, за исключением тех мест, где изобилует дичь, как, например, далеко вверх по Замбези. Один раз у нас было два бегемота и слон, общий вес которых доходил, вероятно, до 8 тонн, а спустя два дня у нас было на обед только несколько последних сардин.
Однажды утром, плывя на парусах мимо довольно густо населенной местности, мы были поражены, увидев девять больших слонов-самцов, спокойно стоящих на берегу и хлопающих своими колоссальными ушами. Обрадовавшись возможности добыть немного свежего мяса, мы высадились и выстрелили в одного из них. Слоны отступили в болото, расположенное между двумя деревнями. Наши люди погнались за ними и открыли огонь по стаду. Стоя на песчаной возвышенности, мы видели, как истекающие кровью животные обдавали свои спины потоками воды из хоботов. Стадо вскоре двинулось на нас, и один из раненых слонов побежал к бухте. Но ни раненый, ни другие слоны не делали попыток напасть на нас. Повредив раненому слону пулей ногу, мы стали стрелять в него с расстояния 40 ярдов с такой быстротой, с какой успевали заряжать ружья и спускать курки. При каждом выстреле он только встряхивал головой, и в него попало не меньше 60 энфильдовских пуль, прежде чем он свалился. Наш превосходный матрос с севера Ирландии случайно сделал последний выстрел, и, как только увидел, что животное упало, он повернулся с торжествующим видом к доктору и воскликнул: «Это мой свалил его, сэр!..»
Через несколько минут более тысячи туземцев собрались вокруг поверженного царя зверей. И после того, как наши люди выбрали все, что им нужно было, жителям деревни было предложено взять себе остальное. Они набросились на него, как голодные гиены, и в неимоверно короткий срок все было унесено. Только сознание того, что все мясо пошло впрок, оправдывало убийство этого благородного создания. Каждый клык весил по 62 английских фунта. У жителей Ньясы можно достать много слоновой кости, и нам часто говорили, что она есть у них в хижинах.
Люди со слоновой костью
Семнадцатого октября буря задержала нас у устья Казамбе. Нас посетило несколько человек, принадлежавших какому-то арабу, жившему в течение 14 лет во внутренней части страны Катанга, к югу от впадения Казамбе. Они принесли слоновую кость, малахит, медные кольца и привели невольников, чтобы обменять все это у озера на ткани. Они говорили, что малахит добывается из богатых залежей на склонах горы, недалеко от Катанги. Они хорошо знали озеро Танганьика, но ничего не слышали о Замбези. Они совершенно решительно утверждали, что вода озера Танганьика вытекает с конца, противоположного концу озера Ньяса. Так как они не видели ни одной из двух рек, то мы сочли это просто отрывком из арабской географии.
На другой день, проходя мимо их поселения, состоящего из длинных сараев, мы убедились, что торговля у арабов идет хорошо. От туземцев трудно получить точные данные и положительные сведения относительно лежащей перед нами страны. Некоторые так подозрительно относятся к чужеземцам, что в своих ответах проявляют крайнюю осторожность и не хотят говорить что-нибудь определенное. Другие же дают волю своему воображению и рассказывают чудеса, напоминающие самые романтические сказки древних путешественников, или же говорят, что, по их мнению, может понравиться слушателю.
«Как далеко до конца озера?» – спросили мы одного умного на вид туземца в южной части. «Другой конец озера! – воскликнул он то ли в действительном, то ли в притворном изумлении. – Слышал ли кто-нибудь о чем-нибудь подобном. Если кто-нибудь, будучи еще младенцем, отправится на другой конец озера, он превратится в седовласого старца, прежде чем дойдет туда. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь пытался это сделать».
На реке Рувума нам говорили, что она вытекает из озера Ньяса, и на нижней половине озера каждый уверял нас, что каноэ может проплыть из Ньясы в Рувуму. Но выше этих мест показания расходились: некоторые говорили, что река течет около озера, а не вытекает из него, а другие так же решительно утверждали, что от Рувумы до озера Ньяса несколько дней пути. Манкамбира никогда не слышал о какой-либо большой реке на севере и даже совершенно отрицал ее существование. В то же время он давал нам названия различных мест вокруг верхнего конца озера и число дней, которое нужно для того, чтобы добраться до берега, противоположного его селению. Это число, насколько мы могли судить, соответствовало расстоянию, в котором, мы предполагали, должен был быть конец озера.
Торговля невольниками на озере идет ужасная. Два предприимчивых араба построили одномачтовое судно, которое, нагруженное рабами, совершало регулярные рейсы через озеро. Нам сказали, что оно отплыло накануне нашего приезда в их главную квартиру, которая находится на той же широте, что и португальский невольничий порт Ибо, и частично снабжает этот отвратительный рынок. Но большая часть невольников идет в Кильву. Мы не видели большого желания производить товарообмен. На продажу было предложено немного слоновой кости, но главным образом шла торговля людьми. Если бы мы только могли дать полное представление об ужасах работорговли, хотя бы приблизительно указав количество человеческих жизней, которые она ежегодно губит! Мы уверены, что если бы даже половина истины была рассказана и признана, чувства людей были бы так возмущены, что этой дьявольской торговле человеческим мясом был бы положен конец любой ценой! Но ни мы, ни кто-либо другой не располагают необходимыми статистическими данными для такой работы. Изложим то, что мы знаем об одной части Африки, и тогда каждый читатель, доверяющий нашему рассказу, сможет на основе известного ему представить себе неизвестное.
Покойный полковник Ригби, политический агент ее величества и консул в Занзибаре, сообщил нам, что только из одной этой местности Ньясы 19 тысяч невольников проходит ежегодно через таможню острова. Сюда, естественно, не входят те, которые посылаются в португальские невольничьи гавани. Но никак нельзя считать, что этой цифрой в 19 тысяч исчерпываются все жертвы. Те, которых вывозят из страны, являются лишь очень маленькой частью страдальцев. Мы никогда не представляли себе зверской природы этой торговли до тех пор, пока не увидели ее в источнике. Там действительно «дьявольское гнездо». Кроме тех, которые действительно взяты в плен, насчитываются тысячи убитых или умерших от ран и от голода, изгнанных из своих деревень набегами работорговцев. Тысячи погибают в междоусобной войне за невольников, в результате погони за наживой, которая стимулируется (о чем надо постоянно помнить) покупателями невольников на Кубе и в других местах. То множество скелетов, которое мы видели среди скал и лесов, у маленьких прудов и на тропах, в чащах, свидетельствует о страшной растрате человеческих жизней, которая должна быть отнесена прямым или косвенным образом на счет этой адской торговли. Мы просим наших соотечественников верить нам, когда мы с полной ответственностью утверждаем на основании того, что мы узнали и увидели, что меньше 4/5 жертв работорговли становятся невольниками. Если принять долину Шире средней нормой, то мы можем сказать, что никогда даже 4/40 часть не попадает к месту своего назначения. Так как эта система заключает в себе такую страшную гибель человеческих жизней, или, лучше сказать, человеческой рабочей силы, и, кроме того, ведет прямо к сохранению варварства тех, которые остаются в стране, то довод, выставляемый в пользу продолжения этой расточительной системы, что все же частица обращенных в рабство находит хороших хозяев, поистине не имеет большого значения. Если это рассуждение не является результатом невежества, то это – сантиментальная филантропия. Маленький вооруженный пароход на озере Ньяса мог бы легко, осуществляя контроль и снабжая товарами в обмен на слоновую кость и другие продукты, прекратить позорную торговлю рабами в этом районе, так как почти всем работорговцам приходится пересекать или озеро Ньяса, или верхнюю Шире.
Наше исследование озера продолжалось со 2 сентября по 27 октября 1861 г. Так как мы истратили или потеряли большинство из взятых с собой товаров, нам пришлось вернуться на корабль. Когда на обратном пути мы приблизились к южной части озера, нам сказали, что очень большую партию невольников только что переправили на восточную сторону. Вечером мы услышали три выстрела из пушек и по звуку заключили, что это должны быть по крайней мере шестифунтовые орудия. Говорили, что они принадлежат одному вождю аджава по имени Муката.
Плывя вниз по Шире, мы обнаружили у маленького озера Памаломбе, в которое расширяется эта река, значительное число семейств манганджа, которые были изгнаны из своих жилищ в результате набегов племени аджава и теперь скрывались в широком папирусовом поясе вокруг озера. Папирус рос так густо, что, когда его уминали, он выдерживал тяжесть маленьких временных хижин, хотя, когда жители переходили из одной хижины в другую, он подымался и опускался под ногами, как тонкий лед у нас на родине. Между собой и берегом они оставили нетронутым густой, непроницаемый лес папируса, и никто из проходящих мимо с этой стороны никогда бы не заподозрил, что там живут человеческие существа. Они пришли в эти места с юга на своих каноэ, благодаря которым могли добывать себе на пропитание хорошую рыбу, водившуюся в изобилии в озерке. У них было большое количество прекрасной соли, которую они зашивали в кору деревьев; и так как наши запасы соли приходили к концу, мы купили ее немного у них. Всю ночь мы простояли на якоре против их плавучего лагеря, и нас одолели мириады москитов.
Некоторые туземцы проявляют совершенно поразительную любовь к отечеству. На горах, лежащих к северу от озера, мы видели беглецов, которые упорно, несмотря на голод и постоянную опасность быть убитыми мазиту, держались вблизи тех мест, где прошло их детство и юность.
Несколькими милями ниже озерка находится последняя из больших невольничьих переправ. После вторжения аджава деревни на левом берегу были покинуты, и жители, как мы уже видели, поднимаясь вверх по реке, поселились на правом или западном берегу.
Во время нашего кратковременного отдыха, напротив больших рыбных промыслов в Мовунгути, к нам подошел с большой свитой очень изнеженный на вид молодой человек из какого-то приморского племени, чтобы посмотреть на нас. Он шествовал под большим зонтиком. За ним следовали пять хорошеньких девушек в ярких одеждах и украшениях с целью привлечь покупателей. Одна несла его трубку, служащую для курения конопли, называемой здесь «чамба», другая – его лук и стрелы, третья – боевой топор, четвертая – платье, между тем как последняя была готова взять его зонтик, если он почувствует себя утомленным. Такая выставка товара проводилась для того, чтобы возбудить алчность какого-нибудь вождя, имевшего слоновую кость, и могла быть названа законным видом работорговли. Мы никогда не могли установить, какой процент составляет этот вид работорговли среди других.
Он сел и смотрел на нас несколько минут. Молодые дамы стояли на коленях позади него. Убедившись, что мы не станем у него покупателями, он удалился.
Когда мы во время нашей первой поездки высадились у этого места, то встретили довольно смышленую женщину средних лет, обладавшую лучшими знаниями страны, чем кто-либо из мужчин. Первые точные сведения об озере Нья-са мы получили у нее. Увидя, что мы делаем заметки, она сказала, что ей приходилось бывать у моря и видеть там, как пишут белые люди. Ей также приходилось видеть верблюдов, вероятно у арабов. Она была единственной из виденных нами женщин племени манганджа, которая стыдилась носить пелеле, или губное кольцо. Она ушла в свою хижину, вынула кольцо и, разговаривая с нами, закрывала рукой рот, чтобы скрыть отвратительное отверстие в губе. Все жители деревни относились к ней с уважением, и даже старейшие в ее присутствии занимали второе место. Когда мы справились о ней теперь, то узнали, что она умерла.
Нам ни разу не удалось получить достаточных сведений, чтобы определить сравнительную смертность на возвышенности и в низменностях. Но, судя по количеству очень старых седых чернокожих, которых нам приходилось встречать на возвышенности, мы думаем, что среди туземцев более долголетними являются те, которые живут в более высоких местах.
Мы сошли на берег ниже деревни Микена и занялись определением долготы, чтобы сверить с теми данными, которые были записаны нами два года назад. Деревня была покинута. Микена и его люди бежали на другую сторону реки. Но в то утро, когда мы там остановились, несколько человек вернулось, чтобы поработать в своих старых огородах.
Окончив наблюдение, мы сели завтракать. Когда наши последние вещи были отнесены в лодку, появился один ман-ганджа. Он бежал к своей лодке с криком: «Аджава только что убили моего товарища!»
Мы отплыли от берега, а через две минуты авангард большого отряда грабителей стоял с мушкетами на том месте, где мы завтракали. Они, очевидно, были очень удивлены, увидев нас здесь, и остановились. Остановились и их главные силы, насчитывающие около тысячи человек. «Бейте их, – кричал манганджа, – они хотят сейчас идти на холмы, чтобы убить англичан», – манганджа имели в виду миссионеров, которых мы оставили в Магомеро. Но, так как мы надеялись на дружеские отношения с аджава и не верили показаниям манганджа, мы продолжали свой путь вниз по реке, оставив аджава сидящими под большим баобабом, а манганджа – проклинающими их с противоположного берега.
Поднимаясь вверх, мы увидели, что люди деревни Зимика нашли убежище на длинном острове на реке Шире, куда они снесли запасы зерна, чтобы последние не попали в руки аджава. Предполагая, что вторжение и война миновали, они снова вернулись к себе на восточный берег и жили в воображаемой безопасности. Когда мы приближались к селению вождя, которое было расположено в прекрасной роще из высоких дикорастущих фиговых деревьев и пальм, до нашего слуха донеслись звуки шумного веселья. Люди веселились, били в барабаны, танцевали и пили пиво, в то время как сильный враг, несущий каждому в селении смерть или рабство, был рядом. Один из наших людей крикнул нескольким туземцам, подошедшим к берегу посмотреть на нас, что приближаются аджава и что они только что были в селении Микена. Но туземцы были пьяны и не обратили внимания на предупреждение.
Плывя мимо временного поселения беглецов манганджа, мы увидели одного несчастного парня с невольничьей колодкой на шее. Мы высадились на берег несколькими сотнями футов ниже, и, когда подошли к тому месту, где он сидел, его уже не было, и все отрицали, что видели такого человека. Несмотря на то что эти манганджа сами так ужасно страдают от торговли невольниками, они все же покровительствуют ей. Один мужчина, возле временной хижины которого мы спали вместе с толпой беглецов, еще до восхода солнца отправился в соседнюю деревню, чтобы продать раба-мальчика каким-то чернокожим португальцам, покупавшим невольников. Война привела бедного мальчугана в руки мошенника, и бессердечность этого негодяя, который сам все потерял из-за охоты за невольниками, привела нас к мысли, что он и его раса не имеют никаких естественных привязанностей. Умирая с голода, продавать друг друга не за хлеб, а за ткань, в которой они не испытывают большой нужды, было так неестественно, что нам сначала казалось, что никто из смертных, кроме негров, не может быть повинен в такой жестокости. Мы задавали себе вопрос, как могла мысль о праве собственности на человека зародиться у существа, обладающего разумом, подобным нашему. Однако мы вспомнили, что видели, как мужчина, слывший гуманным, в жилах которого не было ни капли черной крови, за 20 долларов, или около 4 фунтов стерлингов, расстался с хорошенькой девушкой, находившейся с ним в более близких отношениях, чем этот мальчуган с человеком, который вызвал наш гнев. Притом эта девушка была няней его сына, и оба они, и няня, и сын, так горько плакали весь день, что даже тот мулат, который купил ее, смягчился и предложил возвратить ее белому человеку. Но напрасно. Общие страдания не всегда возбуждают симпатию, хотя было бы естественно этого ожидать.
Позднее рабовладельцы из Тете привезли сюда зерно (мапиру) и купили на него много невольников. С одной стороны, это можно рассматривать как гуманный поступок, так как, благодаря этому, много несчастных созданий были спасены от голодной смерти. Однако спасители жизни оказались истребителями других жизней.
Несколько слонов стояли около того места, где мы оставили лодку, и один из них развлекался тем, что ломал деревья; он не объедал с них листья, а просто применял свою силу и валил деревья для развлечения. Несколько ружейных выстрелов заставили его броситься в густую чащу, и он мчался сквозь нее, по-видимому, с такой же легкостью, как если бы это была просто трава. Огромное количество деревьев уничтожается этими животными. Они часто жуют ветки лишь из-за коры и сока.
Когда мы покинули реку, толпы носильщиков предложили нам свои услуги. Некоторые из них так доверились нам, что отказались получить плату в конце первого дня. Они хотели работать еще один день и получить сразу за оба дня. Молодой вождь встреченной новой деревни сам вышел к нам со своими людьми. Переход был довольно длинный, и один из людей предложил сложить груз возле какой-то хижины, находящейся на расстоянии мили или более от следующей деревни. Вождь выбранил его за то, что тот хотел совершить такой низкий поступок, желая избавиться от наших вещей там, где мы не могли достать других носильщиков, и заставил его нести вещи дальше.
Деревня, расположенная у водопада, сильно увеличилась по размеру и благосостоянию с тех пор, как мы проходили мимо нее по дороге вверх. Было построено несколько больших новых хижин, и у населения было много ткани и бус. Мы не знали, чему приписать это внезапное процветание, пока не увидели несколько прекрасных больших каноэ вместо двух протекавших старых, которые у них были ранее. Это место стало переправой рабов, которых португальские агенты отправляли в Тете, потому что они боялись перевозить их ближе к тому месту, где находилось наше судно. Ничего не было более обескураживающего, чем поведение племени манганджа, которые обогащались за счет полного уничтожения своего народа. Их поведение было почти так же скверно, как поведение наших соотечественников, скупающих мушкеты и посылающих их китайцам, ведущим войну с нашими же собственными солдатами,[38] или тех, которые при таких же обстоятельствах доставляли военное снаряжение кафрам на мысе Доброй Надежды и были так бессовестны, что приписывали эту торговлю миссионерам.
Мы прибыли на наше судно 8 ноября 1861 г. очень ослабевшими, так как страдали от голода во время этой поездки больше, чем в предыдущие. 9-го начались сильные дожди, продолжавшиеся несколько дней. Река быстро поднималась, и вода в ней стала мутной. Епископ Макензи прибыл на судно 14-го с несколькими людьми с «Пионера», которые находились в Магомеро по состоянию своего здоровья, а также с целью помочь миссии. Епископ, казалось, был в отличном настроении и надеялся, что будущее принесет мир и пользу. Племя аджава, которое было разбито и изгнано, пока мы были на озере, сообщило о своем желании жить в мире с англичанами. Многие из племени манганджа поселились вокруг Магомеро для того, чтобы находиться под покровительством епископа. Можно было надеяться, что в горах скоро прекратится работорговля, и люди будут жить в безопасности и спокойно трудиться. Предполагалось, что миссия вскоре сможет в значительной степени перейти на самоокупаемость и производить некоторые продукты питания, как это делают португальцы Сены и Келимане.
Г-н Буруп, энергичный молодой человек, поднялся по Шире в каноэ и прибыл к Чибисе за день до приезда епископа. В другом каноэ за ним следовал хирург с помощником. Ввиду того, что «Пионер» слишком глубоко сидел в воде для верхней части Шире, не имело смысла в следующую поездку вести судно вверх дальше реки Руо. Поэтому епископ принял решение исследовать местность от Магомеро до устья этой реки и в январе встретить судно, на котором находились его сестры и жена Бурупа. Так было условлено до нашего расставания, и затем наш добрый епископ и Буруп, с которыми нам больше не пришлось встретиться,[39] покинули нас. Мы обменялись троекратным сердечным английским приветствием, когда они сошли на берег, а мы отплыли.
Дожди прекратились 14-го, и вода в Шире упала даже еще быстрее, чем поднялась. Мель, находящаяся в 20 милях ниже Чибисы, приостановила наше продвижение, и нам пришлось простоять пять утомительных недель, пока не наступило постоянное повышение воды в реке. Во время этой задержки, когда судно стояло среди болот, в экспедиции, находившейся уже 31/ года в этой местности, произошел первый смертный случай. Помощник плотника, красивый, здоровый молодой человек, заболел лихорадкой. Обычные лекарства не действовали. Он умер неожиданно во время вечерней молитвы и был похоронен на берегу. Он прибыл на «Пионере» и, за исключением небольшого приступа лихорадки, который у него был у устья реки Рувумы, все время пребывания с нами находился в прекрасном состоянии здоровья. Португальцы считают, что европеец, которого по въезде в эту страну долго щадит лихорадка, если уж заболеет ею, то скорее умирает, чем тот, который вначале переболел ею несколько раз.
К концу декабря дожди шли почти непрерывно, и в начале января 1862 г. вода в Шире поднялась. У того места, где мы брали дрова, на милю выше реки Руо, уровень воды был на 3 фута выше, чем когда мы были там в июне. В ночь на 6-е она поднялась еще на 18 дюймов и несла огромное количество кустарника и бревен, которые кишели жуками и двумя видами раковин, обычно встречающихся на всем африканском материке. Туземцы на каноэ были заняты тем, что кололи копьями рыбу на залитых водой лугах и в речках; по-видимому, они ловили ее в большом количестве. Гуси разных пород и другие птицы, воспользовавшись тем, что огороды, расположенные в низинах, затоплены, прилетали воровать бобы. Когда 7-го числа мы проехали Руо и не увидели епископа, мы решили, что он узнал от хирурга о нашей задержке и отложил свою поездку. Он прибыл туда 12-го, пятью днями позже.
Так как люди из Сены хотели ехать домой, мы расплатились с ними и высадили их на берег. Они все были заядлыми торговцами и покупали главным образом туземные железные мотыги, топоры и украшения. Много мотыг и копий было взято у невольничьих партий, пленников которых мы освобождали. В таких случаях наши друзья из Сены были необычайно усердны и активны. Остальное было куплено на старую одежду, которую мы им давали, и на их запасы мяса бегемотов. Они не боялись ни того, что потеряют вещи, ни того, что они будут наказаны за то, что помогали нам. Система, в которой они были воспитаны, искоренила у них всякое представление о личной ответственности. Они говорили, что португальские рабовладельцы будут обвинять только одних англичан, «а мы были в то время только их слугами». Никто из белых на судне не мог купить ничего так дешево, как они. Много раз своим красноречием они убеждали местного торговца заплатить за кусок грязной изношенной части одежды вдвое больше, чем за чистый новый коленкор, от которого тот только что отказывался.
Мы вошли в Замбези 11 января и поплыли по направлению вниз, держась той стороны, вдоль которой мы поднимались, но, как это иногда бывает, фарватер в течение лета переместился к другому берегу, и мы вскоре сели на мель. Португалец, лейтенант армии в отставке, живущий в настоящее время в Сангвизе, на одном из островов Замбези, явился со своими рабами, чтобы помочь нам сойти с мели. Он признался нам откровенно, что все его люди – большие воры и что мы должны быть начеку и ничего не оставлять без присмотра. Затем он обратился к ним с краткой речью, заявляя, что он знает их воровские наклонности и умоляет их не обкрадывать нас, так как по окончании работы мы подарим им ткани. «Население нашей страны, – заметил он, – думает только о трех вещах: что им поесть и попить, сколько им можно иметь жен и о том, что бы им украсть у своих господ, если не о том, как их убить».
Он всегда спал с заряженным мушкетом, положенным рядом. Такое мнение можно иметь в отношении рабов, но наш опыт показал, что к свободным людям оно совершенно не применимо. Мы заплатили этим людям за помощь и думаем, что так как мы им уплатили, то они у нас ничего не украли.
Наш друг занимается в широком масштабе сельским хозяйством на большом острове, называемом Сангвиза и предоставленном ему бесплатно сеньором Феррао. Он выращивает большое количество мапиры и бобов, а также прекрасного белого риса из семян, вывезенных несколько лет назад из Южной Каролины. Он снабдил нас небольшим количеством риса, который был очень кстати, так как хотя мы и не очень нуждались, но питались исключительно бобами, соленой свининой и дичью, ибо все запасы сухарей и муки, имевшихся на пароходе, были исчерпаны.
Мы ожидали, что хозяева пленных, которых мы освободили, проявят свое неудовольствие хотя бы на словах, но им, по-видимому, было стыдно. И только один из них позволил себе сделать замечание. Во время общей беседы он сказал с улыбкой: «Вы взяли рабов губернатора, не правда ли?» – «Да, мы освободили несколько партий, которые мы встретили в стране манганджа».
Португальцы из Тете, начиная от самого губернатора и ниже, в широком масштабе занимались работорговлей. Торговля эта отчасти внутренняя, отчасти внешняя: они везут некоторых, взятых в плен, а также и купленных, внутрь страны, вверх по Замбези; действительно, когда они ехали вверх по реке, мы встретили кое-кого из них с рабами. Молодых женщин продавали за слоновую кость. За женщину с обыкновенной наружностью давали 2 ароба, или 64 фунта, женщина необыкновенной красоты стоит вдвое больше. Мужчины и мальчики оставляются в качестве носильщиков для переноски слоновой кости из внутренней части страны в Тете или работают на фермах на Замбези до тех пор, пока не появится какой-нибудь работорговец. Эту форму рабовладения мы тоже наблюдали. Невольники отправлялись вниз по реке в больших каноэ закованными в цепи. Это совершенно открыто происходило в Тете и в особенности в то время, когда французская система «свободной эмиграции» была в полном ходу. Эта двойная система сбыта пленных выгоднее, чем если их просто посылать на побережье для вывоза. Один из хорошо знакомых нам купцов в Тете отослал во внутреннюю часть страны 300 женщин манганджа для продажи их за слоновую кость, а другой – 150.
Способ снабжения острова Бурбона рабами отличался еще большей наглостью, чем даже набеги на манганджа. Узнав, что одна женщина с плохой репутацией везет транспорт невольников вниз по реке, комендант из Тете послал за ней для вида офицера. Офицер догнал ее, но возвратился без нее. Когда заговорили с комендантом на эту тему, он торжествующе заявил: «Пока мы находимся под защитой французского флага, англичане не могут вмешиваться в наши дела». И этот флаг действительно защищал торговлю рабами до мая 1864 г., когда Наполеон III прекратил эту ужасную систему. Все, что было в его власти в отношении регулирования системы вывоза рабочей силы из Африки, было сделано путем назначения должностных лиц для предотвращения злоупотреблений при проведении этой работы. Но, несмотря на все предосторожности, эта «система вербовки» оказалась не лучше и не хуже, чем отвратительная торговля невольниками со всеми ее ужасами, и не столько из-за французов, сколько из-за португальцев и мулатов.
Любая попытка такого рода всегда приводит к развитию торговли рабами, а не к чему другому, до тех пор, пока люди не будут достаточно просвещенными.
Мы бросили якорь в устье реки Замбези в Большом Лу-або, потому что здесь было немного легче достать дрова, чем в Конгоне.
Тридцатого января корабль ее величества «Горгона» прибыл, ведя на буксире бриг, на котором находились госпожа Ливингстон, несколько дам, желавших присоединиться к своим родственникам, находящимся в университетской миссии, а также двадцать четыре части нового железного парохода, предназначенного для плавания по озеру Ньяса. «Пионер» отплыл и отвел на буксире бриг в гавань Конгоне. Новый пароход был назван «Дама озера» или «Леди Ньяса». Все те части нового парохода, которые мог вместить «Пионер», погрузили на него с помощью офицеров и команды с «Горгоны», а остальное – на две большие весельные шлюпки того же корабля.
Мы отплыли в Руо 10 февраля, имея на борту капитана Вильсона с несколькими офицерами и матросами, которые должны были помочь нам при выгрузке. Наше продвижение вверх по реке было ужасно медленным. Река разлилась, и во многих местах течение было 3 узла в час.
Машины «Пионера» были очень хорошие, но совершенно запущены, так как механик не следил за ними и в течение двадцати месяцев не чистил их. Эти причины задержали нас в дельте на шесть месяцев вместо предполагавшихся нами шести дней. Так как было невозможно доставить все части вверх по реке Руо без большой потери времени, было решено выгрузить их в Шупанге и собрать там корпус «Леди Нья-са», с тем чтобы вести ее на буксире вверх до водопадов Мерчисона.
В апреле лихорадка свирепствовала в Шупанге и Мазаро более обычного. На корабле было несколько случаев заболевания наших людей лихорадкой. Мы быстро вылечили их, но после пребывания в дельте они также быстро вновь заболевали. К середине апреля слегла и г-жа Ливингстон; болезнь сопровождалась непрекращающейся рвотой. До сих пор нет средств, которые могли бы облегчить эти мучительные явления. Никакие лекарства не дают эффекта, так как организм их не принимает. Д-р Кэрк сделал все возможное, но г-жа Ливингстон потеряла сознание и 27 апреля 1862 г. к концу дня скончалась. Ночью сколотили гроб, на другой день под ветвями большого баобаба вырыли могилу, и маленькая группа сочувствующих соотечественников помогла убитому горем мужу похоронить покойницу. По просьбе д-ра Ливингстона достопочтенный Джим Стюарт прочел заупокойную службу, и матросы вызвались караулить в течение нескольких ночей у ее могилы. Те, которые не знают, что эта смелая, добрая английская жена создала очаровательное уютное гнездышко в Колобенге, в тысяче миль вглубь от мыса Доброй Надежды, какое благотворное влияние, как дочь Моффета и христианка, она оказывала на грубые племена внутренней части страны, могут удивиться, как она отважилась пойти на опасность и тяжелый труд в этой угнетенной стране.
Мы стали готовить к спуску на воду «Леди Ньяса». На берегу в Шупанге было выровнено место, чтобы привести в порядок ее части. Она была установлена на пальмовых бревнах, доставленных для того, чтобы сделать из них катки до места, лежащего далее вниз по реке.
Путешествовать по Африке во времена Ливингстона было очень тяжело
Двадцать третьего июня «Леди Ньяса» была благополучно спущена на воду, хотя работа по ее сборке прерывалась лихорадкой, дизентерией и многими другими причинами, перечисление которых только бы утомило читателя. Туземцы пришли из всех частей страны, чтобы увидеть ее спуск на воду; большинство из них было вполне убеждено, что, будучи сделана из железа, она сразу же пойдет ко дну, как только попадет в воду. Между ними шли серьезные дискуссии по вопросу, целесообразно ли применять железо в судостроении. Большинство утверждало, что это никогда не оправдает себя. Они говорили: «Когда мы опускаем в воду мотыгу или самый маленький кусочек железа, он моментально тонет. Как же может держаться на воде такая масса железа? Она должна пойти ко дну». Меньшинство отвечало, что это может быть верно для них, но у белых людей на все есть средство. «Они даже могут сделать женщину, которая только что не говорит. Вот посмотрите на фигуру на носу судна». Те, которые не верили, были изумлены и едва верили глазам, когда увидели судно легко и грациозно плывущим по реке, вместо того чтобы пойти ко дну, как они с уверенностью предсказывали. «Истинно, – говорили они, – у этих людей сильные снадобья».
В районе Шупанги очень много птиц. Некоторые породы остаются круглый год, многие другие проводят там только несколько месяцев. Стаи зеленых голубей прилетают в апреле питаться молодыми плодами диких фиговых деревьев, которые по вечерам съедаются также одним большим видом летучей мыши. Изящный маленький черный ткачик с желтыми плечиками, надевший свой брачный наряд, по-видимому, искренно наслаждается жизнью. Утром съедается плотный завтрак, а затем наступают часы забавы. Избранное общество из трех или четырех птиц садится на кустах, окаймляющих небольшую лужайку, и наслаждается музыкой своего собственного нежного и самодовольного пения. Затем следует игра в воздухе. Расправив свое мягкое бархатистое оперение, ткачик на дрожащих крыльях скользит внутрь свободного пространства, поет на лету, потом оборачивается с сильным шелестом крыльев (звук этот в некотором роде похож на звук детской погремушки) и снова возвращается на свое место. Остальные птицы, одна за другой, проделывают те же номера и продолжают игру по целым часам, состязаясь, кто при повороте может произвести самый громкий звук. Эти игры происходят только во время спаривания и в блестящем оперении; в то время, когда эта птица носит свой зимний наряд скромного бурого цвета, она, по-видимому, не думает о забавах.
С мыса Доброй Надежды мы получили двух мулов для перевозки частей «Леди Ньяса» мимо водопадов. Их высадили на берег в Шупанге, но они вскоре погибли. После того как оба мула пали, один португальский господин любезно сообщил нам, что он заранее знал, что это произойдет; в стране было много попыток такого рода, но ни одно животное не оставалось в живых, даже свиньи погибали. Он сказал, что не говорил нам об этом раньше, потому что не хотел показаться навязчивым.
К тому времени, когда все было погружено на борт «Леди Ньяса», вода в Замбези и Шире стояла уже так низко, что совершенно бесполезно было пытаться подняться на пароходе к водопадам до декабрьских дождей. Кроме того, нам нужны были вьючные волы и продовольствие, а этого нельзя было получить ближе острова Иоанна. Португальцы, не запрещая официально торговлю на Замбези, создавали всяческие затруднения этому и хотели только маленькой пошлины; они намеревались учредить речную полицию и снова укрепить коронные владения, которыми давно уже овладели зулусы. А тем временем по вине работорговли Замбези сделалась совершенно бесполезной.
Так как Рувума, о которой говорили, что она выходит из озера Ньяса, находилась вне их притязаний и была свободной рекой, мы решили исследовать ее в своих шлюпках сразу же после возвращения с острова Иоанна. 6 августа мы ушли туда на парусах, пробыв некоторое время в Конгоне, где чинили машины, гребные колеса и руль. На корабле, стоящем у этого острова, в заливе Помоне был устроен для нужд крейсеров склад корабельного провианта. Он находился в ведении Сенлея, консула, постоянно оказывавшего нам самое дружественное внимание и поддержку. Теперь он обязал нас тем, что уступил нам 6 быков, которых он выдрессировал для себя, для использования в производстве сахара. Хотя ему очень мешало то, что он в своем деле был вынужден пользоваться невольничьим трудом, однако, благодаря неутомимой энергии, он преодолевал препятствия, которые остановили бы большинство людей. Он сделал все возможное при данных обстоятельствах, чтобы аккуратной платой за труд внушить стремление к свободе. Он создал большую фабрику и стал возделывать сахарный тростник на 300 акрах плодородной почвы. Мы надеемся, что он составит себе состояние; он этого вполне заслуживает. Если бы Сенлей сделал ту же попытку на материке, где за выплачиваемое им жалованье жители стекались бы к нему рекой, он открыл бы наверно новую эру на восточном берегу Африки. На маленьком острове, где рабовладельцы имеют полную власть над невольниками и где совсем нет свободной земли и почвы, какая всюду попадается в Африке, эту попытку не стоит повторять. Если бы Сенлей начал это еще раз, он должен был бы сделать это не в Занзибаре, не на острове Иоанна, а на африканской почве, где невольник, если с ним плохо обращаются, все же легко может освободить себя побегом. На каком-нибудь острове, во владении туземного правительства, фабрика, принадлежавшая обществу арабов и англичан, могла иметь только то значение, что последние избежали бы ненависти, возбуждаемой поркой невольников.
Когда мы покинули на некоторое время остров Иоанна, судно ее величества «Орест» в сентябре повело нас оттуда на буксире к устью Рувумы. Командир «Ореста» капитан Гарднер и несколько его офицеров сопровождали нас в течение двух дней вверх по реке в принадлежавших судну шлюпке и катере. Уровень воды был необычайно низким, и плавание по утрам в течение нескольких часов было довольно скучным; но когда начинал дуть ветер, нам становилось веселее. Наши четыре шлюпки летели под полными парусами; люди на вахте в шлюпке и катере с судна выкрикивали: «Бак-борт, сэр!», «Штирборт, сэр!», «Так держите, сэр!», а черные на носах других шлюпок кричали: «Пагомбе, пагомбе!», «Енда кэте!», «Беране, беране!», что в переводе означало почти то же самое. Вскоре лодка, шедшая впереди, садилась на мель, развевающийся парус спускался; экипаж выскакивал, чтобы столкнуть ее, а другие лодки, избежав задержки, мчались вперед, каждая в свою очередь натыкаясь на мель, которую по ошибке принимала за фарватер, часто имевший только весьма незначительную глубину.
Стадо дремлющих бегемотов было внезапно вспугнуто 20ружейными выстрелами и с изумлением смотрело на странные предметы, ворвавшиеся в их мирные владения, пока еще несколько пуль не вынуждали их искать спасения на дне глубокого пруда, около которого они безмятежно отдыхали. Когда мы возвращались, один из бегемотов задумал отомстить. Он преследовал шлюпку, спустился под нее и дважды пытался проломить дно, но, к счастью, оно было слишком плоско, чтобы ему было удобно вцепиться в него своими челюстями, поэтому он повредил своими клыками только одну из планок, хотя и поднимал всю шлюпку с десятью людьми и тонной черного дерева.
Одну из двух ночей, которые капитан Гарднер пробыл с нами, мы провели против маленького озера Чидиа, соединенного во время высокого уровня воды с рекой и почти окруженного холмами (некоторые высотой в 500–600 футов), покрытыми деревьями. Несколько небольших групп хижин с огородами, в которых уже был снят урожай, стояли на склонах холмов. Жители, по-видимому, не очень были обеспокоены присутствием большого общества, остановившегося на отмелях ниже их жилищ.
В окрестностях много черного дерева. Красивая маленькая антилопа (Cephalophus coeruleus), величиною с зайца, по-видимому, водится здесь в изобилии, так как нам предлагали много ее шкурок. Здесь ткут по изящным образцам циновки разных цветов из листьев финиковой пальмы; различные краски добываются из древесной коры.
Рогатый скот не может жить по берегам Рувумы из-за цеце, встречающейся почти от устья вверх до того места, куда мы могли дойти в своих шлюпках.
Пока мы поднимались вверх, плыть не становилось лучше; часто попадались снесенные высокой водой древесные стволы, остававшиеся в русле при внезапном спаде воды. Во многих местах, где река делится на два и на три фарватера, ни в одном из них не было достаточно воды для лодки с осадкой в 3 фута. Поэтому нам пришлось перетаскивать свои лодки по мелководью; но мы видели реку при ее самом низком уровне воды, – и могут пройти годы, прежде чем она снова так высохнет.
Долина Рувумы, окаймленная со всех сторон цепью возвышенностей, имеет в ширину от 2 до 4 миль и идет в довольно прямом направлении от запада-юго-запада; но фарватер реки извилист, а теперь при таком низком уровне воды образует такие дикие зигзаги, что лодка часто должна сделать три мили, когда по прямой линии всего только одна. При полноводье плыть должно быть гораздо легче.
В течение первой недели мы видели мало туземцев. Их селения скрыты в густых джунглях на склонах холмов; население надеется таким образом защитить себя от охотников за невольниками.
В этой части тихой и довольно мелкой реки мы не наблюдали ничего интересного. Хотя были убеждены, что, за исключением восьми месяцев в году, она непригодна для навигации, однако мы все же шли дальше, решив проверить правильность сведений, полученных нами от разных морских, офицеров, относительно характера реки дальше внутри страны. Мы хотели также выяснить, нельзя ли использовать хотя бы ее верхнюю часть, если она соединяется с озером Ньяса.
Наше исследование показало нам, что тем, кто посещает новые страны, нужно быть очень осторожными. Люди, путешествовавшие по реке и достаточно опытные, чтобы составить правильное суждение, говорили, что Рувума, не имеющая бара в своем устье, по объему воды и по красоте прилегающей к ней местности стоит бесконечно выше Замбези. Вероятно, мы были на ней в другое время года, и для того, чтобы добиться истины, надо сопоставить их и наши данные. В течение 3/ года Рувума может быть использована как торговый путь; но случайные посетители, вроде нас, вряд ли могут дать правильное заключение. Интересно отметить, что там отсутствовали птицы и животные. Иногда нам попадалась пара величавых марабу, бродящих по отмелям, а также шпорнокрылых гусей и других водяных птиц, но бегемотов и крокодилов почти не было видно.
В конце первой недели один старик пришел к нам в лагерь и сказал, что хочет прислать подарок из своего селения, расположенного в горах. Он появился на следующее утро со своими людьми и принес нам муки, маниоковых и ямсовых корней. Их наречие значительно отличается от наречия, на котором говорят на Замбези, но оно принадлежит к той же семье языков. Население называется маконде. Они находятся в дружественных отношениях с племенами маби-га и макоа, живущими к югу от Рувумы.
Совершая прогулку вверх по склонам северного берега, мы увидели много разнообразных деревьев, которых нигде раньше не встречали. Те деревья, которые обычно попадаются далеко внутри страны, здесь, по-видимому, растут ближе к берегу. Африканского черного дерева, мпингу, много уже в 8 милях от моря. Оно достигает больших размеров и имеет больше внутренней черной сердцевины, чем обычно. Там также попадается хороший строительный лес под названием мозоко. Недалеко от берега мы видели полуарабов, распиливавших большие бревна его на доски. Прежде чем мы достигли вершины холма, мы оказались в бамбуковом лесу. На плоскогорьях, лежащих выше его, были расчищены и обработаны большие участки. Один из жителей пригласил нас выпить кружку пива. Когда мы исполнили его просьбу, нас перестали бояться.
Наши люди из Мазаро едва понимали речь местных жителей. Некоторые из них бродили по реке и ловили странных рыб в норах, устроенных на глинистом берегу. Брюшной плавник этой рыбы необычайно велик и имеет круглую форму, напоминающую детскую игрушку, называемую брызгалкой. Нам сказали, что эта рыба водится также и в Замбези и называется чирире. Хотя все ее плавники большого размера, однако говорят, что она редко решается уходить в реку, остается около своей норы, где ее легко поймать рукой.
Люди с Замбези точно узнавали характерные признаки глубины или мелководья и очень искусно находили фарватер. Мокадамо, капитан, стоит на носу с длинным шестом в руках, указывает рулевому, молимо, куда править и, если нужно, помогает шестом. Гребцы предпочитали стоять и гнать лодку вперед шестами, чем грести нашими длинными веслами, так как таким образом они могут двигаться быстрее. Они привыкли к коротким веслам.
Наш мокадамо страдал куриной слепотой и ночью ничего не видел. Его товарищи тогда водили его и кормили. Они считали, что он так хорошо мог видеть фарватер потому, что всю ночь глаза его отдыхали. В трудных местах, однако, мокадамо иногда ошибался и сажал нас на мель, а остальные, очевидно, из духа противоречия к его власти и подзуживаемые Хоаньо, которому хотелось занять эту должность, зло подшучивали над ним: «Заснул он, что ли? Зачем он дал лодке зайти туда? Не мог он видеть, что фарватер находится в другом месте?» Рассердившись, мокадамо с досадой бросал шест и говорил Хоаньо, чтобы тот сам был мокадамо. Должность бывала с радостью принимаема, но через несколько минут Хоаньо ставил нас в еще худшее положение, чем когда-либо его предшественник, и, осыпаемый градом насмешек своих товарищей, был устраняем от своей должности.
Шестнадцатого сентября мы прибыли на обитаемый остров Кичокомане. Обычный способ знакомства с населением – это кричать веселым тоном «малонда!» – не хотите ли вы продать чего-нибудь? Если нам удается взять с собой из последнего селения, которое мы посетили, туземца, то последний бывает нам полезен тем, что объясняет жителям следующего селения, что мы пришли с мирными намерениями.
Здешние жители сначала очень нас стеснялись и не могли решиться продать нам чего-нибудь съестного, пока одна женщина, смелее прочих, не продала нам курицу. Этим открылся рынок, и начали приходить толпы с курами и мукой в количестве, сильно превышавшем наши потребности.
Женщины здесь такие же безобразные, как и на озере Ньяса, потому что не может же быть красивой женщина, носящая пелеле, больших размеров кольцо, в верхней губе. Однажды мы были изумлены, увидев молодых людей с пелеле; нам сказали, что в племени мабича на южном берегу мужчины носят его так же, как и женщины.
Выше Кичокомане, по левому берегу, тянется чрезвычайно плодородная равнина шириною почти в 2 мили с значительным числом покинутых селений. Люди жили во временных хижинах, на низменных голых песчаных берегах, – и так было повсюду, куда бы мы ни заходили. Жители оставляют в селениях большую часть своей собственности и припасов, так как не боятся, что эти припасы украдут, а опасаются только, чтобы их самих не украли. Большая невольничья дорога от Ньясы к Килве проходит с северо-востока на югозапад, как раз мимо них, и в это время года, когда кругом бродят похитители людей, опасно оставаться в селениях. Проходя одно из временных селений, мы видели две человеческие головы, лежащие на земле. Мы переночевали в двух милях выше этого селения.
На следующее утро, перед восходом солнца, к нашему лагерю пришла большая группа туземцев, вооруженных луками, стрелами и мушкетами; двое или трое из них несли по курице, от покупки которых мы отказались, так как накануне купили достаточно. Они следовали за нами все утро, а после завтрака переправились на левый берег реки и присоединились к тянувшейся по той стороне главной части своего отряда. Они, очевидно, собирались напасть на нас в каком-то определенном месте, когда мы должны были проходить близ высокого берега; но план их расстроил сильный ветер, угнавший наши лодки, прежде чем большая часть их успела добраться до того места. Тогда они исчезли, быстро пересекли изгиб и оказались впереди нас на высоком лесистом берегу, около которого мы должны были плыть. В переднюю лодку была пущена стрела. Видя такую вооруженную силу у изгиба, мы, насколько нам позволяло мелководье, оттолкнулись от берега и пытались вступить с ними в переговоры, объясняя, что мы пришли не воевать, а осмотреть реку. «А почему вы выстрелили из ружья некоторое время тому назад?» – спросили они. «Мы застрелили большую гадюку, чтобы не дать ей убивать людей, вот она лежит мертвая на песке».
С большим мужеством наш мокадамо подошел на 30 ярдов к берегу и стал серьезно их уверять, что мы мирные люди и пришли не воевать, а осмотреть реку. Мы – друзья, и наши соотечественники покупают хлопок и слоновую кость и хотят прийти и наладить с вами торговлю. Единственное, чего мы хотели, – это спокойно подняться вверх по реке, осмотреть ее и снова вернуться к морю.
Пока он вел переговоры со стоящими на берегу, один старый плут, бывший, как видно, их предводителем, пробрался с дюжиной других по берегу вверх, перешел вброд на остров, около которого стояли лодки, и зашел нам в тыл. В диком восторге они бросились в воду и танцевали у нас за спиной, прицеливаясь из натянутых луков и дико жестикулируя. Их главарь убедил свой отряд зайти за деревья и оттуда стрелять в нас. У отряда, стоявшего перед нами на берегу, было много мушкетов, а те, у которых были луки, держали их наготове с положенными на тетивы стрелами. За ними находилась чаща густого кустарника и деревьев, куда они могли моментально ринуться, выстрелив из мушкетов и луков, и там совершенно скрыться от наших глаз: это обстоятельство обычно придает величайшую самоуверенность людям, употребляющим лук и стрелы. Несмотря на эти демонстрации, мы совсем не были расположены схватиться с ними. Целых полчаса мы объясняли им, что вооружены лучше их и что боеприпасов, предполагаемый недостаток которых часто делает их храбрыми, у нас полно; но мы не хотим проливать кровь детей того же «великого отца», которому принадлежали и мы, и если будем вынуждены сражаться, то вся вина падает на них.
Этот способ увещевания имел на этот раз такой успех, что после долгих уговоров главарь и остальные сложили оружие и с берега пошли вброд к лодкам, чтобы обсудить дело. «Река принадлежит нам, мы не позволяем белым пользоваться ею. Если вы хотите, чтобы мы пропустили вас, вы должны внести пошлину». Было унизительно идти на это, но отказ повлек бы войну; мы решили лучше подвергнуться унижению и купили их дружбу, дав 30 ярдов ткани. Они поклялись быть нашими вечными друзьями и сказали, что когда мы будем ехать обратно, они приготовят нам еду. Затем мы подняли парус и пошли дальше, радуясь, что дело закончилось так дружелюбно. Те, которые стояли на берегу, пошли дальше к находящемуся выше изгибу, чтобы, как мы думали, посмотреть на лодку; но в ту минуту, когда мы поравнялись с ними, они, не говоря ни слова в предостережение, дали по нам залп из мушкетов и осыпали отравленными стрелами. К счастью, мы находились так близко, что все стрелы пролетали над нами, но четыре мушкетные пули прострелили парус как раз над нашими головами. Тотчас после выстрелов все нападающие бросились в кусты и высокую траву, за исключением двух, один из которых собирался выстрелить из мушкета, а другой – из лука, но их остановил огонь с нашей второй лодки. Ни один из них не показался вновь, пока мы не удалились на расстояние в тысячу ярдов. Чтобы дать им представление о дальнобойности наших ружей, мы сделали несколько выстрелов в воздух над их головами, и они все убежали в лес. Те, которые находились на песчаном берегу, тоже убежали с необычайной быстротой. Но так как они не стреляли в нас, то мы не преследовали их, и они спокойно скрылись со своими тканями. Возможно, они собирались убить кое-кого из нас и в суматохе ограбить лодки.
Только в тех местах, где происходит торговля рабами, туземцы Африки проявляют кровожадность. Эти люди пользуются плохой славой даже в их собственном племени. Какой-то араб-работорговец, которого мы встретили выше по течению, думая, что мы спускаемся вниз по реке, посоветовал нам не останавливаться в этих селениях, а оставаться в лодках, так как жители очень коварны и нападают без какого-либо предупреждения и без всякого повода. Случай, происшедший с нами, полностью подтвердил его слова. В том месте, где они жили, на реке не было никакой торговли, но выше по реке шла оживленная торговля в каноэ рисом и солью.
Живущие дальше в глубине страны выращивают рис и посылают его вниз по реке для обмена на соль, которая добывается в нескольких местах на берегах. Нападавшие на нас вряд ли ожидали сопротивления. Они сказали соседнему вождю, что, «если бы они знали, что мы англичане, они не напали бы на нас, так как им известно, что англичане умеют больно кусаться».
Когда мы двигались вниз по реке, они не делали попыток нападать на нас, хотя наш путь вдоль их деревни продолжался в течение часа. Наше возвращение в невредимости придало храбрости нашим гребцам: один из них, по имени Чику, признавшись, что он ужасно испугался, сказал: «Мой страх был не таким, от которого люди прыгают за борт или убегают, а таким, от которого душа уходит в пятки, делает человека бессильным и способным сражаться не более, чем женщина».
В районе Чонга Мичи, находящемся на расстоянии восьмидесяти-девяноста миль вверх по реке, мы встретили славных людей, хотя и из того же самого, нападавшего на нас, племени, которые хорошо относились к чужеземцам.
Группа из племени макоа пришла с юга и обосновалась здесь. Их узнают по шраму на лбу в форме полумесяца, с опущенными вниз рогами. Этому племени принадлежит вся местность к западу от Мозамбика. Они не разрешают ни одному португальцу входить на свою территорию ближе чем на два часа хода от форта. Холм, находящийся в 10–12 милях, под названием Пау при современном поколении этого племени был посещен лишь одним португальцем и одним английским офицером. Посещение состоялось лишь благодаря личной дружбе вождя с этим португальцем.
Наши союзники занимают форт Мозамбик уже триста лет, но в этом, как и во всех остальных случаях, им приходится ограничиваться наблюдением с лафета.
Вождь племени макоа Матингула, гостеприимный и общительный человек, рассказал нам все, что он знал о реке и о местности, находящейся за рекой. Ему пришлось один раз побывать с рабами в Ибо и один раз в Мозамбике. Наши люди легко понимали его речь. Он предложил обменять ненужный ему мушкет, который он купил выше по реке, на небольшое количество ткани. От него мы получили съестные припасы, за что дали ему плед. Матингула посмотрел на него, – ему никогда не приходилось раньше видеть такой ткани, – плед ему не понравился, он предпочел получить бумажную ткань. «Но плед тебя ночью согреет». – «О, я не хочу согреваться ночью».
Мы дали ему кусок бумажной ткани, стоимость которой не превышала одной трети стоимости пледа, но он ее оценил выше. Его люди отказались менять птицу на наши прекрасные ситцы и одноцветные ткани. Возможно, им больше нравились цветистые набивные ткани, виденные ими раньше. Они предпочитали очень дешевую простую синюю материю, к которой привыкли.
На всем протяжении реки собирают много прекрасного меда. Ульи помещаются на высоких деревьях по обоим берегам. В обмен на совсем маленькое количество ткани нам предложили большие горшки очень хорошего и чистого меда. Воск они не продают; ввиду отсутствия спроса на рынке, он, вероятно, выбрасывается, как ненужный.
В Мичи мы расстались с плоскогорьем, которое до этого места замыкало вид по обеим сторонам реки цепями холмов с плоскими вершинами высотой от 600 до 800 футов. К этому плато примыкает плодородная долина с отдельными гранитными горами. Кажется, что та часть плато, которая находится на правом берегу, поворачивает к югу, сохраняя вид горной цепи.
Высота, находящаяся на противоположном берегу, тянется на несколько миль к западу, а затем ответвляется в северном направлении. На песчаных берегах мы нашли несколько маленьких кусочков угля, что показывает, что это полезное ископаемое есть на Рувуме или на одном из ее притоков и привезено туземцами, знающими, что уголь горит. На озере Чидиа мы заметили те же самые песчаниковые породы с окаменелым деревом в нем, которые видели и на Замбези, что точно указывает на наличие угля. В свое время мы упомянули об этом капитану Гарднеру; и то, что мы теперь нашли уголь, явилось подтверждением рассказанного ему нами. Месторождение угля, возможно, тянется от Замбези до Рувумы, если не дальше.[40] Некоторые из скал имеют следы постоянного уровня воды на три фута выше, чем нынешний.
Несколькими милями западнее области племени макоа, вождем которого был Матингула, мы снова очутились среди людей из племени макондэ; но эти туземцы пользовались хорошей репутацией. Война и рабство заставили их искать убежища на песчаных берегах. Один старик, имевший почтенный вид, окликнул нас, когда мы проходили, и спросил, не собираемся ли мы пройти мимо, не поговорив. Мы вышли на берег. Он положил на землю свое ружье и подошел к нам в сопровождении своего брата, который поздоровался со всеми находившимися в лодке за руки, как он видел, делают в Килве. «Значит, ты видел уже белых людей?» – спросили мы. «Да, – ответил вежливый африканец, – но никогда не видел таких, как вы».
Эти люди были очень черными и на них не было почти никакой одежды. Молодая женщина, одетая по последней макондийской моде, ловко, по-мужски, отталкиваясь шестом, привезла полное каноэ девушек для того, чтобы посмотреть на нас. На ней был декоративный головной убор из красных бусинок, прикрепленный к волосам с одной стороны, ожерелье из красивых разноцветных бус, два блестящих резных медных браслета на левой руке и крохотный лоскуток материи, хотя он и был самым дешевым из всего ее туалета.
Продолжая свой путь на запад, мы обнаружили, что река делает небольшой поворот к югу и что в некоторых местах она глубже, чем вблизи от моря. Когда мы поднялись примерно на 140 миль вверх по течению реки, начали появляться мягкие туфовые породы; еще десятью милями выше река стала более узкой и скалистой, и когда, по нашим подсчетам, мы поднялись на 156 миль, наше дальнейшее продвижение было приостановлено. Мы находились от побережья по прямой линии менее чем в двух градусах. Происшествий, заслуживающих внимания, было мало: семь каноэ с грузами соли и риса в течение нескольких дней плыли вместе с нами, и чем дальше мы направлялись в глубь страны, тем приветливее становились люди. Там, где мы остановились, чуть ниже острова Ниаматоло, находящегося на 38°36 восточной долготы и 11°53 широты, река была узка и полна скал. Возле острова имеется скалистый порог с узкими проходами, доступными только для туземных каноэ; падение воды невелико, берега совсем низкие, но эти скалы образуют барьер, не дающий возможности продвигаться далее на лодках. В прежних сообщениях указывалось, что река судоходна на расстоянии, равном месячному пути от устья; мы увидели, что при обычном уровне воды уже через 6–8 дней лодка может встретить препятствия, которые характерны для всех африканских рек. Рувума замечательна тем, что на протяжении 80 миль от океана она течет по высокой местности. На других реках водопады встречаются в горах, а у Рувумы они находятся на ровной местности, где имеются в отдалении от берегов холмы. Далеко на западе и севере виднелись высокие голубые вершины, – судя по их форме, вероятно, вулканического происхождения, – поднимавшиеся над равниной.
Говорили, что расстояние от Нгомано – места, находящегося в 30 милях выше, – до арабских переправ через озеро Ньяса (Ценга или Кота-Кота) равняется 12 дням пути. Путь к озеру Ньяса через водопады Мерчисона, которые мы открыли, требовал значительно меньшей переноски по суше; поэтому мы решили вернуться, взять свой пароход и продолжать путь там, где нас хорошо знали, вместо того чтобы продвигаться по местам, где мы были чужими.
Туземцы говорили, что выше того места, откуда мы решили повернуть обратно, проход был еще уже; они рассказывали, что один араб построил лодку выше порогов и, наполнив ее невольниками, пустил вниз; лодка была разбита в щепки в этих теснинах верховья. Многие все еще утверждают, что Рувума вытекает из Ньясы и что при выходе из озера она очень узка. Один человек заявил, будто он видел своими глазами, что Рувума берет начало из озера, и был очень недоволен, когда ему начали задавать вопросы, как бы сомневаясь в истине его слов.
Более удовлетворительные сведения, как нам казалось, мы получили от других лиц. К Рувуме присоединяется река Лиенде на расстоянии 30 миль, или двух дней пути, выше того места, где мы повернули обратно. Лиенде течет с юго-запада, беря свое начало в горах с восточной стороны Ньясы. Великий невольничий путь в Килву проходит вверх по берегам этой реки, вода в которой в сухое время года доходит лишь до щиколотки. Сама Рувума течет с северо-запада, и после того, как путешественник проходит место слияния Лиенде у Нгомано (что в переводе значит «место встреч»), он находит, что река здесь узка, узнает, что вождя этой местности зовут Ндондэ и что там живет народ аджава.
Люди племени ньяматоло имеют пищу в большом изобилии и обрабатывают большие пространства земли. Остров является лишь их летней резиденцией, а постоянные селения находятся в лесах. Когда, охотясь, мы входили в некоторые из этих селений, мы видели, что в них остались большие количества зерна, и в некоторых частях леса, в стороне от селений, кроме зерна, мы нашли много горшков с масличными семенами (сезам). Они предлагали нам сезам в качестве подарка и товара для продажи, называя его мафута, что значит жир; в небольших количествах они принесли нам копаловой камеди; это привело нас к мысли, что она собирается арабами. Табак, спрессованный в пачки, был в изобилии и очень дешев. Мы видели там кусты хлопчатника, но не заметили, чтобы кто-нибудь занимался ткачеством или прядением, кроме как для рыболовных сетей. Большую ценность представляет вьющееся красильное дерево, которое достигает толщины человеческой ноги. Доктор Кэрк экспериментальным путем установил, что оно довольно ценно, так как дает стойкий желтый краситель. Баобабы на Рувуме, хотя и далеко не такого гигантского размера, как на Замбези, приносят плоды в два раза крупнее. Большие белые цветы только что отцвели, но на ветвях еще висело много прошлогодних плодов.
Крокодилам на Рувуме живется несладко. Никогда раньше так не преследовались пресмыкающиеся. На них охотятся с копьями и капканами. Если крокодил заплывает за рыбой в заманчивую заводь, он вскоре обнаруживает, что вокруг него поставлено заграждение и что имеется лишь один выход, – он идет туда и попадает в капкан. Их мясо едят и считают лакомством. Берега, на которых самки ночью откладывают яйца, днем тщательно обыскиваются, и все яйца выкапываются и с жадностью съедаются. Ястреб-рыболов вносит суматоху в среду тех немногих молодых крокодилов, которым удается избежать других врагов. Наши люди постоянно выискивали гнезда крокодилов. В одном из них было 35 свежеснесенных яиц, и они сказали, что на следующую ночь в другом месте крокодил отложит еще столько же. Яйца находились на верху берега высотой в десять футов, в песке, на глубине одного фута. Самка лапой выкапывает яму, прикрывает яйца и оставляет их. Желток яйца крокодила почти такой же белый, как белок. По вкусу они напоминают куриные яйца.
Однажды напротив Тете мы увидели в декабре молодых крокодилов, плавающих возле острова вместе со старым.
Когда мы плыли мимо тростниковых берегов и низких островов, то для мужчин и мальчиков основным занятием была охота на сензе. Это животное (Aulacodus swinderni-anus) – размером с большую кошку, но по виду похоже на свинью. Охотники поджигают тростник и, вооружившись палками, копьями, луками и стрелами, стоят группами, охраняя выходы, через которые испуганные сензе могут убежать от приближающегося пламени. Темные густые клубы непроницаемого дыма стелются по подветренной стороне островка и скрывают охотников. По временам огромные языки пламени с ревом, треском и взрывами поднимаются над высоким тростником. Оттуда выбегают охваченные ужасом животные, и сквозь дым видно, как возбужденные охотники танцуют, неистово жестикулируя, и бросают в свои обожженные жертвы палками, копьями и стрелами. Коршуны парят над дымом, готовые броситься на гомол[41] и саранчу, когда они выпрыгивают из огня. Маленькие вороны и сотни ласточек стремглав бросаются в дым, ловя мух. Сотни насекомых, спеша спастись от огня, прыгают в реку, – и рыбы устраивают себе пир.
Мы возвратились на «Пионер» 9 октября, пробыв в отсутствии один месяц. Команда корабля употребляла дистиллированную воду, пользуясь присланным из Англии конденсатором. С момента нашего отъезда на борту не было ни одного случая заболевания, хотя во время стоянки этого корабля в том же самом месте в течение нескольких дней в прошлом году было много случаев лихорадки. Наша группа, находившаяся в лодке, пила воду из реки, и у трех белых матросов, которым никогда раньше не приходилось бывать на африканских реках, были легкие приступы лихорадки.
Восемнадцатого октября 1862 г. мы вышли в море. Высадившись снова на острове Иоанна, мы набрали экипаж из местных людей, взяли на борт несколько быков и поплыли к Замбези. Но так как нам не хватило горючего, чтобы доплыть до нее, и не было попутного ветра, то мы зашли в Келимане, чтобы запастись дровами.
Келимане, как видно, было построено исключительно для торговли невольниками, потому что никому никогда даже и во сне не приснилось бы расположить селение на таком низко лежащем, грязном, зараженном лихорадкой и кишащем москитами месте, если бы не его удобство для работорговли.
Весной и во время прилива парусные суда легко переходят через бар, но для лодок он всегда опасен, так как лежит далеко от берега. Невольники, под названием «свободных эмигрантов», в течение последних шести лет отправлялись тысячами из Келимане в порты, расположенные немного южнее, главным образом в Массангано. Там есть несколько превосходных кирпичных домов, и владельцы их щедры и гостеприимны. В числе их был и наш хороший приятель, полковник Нуньес. Его бескорыстная доброта к нам и ко всем нашим землякам незабываема. Он подает благородный пример того, как многого можно добиться даже здесь энергией и честностью. Он покинул родину в качестве юнги и, не имея ни одного друга, который мог бы ему помочь, занимался честной торговлей, пока не сделался самым богатым человеком на восточном берегу. Когда д-р Ливингстон в 1856 г. прибыл на Замбези, полковник Нуньес был начальником единственных четырех благородных и достойных доверия людей в стране. Но в то время, как он поднимался, масса других опускалась, громко жалуясь сквозь облако сигарного дыма на лень негров; они бы могли прибавить громкие жалобы и на свою собственную лень.
Мы вошли в Замбези к концу ноября и нашли ее необыкновенно мелководной; поэтому мы только 19 декабря поднялись к Шупанге. Друзья наших людей из Мазаро, которые стали теперь хорошими матросами и внимательными слугами, вышли навстречу и сердечно поздравляли их с возвращением с опасного моря: они уже начали бояться, что те никогда не вернутся. Мы условились платить им 16 ярдов ткани в месяц, что составляет около 10 шиллингов (португальская рыночная цена ткани была тогда семь с половиной пенсов за ярд), и заплатили каждому за работу в продолжение четырех с половиной месяцев по пяти кусков. Один купец заплатил в то же время другим мазаровцам по три куска за семь месяцев работы, а они были с ним внутри страны. Если купцы не процветают, то причина этому не в том, что труд дорог, а в том, что нет рабочей силы и что они ревностно пользуются каждым случаем, чтобы вывозить работников из страны. Наши люди получили также от матросов «Пионера» и «Ореста» много хорошей одежды, и теперь их соседи, да и сами они считали себя важными людьми. Никогда раньше не были они так богаты и считали, что их нынешнее благополучие позволяет им устроить свою жизнь и вступить в брак. Таким образом, жена и хижина были их первыми приобретениями, на которые они употребили свое имущество. Хижина стоила 4 ярда, а родителям жены нужно было заплатить 16 ярдов. Мы бы охотно оставили их у себя на судне, потому что они вели себя хорошо и научились выполнять большую часть нужных работ, но они сами не хотели идти с нами опять и навербовали нам других. Они прислали нам вдвое больше людей, чем мы могли принять; это были их братья и родственники, жаждавшие попасть на корабль и подняться с нами по Шире или куда-нибудь еще. Они все согласились работать за полцены, пока не научатся, и мы совсем на ощущали недостатка в рабочей силе, несмотря на то, что все те, кого можно было вывезти, были теперь вне страны.
В стране, расположенной между Лупатой и Кебрабасой, была необыкновенно жестокая засуха, которая распространялась на северо-восток до горной страны Манганджа. Все невольники Тете, за исключением очень немногих, были разогнаны голодом и теперь находились далеко в лесах в поисках каких-нибудь диких плодов или чего-нибудь другого, что могло бы поддержать их существование. Говорили, что их хозяева не ожидали увидеть их снова.
Пока мы были здесь, в Тете было уже два голодных года; точно такой же голод, как и в этом году, имел место в 1854 г., когда тысячи умирали от истощения. Если бы эта земля принадлежала людям вроде капских фермеров, то они своей энергией и предприимчивостью сделали бы так, что урожай не зависел бы от дождя. Так как там достаточно склонов и спусков, то землю легко можно было бы орошать водой из реки Замбези и ее притоков.
Португальская колония никогда не сможет процветать: ее используют как ссылку, и все там должно делаться на военный лад. «Зачем мне заботиться об этой стране, – говорил самый предприимчивый из тетевских купцов, – все, чего я хочу, это как можно скорее нажить деньги, а затем уехать в Бомбей и жить там в свое удовольствие».
В настоящее время все дела в Тете прекратились. Нельзя было найти ни одного носильщика для отправки товаров внутрь страны, и купцы с трудом доставали продукты для своих собственных семейств.
В Мазаро выпало больше дождей, и там был собран сносный урожай. Жители Шупанги собирали и сушили разные дикорастущие плоды, из которых почти все были не по вкусу европейцам. Они вырывали и ели корни одного маленького ползучего растения, называемого бизе. По внешнему виду бизе немного напоминают маленькие белые земляные груши, а по запаху – нашу картошку. Бизе были бы очень хороши, если бы только были немного покрупнее. Из других клубней, называемых уланга, можно приготовлять хороший крахмал. В нескольких милях от Шупанги водится много крупной дичи, но здешние жители, хотя и любят мясо, совсем не охотятся и редко убивают какое-нибудь животное.
Так как вода в Шире поднялась, 10 января 1863 г. мы отплыли, взяв «Леди Ньяса» на буксир. Немного времени спустя мы наткнулись на опустошения знаменитого Мариано.
Уджиджи. Дом, где жил Ливингстон. Рядом помещение для проведения аукциона по продаже рабов
Жители маленькой деревушки у подножия Морамбалы, оставшиеся в живых, сильно страдали от голода, так как один из его грабительских отрядов отнял у них все запасы. Женщины собирали на полях насекомых, корни, дикорастущие плоды и все, что можно было есть, чтобы как-нибудь протянуть до следующего урожая. Мимо нас прошли два каноэ, весь груз которых был ограблен шайкой Мариано; владельцы их собирали пальмовые орехи, чтобы не умереть от голода. На них были передники из пальмовых листьев, так как грабители стащили с них одежду и украшения. Ежедневно мимо нас плыли мертвые тела, а по утрам приходилось очищать колеса от трупов, которые ночью туда попадали. На протяжении многих миль все население долины было угнано Мариано, этим бичом страны, который стал снова тем же, чем и был раньше, – крупным португальским работорговцем. Сердце обливалось кровью при виде этого опустошения; берега рек, раньше такие многолюдные, стали безмолвными, селения выжжены, и гнетущий покой царит там, где прежде толпились ревностные торговцы с разнообразным ассортиментом товаров своего производства. Тингане потерпел поражение, а люди его убиты, похищены или принуждены бежать из своих селений. В одном селении, выше Руо, несколько несчастных осталось в живых, но большая часть населения вымерла. Повсюду – мертвые тела и трупный запах. Много скелетов лежало возле тропы, где люди падали от слабости и умирали. Возле некоторых хижин, как призраки, ползали мальчики и девочки с тусклыми, безжизненными глазами. Еще несколько тяжелых голодных дней – и они тоже умрут.
До того, как мы достигли мелких переправ, где мы были раньше в таком затруднительном положении, Шире упала на два фута, а нам теперь нужно было провести вверх два судна. В 2 милях выше одной мели, на которой судно простояло две недели, был застрелен бегемот; через 3 часа он всплыл. Когда лодка подтащила его, мертвечиной были привлечены крокодилы, и нам пришлось несколько раз выстрелить, чтобы отогнать их. Пуля не прошла в мозг животного, но вогнала туда осколок кости. Из раны вместе с газом вылилось немного жидкости, и этого уже было достаточно, чтобы крокодилы, находившиеся ниже по течению, почувствовали, что есть мертвый бегемот. У них совершенно необыкновенное обоняние и слух. На оставленное нами мясо накинулась дюжина приплывших снизу крокодилов. Наш человек из племени кру, Джумбо, утверждал, что крокодилы никогда не едят свежего мяса, а оставляют его, пока оно не протухнет и не станет нежным, – и чем сильнее оно пахнет, тем больше оно им нравится. В этом, по-видимому, есть доля правды. Крокодилы могут глотать за раз только небольшие куски, и им трудно разрывать свежее мясо. При глотании они, как и собаки, поднимают голову из воды. Мы пытались поймать нескольких, и скоро один был подцеплен; потребовалось полдюжины рук, чтобы вытащить его из воды; крюк для ловли акул разогнулся, и он ушел. Тогда был сделан больший железный крюк; но, так как крокодилы не могли проглотить его, а их челюсти быстро выпрямляли такие крюки, наша ловля крокодилов проваливалась. Как и можно ожидать, судя по силе лосося, крокодил тащит с необычайной силой.
Мимо корабля плыл труп мальчика; чудовищный крокодил набросился на него с быстротой борзой собаки, схватил его и встряхивал, как терьер крысу. На добычу набросились еще другие, и каждый, яростно оторвав кусок, бил и вспенивал воду своим мощным хвостом. Через несколько секунд труп был съеден. Зрелище было ужасное. Шире кишела крокодилами; на одной из отмелей мы насчитали шестьдесят семь этих отвратительных пресмыкающихся; но здесь они не такие свирепые, как в некоторых других реках. «Крокодилы, – говорит капитан Теккей, – водятся в Конго около порогов в таком большом количестве и так часто уносят женщин, спускающихся среди бела дня к реке за водой, что, пока они наполняют свои кувшины водой, одна из них обычно бросает в воду большие камни». Здесь для черпанья воды употребляют тыквенные бутылки, привешенные к длинному шесту, или же, для безопасности от крокодилов, устраивают забор.
Туземцы едят крокодилов, но нам всегда приходила в голову мысль о каннибальстве, когда мы думали о том, чтобы попробовать это мясо, отдающее мускусом и похожее на рыбу.
Гумбольдт замечает, что в Южной Америке в одних реках аллигаторы опаснее, чем в других. Аллигаторы отличаются от крокодилов тем, что у них четвертый зуб, или клык, входит в ямку или углубление в верхней челюсти, а у крокодила – в выемку. На передней лапе у крокодила пять несоединенных плавательною перепонкою пальцев, на задней – четыре, соединенные плавательной перепонкой; а у аллигатора плавательной перепонки нет совсем. Они так похожи, что могли бы скрещиваться.
Один из крокодилов, которого мы ранили, откусил конец своего хвоста; другой потерял в борьбе переднюю лапу. Между зубами мы видели настоящих пиявок, о чем упоминает Геродот, но ни разу не видели, чтобы ржанки (зуйки) вытаскивали их оттуда.
То, что крокодилы в одной части страны свирепее, чем в другой, объясняется, без сомнения, недостатком рыбы. И действительно, о вышеупомянутой части Конго капитан Теккей говорит: «Кроме каракатиц, здесь нет никакой другой рыбы [каракатица не рыба, а моллюск]», а мы нашли, что озерные крокодилы, живущие в прозрачной воде, при изобилии рыбы почти никогда не нападают на человека.
Шире кишит различными породами рыб. Как мы уже говорили, особенно нужно остерегаться крокодилов во время половодья. В это время рыба угоняется со своих обычных мест, а дичь не спускается к реке на водопой, так как образуется много луж внутри страны. Голод вынуждает крокодила подкарауливать женщин, приходящих за водой к реке, и на Замбези чудовища ежегодно утаскивают много неосторожных туземок. В другие времена года опасность не так велика, однако всегда опасно купаться или наклоняться, чтобы напиться, в местах, где не видно дна, особенно вечером.
Один из макололо в сумерки побежал к реке, и в то время, как он, по туземному обычаю, подносил воду пригоршнями ко рту, со дна внезапно поднялся крокодил и схватил его за руку. К счастью, можно было дотянуться до ветки дерева, и макололо настолько сохранил присутствие духа, что схватился за нее. Оба дергали и тащили: крокодил боролся за свой обед, а человек – за свою жизнь. В течение некоторого времени оставалось под сомнением, что будет принесено в жертву: обед или жизнь. Но человек держался крепко, и чудовище выпустило руку, оставив на ней глубокие следы своих ужасных зубов.
Во время нашей задержки, связанной с ожиданием постоянного повышения воды в реке в марте, д-р Кэрк и Ч. Ливингстон убили много болотных птиц и приятно увеличили наши запасы соленья гусями, утками и мясом бегемота. Один из гребенчатых или булавоклювых гусей был задушен, чтобы не повредить его шкурки, но продолжал все еще сильно дышать через сломанную ключицу, и пришлось употребить другие средства, чтобы избавить его от боли. Это было все равно, как если бы человек еще продолжал дышать на виселице при помощи плечевой кости. Это доказывает, что у птиц живительный воздух проникает в каждую внутреннюю часть тела. Дыхание проходит через легкие и вокруг них, охватывает поверхности внутренностей и вступает в пустоты костей, оно даже проникает в пространства между мускулами шеи, и таким образом обеспечивается не только полное окисление крови, но и еще, ввиду того, что температура очень высокая, воздух в каждой части разрежается, и достигается большая легкость и живучесть, необходимая птицам по образу их жизни. Д-р Кэрк нашел, что у некоторых птиц в большой берцовой кости есть мозг, хотя обычно считается, что они пустые.
В марте, в то время, когда мы были задержаны на мелкой части реки, к нам прибыл из Шупанги г-н Торнтон. Он, как уже упоминалось раньше, покинул в 1859 г. экспедицию и присоединился к барону ван дер Деккену,[42] отправлявшемуся на Килиманджаро, где восхождением на гору до высоты 8000 футов было впервые доказано, что она покрыта вечным снегом, и подтверждались прежние сведения о ней, сообщенные миссионерами англиканской церкви Крапфом и Ребманом.[43] Теперь хорошо известно, что барон впоследствии достиг на Килиманджаро высоты 14000 футов и установил, что самая ее высокая вершина находится, по крайней мере, на высоте 20 000 футов над уровнем моря. Торнтон составил в Шупанге карту своего первого путешествия по материалам, которые собрал, находясь вместе с бароном, и, закончив это дело, последовал за нами. Тогда ему было предложено исследовать в геологическом отношении область водопадов, но стараться не показываться аджава, пока он не выяснит, каково настроение этого племени.
Это путешествие было ему не по силам, так же, как и для д-ра Кэрка и Рэя, плюс еще большой недостаток в воде. Торнтон вернулся страшно изможденным и истощенным. К этому прибавился понос, перешедший в дизентерию и лихорадку, которые 21 апреля 1863 г. привели его к смерти. 22 апреля мы похоронили его около большого дерева на правом берегу Шире, в ста ярдах от самого нижнего Мёрчисоновского водопада и как раз у речки, на которой стояли «Леди Ньяса» и «Пионер».
Кабарега. Водопад Мёрчисона
Нельзя выразить словами то зрелище огромного опустошения, которое представляла собой теперь когда-то такая приятная долина Шире. Вместо оживленных селений и улыбающихся людей, выходивших продавать всякие вещи, не было видно почти ни души, а если случайно и попадался какой-нибудь туземец, то у него был ужасно голодный вид, а лицо его выражало подавленность и безнадежность. После того, как в стране началась охота за невольниками, наступила засуха. Если бы мы имели малейшее понятие о том безлюдье, до которого была доведена страна, мы уклонились бы от поездки вверх по реке. Огромные массы людей бежали за Шире, стараясь, чтобы их отделяла от врагов река. Большая часть продовольствия была брошена, голод и смерть унесли столько людей, что оставшихся в живых было недостаточно, чтобы похоронить мертвецов. Трупы, виденные нами плывущими вниз по реке, были лишь останками погибших, которых не в силах были похоронить друзья и не могли сожрать пресытившиеся крокодилы. Правда, большую часть смертности можно отнести за счет голода; но главная причина такого разорения – это торговля невольниками, потому что и раньше бывали засухи, но тогда жители холмов спускались в болота, где кукуруза вырастала скорее чем в три месяца в любое время года, а теперь они боялись это делать. Те немногие, которых миссии удалось уговорить возделывать землю, лишились своих участков, когда толпы беглецов приходили с холмов.
Мысль манганджа, живущих на возвышенности, возделывать хлеб на рыхлой черной грязи болот не могла бы, пожалуй, прийти в голову ни одному земледельцу ни в какой стране. На плодородную темную грязь набрасывают на расстоянии двух футов полные лопаты крупного речного песка, и затем там сеется кукуруза. При прорастании корни могут брать все, что им нужно из слишком жирной почвы, находящейся под ними, а также извлекать себе сквозь песок и составные части атмосферы. Почти то же самое делается, когда почва, хотя и тверже, но слишком влажная. Вырывается яма около фута глубиной, затем туда бросают семя и прикрывают все полной лопатой песка; и там, где без песка богатый, но слишком влажный ил ничего бы не дал, при этом способе получают прекрасный урожай. При прежних засухах люди таким способом спасали себе жизнь от голода, но теперь, ужас перед продажей в рабство, видимо, совершенно лишил их присутствия духа.
Те немногие несчастные, которые остались в живых до нашего прихода, находились как бы в летаргическом сне. Они почти не пытались возделывать что-нибудь, а это было особенно поразительно для людей, так преданных сельскому хозяйству, как они. Каждый день можно было видеть, как они поедали всходы, показывавшиеся на старых нивах, которые, если бы их не трогать, через месяц дали бы урожай. Невозможно было пробудить их от летаргии. Голод убил в них все силы. Мы пытались некоторых заставить заняться обеспечением себя пищей, но напрасно. Они потеряли всю свою силу воли и на всякое наше предложение, которое бы им, несомненно, помогло, отвечали плачущим тоном: «Нет, нет!» (аи, аи), смотря на нас мутными, почти невидящими глазами.
Куда бы мы ни ходили, повсюду нам попадались человеческие скелеты, и было мучительно наблюдать различные положения, в которых несчастные умирали. По склону, позади одного селения, в месте, где беглецы часто переправлялись через реку, идя с востока, была набросана целая куча трупов; а в одной из хижин в той же деревне было собрано не меньше 20 барабанов, вероятно плата перевозчику. Страдания одних были окончены под тенистыми деревьями, других – под выдающимися камнями на холмах; в то же время многие лежали в своих хижинах за закрытыми дверями. Когда двери открывали, обнаруживали гниющий труп с жалкими лохмотьями на бедрах, с черепом, свалившимся с подушки, труп маленького ребенка, видимо, погибшего раньше, завернутый в циновку и лежащий между двумя скелетами взрослых.
Вид этой буквально усыпанной костями пустыни, которая всего 18 месяцев назад была густо населенной долиной, навел нас на мысль, что уничтожение человеческих жизней в средние века, как бы оно ни было велико, все же составляет небольшую часть опустошения по сравнению с тем, которые причиняются торговлей рабами. И пока не будет подавлена торговля невольниками, этот чудовищный грех, который все еще тяготеет над Африкой, не может быть установлена законная торговля.
Мы подумали, что если бы было возможно провести на озеро пароход, то мы могли бы преградить путь охотникам за рабами с восточного берега и введением на Рувуме законной торговли слоновой костью еще более способствовали бы уничтожению торговли рабами. Поэтому на одной речке, примерно в 500 ярдах ниже первого водопада, мы разобрали на части «Леди Ньяса» и, чтобы можно было переправить ее по частям сухим путем, приступили к строительству дороги протяженностью от 35 до 40 миль, по которой придется ее доставлять. После зрелого обсуждения мы пришли к убеждению, что не может быть более благородного и благодетельного дела, чем принести свет и свободу в эту прекрасную страну, обращенную человеческой алчностью в то, что мы представляем себе адом. На это доброе, благородное дело мы пожертвовали много денег из наших личных средств.
Главная работа при строительстве дороги заключалась в рубке леса и в удалении камней. Так как вся страна была покрыта редким лесом, приходилось почти через каждые 50–60 ярдов срубать по небольшому дереву. Около реки было столько оврагов, что более ровную поверхность можно было найти в миле от берега. Опытные готтентотские возчики проехали бы с капскими фургонами без особого труда, только кое-где срубая по дереву.
Этот район не был заражен цеце, и поэтому взятые нами с острова Иоанна волы тучнели на хорошем пастбище.
Первые полмили дорога шла по пологому склону, постепенно повышаясь до 200 футов выше парохода, и при этом наблюдалась значительная разница в климате. Остальная часть дороги подымалась все выше и выше, пока у самого верхнего водопада мы не очутились на высоте 1200 футов над уровнем моря. Здесь земля, уже оправившись от засухи, была покрыта зеленым лесом, и растительность на горах была такого же свежего цвета. Но вокруг была все та же гнетущая тишина.
Раньше, когда мы подымались вверх на лодке, нас постоянно сопровождали толпы людей; женщины, бывало, шли за нами целые мили, предлагая купить у них прекрасной муки, овощей и жирных кур, а мальчишки всегда были готовы выполнить для нас любую несложную работу. Португальцы из Тете полностью истребили всех наших работников. Совершенно невозможно было достать свежих продуктов, если не считать того, что можно было настрелять, и даже для нашего туземного экипажа приходилось доставлять продукты за 150 миль с Замбези.
Наше питание состояло исключительно из солонины и консервированного мяса без овощей; кроме того, наше моральное состояние было очень тяжелым, так как мы видели, как несколько жалких преступников, поддерживаемые чиновниками, от которых следовало бы ожидать лучшего, могли препятствовать нашим лучшим стремлениям и обращать в верное зло задуманные нами добрые дела. Нездоровый режим питания привел к тому, что все участники экспедиции один за другим начали заболевать дизентерией.
Так как д-р Кэрк и Ч. Ливингстон страдали от нее больше всех, было решено отправить их на родину. Предпринять эту меру было совершенно необходимо, хотя она и вызывала у всех глубокое сожаление. Сделав так много, обидно было уезжать как раз в то время, когда все усилия должны были увенчаться успехом при нашем поселении на озере. Уже после того, как было принято решение отослать их и всех остальных белых, без которых можно было обойтись, к морю, для последующей отправки в Англию, д-р Ливингстон в мае сам заболел дизентерией и в такой тяжелой форме, что он проболел целый месяц и превратился в тень. Д-р Кэрк любезно согласился не покидать больного, пока тот не поправится. 19 мая состоялся их отъезд.
Мы все еще надеялись, что в результате убедительного заявления, сделанного нами в Лиссабоне, будут приняты меры в отношении португальских чиновников в Тете, участвовавших в хищнических набегах за невольниками, и что эти работорговцы не будут больше следовать за нами по пятам и уничтожать наши старания. Однако, как мы потом узнали, наша жалоба вызвала только кучу обещаний со стороны португальского министерства. Чиновники должны были получить распоряжения оказывать нам всяческое содействие, и, кроме того, специально для министра по морским делам и колониям был потребован отчет о географических открытиях д-ра Ливингстона. Всем было известно, что его превосходительство, использовав наш прежний отчет, составил новую карту, и, изменив в ней орфографию, пытался доказать, что д-р Ливингстон не сделал никаких открытий. В действительности наша цель заключалась не столько в том, чтобы делать открытия, а в том, чтобы довести до состояния свободы и цивилизации те народы, которые земляки его превосходительства с таким усердием обращают в рабство и уничтожают. Мы сожалеем, что нам приходится делать это замечание, но было бы страшной ошибкой верить в честность португальского правительства или в то, что у него было хотя бы малейшее желание помочь благу Африки. От каждого следует ожидать лучшего, поскольку возможно верить его добрым намерениям, но, несмотря на то что мы чувствуем себя глубоко обязанными отдельным лицам, принадлежащим к этой нации, и готовы еще раз выразить свое уважение к ним, все же поведение португальских государственных деятелей в Африке мы должны назвать просто нечестным…
После того как несколько миль дороги были закончены и мы приучили быков к упряжке, мы решили попытаться стать независимыми от подвоза свежих продуктов с юга, отправившись в лодке вверх по Шире выше водопадов, к племенам, живущим в нижнем конце озера Ньяса и еще не пострадавшим от вторжения аджава. Для выполнения этого плана д-р Ливингстон и г-н Рэй решили подняться вверх, чтобы осмотреть лодку, которую они 2 года назад оставили, повесив на ветви дерева, и, если нужно, починить ее, прежде чем мы попытаемся переправить мимо водопадов другую лодку.
«Пионер», который должен был оставаться под присмотром нашего энергичного и заслуживающего всяческого доверия артиллериста, Эдуарда Юнга, из королевского флота, был тщательно покрыт ветвями эвфорбий и травой так, что его палубы были хорошо защищены от лучей солнца; кроме того, его ежедневно, как подобает военному кораблю, скребли и мыли и каждый вечер выставляли на середину реки для проветривания. Мы уговаривали нашу теперешнюю команду, состоящую из трех кочегаров, одного матроса и одного плотника, кроме ежедневных текущих дел на судне, заняться охотой за цесарками, которые в июне, когда вода на разливах высыхает, собираются большими стаями на берегах реки и ночью сидят на деревьях. Всякий умственный и физический труд помогает предупреждению лихорадки.
Во время выздоровления мы занимались ремонтом машин «Пионера». Два плотника из Сены распиливали на доски деревья, чтобы сделать из них плицы для колес. Мы устроили огород, который должен был орошаться из реки при помощи насоса. Свой участок земли мы удобрили, что было совершенно ново для обитателей этой страны.
В мае, когда погода стояла еще холодная и влажная, мы посеяли пшеницу, и она прекрасно росла. Это было интересно, так как этим мы доказывали, что если бы какой-нибудь из многочисленных источников, текущих между холмами, был отведен, можно было бы легко снабжать миссию хлебом. Добрый епископ Мэкензи был вполне убежден в этом, но, к сожалению, сеял не в надлежащее время года. Если бы мы могли продолжать уход за нашим посевом, то через четыре месяца собрали бы урожай; но долг вскоре отозвал нас в другое место.
Когда мы были заняты этими работами, некоторые бедные голодающие окрестные жители переезжали реку и собирали на старых полях своих земляков мапиру-самосевку. 9-го числа после полудня мы увидели спускавшееся вниз пустое каноэ, а вскоре затем на другой стороне, почти в 200 ярдах от нас, плывущую женщину. Туземцы из нашей команды сели в лодку и спасли ее. Когда они принесли ее на борт парохода, мы обнаружили у нее в спине ниже ребер наконечник стрелы длиной в восемьдесят дюймов. Стрела прошла вверх через грудобрюшную преграду и левое легкое к сердцу. Как видно, в нее выстрелили сзади в то время, когда она нагнулась. Из раны шел воздух, и так как головка стрелы, снабженная крючком, была видна только на дюйм, то мы, боясь, чтобы она не умерла во время операции, необходимой для удаления стрелы, отправили ее домой в ее хижину. Один из ее родственников раздумывал меньше нас: он вырезал стрелу и кусок легкого. Г-н Юнг посылал ей иногда порцию туземного хлеба и, странно сказать, нашел, что она не только выздоровела, но даже потолстела. Организм этих людей, по-видимому, обладает чудесной силой самовосстановления. Это лишний раз доказывает, что тысячи и тысячи погибших здесь были жертвами немалых лишений.
Шестнадцатого июня 1863 г. мы отправились к Верхним водопадам в повозке, запряженной мулом, по нашей дороге, расположенной в миле к западу от реки. Мы видели много жилищ, покинутых людьми, которые раньше всегда выходили к нам навстречу. Мы были очень удивлены огромным количеством обрабатываемой земли, хотя, по сравнению со всей страной, оно было совсем незначительным. На больших участках земли продолжала расти мапира; говорят, что она в течение трех лет может расти от одного корня. Мапира была смешана с высокими кустарниками бобов с Конго, клещевиной и хлопком. Мы измерили шагами самый большой участок. Оказалось, что он, с одной стороны, был длиной в 630 шагов, остальные имели от одного до трех акров, а многие не более одной трети.
Хлопок, очень высокого качества, спадал с кустов и гнил; его, представляющего такую ценность в Ланкашире, здесь было некому собирать.
В различных селениях, которые мы проходили, хижины были в полном порядке. Ступки для дробления зерен, камни для их растирания, посуда для воды и пива и другие кухонные принадлежности были нетронуты. Большинство дверей было закрыто, как будто голодающие хозяева их вышли в лес искать корней и плодов и никогда уже не возвращались. Когда мы открыли несколько хижин, нашему взору представился ужасный вид: они были полны человеческих скелетов. Некоторые лежали в таком неестественном положении, как если бы они скончались, упав в обморок при попытке достать что-нибудь, чтобы ослабить мучения, причиняемые голодом.
До Мукуру-Мадсе мы взяли с собой несколько человек. Мы хотели, чтобы они воспользовались переменой воздуха, да и поработали на нас, так как мы рассчитывали привезти на судно некоторый запас буйволового мяса; нам говорили, что эти животные имеются в изобилии на той реке. Но хотя, судя по следам, эти сведения и соответствовали действительности, нам не удалось увидеть ни одного буйвола. Они всегда замечали наше приближение раньше, чем мы их видели, так как трава там росла очень густо и была выше человеческого роста. Первым признаком, по которому мы определяли, что буйволы близко, – это был шум, который они производили, прыгая через камни, ломая ветки и сталкиваясь друг с другом рогами. Однажды, когда мы на восходе солнца искали брод для нашей повозки, мы увидели стадо, медленно поднимающееся от воды по склону холма. Пока посылали за ружьем, нас охватило невероятное желание съесть жирный бифштекс вместо нашей обычной порции солонины. Мы уже подошли к буйволам так близко, что слышали хриплый густой рев самцов, но из-за массы поднимающейся впереди нас желтой травы не могли ничего видеть. Вдруг зазвучал громкий свист буйволовых птиц: стадо тотчас же бросилось в разные стороны, и ни птиц, ни буйволов нам увидеть не удалось.
Эта страна представляет интерес для охотников, только пока не выросла трава. Животные очень осторожны, так как они напуганы отравленными стрелами. Те туземцы, которые занимаются охотой, делают это с большим азартом и преследуют дичь с необыкновенной настойчивостью и хитростью. Так как стрела не производит никакого шума, то охотники следуют за стадом, пока не подействует яд и раненое животное не отстанет. Тогда за ним терпеливо следят, пока оно не упадет. Мясо вокруг раны срезается, а все остальное съедают.
Отравленные стрелы делаются из двух частей. На одном конце небольшой деревянной палочки, длиной от десяти дюймов до фута, прочно прикрепляется железная бородка; другой конец палочки, отточенный так, что образует длинное тонкое острие, плотно вставляется в полость тростинки, составляющей стержень стрелы. Дерево сейчас же за железным острием смазывается ядом. Когда стрела попадает в животное, тростинка или тут же падает на землю, или немного позднее, зацепившись за кустик; но железный крючок и отравленная верхняя часть деревянной палочки остаются в ране. Если бы стрела была цельная, то она часто вырывалась бы вместе с наконечником из раны, зацепившись своим длинным стержнем где-нибудь за кусты или ударившись о дерево.
Употребляемый туземцами яд называется комби; добывается из одного вида строфанта (Strophantus) и очень сильный. Д-р Кэрк как-то случайно испытал его действие на себе и заметил, что он понижает пульс. Однажды, чистя зубы своей зубной щеткой, лежавшей в кармане, где было немного яда, он почувствовал во рту горький вкус. Иногда он пользовался ручкой этой щетки, когда принимал хинин, и думал, что это и есть причина ощущения горечи. Несмотря на то что количество яда было ничтожным, пульс, который в то время у него был учащенным из-за простуды, моментально начал понижаться. На следующий день доктор совсем поправился. Естественно, что, исходя из этого единственного случая, нельзя делать особых выводов, но возможно, что комби может оказаться ценным лекарством; профессор Шерпи производит целый ряд опытов с этим веществом, и нам очень интересно узнать результаты. Из этого вещества добывают алколоид, похожий на стрихнин. Без сомнения, все дикие животные, за исключением слонов и бегемотов, умирают от действия отравленных стрел. Так как то количество яда, которое может внести в организм огромных животных стрела, слишком мало, чтобы умертвить их, охотники за ними прибегают к западням с бревнами.
На озере Ньяса попадается и другой вид яда, о котором говорят, что он применяется исключительно для умерщвления людей. Он накладывается на маленькие деревянные острия стрел и тщательно прикрывается обвязываемым вокруг него кусков кукурузного листа. Если взять в рот хоть малейшую его частичку, – немеет язык. Мы слышали, что бушмены[44] северной части Калахари применяют для своих стрел внутренности одной маленькой гусеницы, которую они называют нга (nga). Говорят, этот яд действует так сильно, что вызывает бред, и человек, находясь при смерти, впадает якобы в младенческое состояние и просит грудь своей матери. Также говорят, что львы, подстреленные стрелами, отравленными этим ядом, умирают в ужасных муках. Возможно, что ядовитая часть этого вещества передается из того растения, которым питается гусеница. Трудно представить себе, каким образом узнали о свойствах этих ядов, известных уже в течение многих поколений. Возможно, что животные инстинкты, которые настолько притупились цивилизацией, что дети в Англии, ничего не подозревая, едят ягоды белладонны (Atropa belladonna), были у нецивилизованных людей гораздо острее. В некоторых местах дикие все еще сохраняют этот инстинкт. Рассказывают, что во времена знаменитого путешествия французского мореплавателя Бугенвиля одна молодая дама, переодевшись мужчиной, выполняла всю трудную работу, лежащую на обязанности простого матроса; как слуге геолога, ей приходилось носить по холмам и долинам мешок с камнями и образцами различных пород, что она делала без жалоб и ничем не давала своим спутникам повода заподозрить свой пол. Но дикие обитатели одного из островов Южного океана, когда она очутилась среди них на берегу, тотчас же узнали в ней женщину. Они начали проявлять свое впечатление таким образом, что ей пришлось признаться в своем поле и прибегнуть к покровительству капитана, которое, конечно, ей и было оказано. Точно так же и прежние поколения человеческой семьи могли обладать более развитым инстинктом в отношении к растениям, чем кто-нибудь из их высокоразвитых потомков, а может быть, свыше бывают заложены гораздо более глубокие знания, чем мы обычно предполагаем.
Мукуру-Мадсе имеет глубокое скалистое русло. Глубина его в среднем равна четырем футам, а ширина – от 15 до 20ярдов. Прежде чем достигнуть его, мы прошли пять или шесть оврагов, но по ту сторону его на расстоянии от 2 до 3 миль от реки местность была сравнительно ровная. Все туземные дороги поросли длинной травой, а одна ее разновидность (сану) имела семена длиною в четверть дюйма, с острыми колючками, которые проникали через шерстяную одежду и сильно раздражали кожу. На жестком заостренном кончике семени сидит ряд крохотных колючек, которыми оно крепко цепляется: при малейшем прикосновении семена проникают в тело, а маленькие крючочки не дают им выйти назад. Во многих местах это семя попадается в таком количестве, что внутренняя сторона чулка становится хуже самой грубой власяницы. Между тем это – прекрасная трава-самосевка, дающая превосходный корм. Она бывает такой же высокой, как и обычная трава на лугах в Англии, и ее можно было бы с пользой распространить в любой другой стране, не такой богатой травами, как эта. Мы замечали иногда, что этим семенем скалывались вместе два или три листа, и таким образом получались как бы крылья, при помощи которых оно могло быть перенесено на более удобную для него почву.
Мы всегда ходили по туземным тропам, хотя обычно их ширина была не более 15 дюймов, и на них часто попадались маленькие, глубокие ямки, вырытые для установки капканов при ловле мелких животных. Они обычно бывали скрыты длинной травой, так что при ходьбе нам все время приходилось смотреть себе под ноги, хотя это было и не очень приятно. Однако, несмотря на все эти недостатки, гораздо спокойнее ходить по этим тропинкам, чем напрямик по необработанной земле или через девственный лес. Тропинки всегда ведут к какому-нибудь селению, хотя иногда бывают и никуда не приводящей звериной тропой.
Идя на север, мы пришли в часть страны, называемой Мпемба, где вождем считался Чибиса, но люди не знали, что он был убит португальцем Терерой. Вокруг хижины, в которой мы ночевали, лежало много зерна. На колосьях мапиры с ее длинными стеблями спокойно пировало множество горлиц, и мы без труда запаслись большим количеством жирных цесарок, которые теперь спокойно кормились на покинутых огородах. Чтобы оправдать такую непредусмотрительность, туземцы говорили: «Нет ни одной женщины, чтобы молоть зерно: все умерли».
По-видимому, раньше за хлопком всегда был хороший уход, и его так старательно пололи, что и теперь, хотя об этом никто не заботился, сорной травы было очень мало. Таким образом, кустарники были спасены от ежегодного выжигания травы. В разных местах росло много баобабов, и те немногие жители, которых мы видели, использовали белую мякоть, находящуюся в семенах, для приготовления приятного кисловатого напитка.
Проходя Маланго около самых верхних водопадов, мы не видели ни одной души. Но когда отдыхали против прекрасного острова, покрытого деревьями, до нашего слуха доносились веселые голоса играющих детей; родители этих детей бежали туда, чтобы спастись от охотящихся за невольниками аджава, которых все еще подстрекали португальские агенты из Тете во время своих нерегулярных посещений. Аджава теперь избегали нас и, вместо того, чтобы идти ниже водопадов, переправились на восточную сторону, недалеко от того дерева, на котором мы повесили лодку.
Те из манганджа, с которыми нам удалось познакомиться, охотно шли к нам; но большинство потеряло всякое доверие и к себе, и друг к другу, и ко всем другим. Лодка была сожжена три месяца назад, и манганджа усиленно старались нас уверить, что это сделали аджава. Но когда мы исследовали место, то поняли, что она, вероятнее всего, загорелась в то время, когда в этом месте выжигали траву. Если бы мы предвидели, что не вернемся к ней в течение такого долгого времени, мы повесили бы ее вверх дном. В нее, вероятно, набралось много сухих листьев, и достаточно было одной искры, чтобы вспыхнуло все. Все деревья на 50 ярдов вокруг были обуглены и мертвы, а гвозди, железо и медная обивка лодки лежали внизу нетронутыми. Если бы это было делом рук аджава, они бы унесли медь и железо.
Так как наши надежды стать при помощи этой лодки независимыми от юга в отношении снабжения продуктами рухнули, то мы вернулись обратно с намерением доставить к этим местам другую лодку. Чтобы найти для этого ровную местность, мы покинули Шире у Маланго и отправились к верховьям реки Лезунгве. Проводником был красивый, деятельный, умный парень, которого звали Пикила. Он был замечателен тем, что почти единственный из всего населения сохранил в какой-то мере жизнерадостность. Хотя гнетущее действие, оказываемое бичом невольничества на умы туземцев, и не вызывает удивления, но представляет очень и очень печальное зрелище. Музыкальные инструменты, циновки, подушки, ступки для толчения зерна валялись вокруг без пользы и становились добычей белых муравьев. Лишившись всех своих небольших удобств, оставшиеся в живых еще глубже были отброшены обратно в состояние варварства.
Может быть, это важно только для путешественников, но мы хотим заметить, что когда занимали мы на ночь хорошо построенную хижину, которая долгое время была заперта, находившийся в ней воздух тотчас же вызывал у нас озноб и припадок лихорадки. Но как только мы разжигали огонь и хижина проветривалась, и то и другое исчезало. Часто замечали также, что если разжечь огонь рано утром, даже в самое жаркое время года, то это освежает весь дом и устраняет то ощущение духоты и вялости, которые вызывает жаркий климат.
В ночь на 1 июля 1863 г. мы проснулись от нескольких сильных ударов грома. Ярко светила луна, и ни одного облака не было видно. Все туземцы заметили, что небо в то время было чистым, и на следующее утро говорили: «Мы думали, что это бог (морунго)».
Прибыв 2 июля на судно, мы нашли от лорда Рассела депешу с приказом о возвращении экспедиции.
Кругом царило опустошение, причиненное охотой за невольниками и голодом. В большой долине Шире, точно так же, как и на Замбези, была полностью уничтожена рабочая сила. И это было везде, куда бы ни простиралась власть и козни португальцев. Постоянные набеги Мариано распространяли разорение и страдание к юго-востоку от нас до самой горы Кларендон.
В то время как это происходило у нас в тылу, тетовские охотники за невольниками с запада подстрекали аджава угнать с холмов, лежащих на восток от нас, всех манганджа. С этой целью шайки охотников за невольниками все еще переправлялись через Шире выше водопадов. В дополнение к признанию тетовского губернатора поддерживать рабство, следуя советам своего старшего брата в Мозамбике, у нас было полное основание полагать, что все это происходило на глазах его превосходительства самого генерал-губернатора. Это подтвердилось впоследствии, когда в Мозамбике мы узнали двух женщин, которые раньше жили ярдах в ста от миссии в Магомеро. Их хорошо знали наши спутники. Они были в числе толпы из нескольких сот человек, которых аджава доставили в Мозамбик. Это было как раз в то время, когда его превосходительство занимал английских офицеров разговорами о вреде невольничества. Тому, кто понимает, насколько подробно осведомлены португальские губернаторы обо всем через собственных невольников или через сплетничающих торговцев, старающихся снискать их расположение, бесполезно доказывать, что рабство существует без их одобрения и потворства.
Вид города Занзибар и гавани близ него
Если требуется еще больше доказательств тому, насколько безнадежно ожидать каких-либо изменений в системе, господствующей с тех пор, как наши союзники-португальцы вступили в страну, можно указать на безнаказанность, с какой разбойнику Терера, убившему Чибису, разрешается продолжать свои набеги. Бельчиор, другой разбойник, был остановлен, но ему все еще разрешали вести войну, как там называют охоту за невольниками.
Г-н Орас Уэллер[45] около пяти месяцев прожил на горе Мурумбала. Это место, с которого хорошо можно было наблюдать весь ход торговли невольниками и истребления населения в окрестности. Шире протекает у подножия этой горы, и ее красивые изгибы в ясный день видны на протяжении 30 миль. В течение некоторого времени считали, что эта река закрыта для Мариано, который только формально, как бунтовщик, был объявлен португальцами вне закона. Когда же поддерживать обман дальше стало невозможно, река была открыта для него, и г-н Уэллер видел, как в один день от 15 до 20 каноэ различной величины, нагруженные невольниками, отправлялись в португальские поселения из так называемого лагеря мятежников. Весь этот груз состоял из женщин и детей.
Другие шайки вышли на юго-восток от Сены, захватывая невольников, чтобы вывозить их из Инхамбане. Когда мы были в Шупанге, к нам было послано целое посольство, которое предлагало нам слоновую кость и всю не занятую зулусами землю, если мы пошлем несколько человек, чтобы прогнать из окрестностей сенаанских охотников за невольниками. Здесь так же, как и у буров-эмигрантов во внутренней части Капленда, власть принадлежит тому, у кого есть порох. Стрелки из луков не могут противостоять мушкетам, и каждый, кто имеет доступ к морским портам, может заниматься работорговлей в любых размерах, потому что на восточном берегу не существует никакого ограничения в отношении ввоза оружия и боеприпасов. Законы в этом отношении тут такие же строгие, как и на Капленде. Но с ними происходит то же самое, что и с законами об уничтожении рабства; им никто не повинуется, – они существуют только для того, чтобы ссылаться на них и возвеличивать себя в Европе.
Принимая во внимание все эти обстоятельства, а также и то, что во время нашего посещения мы нашли Ровуму не так уж благоприятной для судоходства, как мы этого ожидали, было невозможно не согласиться с тем, что отзыв наш является благоразумным. Мы глубоко сожалели, что поверили португальскому правительству, будто оно намерено улучшить положение африканской расы, так как во всяком другом месте мы оставили бы неизгладимый знак улучшения, затратив вдвое меньше средств и труда.
Если рассматривать португальских государственных деятелей в свете издаваемых ими законов об уничтожении невольничества и работорговли и подходить к ним с той же меркой, с какой мы подходим к общественным деятелям нашей страны, то нельзя будет считать слабостью то, что мы поверили искренности, с которой лиссабонское министерство изъявило готовность поддержать наше предприятие. Мы надеялись, что с введением свободной торговли и христианства мы в одинаковой мере принесем пользу как португальцам, так и африканцам. К сожалению, наши союзники не видят пользы ни в одном мероприятии, если оно не заключает в себе их собственного возвеличивания за счет других. Из официальной газеты, издаваемой лиссабонским правительством, мы узнали позднее, что «его политика была направлена на то, чтобы сорвать дерзкие планы британского правительства на господство в Восточной Африке».
Занзибар. Плетение циновок
Мы, которые были очевидцами и в то же время стояли за кулисами, знали, что чувства частных лиц принимали главное участие в операциях, предпринятых с целью внести мир и взаимное понимание у озер и в центральные районы, где в течение столетий господствовали насилие и кровопролития. Но этой великой перемене не было суждено осуществиться.
Видя, что мы еще не дожили до «того доброго времени, которое должно наступить», и что было совершенно невозможно спуститься с «Пионером» к морю до наступления декабрьского разлива, мы распорядились собрать «Леди Нья-са». Чтобы использовать имеющееся у нас время, мы решили еще раз переправить лодку мимо водопадов, проехать вдоль восточного берега озера и побывать на его северном конце. Кроме того, мы хотели собрать данные, которые могли бы подтвердить сведения, полученные полковником Риг-би, о том, что 19 000 невольников, которые ежегодно проходят через таможню в Занзибаре, поставляются главным образом с озера Ньяса и из долины Шире.
Гавань Багамойо, из которой отплывали многочисленные суда с рабами в различные страны мира
Люди, прикрепленные епископом Мэкензи к миссии, образовали теперь маленькую свободную общину около селения Чибисы и занимались обработкой земли. В этом отношении они подражали тем макололо, которые обрабатывали обширные поля и теперь были в состоянии продавать экспедиции хлеб и овощи.
Дружеские чувства, которые оба эти племени питали по отношению к англичанам, были явны. В доказательство этого можно привести следующий пример. Селение макололо находилось в мили от хижин миссии, из которых одна была случайно подожжена хозяином. Там лежало несколько заряженных ружей и, когда огонь дошел до пороха, несколько из них выстрелило. Как только макололо услышали вечером необычайный треск ружей, они схватили свое оружие и бросились на помощь к англичанам, предполагая, что на последних напал какой-нибудь враг с огнестрельным оружием.
Несмотря на то что макололо отказались вернуться с лекарствами к своему вождю и у нас имелись на них жалобы от туземцев с Капленда, которые, впрочем, после длительного и тщательного расследования не могли быть доказаны, мы вспомнили об их благородном поведении, когда они спасли нам жизнь в реке у Каривуа. Прибавив сюда еще это новое доказательство их готовности пожертвовать своей жизнью для спасения наших соотечественников, мы выбрали из них пять лучших гребцов. Мы решили, что для плавания по озеру, а также при всяких затруднениях, которые могут возникнуть во время нашего путешествия к северу, эти пять человек будут стоить 50 из другого племени.
Наша группа состояла из 20 туземцев, в числе которых было несколько человек с острова Иоанна. Предполагалось, что эти люди могли управлять 6 быками, везшими маленький фургон с погруженной на него лодкой. Запряжка в двенадцать капских волов с кучером и поводырем – готтентотами – легко перевезла бы фургон через местность, которую мы должны были пройти. Но как только мы сошли с готовой уже части дороги, наши возчики столкнулись с затруднениями, которые представляли собой деревья и овраги. Мы потеряли бы массу времени, если бы стали преодолевать эти трудности, срубая деревья и вытаскивая каждый раз фургон из оврагов при помощи блоков. Поэтому мы послали за аджава и манганджа, поселившимися во владении Чибисы. Они взяли лодку на плечи и в несколько дней ловко пронесли ее мимо всех водопадов, кроме одного. Так как это место реки было относительно спокойное, то они воспользовались лодкой и проехали на ней две мили дальше вверх. Лодка была полностью на попечении макололо. Так как они у себя в стране привыкли к быстрому течению, мы не могли желать для себя лучшего экипажа. Река здесь очень узкая, и даже в местах, которые считаются спокойными, течение очень сильное, что часто вынуждало вести лодку ближе к камышам у берега или же тянуть ее на бечеве вдоль берега.
Тростник полон бобами кокорника (Dolichos pruriens), стручки которого покрыты чем-то, похожим на нежный бархатный пух. В действительности же он представляет множество тонких иголочек, миллионами вонзающихся в голое тело и вызывающих зуд и сильную боль. Поэтому люди, тянувшие бечеву, корчились и вертелись, как будто их стегали целым снопом крапивы. На борту в это время должны находиться люди, умеющие хорошо орудовать веслами и шестами. Такие как раз у нас и имелись. Однако после того, как они попытались проехать у скалы, где был сильный водоворот, они решили, что будет благоразумнее вытащить лодку на берег и перенести ее мимо последнего водопада. Когда они заявили о своем решении, мы созвали носильщиков, которые вышли из-под различных тенистых деревьев, где они укрывались от солнца.
Была середина зимы, но там днем солнце жжет постоянно, хотя ночи холодные. Пять человек с Замбези, которые привыкли к большим тяжелым каноэ (главное достоинство которых, как говорят, состоит в том, что они могут быть брошены на скалу со всей силой течения и не потерпеть никакого вреда), горели желанием показать, что они могут гораздо лучше справиться с нашей лодкой, чем макололо.
Пока мы стояли к ним спиной, трое вскочили в лодку, а двое протащили ее вверх на небольшое расстояние. Течение подхватило ее носовую часть, до нас донесся крик ужаса, канат в одно мгновение был вырван из их рук, и лодка перевернулась вверх дном. Еще один или два раза она перевернулась в водовороте и затем помчалась стрелой вниз к водопаду. Один из людей, плывя к берегу, спас ружье. Мы все бросились бежать со всех сил по берегу, но лодку нам уже больше не довелось увидеть.
Пятеро людей, виновных в катастрофе, подошли к нам с выражением раскаяния на лицах. Ни им, ни нам нечего было сказать. Они медленно нагнулись и коснулись наших ног обеими руками. «Ку куата моендо» (прикоснуться к ноге) – их способ просить прощения. Это было похоже на то, что обычно делают маленькие дети, когда пытаются без разрешения принести своему отцу какое-нибудь блюдо и, выпуская его из рук, разражаются криком отчаяния.
Мы им сказали, что в наказание, чтобы вознаградить нас за потерю лодки, они должны вернуться обратно на судно за продуктами и в течение последующего путешествия пешком нести максимальный груз.
Было ужасно досадно, что мы потеряли все свое имущество и лишились возможности выполнить на восточной и северной части озера намеченную нами работу. Но огорчаться по этому поводу было бы все равно, что плакать над пролитым молоком. Единственное, что нам оставалось, это приналечь на собственные ноги. Мы послали людей обратно на судно за продуктами, тканью и бусами.
Водопады, которые оказались такими роковыми для наших планов плыть на лодке, начинаются под 15°20 и оканчиваются под 15°55 южной широты; следовательно, разность широт равна 35. До самого Маланго река в этом месте течет почти с севера на юг. Поэтому все пространство, занимаемое ими, не больше 40 миль. Главных водопадов пять, и называются они Памофунда, или Памозима, Морева, Панореба, или Тедзане, Пампатаманга и Папекира. Кроме них, можно упомянуть еще 3 или 4 меньших размеров, как, например, Мамвира, где мы впервые, идя вверх по реке, увидели волнующуюся воду и услышали шум потока, который не мог исходить от спокойной Шире при наличии бесконечных изгибов, образуемых ею на расстоянии свыше 200 миль ниже водопадов. В то время как эти водопады меньшего размера спускаются под углом едва 20°, большие падают с высоты 100 футов на протяжении 100 ярдов.
Одна часть Памозима вертикальна и во время разлива образует облако пара, которое мы видели на расстоянии по меньшей мере 8 миль, когда шли к озеру Ширва. Весь спуск от верхней до нижней Шире составляет 1200 футов. На всем этом протяжении только в одном месте, именно выше Тедзано, течение умеренное. Во всех других местах оно очень сильное; и так как в самом широком месте река не больше 50–80 ярдов, а вода падает как будто с мельничного лотка, то создается впечатление, что сила воды, расходуемая в этом месте, достаточна для того, чтобы привести в движение все фабрики Манчестера. На правом берегу у Памофун-ды, или Памозимы, имеется темная тенистая роща. Когда мы проходили ее темные чащи, нас сильно поразил ужасный запах, подобный тому, который бывает в анатомическом театре. Взглянув вверх, мы увидели мертвые тела в циновках, подвешенные к ветвям деревьев. Этот способ погребения похож на тот, который мы впоследствии видели у парсов в их «башнях молчания» в Пунаге, около Бомбея. Название Памозима означает «отошедшие души, или боги» – название, подходящее для того места, над которым, по народному поверью, постоянно парят бестелесные души.
Каменной породой, лежащей здесь глубже всех, является темный красновато-серый сиенит. По-видимому, он поднял верхние слои земли, потому что лежащие на нем слюдяные сланцы сильно повреждены. Во многих местах темные, полные роговой обманки, трапповые породы выдвинуты сквозь эти сланцы и выдаются желваками на поверхности. Самой верхней породой является мелкозернистый песчаник с более крепким зерном, чем в Тете. Там, где он соприкасается с лежащими под ним вулканическими породами, он вполне матаморфичен. Иногда он уступает место кварцу и красноватым глинистым сланцам, сильно выжженным солнцем. Таково обычное геологическое строение на правом берегу водопадов. На другой стороне мы проходили по массам порфировых траппов, находящихся в соприкосновении с теми же слюдяными сланцами. Эти-то сланцы, вероятно, и делают почву такой плодородной. Горы в основном состоят из сиенита. В реку вымывается так много слюды, что если даже при низком уровне воды внимательно смотреть в воду, то можно увидеть, как частицы ее плавают и искрятся на солнце.
Только 15 августа вернулись люди с судна в сопровождении г-на Рэя и заведующего хозяйством «Пионера». Они доставили двух быков, из которых один был тотчас же зарезан, чтобы подбодрить нас, и несколько бутылок вина в подарок от Уэллера и Алингтона. Мы никогда раньше не брали с собой вина, но этот подарок был нам дорог как проявление сердечной доброты тех, кто его прислал. Если попробовать носить с собой в качестве напитка вино или спирт, то только для этого потребуется целая толпа провожатых. Самой большой роскошью во время наших походов были чай или кофе. Ни разу у нас не было столько сахару, чтобы его хватило до конца похода, но кофе хорош и так, а чай без сахара только терпим; мы заметили, что если отправиться утром в путь, не выпив чего-нибудь горячего, испытываешь неприятное чувство: как будто чего-то недостает и подташнивает. Обычно мы пили воду, и если она холодна, то ничто в жарком климате не может с ней сравниться. Мы обыкновенно носили с собой бутылку коньяку, завернутую в наши одеяла, но употребляли его только в качестве лекарства. Перед тем как лечь спать, мы выпивали полную ложку его с горячей водой, чтобы предупредить озноб и приступ лихорадки. Если же лихорадка уже началась, то спиртные напитки приносят только вред, и возможно, что коньяк, разведенный водой, и является причиной многих смертных случаев в Африке.
Сборка «Леди Ньяса» проводилась Рэем с большим успехом. Ему усердно помогали в этом деле трое человек – отличных мастеров и работников. Это были благородные представители английских моряков, и мы с удовольствием назовем их имена, так как они делают честь британскому флоту.
Это были Джон Рид, Джон Пеппель и Ричард Вильсон. Пусть читатель извинит нас за то, что мы это делаем, но нам бы хотелось напомнить здесь, как мы высоко ценили их и как были благодарны им.
Погода была приятно прохладной. Полностью доверяя тем, кого оставляли, мы с легким сердцем двинулись к северу. В течение одного дня пути нас сопровождал Рэй. Так как вся наша группа пришла к выводу, что в каждом путешествии должны принимать участие не меньше двух европейцев, мы взяли с собой в последнюю минуту заведующего хозяйством.
Рэй вернулся, чтобы подготовить «Леди Ньяса» к плаванию и, так как она не так глубоко сидела в воде, как «Пионер», вывести ее в океан в октябре.
Об одной из причин того, почему мы взяли с собой заведующего хозяйством, стоит упомянуть. И он, и другой матрос Кинг, который служил во флоте только старшим кочегаром, были подающими надежды студентами Эбердинского университета. Оба они очень ослабели и побледнели. Это часто случается, если люди живут в низменных местах и им не надо много работать и не о чем особенно думать. Лучшее средство в этом случае – перемена климата и деятельная жизнь. Двухдневный поход только до Мукуру-Мадсе придал Кингу так много жизненной энергии, что он мог бодро отправиться назад. Поэтому, принимая во внимание состояние здоровья заведующего хозяйством, мы и выбрали его для участия в этом путешествии на север. Это мероприятие увенчалось таким успехом, что мы часто сожалели во время нашего трудного похода, что не взяли с собой также и Кинга. Иногда даже перемена места только на 100 ярдов действует так благотворно, что никогда не следует пренебрегать этим в серьезных случаях.
К 19 августа мы уже порядочно прошли. Скоро достигли острова Мотола, у которого была подвешена лодка. По одной из тропинок, вившихся между деревьями и кустами, шли два человека, нашедшие убежище на острове. Шум водопада по другую сторону острова помешал им услышать наши шаги, пока мы не подошли к ним на расстояние какого-нибудь ярда. Прыжок – и связки кореньев, которые они несли, упали на землю; они бросились прочь, как будто хотели кинуться в реку. Мы остановились около кореньев и крикнули им, чтобы они вернулись и взяли свою пищу. Они думали, что мы аджава, но, взглянув на нас, убедились в противном. Было приятно видеть выражение доверия, которое появилось на их лицах, когда мы сказали им, кто мы такие. Это доказывает, как далеко распространилось влияние английского имени.
Коренья были величиной с обыкновенную репу и назывались малапа. Туземцы говорили, что их нужно уметь готовить, иначе ими можно даже отравиться. Это вполне возможно, так как их нужно кипятить в крепком щелоке из древесной коры, слить раствор и прокипятить в таком же растворе еще два раза, прежде чем есть. Теперь в этой стране созрели тамаринды, жители собирали их, удаляли из них излишнюю кислоту тем, что кипятили их стручки с золой железного дерева. Зола эта прекрасного белого цвета. Иногда она так спекается, как если бы в ней имелось большое количество щелочи. Эту золу употребляют также для побелки. Когда мы встречали таких людей, как эти бедные беженцы, то нанимали их нести наш багаж и платили им за работу. Это, по-видимому, внушало им больше доверия, чем если бы мы им сделали какой-нибудь подарок.
Теперь нашей целью было идти на северо-северо-запад параллельно озеру Ньяса, но держаться на значительном расстоянии к западу от него и таким образом пройти у северного конца озера, не встречаясь с мазиту, или зулусами. Далее нужно было установить, не впадает ли какая-нибудь большая река в озеро с запада, затем, если позволит время, посетить озеро Моэло и собрать сведения о торговле на большом невольничьем тракте, который пересекает озеро на южном конце его и у Цента и Кота-Кота. Макололо горели желанием двигаться как можно быстрее, потому что они хотели вернуться до наступления дождей, чтобы успеть вспахать свои поля, а также потому, что им нужно было присматривать за своими женами. И действительно, Мазико пришлось уже вернуться, чтобы уладить какой-то спор, о котором ему сообщили другие женщины, следовавшие за своими мужьями на расстоянии почти 20 миль с обильными запасами пива и муки. Взбешенный Мазико отправился в путь. Его могло удовлетворить только одно – сжечь дома обидчиков. Однако шутки относительно неизбежной судьбы многоженцев и нашей неспособности справиться больше чем с одной женой – и то не всегда, – вместе с прогулкой на порядочное расстояние под палящим солнцем настолько укротили его гнев, что он не прибег ни к какому другому оружию, кроме собственного языка. Неделю спустя он догнал нас.
Идя сначала на северо-восток от самого верхнего водопада, мы до известной степени следовали по большому изгибу реки по направлению к подножию горы Зомба. Отсюда открывался вид на ее самую внушительную западную сторону и плоскогорье около 3000 футов высоты, простирающееся на юг, и горы Чирадзуру и Мочиру, высоко уходящие в небо. Благородный епископ Макензи, поистине заслуживавший, чтобы за широкую натуру и любвеобильное сердце его назвали «епископом Центральной Африки», надеялся, что когда-нибудь с этой великолепной возвышенности по всей внутренней стране распространятся свет и свобода. Мы все еще полагаем, что это место может стать центром для распространения влияния цивилизации, ибо тот, кто спустится с этих прохладных высот и сядет в лодку в верховьях Шире, сможет беспрепятственно проплыть на 300 миль далее в сердце Африки.
Мы проходили по местности, покрытой деревьями мопане и где почва была настолько тверда и сожжена, что на ней не росла даже обыкновенная трава. Здесь нам стали очень часто попадаться следы буйволов, слонов, антилоп и львов. Бык, которого мы гнали с собой, чтобы использовать для еды, был сильно искусан цеце. Действие укусов сказалось через 2 дня. Оно, как обычно, выражалось в общей вялости мускулов, опущенных ушах и болезненном виде. Нас всегда очень удивляло, почему на нас не действовали нападения этих насекомых, как бы сильно они нас ни искусали. Человек обладает тем же иммунитетом, что и дикие животные.
Хотя стояло сухое или, скорее, жаркое время года, мы часто видели цветы. Эвфорбии (молочаи), баобабы и каперсовые деревья были в полном цвету. Наше внимание привлекло большое количество крупных птиц-носорогов. Мазико, подойдя к одному дереву, чтобы лучше прицелиться в птиц, не заметил, что всего в нескольких ярдах от этого дерева стояли в тени два слона. Они освежались, хлопая своими огромными ушами и приводя, таким образом, в движение воздух. Д-р Ливингстон выстрелил с расстояния в 30 ярдов, попал в ухо одному из животных, но слон только отошел, тряся головой. Мазико заметил опасность только тогда, когда слон стал пробираться через кустарник.
Среди высоких деревьев рощи, в густой тени которых стояли развалины большого селения, мы видели множество скелетов манганджа. Дикие животные завладели теперь этим местом, в котором еще недавно в мире и довольстве жили люди.
Встретив вечером 20 августа нескольких людей, которые поддерживали свое жалкое существование, питаясь тамариндами и мышами, мы узнали, что нам нечего надеяться купить чего-нибудь съестного, пока мы не дойдем до маленького озера Памаломба, где теперь жил вождь аджава Каинька. Но говорили, что у Нианго, женщины-вождя племени марави, можно найти пищу в изобилии. Мы повернули к северо-западу и пошли к реке Рибве-Рибве, или Риви-Риви, которая берет начало у горной цепи Марави и впадает в Шире. Здесь, в этой реке, была вода только под ее песчаным дном, но выше попадались лужи вперемежку с сухими местами, а еще дальше к западу река превращалась в быстро текущий поток в 40 футов ширины и глубиной в 1–2 фута. Само ее название говорит за то, что на ней есть водопады. Санджика поднимается в нее, чтобы метать икру, но в жаркое время года испарение так сильно, что река совершенно высыхает, не достигнув Шире.
Страна здесь разделена на области: лежащая к югу от Риви-Риви называется Нквези, а к северу – Банда; обе тянутся вдоль пограничной реки от ее истоков до устья. Это интересно, так как указывает на наличие известных представлений о ценности земли. Во многих местах эта мысль не привилась, и каждый может обработать землю там, где ему вздумается. Огород считается собственностью, а на необработанную землю никто не претендует.
Деревни, по-видимому, всегда располагают таким образом, чтобы быть в тени. О числе их мы раньше не имели ни малейшего представления, так как наш путь всегда шел вдоль реки. Теперь они все были покинуты. Кругом стояли высокие стеркулии (Sterculias) с пятидесятифутовыми стволами (не считая ветвей) желтовато-зеленого цвета. Многие хижины стояли под тенью развесистых фиговых деревьев, которыми теперь беспрепятственно питались слоны. Земля была густо покрыта отломанными ими ветвями.
Один вид стеркулий имеет почти кругловатый стручок, величиной с кулак, с семенами, покрытыми мякотью канареечного цвета, дающей большое количество прекрасного масла. Из семян деревьев моцикири также добывают жир и масло, и поэтому туземцы охраняют эти деревья.
Так как Риви-Риви течет с северо-запада, то мы шли по ее берегу, пока не пришли к народу, который успешно защищался против шаек аджава. В каждом селении мы нанимали людей, чтобы те шли вперед в следующее и объявляли, кто мы такие. Делали мы это для того, чтобы напуганные жители не принимали нас за новый отряд аджава или за португальских агентов по закупке невольников.
В этих местах возделывали кукурузу, и жители охотно продавали ее нам, но никакое красноречие не могло убедить их дать нам проводников к женщине-вождю Нианго. Очевидно, они считали, что нам нельзя доверять, хотя наши спутники без устали расхваливали нас так, что о скромности и речи не могло быть. В конце концов, чтобы успокоить их подозрения, нам пришлось вообще воздерживаться от упоминания имени этой дамы.
Было бы утомительно перечислять названия селений, которые мы миновали по дороге на северо-запад. Одно из них, самое большое из всех виденных нами в Африке, было совершенно пусто. Повсюду лежали скелеты, что представляло печальное, но обычное зрелище. Другое называлось Тете. Нам известны три места, носящих это название. Это свидетельствует о том, что слово «тете» туземного происхождения; по-видимому, оно означает место, где вода бежит по скалам. Третье селение называется Чипанга («большая работа»), что идентично Шупанге португальцев. Это повторение названий, возможно, указывает на то, что один и тот же народ когда-то принес их с севера.
Большей частью местность покрыта невысоким редким лесом; речки окаймлены очень большими деревьями. В одно из них, фиговое дерево с оригинальными листьями, попала молния. На тех местах, где сбегал вниз по стволу электрический ток, как бы в возмещение причиненного ущерба, появилась масса новых ростков и выступило большое количество смолы, какой нам никогда не приходилось до того видеть ни на одном дереве.
Война за захват невольников не распространялась дальше на запад от этой деревни Тете. Теперь, когда мы подходили к селениям, люди, счастливая страна которых никогда не страдала от вторжения врага, приветствовали нас словами, полный смысл которых мы вряд ли можем вполне постичь: «Мы рады, что вы несете не войну, а мир».
В это время года ночи еще холодные, и так как жителям не надо работать на полях, они встают много позднее восхода солнца. В другое время года они уходят на свои поля до рассвета, и первые звуки, которые слышишь утром, – это громкие разговоры мужчин и женщин в темноте. Они нарочно разговаривают так громко, чтобы отпугнуть звуком своего голоса диких животных.
Когда нет никакой работы, первым признаком наступающего дня бывает громкий кашель курильщиков конопли.
Однажды утром, задержавшись из-за переговоров о проводниках, используемых нами главным образом для того, чтобы они знакомили с нами жителей других селений, мы – двое белых – ушли немного вперед, держась реки. Так как наши люди всегда могли выяснить, по какому пути мы пошли, по следам наших ботинок, мы спокойно ушли таким образом на протяжение нескольких миль. На этот раз, однако, они потеряли наш след. Тропа была хорошо проторена слонами, гиенами, палла (Pallahs) и зебрами, но человеческая нога не ступала на нее уже много дней. К заходу солнца мы дошли до одной покинутой деревушки, где сделали себе удобные постели из травы. В таких случаях, чтобы привлечь внимание заблудившихся, обычно стреляют из мушкетов. В данном случае звуки стрельбы только ввели нас в заблуждение: услышав на следующее утро выстрелы, мы после длинного, утомительного перехода пришли только к нескольким туземным охотникам, которые стреляли в буйволов. Вернувшись в маленькое селение, мы встретили там знакомых людей, которые помнили нас, когда мы проезжали на лодке по пути к озеру. Они сделали для нас все, что могли.
Тамаринды, приготовленные в золе, и немного муки из кокорника (Cawitch) были единственной пищей, имевшейся у них. Кокорник, как мы уже говорили, представляет собой боб с коричневым бархатистым покровом из маленьких колючек, которые при прикосновении проникают в поры кожи и вызывают болезненный зуд. Женщины во время голода собирают эти бобы, жгут над ними траву, чтобы уничтожить колючки, затем вымачивают их, пока они не дают ростка, моют в чистой воде и затем или варят их, или толкут; получающаяся мука напоминает нашу бобовую. Растение это обвивает стебли высокой травы и изобилует везде, где растет тростник. Несмотря на то что оно является мучением для путешественников, которым случится прикоснуться к его стручкам, во время голода оно оказывает хорошую услугу, спасая многих людей от голодной смерти. Здесь его называют китедзи.
Так как мы в этот день исходили не меньше 20 миль, отыскивая свою группу, отдых на циновке в лучшей хижине деревни показался нам очень сладким. Накануне вечером каждый из нас съел на ужин по голубю, а в этот день после полудня только по пригоршне каши из китедзи. Когда стало уже темно, одна добрая женщина смолола немного зерна, которое она берегла на семена, и сварила из него кашу. Эту кашу и чашку сладковатых дикорастущих овощей в виде приправы принес и поставил перед нами маленький мальчик. При этом, следуя обычаю, который требуется здесь вежливостью и которому неукоснительно обучают всех детей, он несколько раз сильно хлопнул в ладоши. Пищи было так мало, что даже тот из нас, который был меньше голоден и не спал в то время, когда ее принесли, подумал, что все это предназначается для него одного, и тут же приступил к делу. В это время его товарищу по несчастью, погруженному в сон, начало сниться, что он находится на каком-то большом пиршестве. Проснувшись как раз вовремя, чтобы успеть захватать хоть крохотный остаток этого мизерного обеда, он потом забавлялся тем, что выслушивал извинения безжалостного обжоры, которого вполне понимал, так как он сам так же хотел есть, как и его спутник.
На третий день после того, как мы расстались, Акосанджеро, старшина этого селения, повел нас к нашим, которые дошли до Нсезе, находившегося дальше к западу. Мы упоминаем об этом происшествии не потому, что оно представляет какой-нибудь особый интерес, а потому, что оно характеризует местное население.
Почти три дня мы были полностью разлучены со своими людьми, и у нас не было с собой ничего, что мы могли бы обменять на продукты. Население сильно страдало от войны и голода, и гостеприимство, которое они нам оказывали, при всей его скудости, делает им большую честь и очень нам помогло.
Наши люди были в большом смятении и бродили вокруг, делая все возможное, чтобы найти нас. В день нашего воссоединения был заколот бык, и, так как все сидели на сокращенном рационе, этот «мясной день» всех очень порадовал. Акосанджеро, конечно, был вознагражден, к полному своему удовольствию.
26 августа мы покинули деревню Чазунду, в которой воссоединилась вся наша группа, и пересекли несколько речек с прекрасной холодной водой. Теперь мы достигли значительной высоты, о чем свидетельствовали изменения в растительности. Дерево мазуко с большими жесткими листьями, никогда не встречающееся на низменностях, здесь было покрыто незрелыми плодами; красивые рододендроны; деревья с перистыми листьями (Caesolpineae), из древесной коры которых изготовляется ткань; моломпи (вид Pterocarpus), которое выделяет большое количество красного сока, если его повредить. Сок этот такой вяжущий, что он мог заменить камедь (Kino), древесина же этого дерева такая же эластичная и легкая, как ясеня; туземцы делают из нее весла. Эти деревья, всегда покрытые цветами, по форме похожими на маргаритки, а также папоротники свидетельствуют о высоте местности; точка кипения воды показала, что мы находились на высоте 2500 футов над уровнем моря.
Продолжая свой путь, мы вплотную подошли к горной цепи, самая высокая вершина которой называется Мваи. Это большой голый, округленный гранитный утес, возвышающийся над остальной цепью. Мваи, как и несколько других скалистых массивов, светло-серого цвета с белыми пятнами, похожими на лишаи. Склоны и вершины их обычно покрыты редкими и довольно тощими деревьями. Имеется еще несколько высоких вершин: одна, например, находится еще дальше к северу и называется Чиробве. Каждая вершина имеет свое название, но мы никак не могли установить, имеется ли какое-нибудь название, общее для всей цепи. Это обстоятельство, а также наше желание увековечить имя д-ра Кэрка побудили нас позднее, когда мы не могли открыть одну вершину, о которой нам говорили раньше и называющуюся Маломо-ао-Коку («петушиный клюв»), назвать всю цепь от западной стороны водопадов до северного конца озера хребтом Кэрка.
Та часть, где мы ночевали против Мваи, называется Паудио; очевидно, она является продолжением района одной из наших стоянок на Шире, на которой мы раньше делали наблюдения широты.
Когда мы уходили из Паудио, хребет Кэрка был как раз слева от нас, возвышаясь над нами на высоту, по крайней мере, в 3000 футов и, вероятно, не меньше чем 5000 футов над уровнем моря. Справа от нас далеко простиралась местность, покрытая зеленым лесом. Она постепенно повышается по направлению к хребту, украшенному несколькими отдельными вершинами, который ограничивает долину Шире.
В северном направлении перед нами лежала самая красивая и богатая из всех виденных нами долин. Она прерывалась у гор, тянувшихся еще миль на 30 дальше нашего горизонта и кончающихся у мыса Мэклер. Группы деревьев никогда не испытывали на себе влияние искусства художника-садовода. Они беспощадно вырубались для удобства земледельца. И все же разнообразные комбинации редкого леса, лесистых склонов, покрытых травой, лужаек и густых массивов темной, зеленой листвы вдоль бегущих ручьев представляли собой не менее прекрасный пейзаж, чем тот, который можно увидеть на Темзе. Эта долина называется Гоа, или Гова. Идя по ней, мы увидели, что, хотя на глаз она казалась гладкой и ровной, на самом деле была сильно изборождена быстрыми ручейками, извивающимися вокруг бесчисленных маленьких холмов. Эти маленькие ручейки сбегали с горной цепи слева от нас, и вода в них была приятно прохладной.
Жители долины Гова испытали нападение шайки бабиса и аджава, вождем которых был Каинька, живший у маленького озера Памаломба; те и другие были ревностными работорговцами. Следствием этого набега было то, что там, куда отважились вернуться к своим огородам женщины, наше появление было сигналом к мгновенному бегству. Раньше значительная часть земли обрабатывалась, но теперь она была предоставлена буйволам и слонам. Вокруг селений стояли густые темные живые изгороди из молочая; тенистые деревья создавали приятную прохладу на площадке боало, где раньше плели корзины, пряли и ткали или же танцевали, пили или болтали. Все радовало глаз, но людей не было видно, за исключением нескольких убитых горем мужчин. Ничего съестного купить было нельзя, и в качестве обычного подношения чужеземцам было принесено ничтожно малое количество дикорастущих плодов. Поэтому мы попытались уговорить нескольких местных жителей, которые нам встретились, провести нас через горный хребет, находившийся слева от нас. Хотя мы знали, что на его западных склонах живут морави, но здешние люди настойчиво утверждали, что никто не живет ближе, чем на расстоянии двухнедельного пути от этой горной цепи.
Некоторые склоны гор в этом районе необыкновенно крутые, и отдельные глыбы имеют острые края и углы без малейшего признака выветривания. Одно время мы считали угловатость отдельных глыб доказательством сравнительно недавнего образования этого континента, но впоследствии узнали, что все еще продолжается процесс, благодаря которому скалы раскалываются на острые обломки. Скалы до такой степени накаляются палящим солнцем в течение дня, что часто, сев на них, когда уже стемнеет, невольно вскакиваешь, так как тело, защищенное только тонкими брюками, не в состоянии выдержать жары. Термометр на них показывает на солнце до 58°. Верхний слой этой раскаленной поверхности, охлаждаемый вечерним воздухом, сокращается сильнее, чем внутренняя часть, и от него отрываются части и отбрасываются на расстояние фута, а то и двух. Осмотрите на каком-нибудь скалистом месте обломки, оторванные таким образом, и вы тут же поблизости найдете куски весом от нескольких унций до ста и двухсот фунтов, точно соответствующие новой поверхности скалы. По вечерам же между холмами, где ничто не мешает движению звука, можно услышать эхо, повторяющее этот грохот, который туземцы приписывают мчези, или злым духам, а более просвещенные люди объясняют естественными причинами, о которых мы говорили.
Подняться на эти горы без тропинки не было бы особым подвигом; но мы не могли разрешить себе потратить время на это длительное восхождение: наши запасы продовольствия почти совсем иссякли, поэтому мы двинулись дальше на север, надеясь найти там все, что нам нужно.
Позднее мы выяснили, что у бедных жителей были достаточные основания для нежелания вести чужеземцев, о которых они ничего не знали, к тем местам, где находились их запасы зерна, которые они были вынуждены прятать в горах после вражеских набегов.
Когда мы поравнялись с вершиной Чиробве, жители перестали давать нам проводников. Они боялись своих врагов, селения которых теперь находились к востоку от нас. Вынужденные двигаться вперед без проводников и кого бы то ни было, кто рекомендовал бы нас населению, мы нередко оказывались в затруднительном положении, так как троп было много, и они шли не вдоль долины, а пересекали ее зигзагами. Они были проторены жителями селений, спускавшимися из деревень, расположенных на склонах, к лежащим ниже лугам, где были их огороды. Наши затруднения увеличивались еще тем, что речки и горные потоки образовали ущелья глубиной от 30 до 40 футов, с отвесными стенами, на которые можно было взбираться только в определенных местах. Оставшиеся на склонах хребта жители, видя чужеземцев, мечущихся из стороны в сторону и часто пытающихся перебраться через эти потоки в невозможных местах, издавали пронзительный военный клич и оглашали долину дикими возгласами. Это была война, настоящая война, и мы находились слишком глубоко в долине внизу, чтобы они могли услышать наши объяснения. К счастью, они выжгли на большом протяжении высокую траву, и она скрывала их от нас только местами. Мы выбирали открытые места и проводили там ночи, причем все окружавшие нас туземцы считали нас охотниками за невольниками. Но нас не беспокоили, хотя обычно в этой части страны на врагов нападают ночью.
Ночи в долине, расположенной на этой высоте, были прохладными; температура спускалась до 8°, в 9 часов утра и в 9 часов вечера она равнялась 15°, что и составляло среднюю температуру дня. В полдень температура была 28°, а при заходе солнца 21°.
Не совсем выжженные еще стебли травы и солома, валявшиеся на дорожках, сильно затрудняли ходьбу. Читателю это покажется очень небольшим препятствием. Но он должен представить себе стебли травы толщиной в мизинец и солому, похожую на наши трости, лежащими в одном направлении, одна на другой, так что нужно поднимать ноги, как если бы ты шел по высокому, густому вереску. Благодаря этим стеблям стали ясны причины известных взрывов, подобных выстрелам из пистолетов, которые слышатся во время ежегодных пожаров: разогретый воздух, расширяясь внутри стеблей, разрывает их с громким треском и разбрасывает их обломки.
Туземцы возделывали здесь много зерна, и мы видели на покинутых полях пасущихся буйволов, а также несколько женщин, которые убегали гораздо быстрее, чем животные.
Увидев 29-го числа у одного селения нескольких жителей, стоявших под деревом, мы присели и послали Мазего, одного из наших спутников, для переговоров с ними. Он вернулся к нам вместе с Матундой, старшиной деревни, принесшим для нас тыквенную бутыль с водой. Матунда сказал нам, что все население бежало от аджава, которые только что прекратили грабеж, так как им дали 5 человек в уплату пени за какое-то оскорбление, из-за которого они вторглись в страну. У Матунда было много зерна для продажи, и вскоре все женщины занялись его перемалыванием в муку. Мы обеспечили себя большим запасом хлеба и четырьмя дойными козами. Козы манганджа гораздо лучшей породы, чем обычные африканские; у них короткие ноги и широкое туловище красивой формы. Мы обещали макололо, когда нам уже не нужно будет молока, отдать им коз для улучшения имеющейся у них дома породы, и это должно было побудить их особенно тщательно ухаживать как за козами, так и за козлятами, заботясь о корме для них и оберегая их во время переходов.
Покинув Матунду, мы подошли к концу горной долины. Когда готовились спуститься по крутому склону в тысячу футов, справа от нас возвышались гордые вершины мыса Мэклер с синеющей у их подошвы водой; перед нами были видны горы Ценга, а слева – хребет Кэрка, простирающийся к северу и, по-видимому, становившийся ниже. При спуске в прекрасную богатую волнистую долину нам пришлось переправляться через множество непересыхающих речек, текущих к востоку с гор, находившихся слева от нас, в то время как все речки позади нас, в более высокой местности, соединялись, по-видимому, в одну называющуюся Лекуэ, которая впадает в озеро.
После длинного дневного перехода по долине озера, где температура воздуха была гораздо выше, чем в той, которую мы только что оставили, мы вошли в деревню Катоза. В этом селении, расположенном на берегу реки среди колоссальных деревьев строевого леса, мы увидели большой отряд аджава (сами они называют себя вайяо), вооруженных мушкетами. Мы сели среди них, и вскоре нас пригласили к двору вождя; нам предложили обильную порцию каши, буйволового мяса и пива. Катоза был откровеннее, чем другие вожди манганджа, с которыми нам приходилось встречаться, и сделал нам комплимент, сказав, что мы, должно быть, его «бази-мо» (добрые духи его предков), потому что, когда он жил в Памаломбе, мы спустились к нему сверху – мы были людьми, подобных которым он еще никогда не видел и неизвестно откуда явившимися. Он уступил нам для ночевки одну из своих собственных больших и чистых хижин. Мы пользуемся этим случаем, чтобы сказать, что то впечатление, которое мы вынесли из нашего первого путешествия в горы из селений Чисунзе, – об исключительной нечистоплотности манганджа, – было ошибочным. Эта нечистоплотность присуща только населению прохладных высот.
Здесь же мы наблюдали, как толпы мужчин и женщин ежедневно купались в реке, протекающей возле их селений. Согласно нашим наблюдениям, и в других местах это было общим обычаем населения – как манганджа, так и аджава.
Утром 1 сентября, перед тем как мы отправились в путь, Катоза прислал нам огромную тыквенную бутыль, в которой было по меньшей мере 3 галлона пива, а потом пришел сам и пригласил нас «остаться у него на целый день и с ним откушать». Когда мы объяснили ему, почему так спешим, то он сказал, что, хотя и живет на дороге, по которой обычно проходят все путешественники, он никогда не задерживает последних, но хотел бы, чтобы мы остались с ним на день. Мы пообещали погостить у него немного на обратном пути; он дал нам около 40 фунтов риса и трех проводников, которые должны были проводить нас к подвластной ему женщине-вождю Нквинде, жившей на берегу лежащего перед нами озера.
Так как аджава доставляли невольников в Келимане и Мозамбик, то они знали о нас больше, чем Катоза. Их мушкеты были тщательно вычищены, и эти охотники на невольников ни на минуту не выпускали их из рук, даже в присутствии вождя. Чувство опасения, что мы уже никогда больше не увидим Катозу, было естественным. Племя аджава было, по-видимому, одержимо стремлением к переселению. Говорят, что сначала их привела в движение междоусобная война из-за поставок невольников для береговой торговли. Обычно они, проходя по владениям манганджа, сначала осуществляли работорговлю мирным путем, выступая в качестве друзей. Затем объявляли, что желают жить вместе с манганджа в качестве подданных. Их охотно принимали, как гостей, и так как манганджа хорошие земледельцы, то они были в состоянии долго кормить значительное количество этих посетителей. Когда же продовольствие подходило к концу, гости начинали воровать на полях. В результате возникали ссоры; а так как у аджава имелось огнестрельное оружие, то хозяевам приходилось плохо, – их изгоняли из одной деревни за другой и, наконец, из пределов собственной страны.
Что касается работорговли, манганджа в этом отношении не лучше аджава, но у них меньше предприимчивости, и они больше любят заниматься мирным трудом дома: прясть, ткать, плавить железо и обрабатывать землю, чем путешествовать по чужим странам. У аджава было мало наклонностей к ремеслам и не больше любви к земледелию. Они были очень ревностными торговцами и путешественниками. Этот отряд аджава в селении Катозы, как видно, находился на первом этапе, т. е. в стадии дружественных отношений с ним; как мы позднее выяснили, Катоза вполне сознавал опасность, которой подвергался.
Мы направили свой путь на северо-запад и пересекли обширную плодородную полосу экстенсивно обрабатываемой богатой почвы. Однако она была усеяна множеством огромных тернистых акаций, которые, как видно, оказались слишком большими для маленьких топоров земледельцев. Расставшись с Нквиндой, мы остановились для первого ночлега в деревне Чемби в районе Нгаби, огороженной частоколом. Говорили, что азиту, или мазиту, в настоящее время опустошают местность, находившуюся к западу от нас, и чувствовать себя в безопасности можно только за этими палисадами.
Во время наших путешествий нам очень часто приходилось слышать о войне, которая ведется впереди нас; поэтому мы обратили мало внимания на утверждения Чемби, что все жители страны на северо-западе были обращены в бегство этими мазиту, вождь которых носил достаточно внушительное имя Мовхиривхири. Поэтому мы решили идти к селению вождя Чинзамба, расположенному еще дальше в этом же направлении, и послушать, что он скажет об этом.
Мы шли по тем же однообразным плодородным равнинам, которые представляли мало интересного. Было очень душно, так как было жаркое время года. Густая мгла ограничивала наш горизонт, и мы могли видеть окружающую местность во всех направлениях только на расстояние в несколько миль. На того, кто привык к туманам, бывающим в других местах, ослепляющий блеск знойного солнца в этой мгле производит такое впечатление, будто он охвачен горящим облаком.
Обработка земли, проводимая здесь в большом масштабе, естественно, наводила нас на мысль о сельском хозяйстве африканцев. В одной части этой равнины у жителей были поля кукурузы, которая была выше нас. В песчаной долине, по которой протекала непересыхающая речка, был сделан ряд ям в три фута глубиной и в четыре шириной. Посаженная на дне этих ям кукуруза имела достаточно влаги, которая просачивалась через песок из речки. В результате получался прекрасный урожай в то время года, когда вся остальная земля была опалена солнцем и покрыта пылью. Мы сосчитали зерна в одном большом кукурузном початке: их оказалось 300 штук, а так как на одном стебле бывает два или три початка, можно сказать, что урожай кукурузы бывает сам-трис-та, а то и сам-четыреста.
Способ посадки в ямы применяется только для тех культур, которые выращиваются в сухой сезон; зерновые хлеба, бобы и тыквы, выращиваемые только в дождливое время года, сажаются на грядках в фут высотой, с которых сбегает излишняя влага. Есть и другое доказательство того, что туземцы являются искусными земледельцами: они собирают в кучи все сорняки и траву, засыпают ее землей и затем поджигают. Трава горит медленно, и вся зола, вместе с большей частью дыма, задерживается в лежащей сверху земле. Если сеять на образовавшихся таким образом холмиках, то получается большой урожай. Единственным орудием здешнего сельского хозяйства является мотыга с короткой рукояткой. В окрестностях Тете земля обрабатывается исключительно невольницами. На западном берегу применяется мотыга с двумя остриями. Здесь маленькие мотыги можно увидеть как в руках женщин, так и мужчин. В других частях Африки применяется мотыга с рукояткой длиной в четыре фута, но плуг совершенно неизвестен.
Обработка земли мотыгой
Для того чтобы показать, как туземные познания в сельском хозяйстве поражают честного, умного наблюдателя, можно напомнить, что как только почтенный епископ Мэкензи увидел, как хорошо манганджа обрабатывают свои поля на холмах, он сказал д-ру Ливингстону, с которым они тогда вместе путешествовали: «Когда я рассказывал в Англии о целях моей поездки в Африку, я говорил, что, наряду с другими вещами, думаю научить этих людей сельскому хозяйству; но теперь я вижу, что они смыслят в нем гораздо больше меня». Мы считаем, что это было честным и откровенным высказыванием. Мы полагаем, что каждый беспристрастный человек, имеющий возможность составить себе представление об африканцах, которых рабство еще не лишило человеческого достоинства, поставит их на гораздо высшую ступень по умственному развитию, трудолюбию и мужественности, чем тот, который узнал их такими, какими их сделало рабство.
В течение двухдневного перехода мы насчитали 24 участка земли, занятых под хлопок, каждый из которых был размером не меньше четверти акра. Один из них имел в ширину 240 шагов. Все они, как это уже было отмечено раньше, были так чисто прополоты, что при обычных выжиганиях травы огонь обходил хлопковые кустарники, не касаясь их.
Мы видели мужчин и женщин, переносивших зерно из деревень в места, огороженные частоколом. По дороге было просыпано много зерна; это свидетельствовало о том, как они торопились перенести его в надежное место.
Некоторые срубали большие старые молочаи и зонтичные деревья, окружающие селения, чтобы было видно приближение врага.
Вскоре на пути нам попался труп человека, убитого в спину, затем еще и еще. Они лежали в принятых ими в момент смертельной агонии позах, которые не мог бы изобразить ни один художник. Когда мы подошли к берегам Линтипе, на которых расположено селение Чинзамба, окруженное двумя частоколами, нам сказали, что накакнуне там были отбиты мазиту. Доказательством этому было печальное зрелище трупов убитых. Зулусы захватили много женщин, нагруженных зерном, и когда их у Чинзамбы отбили, они обрезали уши одному пленнику в знак того, что тот был у них, и с мрачным юмором послали его к Чинзамбе сказать, чтобы «лучше берегли зерно, находящееся за частоколом, так как они собираются вернуться за ним через месяц или два».
Когда мы прибыли, люди Чинзамбы изо всех сил били в барабаны, выражая таким образом свою радость по случаю своего освобождения от мазиту. Барабан является основным музыкальным инструментом манганджа, и при помощи его они выражают и радость, и горе. Они превосходно отбивают такт.
Чинзамба позвал нас в одну очень большую хижину и подарил нам много пива.
Яркий свет солнца, из-под которого мы только что вышли, дал ему возможность дипломатическим образом хорошо рассмотреть нас до того, как наши глаза настолько привыкли к темноте, чтобы увидеть его. В выражении лица его было что-то еврейское или, вернее, у него было древнеассирийское лицо, как на памятниках, привезенных в Британский музей Лэйярдом. Такой тип лица очень обычен в этой стране. Он наводит на мысль, что настоящим типом негра является совсем не тот тип, который встречаешь на западном побережье и по которому большинство людей составляют себе представление об африканцах. У большинства местных жителей форма головы такая же красивая, как у тех, которые изображены на древних ассирийских и египетских памятниках. Губы их больше похожи на губы европейцев, чем на губы негров западного побережья. Их можно назвать полными, но не неприятно толстыми. И здесь чаще встречаются немного удлиненные назад и вверх головы, как у Юлия Цезаря, чем среди нас. Большое кольцо в одном ухе, так же как и некоторые их прически, напоминают египетские памятники. Как правило, ноги не имеют высоких икр, что считается отличительным признаком африканской расы. То, что называется «жаворонковой шпорой», встречается здесь не чаще, чем среди цивилизованных рас Европы. Несколько раз мы замечали особенно длинную берцовую кость, но нам не представился случай выяснить, является ли это таким же обыкновенным явлением, как и длинные руки, которые когда-то давали нам столько преимущества в обращении с длинными мечами.
В крепости у Чинзамбы было много абиза, или бабиза, и он отбил мазиту главным образом с помощью их мушкетов. Эти бабиза большие путешественники и хорошие торговцы и в действительности занимают в этой стране примерно такое же положение, как греки на Ближнем Востоке. Чуть ли не первыми словами, с которыми они обратились к нам, были: «Я видел море, я был в Ибо, Мозамбике, Келимане; я знаю суда, пароходы, англичан; я великий купец». Они считали, что эти познания являются основанием для фамильярности с нами, которую допускают торговцы мулаты на берегу.
В то время как манганджа относились к нам с благоговением, как к людям, совершенно непохожим на всех тех, которых они когда-либо видели, бабиза вошли в нашу хижину и уселись с видом людей, привыкших к хорошему обществу. Желая быть вежливыми с этими незваными гостями, мы сделали им несколько комплиментов по поводу их далеких путешествий и торговых успехов и выразили надежду, что они при своих знаниях и богатстве будут более обычного великодушны к измученным, голодным и мучимым жаждой странникам; но это не произвело никакого впечатления. Никогда ни здесь, ни в других местах мы не получали подарков от ба-биза, даже самых ничтожных.
Обычно макололо отвечали весьма убедительно, заявляя навязчивым посетителям из этого племени: «Из того, что вы позволяете себе садиться рядом с англичанами, ясно, что вы никогда ни одного из них не видели, все ваши путешествия – ложь с начала до конца, вы никогда не могли встретить настоящих морских англичан, а только какую-нибудь помесь с волосами вроде этих (указывая на свои головы)». Не прибегая к грубости, мы обычно бывали в их обществе столько, сколько нам было нужно, и выяснили, что о внутренней части страны они знали больше, чем о побережье.
Нам очень понравился Чинзамба; он был решительно против того, чтобы мы рисковали своей жизнью, идя дальше на северо-запад. Так как полагали, что мазиту заняли все горы в этом направлении, мы провели 4 сентября у него. Принадлежащая ему область, носящая название Мозапо, волнистая, с несколькими коническими холмами; к сожалению, из-за тумана видимость была очень плохой. Трава сейчас была вся желтая, с несколькими черными пятнами на тех местах, где она была выжжена. Высокие деревья были оголены, за исключением тех, которые росли по берегам Линтипе, протекающей здесь по глубокому скалистому руслу. В том месте, где мы раньше переправились через нее у озера, она была спокойной и глубокой, и в ее плесах играли бегемоты.
Около частокола, за которым мы жили, была густая роща, и наши люди настреляли в ней много цесарок. Женщин и детей постоянно видели купающимися в реке, и мужчины не подходили к ним без разрешения. Мы часто замечали, что женщины манганджа тщательно избегают тех мест, где, по их предположениям, моются мужчины, и только счастье увидеть в первый раз белую кожу заставляет их иногда забыть о своих хороших манерах.
Смех женщин очень веселый. Это не глупая жеманная улыбка и не бессмысленный громкий хохот, а веселый, звенящий смех, звук которого радует сердце. Начинают с ха, хее, затем следует хоровое – хаееее. Заканчивают они, дружно хлопая в ладоши, что на зрителя производит впечатление большой сердечности. Если, знакомясь с вождем, мы замечали веселый огонек в его глазах, сопровождавший его смех, то всегда считали его хорошим товарищем и никогда в нем не разочаровывались впоследствии. Плач малышей во время их детских горестей по тону тот же в различных возрастах, как и во всем мире. Жалобные звуки, когда-то близкие родительскому сердцу и уху, всегда напоминали нам о доме и семье, и мы чувствовали благодарность за то, что к младенческим горестям наших детей никогда еще не присоединялось раздирающее сердце горе, которое приносит торговля невольниками.
Мы отправились 5 сентября на северо-восток; Чинзамба посоветовал нам на прощание избегать разбойничавших мазиту. Мы шли миля за милей по полям туземцев, засеянным хлебом, перемежающимся с участками хлопка. Много толстых колосьев было наломано в спешке жнецами, и теперь они лежали поперек дороги и очень мешали нам двигаться вперед.
Женщины и мужчины с большим рвением собирали оставшиеся еще колосья и торопливо переносили их в крепостцы из частокола, которые были завалены зерном и в которых помещалось по три-четыре тысячи человек. Некоторые принимали нас за мазиту и в страхе убегали, но возвращались, когда наши проводники успокаивали их, говоря, что мы англичане, прибывшие под парусами на озеро. Так как вдоль дороги мазиту и беглецами было рассыпано много зерна, то некоторые женщины собирали его и просеивали, чтобы отделить песок.
Три трупа и несколько сожженных селений говорили о том, что мы шли как раз по следам захватчиков и что система обеспечения «добрыми хозяевами» в руках зулусов является довольно печальной. Все, что можно привести в ее пользу, это то, что она влечет за собой гораздо меньшую потерю жизней, чем эта же система за океаном.
После длинного перехода по хлебным полям мы шли по безводной равнине, расположенной примерно на северо-северо-запад от гор Цента, к одной деревне на озере и оттуда по его берегу в Читанду. На берегах озера теперь скопилось много беженцев, укрывавшихся там в тростнике, представлявшем собой весьма слабую защиту. На протяжении многих миль берег озера представлял собой непрерывный ряд селений с временными хижинами. Люди принесли с собой немного зерна. Они говорили: «Что мы будем есть, когда все это выйдет? Если мы посеем хлеб, придут дикие звери (зиньяма, как они называют мазиту) и возьмут его. Посадим маниок, они сделают то же самое. Как мы будем жить?» Одна бедная слепая женщина, думая, что мы мазиту, бросилась прочь от нас с вытянутыми руками, высоко поднимая ноги, как это обычно делают потерявшие зрение, и прыгнула в тростник в поисках спасения.
На нашем пути вдоль берега мы переправились через несколько ручьев с прозрачной холодной водой, которых мы не заметили при прежнем обследовании этих мест на лодке, потому что устья этих ручьев заросли тростником. Один ручей издавал сильный запах сероводорода.
Мы достигли Моламба 8 сентября и встретили там нашего старого знакомого Нкомо.
Одним из преимуществ путешествия по берегу озера было то, что мы могли повсюду купаться в его прозрачной, прохладной воде. На Замбези и Шире нам часто приходилось отказывать себе в этом из страха перед крокодилами, и теперь купание доставляло нам необычайное удовольствие. Температура воды была такой же, как и во время нашего прежнего посещения, т. е. 22°. Огромная глубина озера мешала лучам солнца повышать температуру до той высоты, как в Шире и Замбези; крокодилы при прозрачности воды и изобилии рыбы в озере редко нападают на человека. Многих из этих пресмыкающихся можно было видеть греющимися на солнце на скалах.
На расстоянии дня пути за Моламбой находится озерко Чиа, параллельное озеру Ньяса. Длина его равна 3 или 4 милям, а ширина от 1 до 11/^ миль. Оно соединяется с озером рукавом значительной глубины, но с несколькими скалами в нем. Проходя между озером Ньяса и восточным берегом этого озера, мы не видели ни одной речки, которая впадала бы в него. Оно поражает изобилием рыбы, и мы видели свыше 50 больших каноэ, занятых рыбной ловлей, производимой при помощи ручных сетей с боковыми шестами около 7футов длины. Эти сети почти такие же, как те, которые применяются теперь в Нормандии. Разница между ними заключается в том, что у африканской сети концы жердей соединены деревянной перекладиной, чтобы удерживать их в неподвижном положении. Это – большое усовершенствование. Рыбы должно было быть очень много, если ее могли вылавливать в таком большом количестве на стольких каноэ. Торговля сушеной рыбой ведется тут в большом размере.
Местность вокруг возвышенная, волнистая, много маниоковых полей. Употребляемая здесь мотыга имеет рукоятку в 4 фута длины, а ее железная часть такой же формы, как в стране Бечуана.
Корзины здесь плетутся так плотно, что в них держат пиво. Они такие же, как и те, которые используют для хранения молока кафры, за тысячу миль отсюда.
Путешествие пешком особенно располагает к размышлениям – радуешься любому предмету, занимающему твои мысли, что нарушает однообразие утомительного длинного пути. Сеть на Чиа напомнила нам, что кузнечные мехи, которые делаются здесь из козьих шкур с палками на открытых концах, такие же, как и те, которые употребляются далеко на юго-западе в стране Бечуана. Эти мехи, вместе с мотыгой с длинной рукояткой, только показывают, что каждый народ, следующий один за другим с севера на юг, приносил с собой изобретение из одного и того же источника. На местонахождение этого источника указывает другая пара мехов, замеченная нами ниже водопада Виктория; такие мехи были найдены еще в Центральной Индии и у цыган Европы.
Здесь встречаются три вида дикорастущих трав, семена которых можно употреблять в пищу. Один из них, называемый ноандже (Noanje), даже культивируется. Если очистить зерна от шелухи, а затем сварить, то получается сносная каша; но если не толочь зерно и не отделять его от острой шелухи, составляющей почти половину зерна, то эту еду не вынесли бы желудки самых первобытных дикарей. От Египта до южного конца материка встречаются одинаковые песты и ступки. Существование их, по-видимому, доказывает, что со времени самых древних переселений африканцев они служили для удовлетворения той же потребности, что и сейчас.
Мы переправились в каноэ через рукав озера, соединяющий Чиа с Ньясой, и переночевали на его северном берегу. Вся прилегающая к озеру местность от этого пункта до залива Кота-Кота густо населена тысячами людей, бежавших от набегов мазиту в надежде найти защиту у живущих здесь арабов. На трех речках мы видели пальмы шуаре и одну масличную, которая гораздо хуже растущей на западном побережье. Хотя по виду она и похожа на ту, но ее плод не намного больше обыкновенного ореха. Люди не используют эти плоды, так как они дают очень мало масла.
По-видимому, мысль о том, чтобы использовать масло для освещения, никогда не приходила в голову африканцам. Пучок расщепленного и высушенного бамбука, перевязанного вьющимися растениями, толщиной с туловище человека и около 20 футов длины, употребляется здесь ночью, на каноэ в виде факела для приманки рыбы. Жечь или вообще употреблять на что-нибудь другое, кроме смазывания головы или тела, масло, которое они добывают из бобов клещевины и из других семян, а также и из некоторых рыб, считалось бы безумной расточительностью.
Мы достигли залива Кота-Кота днем 10 сентября 1863 г. и уселись под великолепным диким фиговым деревом, листья которого были длиной в 10 и шириной в 5 дюймов. Залив этот находился почти в четверти мили от деревни Джума-бен-Саиди и Якобе-бен-Араме, которых мы встретили на реке Каомбе несколько севернее этого места, во время нашего первого исследования озера. Едва успели мы немного отдохнуть, как к нам подошел Джума, который, был, очевидно, здесь главным лицом, в сопровождении около 50 человек, чтобы приветствовать нас и пригласить расположиться у него в селении. Хижина, которую предложили нам по ошибке, была такой маленькой и такой грязной, что мы предпочли спать на открытом воздухе в нескольких сотнях ярдов от нее.
После Джума извинялся за эту ошибку и подарил нам рису, муки, сахарного тростника и кусок малахита. На следующий день мы отдали ему визит и нашли, что он занят постройкой одномачтового арабского судна с треугольным парусом вместо того, которое, как он сказал, потерпело крушение. Это новое судно было 50 футов длины, 12 футов ширины и с осадкой в 5 футов. Оно было обшито досками из дерева, похожего на тиковое, которое называется здесь тимба-ти, а шпангоут его был из плотной жилистой древесины, мсоро. При виде этого судна у нас явилась мысль, что, если бы мы узнали об этом раньше, мы не стали бы пытаться провести свое железное судно мимо водопадов. Вокруг деревни Катозы имелись деревья тимбати, и из них можно было бы сделать доски длиной в 50 и шириной в 30 дюймов. С помощью нескольких туземных плотников можно было бы построить на озере хорошее судно с гораздо меньшими затратами и почти в такой же срок, какой нужен для того, чтобы провести судно через водопады.
Джума сказал, что они ни за какие деньги не расстанутся с этим судном. Он был занят перевозкой невольников через озеро с помощью двух лодок.
Так как он не знал, что мы собираемся его навестить, то мы натолкнулись на несколько групп крепких молодых невольников, каждый из которых был прикреплен за шею к одной общей цепи. Все они ждали отправки. Кроме них, было еще несколько человек в невольничьих колодках. Всех их убрали, пока продолжалась наша беседа, так как Джума знал, что вид их не может доставить нам удовольствия.
Когда мы встретили этих же самых арабов в 1861 г., у них было всего несколько слуг. Теперь работали на них в их селении и в близлежащей местности 1500 человек. Несомненно, что десятки тысяч туземцев устремились к ним искать защиты; своим могуществом и влиянием эти арабы были обязаны обладанию оружием и порохом. Такое скопление беженцев в каком-нибудь пункте, в котором несчастные надеются сохранить жизнь и собственность, очень обычно в этом районе, и это давало большие надежды на успех мирной миссии на берегах озера. Тем не менее мы боимся, что быстрота, с какой люди начнут гибнуть во время следующего голода или вывозиться Джумой и другими работорговцами, обезлюдит эти места, о которых мы только что говорили как о густонаселенных. Голод довольно скоро вынудит их продавать друг друга. Один умный человек жаловался нам, что арабы часто хватают невольников, которые им понравились, не соблюдая формальностей купли. Однако, принимая во внимание низкие цены на живой товар – от 2 до 4 ярдов коленкора, – трудно предположить, чтобы имело смысл похищать и увозить их не заплатив. Лодки были постоянно заняты, и, что было довольно странным, бен-Хабиба, которого мы встречали в Линьянти в 1855 г., переправили через озеро, когда он ехал из Шешеке в Килву, накануне нашего прибытия к этому заливу. Мы познакомились с туземцем, слугой арабов, по имени Селеле Сейдалах, который довольно хорошо умел говорить на языке макололо, потому что когда-то провел несколько месяцев в долине Баротсе.
Покинув залив Кота-Кота, мы повернули прямо на запад, на большую невольничью дорогу, ведущую в Лонда, страну Катанги и Казембе. Джума дал нам в проводники на первый день пути своего слугу Селеле. Он сказал, что торговцы из Килвы и Ибо переправляются через озеро или у этого залива, или у Ценга, или же у южного конца озера, но все они, где бы они ни пересекали озеро, идут вовнутрь страны этой дорогой.
С ними бывают невольники, которые несут товары; а когда они доходят до такого места, где легко можно купить новые товары, то поселяются там, начинают вести торговлю и тотчас же обрабатывать землю под хлеб. Земли пустует так много, что никакие препятствия никогда никому не чинятся в отношении размеров занимаемой площади земли. Чтобы удовлетворить свои текущие потребности, они могут купить очень дешево маниоковое поле. Купцы продолжают вести торговлю в стране в течение двух или трех лет, поддерживая своими мушкетами того вождя, который оказывается по отношению к ним более щедрым.
Первый день пути привел нас на богатую, хорошо возделанную равнину. За ней следовала волнистая, каменистая возвышенность, покрытая тощими деревьями. Часто встречаются хорошо обточенные валуны. Происходящее выветривание скал не округляет углов, и скалы расщепляются под влиянием жары и холода на угловатые обломки, усыпающие поверхность.
Мы переправились через реку Каомба, за которой шли среди растительности из родендронов, протеевых (Proteas), мазуко (Masuko) и маломпи.
У подножия горы Казуко-Зуко течет на север река Буо, впадающая в Каомбу. Нам пришлось уклониться от нашего пути, чтобы найти брод. Река местами достаточно глубока и удобна для бегемотов. Различные речки, не замеченные нами раньше, через которые мы переправлялись во время этого похода, еще до этого привели нас к мысли, независимо от показаний туземцев, что никакая большая река не впадает в озеро с северной стороны. Никакого такого притока и не нужно, чтобы объяснить непересыхаемость Шире. Казалось, что мы поднимаемся по длинному склону горной цепи. Но когда подошли ближе, мы увидели, что это длинный ряд красивых округленных холмов, покрытых деревьями. Узкие тропинки повсюду вели вверх на крутые склоны и вниз к быстрым ручейкам, берега которых были покрыты прекрасными, большими, вечнозелеными деревьями. Деревья с опадающими листьями, теперь оголенные, наслаждались зимним покоем, хотя находились на расстоянии всего 12 градусов от экватора.
Жители деревень, в которые мы входили, были обычно заняты приготовлением очень изящных рыболовных и других корзин из расщепленного бамбука или тем, что разминали кору деревьев для приготовления из нее одежды. На севере этого района используют кору одной разновидности фигового дерева. На высотах главным образом возделывают маниок. Выращивается также много клещевины, и масло, добываемое из ее семян, идет для умащения тела и в особенности волос, которые носят здесь очень длинными.
В результате того, что они так тщательно укладывают свои волосы в различные прически, волосы у них совсем прямые, как шерсть у длиннорунной овцы. Такими, по-видимому, их делает это масло.
В одной деревне все женщины были заняты проведением инициации двух девочек от 12 до 14 лет, церемонии с пением и танцами, похожей на богуера, которую совершают бечуаны и макололо при посвящении молодых людей в отряды или полки. Обряд в честь девушки бечуаны называют бойале, а здесь его называют моари; по-видимому, слова одного корня. На этих девушках была масса бус, а головы и лица были разрисованы трубочной глиной, что придавало им такой вид, как будто на них были надеты древние шлемы с подбородочными ремнями. Женщины были так увлечены танцами и обучением своих молодых питомиц правильно сыграть свою роль, что не обращали никакого внимания на просьбы мужчин пойти намолоть зерна и покрыться тканью, принесенной чужеземцами. Никто не знает ни происхождения этих обычаев, ни откуда появился целый ряд законов, признаваемых на протяжении тысяч миль. Они, по-видимому, произвели неизгладимое впечатление на умы туземцев и передавались неизменно из поколения в поколение. Богуера немного похожа на европейский обряд посвящения, но является политическим, а не религиозным обычаем. Не могли мы установить и арабское происхождение обряда; те, которые ему подвергаются, говорят о нем шепотом и иносказательно – это свидетельствует о том, что они рассматривают его как нечто очень серьезное.
Пятнадцатого сентября мы добрались до вершины склона, который своими бесчисленными подъемами и спусками часто заставлял нас задыхаться и пыхтеть.
Вода в реках, через которые мы переправлялись, была восхитительно холодной, и теперь, когда мы достигли вершины у Ндонда, где по точке кипения воды можно было установить, что мы находимся на высоте в 3440 футов над уровнем моря, воздух был великолепным. Когда мы смотрели назад, нашему взору представлялся великолепный вид озера, но туман мешал видеть дальше него. Картина открывалась прекрасная, но невозможно было отделить этот прелестный ландшафт, горы и долины которого так тяжело отзывались на наших ногах и легких, от того печального факта, что он был частью большого невольничьего тракта. На этой дороге многие десятки тысяч невольников видели «море», но смотрели они на него с замиранием сердца, так как все считают, что их везут к белым, которые сначала их откормят, а затем съедят.
Взглянув на запад, мы заметили, что то, что снизу мы принимали за горы, было только краем плоскогорья, которое, хотя и волнистое вначале, вскоре становится ровным и склоняется к центру страны. На юг была видна высокая гора, называемая Чипата, а на юго-запад – другая, Нгалла, где, говорят, берет начало Буа. На севере массивы гор мешали нам видеть дальше, чем на восемь или десять миль.
Воздух, оказывающий такое живительное влияние на европейцев, имел обратное действие на пять человек, родившихся и выросших в малярийной дельте Замбези. Как только они достигли края плоскогорья у Ндонды, они тотчас же свалились и стали жаловаться на боль во всем теле. Температура воздуха была не намного ниже той, которая имелась на берегах лежащего внизу озера.
По симптомам, на которые жаловались люди: «боль во всем теле», ничего нельзя было понять. И все же было очевидно, что они действительно больны. Они надрезали во многих местах свое тело, чтобы пустить кровь в виде лечебного средства. Лекарства, которые мы им давали, основываясь на догадках, что их болезнь является результатом внезапного охлаждения организма, не производили никакого действия. Через два дня один из них умер, насколько мы могли судить, вследствие перехода из болотной атмосферы в более чистую и разреженную.
Так как мы были на невольничьем тракте, то и жители близлежащих селений были менее приветливыми, чем обычно; когда мы говорили с ними об этом, они отвечали: «Те, которые приходят покупать невольников, сделали нас осторожными». Смертный случай в нашей группе, казалось, однако, пробудил в них сострадание. Они показали нам свое обычное место для погребения, дали нам мотыги и помогли вырыть могилу. Когда мы предложили уплатить им за все услуги, выяснилось, что они оказывали их нам, прекрасно зная всему цену. Они внесли в предъявленный нам счет пользование хижиной, циновкой, на которой лежал покойник, пользование мотыгами, плату за свой труд и за снадобья, которыми они посыпали могилу, чтобы умерший мог покоиться в мире.
То, что некоторым лекарствам, приготовленным из растений, известным только одним посвященным, приписывают особую силу, является самой выдающейся чертой африканской религии. Они считают, что имеется не только специфическое средство против всякой болезни плоти, но и против любой душевной скорби. Добрых духов умерших «азимо», или «базимо», можно умилостивить лекарствами и почтить приношением в жертву пива, или муки, или чего-нибудь другого, что они любили при жизни. Точно так же силой лекарств можно препятствовать злым духам – «мчези» (о которых мы слышали только в Тете и поэтому не можем быть уверены, что они принадлежат к чистым верованиям туземцев) нападать на сады и причинять там вред. Мы слышали, как человек, у которого болела голова, говорил: «Мой покойный отец сейчас ругает меня; я ощущаю его силу в своей голове». Потом мы заметили, что он отошел от нас, положил на лист в виде жертвы немного еды и начал молиться, глядя вверх туда, где, как ему казалось, должен был находиться дух его отца.
В своих молитвах они не хвастаются, как магометане. Они говорят о мире духов с благоговением и для совершения богослужения ищут тенистого и тихого места. Магометанин прав, когда, выставляя себя напоказ, прежде всего перед всеми склоняется к земле и выполняет повторяющиеся обряды, являющиеся символом его веры, так как его религия требует в большой степени показной набожности и лелеет в самодовольных фарисеях мысль о гордом превосходстве над всем человеческим родом. Африканец же, молясь, удаляется и этим в некотором роде похож на христианина, который идет в свою келью и при закрытых дверях молится.
Африканская первобытная религия, по-видимому, состоит в том, что существует один всемогущий творец неба и земли, который дал человеку различные земные растения для использования в качестве посредников между человеком и миром духов, в котором продолжают жить все, когда-либо родившиеся и умершие; по верованиям африканцев, грешно оскорблять подобных себе как среди живущих, так и среди усопших и смерть часто является наказанием за такое преступление, как колдовство.
Их представление о нравственном зле ни в каком отношении не отличается от нашего, но они считают себя ответственными только перед низшими существами, а не перед высшими. Злословие, ложь, ненависть, непослушание родителям, пренебрежение к ним, точно так же, как воровство, убийство или нарушение супружеской верности, по словам умных людей, считались грехом еще до того, как они что-нибудь узнали о европейцах или об их учении. Единственным прибавлением к их нравственному закону является то, что грешно иметь больше одной жены. Эта мысль никогда не приходила им в голову до прибытия европейцев.
Все то, что нельзя объяснить обыкновенными причинами, будет ли это добром или злом, приписывается божеству. Люди неразрывно связаны с духами умерших, и когда кто-нибудь умирает, верят, что он ушел к своим предкам. Все африканцы, с которыми мы встречались, так же твердо убеждены в том, что существует загробная жизнь, как и в том, что есть настоящая. Также не нашли мы ни одного, в ком не была бы заложена вера в высшее существо. На него так неизменно ссылаются как на первоисточник всего сверхъестественного, что не заметить этой выдающейся черты их веры невозможно, если знаешь их язык. Когда африканцы отходят в невидимый мир, они, по-видимому, не испытывают страха перед наказаниями. Посуду, которую выставляют на могилы, разбивают, как бы в обозначение того, что умершие уже никогда не будут ею снова пользоваться. Тело кладется в могилу в сидячем положении с руками, сложенными впереди. В некоторых частях страны существует поверье, которое можно считать слабым проблеском веры в воскресение. Но мы не можем сказать, выражают ли эти предания, передаваемые из поколения в поколение, ту же мысль для самих туземцев. Главный их символ веры можно выразить словами: «Хотя человек и умер, но он будет снова жить, и неправда, что когда он умирает, то умирает навсегда».
Какой бы мрачной ни казалась африканская религия христианину, по характеру своему она не является жестокой. В одном отдаленном, маленьком уголке страны, называемом Дагомеей, она выродилась в кровожадное суеверие. Там вместо растений, которые приносятся в качестве умилостивительной жертвы на 9/ю материка, употребляется человеческая кровь. Это пренебрежение к человеческой жизни, о котором упоминают Спик и Грант, представляет собой исключительное явление. Мы слышали от туземцев, что бывший владыка Матиамво был подвержен припадкам подобной кровожадности, но он был совершенно определенно сумасшедшим. Только огромное благоговение перед королевским достоинством, которым преисполнены африканцы, спасло его, и, вероятно, вождя Мтезу, о котором упоминает Спик, от обезглавливания. В двух или трех других местах части человеческого тела приносятся в жертву для того, чтобы они служили посредниками между человеком и миром духов.
Но на основании этих фактов нельзя назвать африканскую религию в целом жестокой религией, точно так же как нельзя назвать всех африканцев каннибалами только потому, что в одном или двух местах Африки едят человеческое мясо.
Понятие о колдовстве, естественно, вытекает из их религиозного миросозерцания. Злодей может навлечь несчастье своим знанием коры и корней растений. Средством предохранения от колдовского зелья иногда служит рог или грубо сделанный идол, который носят как амулет. Эти изображения, рога или другие предметы, называемые «григри» или «жеже», сразу же перестают считаться священными, как только выясняется, что зелье потеряло свою силу. Чистое идолопоклонство, на которое, по-видимому, указывают эти предметы, так же мало знакомо туземцам, как молитвы перед иконами и изображениями святых, принятые в церквах более просвещенных народов. Григри, или фетиш, выбрасывается как бесполезная вещь, как только выясняется, что священное средство недействительно для той цели, для которой оно было приобретено. Вильсон, о котором мы уже упоминали раньше, дает, основываясь, как мы это выяснили, на личных исследованиях, сделанных им в другом месте, много разъяснений по этому поводу.
По пути на запад мы сначала прошли по слегка волнистой местности, с красноватой глинистой почвой, которая, как можно было заключить по тяжелым колосьям, была очень плодородна. Мы переправлялись через много маленьких речек, из которых одни текли на юг в Буа, а другие – на север, в Луангву, – реку, которую мы уже видели и которая впадает в озеро. Далее воду находили главным образом в лужах и колодцах. Еще дальше, как говорили, в том же направлении есть несколько речек, из которых некоторые впадают в ту же Луангваозеро, а другие – в Луангву, которая течет на юго-запад и сливается с Замбези у Зумбо; здесь ее называют «ЛуангваМарави».
Деревья в общем были тощими и так же, как во влажном прибрежном климате, покрыты лишаями. Кукуруза, которая любит довольно влажную почву, была посажена на грядах, чтобы излишняя влага могла стекать вниз. Все говорило о влажном климате, и люди предупреждали, что скоро начнутся дожди, которые задержат нас, так как местность будет затоплена и станет непроходимой.
Многочисленные селения, как обычно, были окружены изгородями из молочая. Вокруг них возделывалось много хлеба. Было много домашней птицы, а также птиц, похожих на египетских голубей с голубками.
Жители называют себя матумбока, но единственное различие между ними и остальными манганджа состоит в способе татуировки лица. Язык у них тот же самый. Их отличительный признак состоит из четырех татуированных линий, которые расходятся в разные стороны от того места между бровями, где при нахмуривании мускулы образуют бороздку. Другие линии татуировки, так же как и у всех манганджа, проходят длинными рубцами, которые, перекрещиваясь друг с другом под определенными углами, образуют множество треугольных промежутков на груди, спине, руках и бедрах. Верхний слой кожи разрезается ножом, и края надреза оттягиваются в стороны, пока не появляется новая кожа. Повторением этого приема образуются линии резких рубцов, о которых думают, что они придают красоту, не заботясь о том, как много боли причиняет эта мода.
Зубы здесь так же, как и у бабиза, обтачивают так, что они становятся остроконечными. Некоторые манганджа зазубривают все передние верхние зубы при помощи маленьких кварцевых камешков. У одних зазубрины угловатые, у других – округленные, последний вид зазубрин придает краям верхних передних зубов форму полулуний. Другие племена делают впереди, посередине между верхними зубами, отверстие треугольной формы. Удивительно, что в результате обтачивания и скобления, которым подвергаются зубы, согласно моде, не бывает зубной боли, которая появляется у нас, когда случайно отломится кусочек зуба.
Зубы у них крепкие и у старых людей часто стираются до самой десны не портясь, подобно зубам, какие находят у египетских мумий. Для того чтобы показать, что человек очень стар, часто употребляют выражение «Он жил так долго, что его зубы сравнялись с деснами». Случаи зубной боли, однако, бывают и у них, но, вероятно, не так часто, как у нас. Злоупотребление красивыми зубами, которыми их наградила природа, присуща здесь обоим полам. Им также доставляет наслаждение причесываться таким образом, что голова выглядит так, как будто она удлинена назад и вверх. Бабиза особенно любят укладывать свои локоны на манер драгунской каски.
Ни на минуту не стоило бы отвлекаться и говорить о неприятностях нашего путешествия и о мелких трудностях, которые возникают у всякого, кто пытается проникнуть в новую страну, если бы это не свидетельствовало о великом источнике силы (огнестрельном оружии), принадлежащем здесь работорговцам. Пока наши люди болели, хотя они и могли двигаться сами, им нужны были в помощь еще носильщики, чтобы нести наше имущество. Мы нанимали носильщиков, а после расчета с ними мы вскоре узнавали, что их забрали торговцы людьми и увели. Другие факты также заставляли предполагать, что работорговцы редко практикуют насилие, и неудивительно, так как обладание огнестрельным оружием дает им почти неограниченную власть.
Племена, вооруженные луком и стрелами, при ведении войны или обороне широко применяют засаду. Они никогда не вступают в открытый бой, а подстерегают врага, спрятавшись за дерево или в высокой траве, и стреляют в него без предупреждения. Таким образом, если люди с огнестрельным оружием приходят, как это обычно и бывает, в то время, когда вся высокая трава выжжена, то племя, на которое они нападают, так же беспомощно, как беспомощно деревянное судно, имеющее только одну сигнальную пушку, по сравнению с окованным в железо пароходом. Для этого рода войны всегда выбирают именно то время года, когда трава или выжжена, или такая сухая, что легко загорается.
Сухая трава в Африке по наружному виду больше всего похожа на спелую английскую пшеницу поздней осенью. Представим себе, что английская деревня стоит среди такого поля, ограниченного только горизонтом, и враг зажигает полосу поля длиной в одну или две мили, бегая вдоль нее с пучками горящей соломы в руках, подкладывая то тут, то там легко воспламеняющиеся материалы, причем ветер дует в сторону обреченной деревни. У жителей есть только один или два мушкета, но, в девяти случаях из десяти, без пороха. Длинная линия огня с языками пламени и густыми массами черного дыма поднимается в воздух футов на тридцать, и клочья обугленной травы падают градом. Разве не струсил бы при мысли прорвать эту огненную стену и самый храбрый английский сельский житель, вооруженный только луком и стрелой против мушкетов врага? Когда мы однажды на некотором расстоянии увидели подобную сцену, и обугленная трава падала вокруг нас, как хлопья черного снега, нам нетрудно было понять тайну силы работорговцев.
Двадцать первого сентября мы прибыли в селение вождя Муаси, или Муази. Оно окружено частоколом и очень высокими деревьями молочая. Высота их – от 30 до 40 футов – указывает, что тут прожило, по крайней мере, целое поколение. Случаи болезни или смерти вынуждают старшин менять место для деревни и сажать новые изгороди. Но хотя Муази и страдал от нападения мазиту, он был явно привязан к месту своего рождения. Деревня лежит почти в двух милях к юго-западу от высокой горы Казунгу, давшей свое имя области, простирающейся до Луангвы-Марави. Несколько других отдельных гранитных гор возвышается над этой равниной, и по ней разбросано много деревень, окруженных частоколами. Все они подчиняются Муази.
Когда мы пришли, вождь, окруженный почти двумястами мужчин и мальчиков, сидел на ровной тенистой площадке, называемой буало, где совершаются все общественные дела. Мы нарочито демонстративно расплатились с нашими проводниками. Мазико, человек самого высокого роста из всей нашей группы, отмерил сажень ткани, за которую мы сговорились, и держал ее на виду как можно дольше, повернувшись к толпе народа и отрезывая несколькими дюймами больше, чем могли растянуться его распростертые руки, чтобы показать, что все делается без обмана. Все это делалось для рекламы. Людям очень приятно, если у них есть высокий парень, который мог бы отмеривать для них ткань.
Им это нравится больше, чем когда режут по мерке, хотя у очень немногих людей шести футов роста расстояние между концами распростертых рук равняется их росту. Здесь, где бывали арабские купцы, мера, называемая моконо, или локоть, начинает заменять собой употребительную далее на юге морскую сажень. Меряется он от сгиба локтя до конца среднего пальца.
Когда мы на следующий день посетили Муази, то нашли, что он настолько откровенен и чистосердечен, насколько можно было ожидать. Ему не хотелось, чтобы мы шли на северо-северо-запад, потому что он там ведет значительную торговлю слоновой костью. Мы хотели поскорее сойти с невольничьего тракта и оказаться среди населения, которого еще не посещали купцы. Но Муази, естественно, боялся, что мы, придя в страну, как говорят, обильную водой и богатую слонами, могли бы лишить его слоновой кости, которую он теперь получает по дешевой цене и продает торговцам невольниками, когда они проходят через Казунгу на восток. В конце концов, он согласился и предупредил нас, что будет очень трудно достать там продукты, так как в одной области все население было истреблено в войне за невольников, а нам придется там провести одну или две ночи; но он даст нам хороших проводников, которые будут сопровождать нас в течение трех дней. Так как несколько наших людей болело еще с тех пор, как мы поднялись на эту высокую равнину, то мы пробыли у Муази два дня.
Стадо прекрасного рогатого скота свидетельствовало, что в этом районе не было цеце. Скот был с индийскими горбами, очень жирный и ручной. Мальчики без страха разъезжали как на коровах, так и на быках, и животные были до того жирны и ленивы, что только некоторые из них делали лишь слабые попытки лягать своих маленьких мучителей. Муази никогда не доит коров; он жаловался, что если бы мазиту не угнали раньше нескольких голов, то у него теперь было бы очень много скота. Скот свободно бродит по стране и, конечно, тучнеет.
Вдоль невольничьего тракта хлопчатник приходится видеть редко. Это происходит не потому, что земля или климат не благоприятствуют их росту, так как по дороге нам попадалось несколько кустов, бывших в хорошем состоянии и дававших хлопок превосходного качества, а потому, что местное население может удовлетворить свои потребности, выменивая у проходящих работорговцев заграничный коленкор на хлеб. Многие из этих горцев носят козьи шкуры. Хотя у них и полно продуктов, они не особенно охотно их продают. Они привыкли к покупателям, которые дают высокую цену.
Покинув селение Муази, мы шли по плоской местности, покрытой редко растущими тощими высокогорными деревьями, но украшенной многими великолепными цветами. Трава была низкая, не покрывавшая колен, и росла пучками с промежутками обнаженной земли. Деревья были покрыты разнообразными лишаями, что указывало на влажность климата. Сильный и резкий ветер дул на равнине. Его пронизывающую резкость нельзя было объяснить низкой температурой, так как термометр показывал 26°.
Теперь мы начали замечать очень любопытное обстоятельство: где бы ни было расположено какое-нибудь селение манганджа, почти наверное вблизи находилось селение ба-биза. Первые являлись владельцами земли, но последние тоже как будто не считались пришельцами. В самом деле, невозделанные пространства так велики, что народу, у которого мало или совсем нет скота или коз, навряд ли придет в голову мысль ссориться из-за земли, которую он сам не может использовать.
Плоские долины, по бокам которых расположены селения, в определенное время года орошаются реками, протекающими по ним, которые в это время года представляли собой только ряд луж с болотистыми и поросшими осокой промежутками. Когда солнце на своем пути к югу стоит в зените над любой частью тропиков, то начинаются первые дожди, и хотя они обильны, но обычно наполняют только болота и лужи. Когда же солнце на своем пути к северу опять проходит над той же частью, наступают самые большие в году дожди. Пруды и болота, уже наполненные, переполняются и приводят к большому полноводью, которым отличается Замбези; вероятно, таким же способом происходит и наводнение на Ниле.
Роскошная растительность, появляющаяся ежегодно благодаря частичному высыханию многих из этих рек, предохраняет русла и берега от выветривания. Этим объясняется то, что при самых больших разливах вода в них относительно прозрачная. Теперь мы были у источников Луангвы-Марави, которая впадает в Замбези у Зумбо. Мы были поражены тем большим сходством, которое имеют болотистые и поросшие осокой здешние речки с истоками Либы – притоком Замбези, которую мы видели раньше в Лонде, – и реки Касаи, считающейся многими главным рукавом Конго, или Заире.
Первые или более слабые дожди выпадают в этой области в ноябре, когда солнце на своем пути к югу стоит в зените. Большие дожди выпадают в январе, феврале и марте, когда солнце находится на обратном пути к экватору. Если считать, что наши наблюдения причин, вызывающих полноводие в Южной Африке, лежащей между тропиками, применимы к северной полосе между тропиками, то следовало бы ожидать, что лужи, болота и реки будут наполняться, когда солнце вступит в зенит на пути своем к югу, и переполняться при его возвращении. Но это нужно выяснить на месте. Мы знаем из наблюдений, проводившихся в течение ряда лет покойным Эдмундом Габриэлем в Луанде, что то правило в отношении количества выпадаемых осадков, которое мы вывели для района между 12 и 20° южной широты, остается в силе и для восьмого градуса от экватора.
Индийский океан является, без сомнения, тем огромным источником, который снабжает Южную Африку влагой. Преобладающими являются восточные или юго-восточные ветры. Влажный воздух из этого огромного водного резервуара устремляется вверх вдоль береговых горных цепей и, охлаждаясь при прохождении над ними, оставляет большую часть своих водяных паров на этих высотах.
Направляясь дальше к западу, он становится таким же сухим в течение большей части года, как восточный или восточный-юго-восточный ветер, дующий над пустыней Калахари и другими бесплодными равнинами. О правильности этого предположения свидетельствует тот факт, что места, где нет береговой горной цепи или есть только низкие центральные области, не такие сухие, как, например, за Драконовыми горами, где воздух должен подниматься вверх больше чем на милю по вертикали, прежде чем достигнет равнин.
Кроме того, это подтверждается и тем, что повсюду, где внутри страны горы выше, чем на побережье, вершины их покрыты растительностью, отличающейся от растительности равнин, лежащих ниже их и требующих большого притока влаги. Это замечается даже на горах, прилегающих к пустыне Калахари; а на других горных вершинах цветут многие виды папоротника и некоторые виды перцовых растений, которые никогда не встречаются ниже.
По мере нашего приближения к экватору на некотором протяжении на материке стали преобладать юго-западные ветры с Атлантического океана, оставившие свою влажность на западных склонах. Вероятно, на пути они встречаются с юго-восточными ветрами, дующими с Индийского океана. Дает ли эта встреча, как утверждали, на экваторе более сильные дожди, чем где-либо в другом месте, требует подтверждения. Теоретически, в результате столкновения сухих ветров над экватором, должно было бы иметь место восходящее и переливающееся движение воздушных течений на север или юг. Но горячий, сухой северный ветер в пустыне Калахари представляет собой полное исключение и обыкновенно продолжается только три дня подряд. Главным источником влаги и для южноафриканских дождей является Индийский океан; в более позднее время года юго-западный муссон несет оттуда же освежающие дожди на равнины Индии.
Мы всеми силами старались разузнать у проходящих ба-биза и арабов как можно больше о лежащей впереди нас стране. Мы боялись, что за время, оставшееся в нашем распоряжении, не успеем дойти до нее; мы услышали также много о маленьком озере, называемом Бемба.
Центральноафриканские озера и истоки Нила
Продолжая свой путь на запад, мы пересекли не только истоки Луангвы, но и другой реки, называемой Монтава или Монтала, о которой нам говорили, что именно она главным образом питает озеро Бемба. Это не имело бы большого значения, если бы не было связано с тем фактом, что, как говорят, из Бемба на запад течет довольно большая река Луапула, или Лоапула, которая затем расширяется в другое, гораздо большее озеро, называющееся Моеро или Моело. Протекая еще дальше в том же направлении, Луапула образует озеро Мофуэ, или Мофу; затем, говорят, она проходит город Каземба, поворачивает на север и впадает в озеро Танганьика.[46] Куда идет вода после того, как вливается в это последнее озеро, никто не мог ничего сказать определенного. Но мы полагаем, что эта река действительно образует водный бассейн этой части страны, так как мнения туземных путешественников в отношении этого не расходились. Не могло быть сомнения, что люди, сообщавшие нам эти сведения, действительно были в стране, расположенной по ту сторону города Каземба. Мы удостоверились в этом, когда впоследствии встретили милях в 35 или 40 к западу от этого города вождей, которых они знали и описывали нам. Говорят, что Луалаба впадает в Луапулу; и когда для того, чтобы проверить сведения, получаемые от путешественников, мы говорили им, что все воды в этой части страны, окружающие город Казембе, вливаются в Луамбадзи, или Луамбези (Замбези), они замечали смеясь: «Он говорит, что Луапула течет в Замбези, – слыхали ли вы когда-нибудь такую чепуху?» – или что-нибудь в этом роде. Мы были вынуждены признаться, что, согласно их показаниям, понимаем, что наше прежнее впечатление, будто Замбези собирает воду из местности, находящейся вблизи города Каземба, было ошибочным.
Район озера Танганьика. Хозяйственная постройка для хранения съестных припасов
Мы сообщаем теперь только их географические данные, без дальнейших объяснений, кроме того, что из маршрутов арабов и других явствует, что по пути к городу Каземба они дважды пересекают Луапулу. К этому мы можем прибавить, что мы никогда не бывали в затруднительном положении из-за приписываемой неграм неспособности объяснить, куда течет река.
Плавание Ливингстона и Стэнли по озеру Танганьика
Точка кипения воды указывала, что высота склона от края возвышенности до нашего крайнего пункта на западе равна 170 футам. Но это определение высоты нужно рассматривать как приблизительное, и если бы для подтверждения такого довольно грубого способа у нас не было течения реки, то на это совсем нельзя было полагаться. Местность снижалась, как это показывал водораздел, по направлению к ЛуангваМарави и Монтала, или к юго-западу, западу и северо-западу.
После того как мы покинули реки, питающие озеро Нья-са, мы заметили, что вода стекает к центру материка. Течение Касаи (реки, которую видел д-р Ливингстон во время своего путешествия к западному берегу) и ее притоков было направлено на северо-восток или приблизительно в этом направлении. Находит ли себе вода, текущая в этом направлении, выход через Конго или Нил, достоверно неизвестно. Говорят, что некоторые части материка напоминают собой опрокинутую вверх дном обеденную тарелку. Эта часть, если она вообще имеет какую-нибудь общую форму, по-видимому, больше похожа на шляпу с широкими полями, с немного приплюснутой тульей. В некоторых местах высота края довольно значительна. В других, как, например, в Тете и у водопадов Мёрчисона, она так ничтожна, что о ней можно узнать, только устранив ежедневные колебания в показаниях барометра, посредством одновременных наблюдений на побережье и в пунктах, находящихся в двух– или трехстах милях внутри страны. Пока африканские реки остаются внутри того, что мы можем назвать краями, они не являются препятствием. Но как только они выходят из возвышенностей, их полезность снижается из-за водопадов. Низко лежащий пояс очень неправилен. Иногда он поднимается вверх, как край перевернутой вверх дном тарелки, а в других случаях около моря поднимается высокий горный хребет, за которым внутри страны, прежде чем достигаешь центральной возвышенности, следует более низменная область. Ширина низменности иногда доходит до 300 миль, и эта ширина определяет границы судоходства от моря.
Танзания. Распятие. Резьба по эбеновому дереву. Маконде
Подъем к стране Марави и по всей длине западного берега озера, на протяжении, по крайней мере, 300 миль по тому же меридиану, как мы позднее выяснили, представляет собой просто горный проход, подобный тому, какой имеется на пути из Бомбея в Пунаг. Африканский горный проход с западного берега озера, находящегося на 1300 футах над уровнем моря, подымается на такую же высоту над нашим здешним пунктом отправления, как индийский от уровня моря в Бомбее. Африканский Декан немного выше и прохладнее, чем индийский в Пунаге. Африканские хижины похожи на хижины индийцев около Дапура, но гораздо лучше построены. Обладание плугом ставит индийцев выше африканцев, хотя и те и другие возделывают почти те же самые хлеба. Почва и общий вид страны – деревья, ущелья, реки и волнистые равнины – почти одинаковые как на африканском, так и на индийском Декане. Но в Африке мы видим поля, засеянные прекрасным длинноволокнистым хлопком, почти равным египетскому, вместо той жалкой разновидности, которая растет в Индии. Тем не менее разница между обеими странами поразительна. В Индии все – дороги, мосты, каменные стены, развалины храмов и дворцов – свидетельствует о человеческом труде. Африка же, несмотря на все, что делал человек, выглядит такой же, какой она вышла из рук Творца. Единственные дороги – это тропы, протоптанные туземцами на несколько дюймов в глубину и почти от 15 до 18 дюймов в ширину, вьющиеся от селения к селению. Они производят такое впечатление, как будто бы сделаны людьми, считающими, что изогнутая линия является самой красивой, или же теми, кто достиг того состояния мудрости, к которому мы все стремимся, когда можно, не торопясь, прогуливаться по маленьким извилистым дорожкам. Здесь нет развалин хижин, разве только когда они сгорят. Но и тогда тонкий слой красной глины, которой были оштукатурены хижины, и отпечатки тростника сохраняют цвет и твердость мягких кирпичей. Вскоре рассыпаются и они.
Единственными прочными памятниками, которые попадаются здесь, являются жернова, стертые в середине на два дюйма или глубже, и целые пирамиды из камней на горных перевалах. Об этих камнях не упоминается в преданиях, но приветствие: «Привет тебе, о вождь! Да будет нам хорошо в стране, в которую мы идем!» – с каким туземцы обращаются к ним, может означать, что эти камни считают могилами умерших вождей.
Интересно отметить, что в то время, как во многих частях света находили каменные, бронзовые и железные орудия живших там людей, в Африке, поскольку мы могли в этом удостовериться, никогда не было открыто кремневых наконечников стрел, копий, топоров или других орудий такого рода. Д-р Кэрк, занимаясь ботаникой в дельте Замбези, напал на слой гравия, в котором были ископаемые кости почти всех тех животных, которые имеются и сейчас в стране: бегемота, диких свиней, буйволов, антилоп, черепах, крокодилов и гиен. Все эти кости лежали вместе с глиняными изделиями такого же рода и с такими же рисунками, как и те, которые находятся в общем употреблении у жителей. Такие же животные останки были замечены в 1856 г. в слое гравия на дне Замбези, и теперь, в 1863 г., в песке на берегах озера Ньяса были обнаружены глиняные изделия с буйволовыми и другими большими костями. Но мы ни разу не нашли какой-нибудь вид оружия, которым могли бы быть убиты эти животные, чтобы быть употребленными в пищу человеком.
Когда мы пытались разобраться в том, о чем свидетельствовали породы на озере Ньяса и в других районах Южной Африки, нас всегда ставило в тупик то, что нельзя было обнаружить вовсе – или обнаруживалось совсем мало – обычных геологических рядов, как они описываются в книгах. Отсутствие морского известняка и доказательства колебаний почвы и моря, – таких обычных в других странах, – мешали нашим беспомощным исследованиям. Никогда не попадались ни мел, ни кремни. Больше всего напоминали меловые слои огромные плоские массы известкового туфа, и он, судя по отпечаткам тростника и листьев такого же вида, как те, которые и сейчас растут в окрестности, был, очевидно, отложением наземных потоков, которые раньше были более обильными, чем в настоящее время. Наряду с этими отложениями туфа наблюдались железистые массивы с вкрапленным в них гравием, который, по-видимому, был такого же происхождения, что и туф. Каменный уголь был открыт в песчанике, а песчаник был смещен только волнообразными движениями местных вулканических извержений. Только когда наш дальновидный и проницательный соотечественник сэр Родерик И. Мёрчисон собрал, как в фокусе, все лучи света, освещавшие этот предмет, из различных источников, все наши смутные предположения по этому поводу наконец оправдались. Те огромные подводные опускания и поднятия, которые так сильно подействовали на Европу, Азию и Америку, в течение предыдущих периодов не коснулись Африки. В действительности Африка является самым древним материком в мире. «Это, неоспоримо, великая страна, которая, не подвергаясь никаким изменениям, кроме тех, которые зависели от атмосферных и метеорных влияний, удержала в течение очень долгого периода времени свои древние территориальные условия» (из обращения к собранию Английского королевского географического общества 23 мая 1864 г.).
Судя по тому, что нам известно, у африканцев никогда не было каменного периода. Доказательство этому только отрицательное, но того же самого порядка, как и свидетельство о том, что во время каменного века не употреблялись бронзовые изделия.
Здесь, в каждом третьем или четвертом селении, мы видим сооружение, по виду похожее на плавильную печь для обжига кирпичей, в 6 футов высоты и от двух с половиной до трех в диаметре. Это глиняная, огнеупорная печь для плавки железа. Никакие флюсы не применяются, плавится ли железный блеск, бурый ли железняк или магнитная руда, и получается превосходный металл. Железо туземного производства такого хорошего качества, что туземцы уверяют, что английское железо по сравнению с их «никуда не годится». Африканские мотыги были признаны в Бирмингеме по качеству почти равными лучшему шведскому железу.
Когда мы проходили, мужчины иногда убегали с полей, на которых работали, и выносили на продажу новые мотыги, топоры и копья собственного производства. Здесь определенно железный век. Медь, по понятиям туземцев, которые добывают ее, плавя малахит, гораздо хуже поддается переработке, чем металл из железной руды, не требующий никаких флюсов. До сих пор, насколько нам известно, в этой стране никогда не пользовались ни оловом, ни цинком для составления сплавов с медью. Таким образом, мы можем ожидать, что бронзовый век наступит в обратном порядке. Был ли в Африке каменный век, остается под сомнением, так как, если не считать нескольких маленьких агатов, попавшихся нам в южной части материка, который мы исследовали, кремней нами найдено не было.[47] Каменный период мог пройти и без кремней, так как могли бы применяться и другие породы, но доказательства должны находиться под землей.
Мы совершили три длинных перехода за деревней Муази, в северо-западном направлении. Жители были довольно вежливы, но отказались продавать нам какие бы то ни было продукты. Они говорили, что мы слишком быстро передвигаемся; в самом деле, мы их захватили врасплох, и, прежде чем они успевали оправиться от удивления, мы были вынуждены отправиться дальше. Мы догадывались, что Муази прислал им распоряжение отказывать нам в продуктах, чтобы таким образом воспрепятствовать нашему продвижению в область, покинутую жителями. Но может быть, это было напрасным подозрением.
Одну ночь мы провели в селении Мачамбве, а другую – в селении Чимбузи. Редко бывало, чтобы мы могли найти старшину сразу же при входе в какое-нибудь селение. Он держится в стороне до тех пор, пока не выпытает всего о чужеземцах, или же действительно находится на полях и осматривает свое хозяйство. Однажды, когда старшина пришел со своего обхода с копьем, луком и стрелами, мы подумали, что он взял все свое оружие из-за нас и все время скрывался в какой-нибудь хижине, с хитростью выжидая, пока не услышал, что чужеземцам можно довериться. Когда же мы выслушали, как люди со всеми подробностями рассказывали об осмотре растущего в разных местностях хлеба в поле и с какой точностью они описывали топографию местности, мы убедились, что в некоторых случаях мы бывали не правы, и чувствовали себя сконфуженными.
Каждый бугорок, холм, гора и каждая вершина в горной цепи, точно так же, как и каждая речка, лощина и равнина, имеют свое название. В самом деле, каждая черта и каждая часть страны так точно различается соответствующим ей названием, что понадобилась бы целая жизнь, чтобы разобраться в их значении. Не недостаток, а слишком большое изобилие названий вводит путешественника в заблуждение, и, кроме того, выражения, употребляемые африканцами, так разнообразны, что самые большие ученые вряд ли поймут, о чем идет речь. Хотя мы и уклоняемся немного от темы, о том внимании, которое старшины уделяют сельскому хозяйству, все же, коснувшись богатства языка, хочется упомянуть о том, что мы слышали около 20 слов, обозначающих различные походки. Ходят, наклоняясь вперед или назад, качаясь из стороны в сторону, лениво или бодро, с важным видом, махая руками или только одной рукой, держа голову вверх или вниз, или еще как-нибудь. Каждый вид походки обозначается особым глаголом; а для обозначения всяких разновидностей дураков употребляется столько слов, что мы даже не пытались сосчитать.
Моффет перевел всю библию на язык бечуан и в течение последних 44 лет старательно изучал этот язык. Хотя он знает его намного лучше любого из туземцев, воспитывавшихся на миссионерской станции в Курумане, он, однако, считает, что все еще не владеет им в совершенстве. Все же, несмотря на то что этот язык так богат выражениями, в которых мы не испытываем особой нужды, в нем очень мало терминов для выражения отвлеченных понятий, например для описания умственной деятельности.
Наш третий дневной переход закончился днем в деревне Чинанга, на берегу одного из притоков реки Луангвы 27сентября 1863 г. В нескольких милях оттуда на равнине стоит огромная, в тысячу футов высотою, округленная гранитная масса, называемая Ньомберуме. Она отличается тем, что на ней очень мало растительности. Около нее стоит еще несколько других гранитных гор, которые, подобно большей части высот этой страны, украшены деревьями, а далеко на севере виднеется громада синих гор.
Люди никак не могли избавиться от того болезненного состояния, которое появилось у них в результате влияния резких ветров. Некоторые с тех пор, когда мы поднялись на возвышенность, были не в состоянии нести тяжести. Одного мы потеряли, а другой был так болен, что вызывал сильное беспокойство. Пока мы ждали в этой деревне, которая была такой старой, что кишела паразитами, всем стало еще хуже. Наши европейские съестные припасы кончились, а туземная мука, хотя и мелко перемолотая, содержит так много острых частиц, что снова вызвала у нас дизентерию, от которой мы так сильно страдали в мае. Мы с трудом доставали пищу для людей. Старшина деревни Чинанга в настоящее время совершал набег на какой-то народ, живущий далее к северу, чтобы доставить невольников купцам, которых ожидали на невольничьем тракте, только что нами покинутом. Говорили, что, прогнав население, он жил в настоящее время в их деревне и ел их хлеб. Побежденное племя купило так называемый мир, подарив ему трех женщин.
Такое положение вещей давало нам очень маленькую надежду на то, что мы сможем достать дальше в этом направлении больше продуктов, чем мы раздобыли здесь с таким трудом и по чудовищным ценам. Но если бы у нас было время, то ни недостаток в пище, ни дизентерия и ни война за невольников не помешали бы нам обойти вокруг озера в каком-нибудь другом направлении. Но мы получили приказ из министерства иностранных дел отвести «Пионера» в море еще в прошлом апреле. Выдача жалованья всему находящемуся на нем экипажу должна была «так или иначе быть прекращена с 31 декабря». Депеша из министерства иностранных дел, открыто посланная губернатору мыса Доброй Надежды, по-видимому, тем же свободным и легким путем была отправлена и дальше, к месту своего назначения, так как священник, находящийся при новом епископе, совершенно открыто в Келимане обращал внимание значительного числа португальцев, д-ра Кэрка и Чарльза Ливингстона на ее различные пункты и в особенности на то обстоятельство, что совершенно не упоминалось о «Леди Ньяса».
Когда команда «Пионера» узнала, что если мы останемся на реке после декабря, им не будет выплачиваться жалованье, то это сильно повлияло на состояние здоровья, в особенности больных дизентерией. Нам сказали, что мы находимся всего в десяти днях пути от озера Бемба. Мы могли бы рискнуть, надеясь на позднее повышение воды в реке. Одного месяца или 6 недель хватило бы нам для совершения географического подвига, – но время дождей приближалось. Разные люди предупреждали нас, что дожди на носу и что тогда мы будем окружены болотами и не сможем продолжать путь. Разлив реки может быть ранним или таким незначительным, что у «Пионера» была бы только один раз возможность спуститься к морю. Макололо тоже упали духом из-за болезни и недостатка в питании и, естественно, стремились поспеть вернуться на свои поля к посеву. В довершение всего еще прибавилось чувство долга. Мы понимали, что поступили бы нечестно по отношению к правительству, если бы из-за какой-нибудь мелочи стали рисковать задерживать «Пионер» еще год на реке; поэтому мы решили вернуться. И хотя потом было очень досадно сидеть на корабле целых два месяца в ожидании разлива, который, мы надеялись, начнется сразу же после нашего прибытия, но наше огорчение уменьшалось сознанием того, что в этом отношении мы поступили честно.
В ночь на 29 сентября к месту, где мы расположились на ночлег, пришел вор и украл ногу козы. Когда мы пожаловались заместителю старшины, он сказал, что вор убежал, но что его поймают. Он хотел уплатить штраф и предлагал взамен курицу и яйца. Но так как мы желали, чтобы наказан был только вор, то посоветовали найти его и наложить на него штраф. Макололо считали, что лучше взять курицу, так как тогда вору действительно не уйти от наказания. Уладив это дело, в последний день сентября мы тронулись в обратный путь. На то, чтобы добраться до судна, у нас оставалось как раз столько времени, сколько у нас ушло, чтобы дойти до этого места; а второй раз идти тем же путем не очень интересно.
По пути на северо-запад мы встретили очень веселую старушку, которая, когда мы проходили, энергично работала у себя в огороде. Когда-то она была красивой, но теперь ее седые волосы составляли резкий контраст с темным цветом ее лица. Она, по-видимому, наслаждалась своей бодрой здоровой старостью. Она приветствовала нас в таком тоне, который в другом месте был бы назван «хорошим обращением», и, очевидно, сознавая, что заслуживает эпитета «черной, но милой», отвечала каждому из нас сердечным «да, дитя мое». Другая женщина, с материнским видом сидевшая у колодца, начала разговор словами: «Вы собираетесь навестить Муази и пришли издалека, не правда ли?» Но вообще женщины никогда не заговаривают с чужими, если к ним не обращаются, поэтому все, что бы они ни говорили, привлекает внимание.
Муази один раз подарил нам корзину зерна. Когда мы намекнули, что у нас нет жены, которая могла бы смолоть зерно, его полногрудая супруга с плутовской веселостью вмешалась и сказала: «Я смелю его для вас. Брошу Муази и пойду с вами, чтобы готовить для вас в стране заходящего солнца».
Женщины, как правило, скромны и ведут себя сдержанно. Не будучи обременены работой, они очень трудолюбивы. Зерновые посевы требуют ухода в течение восьми месяцев. Когда урожай убран, требуется немало труда, чтобы превратить его в пищу в виде каши или пива. Зерна толкутся в большой деревянной ступе, похожей на древнеегипетскую, пестом шести футов длины и около четырех дюймов толщины. Толкут сразу в одной ступе две или даже три женщины. Каждая женщина, прежде чем ударить пестом, подскакивает, чтобы придать большую силу удару. Они точно выдерживают такт, так что в ступе никогда не бывает двух пестов в одну и ту же минуту. Мерное постукивание и энергично работающие женщины – явления, неразлучно связанные с каждым зажиточным африканским селением. Под действием этих ударов, с помощью небольшого количества воды, жесткая наружная шелуха отделяется от зерна, и тогда оно готово к тому, чтобы быть смолотым на жерновах.
Мука, если она плохо очищена от шелухи, раздражает желудок. Если женщины, занимающиеся этим делом, не обладают достаточной физической силой, то шелуха не отделяется от зерна. Соломон считал, что для того, чтобы отделить «глупца от его глупости», потребуется больше силы, чем для того, чтобы очистить от жесткой шелухи или отрубей пшеницу. «Если ты истолчешь глупца в ступе вместе с пшеницей, то все же глупость от него не отстанет». Радугу в некоторых местностях называют «пестом баримо», или богов. Мальчики и девочки благодаря постоянному упражнению в работе с пестом умеют при постройке хижины вбивать жерди в землю примерно таким же образом. Делают они это так ловко, что никогда не бывает, чтобы они не попали сразу в первую же ямку.
Пусть кто-нибудь попробует, втыкая несколько раз подряд со всей силой кол в землю, сделать в ней глубокую яму, тогда он поймет, как трудно всегда попасть в одно и то же место.
Однажды ночью, когда мы спали не в хижине, но достаточно близко от нее, чтобы слышать, что в ней происходило, одна беспокойная мать начала молоть зерна около двух часов утра. «Ма, – спросила маленькая девочка, – почему ты мелешь в темноте?» Мать посоветовала ей уснуть и, чтобы навеять своей любимице сладкий сон, сказала: «Я мелю муку, чтобы купить у чужеземцев одежду, в которой ты будешь выглядеть, как маленькая дама». Человека, который наблюдает эти первобытные народы, постоянно поражают эти маленькие повседневные проявления истинно человеческой природы.
Мельница состоит из глыбы гранита, сиенита или слюдяного сланца, от пятнадцати до восемнадцати квадратных дюймов и толщиной в шесть дюймов, и из куска кварца или другого твердого камня величиной в полкирпича. Одна сторона его выпуклая, причем она соответствует углублению в большем и неподвижном камне. Стоящая на коленях работница захватывает обеими руками верхний мельничный камень и водит его взад и вперед в углублении нижнего камня, точно так же, как пекарь месит тесто, нажимая на него и отталкивая от себя. Вес тела давит на подвижный камень. В то время, как он давит и идет взад и вперед, одна рука все время подбавляет немного зерна, чтобы таким образом сначала раздавить их, а потом смолоть на нижнем камне. Причем последний устанавливается наклонно, так что смолотая мука сыплется на разостланную для этой цели шкуру или циновку. Возможно, что это и есть самый первобытный вид мельницы, более древней, чем употребляемая в восточных странах, где две женщины мелют на одной мельнице.
Ручная мельница (изготовление муки)
Другая работа женщин – это приготовление пива. Осоложенное зерно сушат на солнце и растирают в муку, затем варят. Празднование иногда заканчивается тем, что все пришедшие повеселиться приносят свои мотыги и отрезвляются основательной порцией работы в поле.
Бывает и так, что какая-нибудь пара запирается у себя в хижине под предлогом болезни и выпивает все пиво. Но чаще созываются все друзья и родственники женщины, пиво которой предстоит выпить. Они развлекаются тем, что хвалят пиво хозяйки, говоря, что будто бы оно так хорошо, что «вкус прямо доходит до затылка», или объявляют, пользуясь особым жаргоном туземных лакомок, что праздник настолько изысканный, что при каждом шаге на пути домой их желудки будут выговаривать: «Тобу, тобу, тобу». Только ханжа может осудить их за это единственное, хотя и жалкое, развлечение в их жизни. Благослови небо их сердца! Да насладятся они плодами труда своего! Однако мы должны признаться, что, видя богатство их страны, мы всегда в душе вспоминали улицы и переулки наших больших городов и жалели, что грязное и испорченное потомство бедности и порока не находит удовольствия в этом мире, где всего много и даже гораздо больше, чем нужно.
Мы прошли несколько делянок, около квадратной мили каждая, на которых все деревья были срублены, а пни были высотой лишь 2–3 фута. Сваленные деревья были собраны в кучи, размером 50 X 30 ярдов. Когда деревья высыхали, их сжигали. Зола рассыпалась по расчищенной местности, на которой выращивался особый вид проса, под названием маере, который очень любят туземцы, хотя для наших желудков это была такая же непереваримая пища, как крупный песок. По одну сторону этих расчищенных мест охотники расставляют большие крепкие сети, сделанные из коры баобаба, в которую они загоняют дичь. В этих высоких местах мы видели около дюжины маленьких антилоп и несколько зебр. Нас поразило сходство людей, несущих свои охотничьи сети, с фигурами, изображенными на древних египетских гробницах, но таких охотников среди населения очень мало. Как правило, африканцы занимаются здесь сельским хозяйством, и они вполне счастливы, когда имеют возможность мирно собрать свой урожай.
Второго октября мы обратились к Муази с просьбой дать проводников, чтобы показать нам дорогу прямо к Чинсамбе в Мосапо и, таким образом, срезать угол, который нам пришлось бы сделать, если бы мы пошли назад к заливу Кота-Кота. Он ответил, что его люди знают тот короткий путь к Чин-самбе, которым мы хотели бы пройти, но все они боятся идти из-за зулусов, или мазиту. Поэтому мы отправились по нашему старому пути и через три часа в одном из селений встретили нескольких бабиза, которые обещали проводить нас к Чинсамбе.
Везде мы встречаем этих энергичных торговцев. Их легко узнать по горизонтальному шраму длиной в полдюйма, который проходит по середине лба и по подбородку. Они часто причесываются таким образом, что собирают волосы с верхней и задней части головы вместе, выбривая волосы на висках и спереди. Форма головы у племени бабиза и вай-яо, или аджава, более круглая, ядрообразная, чем у племени манганджа, что указывает на существенную разницу в характере; первые являются великими торговцами и путешественниками; последние привязаны к дому и сельскому хозяйству. Манганджа обычно поручают людям из племени бабиза продавать на побережье свою слоновую кость и жалуются, что выручка никогда не совпадает с теми высокими ценами, о которых они так много слышали до отправки ее на продажу. Действительно, ко времени возвращения торговцев расходы по поездке, во время которой они часто проводят месяц или два в местности, изобилующей продуктами, обычно съедают все барыши.
Наречие племени бабиза отличается от диалекта племени манганджа, но они хорошо понимают друг друга. Встречаясь с различными племенами, необходимо хорошо знать лишь одно наречие, и тогда легко достать переводчика. Мазико, один из племени макололо, уже приобрел хорошие знания наречия манганджа и оказался хорошим посредником при переговорах. Для нашего слуха язык матумбека казался более развитым, чем язык, принадлежащий тому же самому племени манганджа или ваньясса, дальше на юге. Например, глагол у них имеет страдательный залог и прошедшие времена, в то время, как среди племен, общающихся с иностранцами на Замбези, эти различия редко наблюдаются.
Наши новые спутники торговали табаком; они собрали его и скатали в несколько круглых шаров размером с пушечное девятифунтовое ядро. Одному из них принадлежала женщина, ребенок которой в то утро был продан за табак. Весь многочасовой путь мать следовала за хозяином и тихо плакала; ее хорошо знали, так как в нескольких деревушках женщины сочувственно разговаривали с ней; мы ничего не могли сделать, чтобы облегчить ее горе, – ребенка будут держать до тех пор, пока не продадут какому-нибудь работорговцу за ткань. Для того чтобы дать полное представление о торговле невольниками, мы упоминаем несколько случаев, которые нам приходилось наблюдать.
Первую ночь после того, как мы покинули невольничий тракт, мы провели в селении Нкомы, среди той части племени манганджа, называющейся мачева, или мачеба, территория которой тянется до реки Буа. Нкому можно назвать крестьянином-кузнецом: у него был горн, много зерна и коз, к которым он проявлял больше великодушия, чем нам приходилось наблюдать на невольничьем тракте.
Пятого октября мы подошли к реке Буа, дно которой здесь так же скалисто, как и в том месте, где нам пришлось ее пересечь, значительно ниже по течению; гора Нгалла находилась справа от нас и несколько холмов – слева; вообще местность здесь холмистая, покрыта тощими деревьями, многие из которых казались подстриженными благодаря тому, что их обрубали с целью образования прогалин для охоты.
Повсюду мы встречали людей на огородах, которые усердно готовились к приближающимся дождям. Мужчины забирались на деревья, обламывали ветки, чтобы они не затеняли посадки, или счищали побеги на пнях. Иногда можно было видеть женщину, разрыхляющую землю мотыгой или вместе с несколькими мальчиками занятую прополкой; сорняки связываются в пучки, чтобы легче было сжигать. Иногда жители усердно работали целыми семьями, в некоторых случаях на помощь привлекаются все соседи, за что их угощают пивом. Некоторые женщины поливали из тыквенных бутылей и кувшинов свои участки кукурузы и тыквы, беря воду из ручьев. В конце жаркого, сухого времени года они делают ямы около огородов, сеют в них кукурузу и поливают ее до начала дождей. Этот способ ускоряет получение урожая кукурузы или тыквы. В результате уже через шесть недель после начала дождей владелец получает для потребления свежую зеленую кукурузу.
Следующее селение, в котором мы ночевали, также принадлежало кузнецу из племени манганджа. Это было красивое место, затененное высокими деревьями молочая. Вначале жители убежали, но вскоре возвратились и предложили нам отправиться в крепостцу бабиза, находящуюся на расстоянии около мили. Мы предпочли остаться на тенистой площадке за деревушкой, вместо того чтобы очутиться на голом месте за частоколом. Один за другим к нам подошли двадцать или тридцать человек, вооруженных луками и стрелами. Некоторые из них были ростом не меньше шести футов четырех дюймов, и все же этим великанам не стыдно было сказать нам: «Мы думали, что вы мазиту, испугались и убежали». Очевидно, приказ отправиться в крепостцу был продиктован страхом, так же, как отказ старшины принять от нас ткань или предоставить нам хижину; так как у нас никогда не было случая узнать, какие чувства вызывают постоянные вторжения врагов, мы не знали, следует ли их осуждать.
Старшина – высокий старый кузнец – с огромным, искусно сделанным им самим ножом, спокойно подошел к нам и осмотрел наше убежище, которое, благодаря обилию поблизости высокой травы и кустов, наши люди соорудили в течение получаса. Постепенно жители изменили свое отношение к нам и вечером поднесли нам в подарок огромный горшок каши и восхитительную, хорошо зажаренную курицу. Старшина извинился, что он был так груб к чужеземцам, и выразил сожаление о том, что отказался принять прекрасную ткань, которую мы ему предлагали. Конечно, ему был подарен другой кусок ткани, и на следующий день мы расстались добрыми друзьями.
Но не всегда нам так везло. Однажды, после долгого утомительного перехода, мы искали удобного места для ночевки; тропинка шла через селение, но старшина постарался помешать нам войти в него. Мы продолжали наш путь, не обращая внимания на его крики, и дошли до другого края деревушки, собираясь переночевать где-нибудь, когда что-то сказанное им заставило нас повернуть назад и сесть на площадке в середине его владений. Он убежал, и хотя мы провели там две ночи, нам не удалось установить с ним отношений. В первую ночь он попытался украсть одеяло с одного из спящих и бросил в середину нашей стоянки рог, содержащий колдовское зелье. На следующую ночь метательный снаряд был более мощный – большой камень. Его соседи, с которыми мы говорили о его поведении, не придавали этому большого значения: «Такой уж у него характер, это неважно».
Наш проводник, который жил в крепостце недалеко от того места, где мы ночевали, отказался сопровождать нас дальше. Пока мы подыскивали другого проводника, Мазико попытался купить козу и уже почти заключил сделку, когда вышла жена владельца козы и сказала мужу: «Ты поступаешь так, как будто не женат: продаешь козу, не посоветовавшись с женой. Какое оскорбление женщине. Что ты за человек!» Мазико уговаривал его следующими словами: «Давай договоримся, не обращай на нее внимания». Но тот, зная, что ему предстоит, ответил: «Нет, мне и так здорово попадет» – и отказался.
Если этот эпизод является характерным для местных семейных отношений, то следует предположить, что женщины имеют здесь такое же влияние, как и в Лонда, дальше на запад и во многих других местах севернее Замбези. Там мы один раз были свидетелями того, как одна жена приказала мужу не продавать курицу только для того, как мы думаем, чтобы показать нам, чужеземцам, что верховодит она. По-видимому, женщинам здесь обычно оказывают большое уважение, потому что, так же, как и на западе, наиболее употребительным восклицанием было: «О, мать моя!» Мы часто слышали его, даже будучи за тридцать миль к востоку отсюда. К югу от Замбези наиболее употребительным восклицанием является: «Отец мой!»
Теперь мы двигались на восток, чтобы спуститься к берегам озера и в те места, где нас знали. Местность была прекрасная, покрыта лесом, холмиста, но все деревни были покинуты; казалось, что люди убежали совсем недавно, так как зерно в хранилищах было нетронуто.
Зрелый табак остался в огородах несрезанным, и вся местность была мучительно тиха: гнетущая тишина не прерывалась ни пением птиц, ни пронзительными криками женщин, охраняющих кукурузу.
Проходя красивую деревню, под названием Бангве, окруженную развесистыми деревьями и расположенную в долине среди гор, мы восхищались красотой ее местоположения. В этот момент из селения, находившегося на расстоянии мили, выскочили несколько нагоняющих на всех ужас мазиту со щитами, призывая своих товарищей погнаться за нами. Не ускоряя шага, мы продолжали наш путь и вскоре очутились в лесу, через который проходила наша тропинка. Первым сообщил нам о приближении мазиту Захария из Иоанна, который всегда отставал. На этот раз он бежал и кричал так, как будто его жизнь была в опасности. Все тюки были сложены в одно место, чтобы удобнее было защищать их; Мазико и доктор Ливингстон сделали несколько шагов назад, навстречу приближающемуся врагу. Мазико стал на колени; ему не терпелось открыть стрельбу, однако ему это запретили. На одну или две секунды среди деревьев мелькнули темные фигуры. Это были мазиту. Мы к ним обратились с вопросом на их собственном языке: «Что вам надо?» Мазико добавил: «Что вы хотите?» Ответа не последовало, но темные тени в лесу исчезли. Они, очевидно, приняли нас за туземцев, и вида белого человека было достаточно, чтобы обратить их в бегство. Если бы мы были ближе к побережью, где люди привыкли к торговле рабами, с этим делом нам было бы гораздо труднее справиться; но, как правило, у людей внутри страны характер гораздо легче, чем у тех, которые находятся на рубеже цивилизации.
Это очень незначительное приключение было единственной опасностью, которая нам встретилась в этом путешествии; но, подобно нескольким слухам, которые были распространены раньше, из португальских селений на Замбези разошелся слух о том, что доктор Ливингстон был убит людьми макололо. К сожалению, этот слух достиг Англии прежде, чем он мог быть опровергнут.
Приключение с мазиту принесло и некоторую пользу. Захария и другие, которых очень часто приходилось ругать за то, что они отставали, теперь заняли места впереди, и в течение нескольких дней у нас не было никаких трудностей во время очень длинных переходов, так как все думали, что мазиту будут идти следом за нами и нападут на нас во время сна.
До того как мы начали спускаться в долину озера, мы прошли очень холмистую местность, изрезанную оврагами и покрытую деревьями. Несколько раз, входя в глубокую долину или взбираясь на крутую гору, мы слышали крик: «Нкондо! Нкондо!» (Война! Война!) и громкий вой женщин: «О, ма!» (О, мать!). Жители отвечали на наши вопросы о тропах с вершин, но никто не подходил близко к нам. Тропа, по которой мы, наконец, спустились, была выбрана очень удачно: она шла вдоль отрогов, поднимающихся в разных местах большой долины, и на протяжении тридцати миль была сравнительно ровной.
Расстояние от верха плоскогорья до долины внизу было около пятидесяти миль. Когда мы встретили людей, идущих с равнин в леса для сбора диких плодов, наше сообщение, что мы действительно видели живых мазиту, они приняли, как большую новость.
Местность, в которую мы спустились, все еще называлась Банго, и по ней протекала прекрасная река Фуриза, впадающая в озеро. Здесь у жителей были большие поля колосившейся кукурузы, выращенной в ямах в сухое время года с помощью той воды, которая просачивается через песок из Фуризы.
Восьмого октября мы прибыли в Маламба, расположенное на берегах озера, и с удовольствием выкупались. Мы очень хотели опять повидать старшину Нкомо, потому что мы не заплатили проводнику, которого он нам дал. Иногда те люди, которых мы нанимали, плохо нас обслуживали или покидали нас. Действительно, если начать жаловаться на трудности путешествия, то самую главную из них будут представлять проводники. Им не доставляет особенного удовольствия обслуживать бродяг, как не доставляло бы и нам. Однако в этом случае виновниками были мы. Этот проводник, пройдя пятнадцать миль, во время перехода вдруг остановился и сказал, что он покинет нас. Мы просили его дойти до следующего селения, где будем отдыхать и где заплатим ему. Но больше мы никогда его не видели. Рассказывая это Нкомо, мы узнали, что, взяв именно этого проводника, мы несознательно помогли бегству двух жен старшины. Идя вместе с нами, проводник поддерживал связь с шедшими позади дамами, и, по-видимому, они подали ему знак повернуть к западу, и он покинул нас.
Судя по многочисленным неприятностям, переживаемым многоженцами, которые нам приходилось наблюдать, можно предположить, что муж испытывает не слишком много радостей. Однако можно привести доводы и за, и против. Многоженство, конечно, является несчастьем для детей, которые становятся участниками мелочной ревности, ненависти и ссор между различными матерями.
Когда мы находились в Маламба, туда пришла с северо-запада группа торговцев табаком из племени бабиза; один из них несколько раз утверждал, что река Лоапула, выходя из Моело, принимает реку Лулуа, затем протекает через озера Мофа и Танганьика и, наконец, впадает в море. Таково представление туземцев о географии внутренней части страны. Для того чтобы проверить общие познания нашего осведомителя, мы спросили его о наших знакомых в Лонда; оказалось, что Моене, Катема, Шинде, или Шинте, которые живут юго-западнее упомянутых рек, были хорошо известны ему и остальным торговцам.[48]
Вечером пришли два человека из племени бабиза и сообщили, что мазиту следовали за нами вплоть до селения Чигарагара, где мы провели ночь у подножия горы. Хотя солнце уже село, вся группа торговцев тотчас же отправилась в путь. Мы сами послужили причиной возникновения этого слуха, так как женщины Чигарагара, приняв нас издали за мазиту, убежали, унося на голове все свои хозяйственные принадлежности, и не смогли обнаружить своей ошибки. Мы провели ночь на том же месте, где остановились, и на следующее утро, отклонив уговоры Нкомо пойти охотиться на слонов, пошли дальше на юг вдоль берегов озера.
Нам приходилось бывать на озере только в одно время года: когда преимущественно с востока дует к Оранжевой реке сильный ветер. Северный или южный ветер бывает редко и почти никогда не продолжается более трех дней. Теперь, когда легкий ветерок дул нам в лицо над большим водным пространством, это было очень приятно, но на плоскогорье он был так силен, что мешал нам двигаться вперед и значительно увеличивал трудности путешествия. Ветер приносил сюда в больших количествах одно растение (Vallisnerioe), сжигая которое туземцы получают соль; при разжевывании его ощущается соленый вкус. Тучи кунго, или съедобных мошек, плавали на озере: их было много и на кустах.
В тростниках, вдоль берегов озера, все еще ютились беглецы. Смертность среди них была велика, так как после израсходования того запаса кукурузы, который они принесли с собой, наступил голод. Проходя мимо, мы видели, как многие женщины и дети выкапывали корни ароматической травы величиной с горошину. Их исхудалые тела свидетельствовали о том, что эта скудная трудно перевариваемая пища должна была уменьшать муки голода. В то время как матери, стоя на коленях, выкапывали коренья, младенцы орали при виде нас. Бедные маленькие создания, получая естественное питание, не знали о той боли в сердце, которую испытывали их родители, предчувствуя, что это питание младенцев скоро прекратится. Никто не продал нам ни крошки съедобного; даже рыбаки соглашались поделиться своим уловом только в обмен на какую-нибудь другую пищу. Ряд свежих могил указывал на то, что многие уже погибли, а сотни были так истощены, что выглядели скелетами, затянутыми коричневой, сморщенной кожей. Проходя милю за милей мимо печальных доказательств того, что «нечеловеческое отношение человека к человеку приносит бесчисленные несчастья», испытываешь подавляющее чувство беспомощности, сознавая, что не в силах помочь человеческому горю.
Мы пересекли Моколе, отдохнули в Читанде, затем покинули озеро и отправились на северо-запад к владению Чин-самбы. У наших спутников, на которых так сильно действовал разреженный воздух плоскогорья, все еще проявлялись признаки истощения, хотя теперь мы находились на высоте всего лишь 300 футов над уровнем моря. Они не прибавляли в весе и были в угнетенном состоянии до тех пор, пока мы вновь не вошли в долину нижней Шире, которая находится на такой незначительной высоте, что без одновременного наблюдения за барометром здесь и на берегу моря почти нельзя установить разницы.
Во время одной ночной стоянки на большой равнине с нами вместе находились 80 торговцев табаком, которые следовали из Касунгу во владение Чинсамбы. Недалеко от того места, где зулусы убежали, не ответив на наши вопросы, они напали на торговцев и убили двоих из них. Торговцы были так напуганы теперь, что, вместо того чтобы идти вместе с нами по прямому пути, они ночью отправились по берегу озера к Ценга и затем повернули на запад. Вид щитов и огнестрельного оружия наводит на них ужас. Стрелки из лука чувствуют себя совершенно беспомощными, когда приходит враг, имеющий даже такую маленькую защиту, как кожаный щит, или когда он нападает на них с ружьями в открытом поле. Они могут выпустить несколько стрел, но они такие плохие стрелки, что из десяти стрел в цель попадает не больше одной. Единственное, что делает стрелу страшной, это яд, так как если отравленный наконечник входит в тело – ничто не может спасти раненого.
У нижнего конца озера Ньяса и еще больше в стране Марави пользуются луком; здесь лук имеет от 6 до 8 дюймов ширины и служит одновременно и щитом. Но нам никогда не приходилось видеть на нем следов от вражеских стрел. Конечно, его нельзя сравнить с овальным зулусским щитом, имеющим от 4 до 5 футов в длину и около 2 футов в ширину. Этот щит внушает такой ужас, что мы иногда сомневались – являются ли вообще здешние мазиту зулусами, и подозревали, что местное население, используя этот страх перед щитами, стало их носить, чтобы думали, что они принадлежат зулусам.
Одиннадцатого октября мы прибыли к крепостце Чин-самбы в Мосапо и имели полное основание быть довольными его радушным приемом. В его глазах парафиновая свеча была верхом роскоши, а зажигание спички – чудом, которое наполняло его изумлением. Поочередно он приводил к нам группами всех своих родственников посмотреть на удивительное зрелище – моментальное зажигание и свет, без необходимости разводить дымный костер в середине пола. Когда им нужно найти что-нибудь в темноте, они зажигают пучок сена. Наши книги также были предметом восхищения. Они думают, что при помощи этих книг мы ворожим. Они это делают при помощи кусочков дерева, рога и костей различных животных или чешуи муравьеда. Их бросают на землю, и в зависимости от того, как они лягут, колдун отвечает на заданные ему вопросы. Секстант и ватерпас, вес ртути, называемой нашими людьми «иностранной водой», разглядывались ими с таким же интересом, с каким бы стали делать это и мы, увидев в первый раз что-то новое и необыкновенное.
Сотни раз мы сидели при фонаре, глядя на звезды; но никогда, насколько нам известно, нас не подозревали в том, что мы занимаемся колдовством. Мы прекрасно знали, что все они верили в колдунов и ведьм, и нас часто удивляло, что до нашего слуха никогда не доходили обвинения в том, что «иностранная вода» используется нами не только для измерения расстояния и нанесения на карту дорог в новых местах. Единственное, чем мы можем объяснить отсутствие у них этих подозрений, это то, что мы всегда старались давать правдивые объяснения тому, что мы делали. Что касается случая с Секваша, о котором мы упоминали ранее, мы подозреваем, что он, желая продать часы, сказал, будто бы они являются амулетами, или фетишами, и был оштрафован.
Во время наших посещений Чинсамба уделял нам очень много времени. Как мы часто упоминали в других случаях, у вождя бывает много работы по руководству делами своего народа. К нему обращаются по всякому поводу, и он дает многословные советы, которые показывают на прекрасное знание своего района. Он знает каждый клочок обрабатываемой земли, каждую запруду в реке, каждую охотничью сеть, каждое веретено, каждое ущелье и каждого ребенка в своем племени. Ему всегда сообщают о рождении ребенка, и он посылает родителям свою благодарность и поздравления.
После продолжительных бесед с различными правителями мы могли понять, на каком основании «сенсационные писатели» сумели сделать африканских вождей посмешищем. Правда, по мере приближения к территории, которой коснулась цивилизация, характер и вождей, и народа все более ухудшается; поэтому возможно, что глупость и грубость, описанные вышеупомянутыми писателями, являются на западном побережье отражением грубых нравов торговцев, с которыми многие вожди только и имели дело. Мы заметили, что когда какой-либо вождь задавал нам вопросы, наши ответы удовлетворяли больше всего тогда, когда мы старались представить себя в его положении, а его – в положении бедного необразованного соотечественника в Англии. Вежливые, почтительные манеры в беседе и то, что мы называли «истинно джентльменским» поведением, почти всегда обеспечивали дружбу и доброжелательность африканцев.
Согласно обычаям страны, каждому вождю, у которого мы проводили одну ночь или оставались на более продолжительное время, мы делали подарок – кусок коленкора в количестве от 4 до 8 ярдов. У нас было несколько предметов одежды, сшитых из манчестерских тканей, так, как шьется одежда местного производства на западном побережье, каждый стоимостью пять или шесть шиллингов. Более важным вождям мы давали вместо коленкора один из этих прочных, ярких костюмов, железные ложки, нож, иголки, оловянную тарелку, жестяную кружку. Они ценили эти подарки дороже, чем ткань, которая стоила в три раза больше. Подарки, стоимостью от 8 до 10 шиллингов, вполне удовлетворяли даже самых жадных; мы имели в виду себестоимость этих предметов, в то время как какой-либо торговец может оценить подобный подарок в 30–50 фунтов стерлингов. В некоторых случаях наши подарки превышали стоимость того, что мы получали взамен; в других случаях более щедрыми оказывались туземцы.
Мы никогда не просили разрешения пройти через страну; просто мы говорили, куда идем, и просили проводников. Если нам в проводниках отказывали или последние требовали платы вперед, то мы просили, чтобы нам показали начало тропы, и говорили, что мы очень жалеем, что не можем договориться относительно проводников, и обычно они и мы отправлялись вместе. При входе в страну мазиту, или зулусов, нужно было проявлять большую осторожность, потому что там власть одного правительства распространяется на очень большие территории, в то время как у манганджа каждая маленькая область независима от другой. Здешнее население не применяет системы взимания пени, которую практикуют баньяи или народы, через страну которых проходили Спик и Грант.[49]
На обратном пути от Чинсамбы к Чемби, из деревни последнего к Нквинде, а оттуда к Катозе, мы видели только людей, работающих на огородах недалеко от «крепостей». Эти твердыни укреплены ветками акации, покрытыми твердыми крючковатыми шипами; в них было полно людей.
Воздух стал прозрачнее, чем когда мы шли на север, и нам были видны горы хребта Кэрка на расстоянии пяти-шести миль к западу от нашей тропы. Солнце сильно пекло, и больше всего у людей страдали ноги. Кто только мог достать кусок козьей кожи, делал из него себе сандалии.
Когда мы сидели у Нквинды, человек, находившийся по ту сторону плетня, окружающего двор, с восторгом говорил об арабских работорговцах, находящихся по другую сторону Шире, в том месте, где она «впадает» в озеро. «Они охотно дают 12 футов коленкора за мальчика, а за девочку – 15; я никогда не видел такой бойкой торговли; никто там не торгуется». Эта партия закупала невольников для океанской торговли. Одно из зол этой торговли заключается в том, что она использует каждое бедствие в стране. Естественно, что работорговец извлекает пользу из любого беспорядка, и хотя таким образом бывает, что от смерти спасается несколько людей, которые иначе погибли бы, как правило, торговец невольниками усиливает ненависть и поддерживает войны между племенами, потому что чем больше они воюют и уничтожают друг друга, тем богаче становится его жатва. Там, где нет рабства и скота, люди живут в мире.
Мы прибыли в деревню Катозы 15 октября и увидели там около 30 молодых людей и мальчиков в колодках. Они были куплены другими агентами арабских работорговцев еще на восточном берегу Шире. Невольники отдыхали в деревне; но их владельцы вскоре их оттуда увели. По-видимому, колодка очень мешала им спать. С пленников не снимают это орудие укрощения до тех пор, пока партия не пересечет несколько рек и пленники не потеряют всякую надежду на побег.
Когда мы объяснили Катозе вред, который он причиняет, продавая своих людей в рабство, он уверил нас, что виденные нами невольники принадлежали арабам, и добавил, что у него самого уже осталось слишком мало людей. Он рассказал нам, что мирно жил у озерка Памаломбе; племя аджава, или мачинга, под предводительством Каиньки и Карамби, и отряд бабиза, с Маонгой во главе, заставили его переправить их через Шире. Они долго жили на его счет и, наконец, украли у него овец; это заставило его бежать в то место, где он сейчас находился. Во время своего бегства он потерял большую часть своего народа. Его рассказ о поведении аджава вполне совпадает с тем, что рассказывали сами аджава, и создает очень нехорошее впечатление относительно их морали. Они неоднократно злоупотребляли всеми законами гостеприимства, живя месяцами за счет манганджа, а затем, внезапно взбунтовавшись, нападают на своих хозяев, убивают или выгоняют их из их наследственных владений. Секрет успеха аджава заключается в обладании огнестрельным оружием. У Катозы опять находилось несколько человек из племени аджава; после нашего прибытия они хотели уйти от Катозы, но тот сказал, что им не следует нас бояться.
На свои волосы аджава так густо нанизали красные бусы, что на небольшом расстоянии казалось, что это красные шапки. Любопытно, что здесь и далее на север всем африканцам нравятся рыжие волосы. На юге для подкрашивания волос употребляется черная слюда, называемая себило, и даже сажа; здесь же многие мажут головы красной охрой, а некоторые вплетают в волосы кору деревьев, окрашенную в красный цвет. Они также употребляют красный порошок под названием мукуру. Одни говорят, что он добывается из земли, а другие – из корней какого-то дерева.
Поскольку существует сомнение, является ли сахарный тростник местным растением, мы попросили Катозу достать нам два обычных культивируемых вида, с тем чтобы передать их в Иоанна. Один из них желтый, а другой, похожий на тот, который мы видели в долине Баротсе, – разноцветный, с темно-красными желтыми пятнами или целиком красный. Мы видели его со «стрелками» и в цвету. Семена бамбука также доводят до созревания, и говорят, что местное население употребляет их в пищу. Сахарный тростник имеет туземные названия, что заставляет нас верить в его местное происхождение. Здесь его называют зимби, южнее – месари, а в центре страны – мешуаты. Все, что было ввезено в недавние времена, как, например, кукуруза, высший сорт хлопка или маниок, имеют названия, указывающие на их чужеземное происхождение.
Так как Катоза был очень щедрым и, по-видимому, оказывал нам полное доверие, называл д-ра Ливингстона своим добрым другом, мы сделали ему подарок – форму морского офицера с погонами. Эту форму офицеры корабля ее величества «Лира», находившегося под командованием капитана Олдфилда, послали вождю, поймавшему убийц покойного д-ра Рошера и доставившему их для совершения правосудия. Мы повезли с собой одежду на Рувуму, надеясь, что нам посчастливится встретить этого вождя и вручить ее ему. Но на всем протяжении нашего пути мы о нем ничего не слышали.
Д-ра Рошера, ушедшего с арабской партией, население не считало европейцем, и нам было как-то неудобно расспрашивать об убитом человеке. Те, которые что-то знали об этом, естественно, подозревали нас в том, что наши вопросы связаны с кровным родством и последующей кровной местью. Поэтому, после безуспешных поисков, мы привезли подарок сюда. Считая маловероятной нашу поездку на восточную сторону озера в недалеком будущем, мы вручили подарок Катозе, предварительно подробно объяснив ему, почему возили костюм с собой. Мы уверены в том, что, если какой-нибудь путешественник в будущем обратится к нему за помощью, он с радостью сделает все возможное.
Деревня Катозы была окружена гигантскими деревьями, дающими прекрасный строевой лес. Поблизости росло несколько кустов из породы кофейных растений с плодами, очень напоминающими обычные кофейные. Здесь их никак не используют. В этой местности есть также несколько хинных деревьев. Дикие плоды некоторых растений очень вкусны, и невольно сожалеешь, что не приложил труда, чтобы довести их до той степени совершенства, которой отличаются наши.
Катоза жаловался, что это место было значительно хуже его прежнего, возле Памаломбе, так как там у него кукуруза росла круглый год. Однако нам показалось, что и здесь, выкапывая ямы и используя подпочвенную влагу, ему хорошо удавалось выращивать урожай в самое сухое время года. Макололо заметил, что «здесь на кукурузу нет сезона», имея в виду, что она могла расти и созревать в течение круглого года. При помощи искусственного орошения во всем южном тропическом районе Африки можно выращивать по нескольку урожаев в год.
Когда 20 октября мы были у Мотунды, тот откровенно признался, что все продовольственные запасы туземцев спрятаны в горах хребта Кэрка, и так как его деревня являлась последним местом, где до нашего возвращения на судно могло быть закуплено зерно, нам пришлось подождать, пока он не послал людей в свои тайные склады.
Нагорная местность, находящаяся за горами справа от нас, называется Дезе; она населена морави, являющимися одним из племен манганджа. Верховный вождь Кабамбе живет в мире и довольстве, так как сюда никогда не доходила война. Козы и овцы тучнеют, несколько южнее у женщины-вождя Ньянго есть также стада рогатого скота.
Считают, что здесь холодно из-за того, что эта местность является возвышенной. Большие, покрытые травой равнины лишены деревьев. Морави храбрые и хорошие стрелки из лука; но по всей пройденной нами стране огнестрельное оружие дает возможность торгующим племенам побеждать тех, кто занимается сельским хозяйством и производством.
Когда мы поднимались по Гоа, или долине Гова, туман рассеялся, и горы стали видны совсем отчетливо. Вдоль рек тянулись густые темно-зеленые деревья; там стрекотали рои цикад; в некоторых местах их трескучий хор поднимал такой шум, как будто что-то жарилось на пятидесяти сковородах. Сильный ливень, прошедший незадолго до нашего прихода, очистил воздух и содействовал размножению насекомых.
Дойдя до конца долины, как раз напротив которого находилась гора Мваи, мы оглянулись, чтобы запечатлеть в памяти красоты огромной долины. Солнце палило невыносимо, и Мазико, видя, как оно изнуряет людей, предложил послать на судно за гамаком, чтобы нести на нем слабых. Он был действительно очень добрым и заботливым. После утомительного перехода д-р Ливингстон заснул в хижине; через отверстие в крыше лучи солнца падали ему на голову, и у доктора страшно разболелась голова, и он оглох. Пока доктор был почти без сознания, он чувствовал, как Мазико несколько раз укладывал его обратно на постель, с которой он скатывался, и укрывал его.
Двадцать четвертого октября мы снова очутились в Банда, деревне Часунду, откуда была отчетливо видна знойная долина, по которой течет Шире, и за ней к юго-востоку от нас горы Манганджа. Вместо того чтобы идти по той дороге, по которой мы пришли сюда, мы решили направиться на юг вдоль реки Лезунгве, которая берет начало у Зундже. Зундже – вершина, находящаяся в той же горной цепи, что и Мваи, составляющей часть хребта Кэрка, которая ограничивает землю морави с запада от нас. Дальше этого места португальские местные торговцы почти не заходят, да и сюда они стали доходить лишь недавно, идя по нашим следам. Маловероятно, чтобы они пошли дальше на север, так как Чесунду сообщил нам, что бабиза продают товары дешевле, чем агенты из Тете. Он пробовал завязать с ними торговлю, когда они только что появились здесь, но агенты предлагали лишь 10 морских саженей коленкора за клык, в то время как бабиза давали 20 и в придачу немного пороху. Нам постоянно предлагали купить слоновую кость. По-видимому, ожидали, что мы будем платить один ярд коленкора за фунт кости, а может быть, и больше. Как правило, продавец и покупатель, прежде чем сторговаться, тратят много времени, стараясь обмануть друг друга.
Мы нашли, что Лезунгве у своих истоков является прекрасной рекой; в том месте, где в нее впадает Лекудзи, текущая из страны морави, она имеет ширину около 40 футов и около фута глубины. Берега и склоны над ними сухие и каменистые. Почва имеет обильные примеси распавшегося гнейса и слюдяного сланца и не так плодородна здесь, как повсюду в этой стране.
Гнейс и слюдяной сланец были смещены в восточном направлении гранитными массами, образующими хребет Кэрка.
Население страдает от невольничьей торговли, проводимой торговцами из племени аджава и из Тете. Действительно, на Лезунгве в это время находилась партия последних, возглавляемая белым португальцем, вероятно одним из солдат – каторжников губернатора.
Здесь водились в изобилии цесарки, но зерна нельзя было купить, так как население выращивало кукурузу и тыкву только в низинах вдоль берегов.
Со времени нашествия работорговцев и уничтожения запасов туземцев прошло слишком мало времени, чтобы они могли вырастить урожай зерна на прилегающих землях. Если бы мы попытались купить у них несколько початков кукурузы, то это было бы покупкой голодного у голодающего, поэтому мы поспешно, насколько позволяла сильная жара, отправились на юг.
Жара была такой нестерпимой, что в середине дня идти было невозможно; но мы не могли идти и ночью, так как, если бы встретили кого-нибудь из жителей, нас бы приняли за разбойников.
Однажды, уклонившись вместе с Масего с дороги в поисках цесарок и буйволов, мы увидели нескольких женщин, работающих на кукурузных полях. Мы уселись под деревом. Женщины принесли нам воды и вступили с нами в оживленную беседу. Вскоре в испуге прибежал один из мужей и пытался затеять с нами драку. Забавно было наблюдать, как Масего спокойно разговаривал с драчливым мужем, который занял оборонительную позицию на склоне, примерно в 50ярдах от того места, где мы отдыхали в тени. «Женщины, – сказал Масего, – прекрасно поняли нас, когда мы вежливо попросили принести нам воды, так как нам нечем было достать ее самим, а у них была посуда; но если он настаивает на драке, пусть позовет всех своих друзей и выйдет на бой. Сейчас светло, и все увидят, кто трус, а кто – нет».
Замбези и ее притоки
Сначала драчливый муж снял с тетивы стрелу и положил ее рядом с луком, затем он засунул ее в колчан. Хотя он и продолжал говорить и оправдывать свой испуг, он слушал, что ему говорили, затем подсел к нам, а потом последовал за нами на некотором расстоянии и неожиданно оказался очень полезным проводником. Позднее он объяснил, что накурился гашиша и что гашиш-то и был причиной его безумного поведения.
Каждый день гремел гром, и хотя по временам в различных местах шли ливни, мы под них не попадали. Изумительно прозрачный воздух открывал нашему взору покрытый лесом ландшафт, ограниченный на горизонте прекрасными горами. Пройдя по прямой 760 английских миль, 31 октября мы добрались до Мукуру-Мадсе. Этот путь был пройден за 55 дней, т. е. в среднем мы делали 12 миль в день. Если бы можно было измерить все повороты, извилины, подъемы и спуски, наш путь равнялся бы 15 милям в день. Шагомер показывал больше, но возвратившись как-то после короткого перехода, мы обнаружили, что его показания очень неточны, и после этого больше не пользовались. Для определения разницы в долготе у нас был очень хороший хронометр. Он находился в ящике с одеждой, который нес на голове человек с твердой поступью. Для того чтобы хронометром можно было пользоваться, не следовало полагаться на его ход во время стоянок. Ход хронометра в пути должен быть установлен по нескольким измерениям расстояния до солнца или звезд во время ходьбы; эти измерения должны быть сделаны в определенных местах, а на обратном пути проверены в тех же местах. Таким образом, можно определить темп в движении. Так же следует поступать, находясь на судне, потому что если не принять эти или подобные им меры предосторожности, хронометр мало помогает при измерении расстояния. Это станет очевидным, если упомянуть, что, когда мы пользовались нашим хронометром на судне, он имел точность хода -11 секунд, а при ходьбе -1 секунду в день, что приводит к ошибке, равной трем милям в день.
В ту ночь, которую мы провели у Мукуру-Мадсе, раздавались сильные раскаты грома; но так как это бывало ежедневно и не сопровождалось дождем, мы не соорудили себе укрытия и на эту ночь, а тут как раз и пошел проливной дождь. Когда человек чувствует себя очень усталым, он готов спать в любых условиях; кроме того, говорят, что шум падающей воды усыпляет, но этого нельзя сказать об африканской буре. Если на лицо человека, находящегося в полусонном состоянии, начинает лить сильный дождь, он бессознательно поворачивается на бок; тогда капли с веток с такой силой начинают бить ему в ухо, что это отдается в мозгу, и человек пробуждается.
На следующее утро, 1 ноября, как только рассвело, мы отправились в путь. Когда, пройдя около 7 миль, мы дошли до корабля, то наша одежда на солнце основательно подсохла, и приступ малярии последовал незамедлительно. Мы рассказываем об этом маленьком происшествии для того, чтобы подчеркнуть почти обязательный приступ малярии, если в этом климате промокнуть и дать одежде высохнуть на себе. Даже если походить утром по росистой траве и только промочить ноги до колен, возникает очень неприятное состояние: частичная лихорадка с ломотой в теле, которая продолжается до тех пор, пока последующий переход не выгонит ее потом. Если бы епископу Макензи было известно об этом явлении, с которым мы познакомились только на опыте и от которого многие пострадали, мы совершенно уверены, что его ценная жизнь была бы спасена. Большая разница, где промокнуть: в Англии или в Африке. В холодном климате промокший чувствует себя так неприятно в мокрой одежде, что старается немедленно ее сменить, а в Африке довольно приятно дать вещам высохнуть на себе, так как это охлаждает. Миссионер, имеющий атлетическое телосложение, закаленный многими трудностями и обладающий, кроме того, другими качествами, превзойдет того, кто не обладает такими физическими данными; но в жарком климате работоспособность главным образом зависит от умения экономно тратить свои силы. Нельзя забывать, что в тропиках человек подобен экзотическому растению.
Будет полезно сделать обзор наиболее важных результатов, которые были перечислены на предыдущих страницах. В числе первых стоит открытие порта, который может быть легко использован для торговых целей, и значение Замбези как быстрого средства сообщения с теми возвышенными районами, которые, по всей вероятности, станут сферой европейской предприимчивости. Состояние реки при самом низком ее уровне было тщательно исследовано и определено так же, как это обычно делается в портах. В течение нескольких месяцев в году уровень воды в Замбези и Шире может быть найден более высоким, но никогда он не будет ниже, чем мы указали.
Плодородие почвы исчерпывающим образом доказывается ее продукцией. Например, мы нашли индиго дикорастущим на больших пространствах, причем часто высота его достигала человеческого роста. Он, вероятно, был ввезен из Индии; но, однако, на озере Ньяса мы встретили другую разновидность такой же высоты, как на Замбези, но не с изогнутыми, а прямыми стручками.
Чтобы не было сомнения в качестве этого вида, д-р Кэрк извлек немного красящего вещества из дикорастущего индиго в Шупанге, причем если на нем делали царапину, она имела особый медный оттенок, характерный для индиго лучшего качества.
Качество хлопка, собранного во многих районах страны, было признано очень высоким. Огромные пространства так сильно пропитаны солью, что повсюду выступают на поверхности ее кристаллы. На этих местах вырастает превосходный хлопок без особого за ним ухода. Мы видели, как несколько человек, которые были наняты, чтобы отвести каноэ вниз к морскому берегу, сидели на берегу с такой почвой, очищали и пряли свой хлопок.
Когда мы возвращались через 12 месяцев, брошенные семена проросли и дали хлопок, который, как было признано в Манчестере, куда мы его послали, должен был стоить на два английских пенса дороже за фунт, чем средний новоорлеанский, как более лучшего качества. Здешний хлопок не только хорош по качеству, но и отличается устойчивостью, совершенно неизвестной в Америке. Нам попадались хлопковые кусты, которые давали богатый урожай и в тех местах, где им приходилось не только бороться за свое существование с травой, возвышавшейся над их верхушками, но также в течение, по крайней мере, десяти лет противостоять пожарам, выжигавшим ежегодно их вместе с травой.
Во время путешествия д-ра Ливингстона из Луанды на западном берегу в Келимане на восточном на это растение не обращали особого внимания, так как в то время вопрос о снабжении хлопком не имел большого значения. Изданные впоследствии в Англии отчеты заключали в себе только результаты случайных наблюдений; однако они привели к официальному запросу со стороны португальского правительства. Этими исследованиями руководил д-р Уэлвич, ботаник, разносторонне образованный человек, пробывший долгое время в Анголе. Мнение д-ра Ливингстона о том, что Ангола пригодна для разведения хлопка, было полностью подтверждено его докладом.
Наши последние исследования показали, что прежние данные относительно пригодности климата и почвы севернее 15 или 16° южной широты были правильными. В действительности данный район в первую очередь является хлопковым, так как урожаю никогда не грозит опасность из-за морозов. Туземцы уделяют много внимания возделыванию хлопка и считают, что лучший его вид требует пересадки только один раз в три года.
Во время путешествия д-ра Ливингстона в центр Африки хлопка не замечалось, но с тех пор наше внимание было с такой силой направлено на этот предмет, что ни один куст хлопка не ускользал от наших наблюдений. Мы выяснили, что это растение не только хорошо известно населению внутренней части материка, но что там культивируется такая разновидность, которая не встречается ни на том, ни на другом берегу. Так, например, базизулу, живущие около Кафу, возделывают хлопок прекраснейшего качества с длинным волокном, которое можно отнести только к пернамбукскому сорту. В Шешеке ствол одного деревца этого вида хлопка достигал восьми дюймов в диаметре и был так высок, что д-ру Кэрку пришлось влезть на него, как на яблоню, для того чтобы достать с него образец.
Мы нашли, что на огромных пространствах страны культивировались две другие разновидности хлопка. Туземный вид был почти полностью вытеснен превосходным сортом, называемым «иностранным хлопком». Этот сорт был введен самими туземцами; район, где он изобилует, охватывает долину Шире и берега озера Ньяса и занимает площадь длиной около 400 миль. Этот район можно назвать прекраснейшим хлопковым полем в мире. Хлопок, который уже теперь там возделывается, выше обыкновенных американских сортов и почти равен египетскому. Благодаря благоприятному климату и почве вполне вероятно, что при искусном культивировании эта страна может по хлопку намного превзойти другие.
Примером плодородия почвы может служить и то, что те растения, которые требуют большого ухода в других странах, здесь, как и хлопок, являются дикорастущими. Мы часто встречали табак-самосев, хотя это и нежное растение. То же можно сказать о Ricinus communis, или клещевине. В некоторых местах индиго называют «захватчиком покинутых огородов» из-за его обыкновения вырастать повсюду, где приведется. Сахарный тростник сажают специально; но, посаженный на плодородном иле, он цветет и достигает без удобрения такой же высоты, как на острове Св. Маврикия или Бурбоне, где этого добиваются с помощью гуано. По-видимому, он содержит много сахара, так как если сделать надрез на поверхности, тотчас же появляются кристаллы.
В добавление к этим доказательствам плодородия почвы можно указать на то, что низменности покрыты гигантской травой. Она выше человеческого роста и делает совершенно невозможной охоту. Жители Наталя и Капской колонии прекрасно поймут, если мы скажем, что пояс низменностей, прилегающий к восточному берегу, шириной от ста до трехсот миль, вполне «Zour velt» и удобен для скотоводства. Действительно, единственный недостаток, в котором можно было бы упрекнуть почву, это ее чрезмерное плодородие. Правда, Спик и Грант упоминают об очень плодородной зоне около экватора, но мы не можем поверить, что почва там более плодородна, чем в области, расположенной между 10 и 15° южной широты, иначе она была бы совершенно непроходимой.
На островах, находящихся на Шире, хлеба при искусственном орошении растут круглый год независимо от сезона; в течение четырех более холодных месяцев произрастает и пшеница. Европейцы могли бы ежегодно собирать один урожай европейского хлеба и два или три – кукурузы.
На возвышенностях дикорастущие травы не так роскошны, но урожай в среднем такой же, какой дают богатые луга в Англии. Эти луга, которые тянутся на сотни миль по долинам и редкому лесу, самые лучшие в Африке. Это видно и из того, что скот, который пребывает почти в диком состоянии, такой тучный и ленивый, что быки позволяют мальчишкам играть с ними и скакать на их спинах. Мы видели коров, которые питались одной травой и стали такими откормленными, какие попадают на выставку.
Вообще на возвышенностях нет ни цеце, вредящих скоту, ни москитов, досаждающих людям.
Было бы нехорошо, если бы мы, перечисляя результаты наших исследований, не упомянули о серьезных недостатках, присущих, как мы полагаем, каждой стране Центральной Африки: здесь нужно постоянно ждать периодических засух. Если под экватором существует пояс дождей, то это единственное известное исключение. Засухи эти всегда бывают частичными, но могут охватывать пространства от ста до трехсот миль. Наши исследования показали, что между 10 и 15° южной широты засуху можно ждать раз в каждые 10 или 15 лет, а между 15 и 20° – раз в каждые 5 лет. Какова их причина, мы не можем сказать.
Горы покрыты деревьями и травой до самых вершин. Долины часто густо покрыты роскошной растительностью, – и вдруг, без всякого предварительного признака, за урожайным годом идет год, когда нет ни всходов, ни урожая. На каком-нибудь месте величиной с квадратную милю, над которым прошел ливень, трава всходит, но снова засыхает. В других местах все спалено и выжжено, прошлогодняя трава, которой не коснулись ежегодные пожары, обесцвечена и рассыпается в пыль, когда ее берешь в руки; а листья хотя и на живых деревьях, но кажутся увядшими. Тот, кто видел эти места во всей их свежести и зелени после дождя, тот с трудом может поверить, что лежащий перед ним бурый и пыльный мир был когда-то зеленым.
Хотя страна густо покрыта деревьями, настоящий строевой лес можно получить только в определенных районах. Дерево гунда (Gunda) славится своей прочностью и размерами. Из него выдалбливают и делают каноэ, поднимающие от 2 до 3 тонн. Мосокосо и мукунду-кунду тоже дают хороший строевой лес. Бакаутовое дерево здесь достигает большего размера, чем в каком-нибудь другом месте. Некоторые деревья, которые мы измеряли, имели 4 фута в диаметре. Хотя это дерево по внешнему виду ничем не отличается от бокаута других стран, но говорят, что оно уступает им в прочности.
Африка больше славится обилием твердого леса, чем строевого. Африканское эбеновое, или черное, дерево, хотя в ботаническом отношении и отличается от черного дерева, поступающего в продажу, достигает значительной величины и более черное. Оно встречается в большом количестве на Ромуве, милях в восьми от моря, как и другие ценные породы деревьев, как, например, желтое дерево, дающее прочную желтую краску. Моломпи широко распространено и, по-видимому, является тем же самым, что и Pterocarpus erria-ceus, дающим африканскую камедь на западном берегу, так как если сделать на нем надрез, то оно дает в большом количестве смолистое выделение, похожее на указанное лекарство. Это дерево, благодаря своей легкости и прочности, очень хорошо для весел и лопаток. Кроме этих деревьев, имеется мопане, или железное дерево, и мангр, из которого очень хорошо делать стропила.
На возвышенностях в большом количестве попадается один вид сарсапарели, вероятно Smilax Krausiana. На равнинах часто встречается корень калумба, буазе с волокном тоньше и крепче, чем льняное. Буазе (Buaze), моцикири (Motsikiri), бома (Вота) – вид стеркулиевых (Sterculias), род красного дерева – все дают масло или маслянистое вещество. Масло буазе обладает прекрасным свойством высыхания. Кроме этих дикорастущих растений, в больших размерах и на больших пространствах возделывается сезам. Из его семени, которое сейчас экспортируют, и земляных орехов добывается большое количество столового масла. Вид больших огурцов, называемых макака, выращивается в большом количестве туземцами как для еды, так и ради его прекрасного масла.
Мы не пытаемся здесь описывать все, что производит эта страна, ни так подробно, как она этого заслуживает, ни с теми сердечными надеждами, которые некогда испытывали. Мы говорим без всякой гордости о своем открытии озер Ширва и Ньяса, о терпеливом исследовании Замбези до пункта по ту сторону водопада Виктория и о прочих важных географических достижениях. Все это мы делали лишь попутно, преследуя нашу главную цель. Все омрачала торговля невольниками. Наши заметки резко отличаются от предвзятого мнения об Африке. Несмотря на то что из уютной комнаты Ньюстендского аббатства, в которой мы живем, нам видна долина, покрытая снегом, нам нетрудно вспомнить яркий солнечный свет над горными цепями Восточной Африки. Мы можем легко представить себе склоны, изборожденные лесистыми долинами, с выступающими то тут, то там скалами. Мы можем также восстановить в памяти богатые, залитые солнцем плоскогорья, покрытые лугами или усеянные группами зелени, орошаемые многочисленными реками; но над всем этим, как темный покров, тяготеет работорговля. Живописные возвышенности, глубокие ущелья и овраги, сбегающие с высоких краев плоскогорий вниз, туда, где как серебряная нить вьется в зеленых лугах Шире, или к широкому озеру, у подножия горных массивов, – все это может нарисовать нам воображение, но красоты природы теперь неразрывно связаны с человеческим горем и страданием.
Мы тщательно отмечали различные способы ведения работорговли, так как верим, что, хотя эта отвратительная торговля срывала многие наши попытки улучшить положение туземцев, наша экспедиция была первой, которая увидела невольничество в его источнике и во всех его дальнейших фазах. Некоторые пытались утверждать, что так как торговля невольниками, как и всякая другая торговля, базируется на спросе и предложении, то она должна быть свободной. Судя по тому, что работорговля вызывает так много убийств, составляющих ее существенную часть, то, если ее считать отраслью торговли, то туда же нужно отнести и убийство, удушение и разбой.
Единственным отдаленным намеком на справедливость можно считать тот случай, когда продают преступника в наказание за совершенное им преступление.
Бывают случаи, когда у родителей, под предлогом, что они занимаются колдовством, или у бедных, в счет уплаты долга, забирают ребенка и продают бродячим туземным работорговцам. Иногда случается, что детей крадут грабители-одиночки или шайки, делающие это в соседних селениях, когда неосторожные малолетние туземцы ходят за водой или за дровами. Мы видели места, где каждый дом был огорожен частоколом, но все же и там жители не были в безопасности. Иногда одна деревушка мстит другой, а в большем масштабе одно племя – другому. Та часть племени, которой приходится бежать, становится бродячей. Если у них есть мушкеты, которые они приобрели раньше благодаря работорговле, то они нападают на мирные племена и опустошают страну ради снабжения невольниками океанской работорговли. Кроме того, нам встречались работорговцы с побережья – это были или арабы или полупортугальцы. Для них по наиболее оживленным дорогам собирают невольников туземцы с большими коммерческими способностями. В этом отношении заметно выделяются бабиза и аджава. Даже на туземцах заметно, какое вредное влияние оказывает эта торговля людьми. Хотя аджава и бабиза в умственном отношении стоят выше многих других племен, они так пали в нравственном отношении, что за клык, который им понравится, продают своих собственных дочерей или своих молодых жен. Люди, принадлежащие к этим же самым племенам, но живущие оседло и никогда не занимавшиеся работорговлей, были бы потрясены просто при упоминании о таком преступлении.
Наконец, мы наблюдали еще один и более обильный источник снабжения океанской работорговли и, к сожалению, должны сказать, что успех этой торговли непосредственно обеспечивается европейцами. Из португальских и арабских прибрежных городов посылаются партии торговцев с большими запасами мушкетов, боеприпасов, ткани и бус. Два последних предмета предназначены для покрытия расходов первой половины путешествия от побережья и на покупку слоновой кости. Судя по большому числу случаев, которые мы наблюдали, эти партии торговцев большую часть пути ведут себя как обыкновенные купцы. Они обычно поселяются у какого-нибудь вождя и обрабатывают землю; но мы не можем привести ни одного примера, чтобы какой-то определенный отрезок времени во время своего путешествия они не присоединялись к какому-нибудь племени и не напали с ним на другое ради пленников, которых они могут приобрести. Это случается так часто, что приводит к ужасающей потере человеческих жизней. Лук не может противостоять мушкету. Результатами бывают бегство, голод и смерть; и мы должны еще раз повторить наше убеждение, что смертность, связанная с этими войнами за невольников, с потерями во время путешествия к берегам и при перевозке по морю, приводит к тому, что из пяти человек никогда более одного не достигает «добрых хозяев» на Кубе или в каком-нибудь другом месте, которые, согласно толкованию Библии работорговцами, предопределены для них провидением.
Португальцы из Тете пользовались этим последним приемом. Расточение человеческих жизней, свидетелями которого были мы, не поддается описанию. Будучи причастными к медицине, наши глаза привыкли к многим печальным зрелищам; но это бедствие, порождаемое работорговлей, намного превосходит все, что мы когда-либо видели. Одну часть захваченных пленников посылали вверх по Замбези, выше Тете, для продажи за слоновую кость, где женщина стоила 2 арроба, или 60 фунтов. Большую часть пленных мужчин отсылали на остров Бурбон. Мы были свидетелями обоих этих способов распоряжаться пленными так же, как и того, что следовало за их взятием в плен. Мы снова обращаемся к этому омерзительному предмету, так как важно отметить, что все это происходит под руководством просвещенных умов.
Его величество Наполеон III думал восполнить недостаток рабочей силы на острове Бурбон вербовкой свободных эмигрантов из Африки. К каждому судну был прикомандирован представитель от правительства, который должен был следить за тем, чтобы договора, заключаемые с туземцами, были справедливыми и честными, чтобы суда не перегружались и чтобы он заботился о пище в достаточном количестве и надлежащего качества. При всем этом политика императора привела фактически к результатам, свидетелями которых мы были. Эта политика выливалась в достойную проклятия работорговлю, которая еще усугублялась тем, что опиралась на могущественное энергичное правительство.
Чтобы не подумали, что мы заблуждаемся, когда приписываем печальные результаты, о которых мы дали только слабое представление, просвещенной и обдуманной французской системе вербовки, мы хотим привести еще одно доказательство. Когда мы были на острове Иоанна, один «свободный эмигрант», купленный в Кильве за 22 доллара, приплыл на борт «Пионера» с судна, которое в Капе долго было известно под названием «Мазурка», принадлежало французу и находилось под надзором французского правительственного чиновника. Этот эмигрант скрылся на заре с «Мазурки», когда она только тронулась, и мы выяснили, что он был манганджа из Банда. Мы видели также целые каноэ, спускающиеся вниз по реке с закованными в цепи «свободными эмигрантами» из манганджа. Комендант Тете с усмешкой заметил: «Теперь, когда мы находимся под защитой французского флага, вы больше не можете вмешиваться в наши дела». Мы думаем, что тысячи французов дали бы ему пинка за комплимент, сделанный им трехцветному флагу.
В результате наших наблюдений о влиянии работорговли в ее источнике мы должны сказать, что она представляет собой непреодолимую преграду для всякого морального и коммерческого прогресса. Она постоянно поддерживает варварство в той стране, из которой берутся невольники, и оказывает в высшей степени вредное влияние на ту страну, в которую они доставляются. Ввоз африканских рабочих, конкурирующих с европейцами, только отбивает у последних охоту работать и ставит препятствия на пути развития общества, ибо ничто не способствует так подъему нравственного уровня народа, как радостный и полный достоинства труд.
Путешествия Д. Ливингстона в Центральной и Южной Африке
Мы не должны мягко говорить о той ужасной войне, которая происходит в настоящее время в Америке, и такой гибельной для жизни и собственности, так как мы глубоко сожалеем о страданиях – печальных последствиях рабства наших братьев. Эта война произошла только из-за того, что в одной части этой огромной страны имеется невольничье население, составляющее не более 1/. во всем американском государстве. Ввоз представителей низшей расы из варварской страны был большой ошибкой. Еще большей ошибкой было унижение этой расы и отказ ей в человеческих правах, так как это должно было безусловно отразиться и на хозяевах, и на их детях. В самом деле, унижение невольника не только деморализует его владельца и, вероятно, именно хозяин больше всего на этом теряет. Затем присутствие миллионов униженной расы делает невозможным слияние и дальнейшее развитие нации. Если эти миллионы должны оставаться в том состоянии, в каком они пребывают, если их нельзя поднять, они будут тянуть назад, будут нравственным камнем на шее, неисцелимым злом, суровым возмездием тем, чьи предки начали работорговлю.
Мы не верим ни в умственную, ни в нравственную неспособность африканцев. Мы ничего не видели, что могло бы оправдать то мнение, будто бы они принадлежат к особой «породе», или «виду», отличающемуся от наиболее цивилизованных людей. Африканец – это человек в полном смысле слова. В течение целых столетий варварство оказывало на африканцев то же разлагающее действие, какое, по описанию Причарда, испытывали ирландцы, изгнанные несколько поколений назад на холмы Ульстера и Коннаута. Эти унижающие человеческое достоинство влияния оказали на некоторые племена такое действие в моральном и физическом отношении, что, вероятно, потребуются столетия для изменения того, что делалось веками. Все-таки нельзя оправдывать такое унижение человека для того, чтобы держать какую-нибудь расу в рабстве; это значит, что сам защитник этой системы пал в моральном отношении так же низко.
Этнологи совсем не считают африканскую расу самой низшей в человеческой семье. В физическом отношении они не уступают европейцам и обладают очень крепким организмом. Ни болезнь, ни водка, оказавшаяся такой гибельной для североамериканских индейцев, жителей островов Южного океана и австралийцев, по-видимому, не в состоянии уничтожить негров. Даже при такой гибельной для человеческой жизни системе, когда их отрывают от их родной земли, негры, несмотря ни на какой гнет, выживали и наполовину окрасили своим цветом новый материк. Природа наградила их физической силой, благодаря которой они выдерживают самые тяжкие лишения, и беззаботностью, которая, как бы в облегчение страданий, помогает им находить хорошее даже и в самых тяжелых положениях. Эта беззаботность подобна той силе, присущей человеческому телу, которая дает ему возможность выдерживать жару даже в такой степени, какой мы никогда бы не знали, если бы один хирург не попал в печь и не пережег бы себе пальцев своими карманными часами. Африканцы удивительно хорошо переносят все те ненормальные условия, которые оказались бы роковыми для большинства рас.
Замечательно, что эта сила сопротивления всем бедствиям или, как скажут некоторые, умение приспособляться к жизни в рабстве, свойственна только некоторым племенам на африканском материке. Нельзя приписать действию климата тот факт, что, находясь в состоянии рабства, многие чахнут или прибегают к самоубийству. Ни одного туземца из племени кру нельзя обратить в невольника, а он, однако, является жителем низких нездоровых западных берегов. Ни один человек из племени зулусов или кафров не даст увести себя в неволю, хотя все они живут на сравнительно высокой местности. Мы слышали, как люди, которые были в хороших отношениях с кафрами, утверждали, что они всегда возвращают удар, нанесенный европейцем даже только в шутку. Любовь к свободе наблюдается у всех племен, в жилах которых течет кровь зулусов, как-то: макололо, вату-та и, вероятно, маса.[50] Но кровь не объясняет факта. Одна красивая женщина из племени баротсе в Нальеле была отдана старшиной в рабство каким-то мамбарийским работорговцам из Бенгалии за то, что она отказалась выйти замуж за человека, который ей не нравился. Узнав о предстоящей ей участи, она схватила копье, пронзила им себя и упала мертвой.
Форма правления в Африке патриархальная и, в зависимости от темперамента вождя, или отличается деспотизмом, или управляется советом старейших племени. Благоговение перед королевским достоинством побуждает иногда народ переносить страшные жестокости и даже убийства со стороны деспота или безумца. Но в общем власть не жестокая. То же самое в некоторой степени можно сказать и о религии.
Создается такое впечатление, что народ этого материка в своем развитии дошел до какой-то точки и остановился. Умение обрабатывать железо и медь, гончарное производство, плетение корзин и сетей, прядение, ткачество, производство крючков для рыбной ловли, копий, топоров, ножей, иголок и других вещей, были ли изобретены этим народом или сообщены им извне, по-видимому, не усовершенствовались в течение многих столетий. Этот очевидный умственный застой некоторых народов нам непонятен. Но ввиду того, что в позднейшие периоды существования мира мы сильно продвинулись вперед, мы, сами того не сознавая, начали говорить о некоторых других народах в таком же тоне, в каком говорят китайцы о «цветущей стране». Эти самые китайцы опередили нас, сделав несколько важнейших открытий на столько же веков раньше, насколько мы опередили других. В знаниях свойств магнита, состава породы и изобретении книгопечатания, производства фарфора и шелка и в области литературы они опередили нас. Но затем способность делать дальнейшие открытия была как бы оставлена, и умственный застой препятствовал ей развиваться дальше для того, чтобы усовершенствовать эти знания или изобретать новые.
…Все присутствующие благоговейно сняли головные уборы, когда гроб с останками Ливингстона опускали с парохода «Мальва» и устанавливали па передней палубе небольшого парового бота «Куин». На этом боте, направлявшемся к Ройял-Пирс, находились близкие Ливингстона и представители Британского географического общества.
Городские власти тем временем предприняли меры, чтобы отдать почести покойному: через весь город к вокзалу за катафалком следовала траурная процессия… На зданиях морских и других официальных учреждений, как и на иностранных консульствах, были приспущены государственные флаги. На пристани и вдоль набережной толпилась масса народа… За катафалком, запряженным двумя парами лошадей, следовала процессия: во главе – мэр города и члены муниципалитета в мундирах со всеми регалиями и траурными повязками на рукавах… а затем судьи, духовенство, священнослужители всех вероисповеданий в мантиях и головных уборах, а также представители всех видов занятий, официальных организаций и корпораций города… далее родные и близкие Ливингстона, президент и члены Королевского географического общества … президент Медицинского общества города Саутгемптон, члены этого общества и коллектив врачей, консулы многих государств…
Джекоб Уэйнрайт у гроба Ливингстона
Джекоб Уэйнрайт не был единственным африканцем, шагавшим за гробом Ливингстона. Когда траурная процессия проходила набережную, в ее ряды встал также еще один, несший белый флаг с черной каймой: «Ливинтстону – другу рабов!» Над процессией прозвучали пушечные залпы – траурный салют… Протяжно и скорбно гудели колокола всех церквей города… Капелла играла траурный марш из «Сав-ла»… на всем пути с обеих сторон процессию окаймляли толпы людей, все балконы были переполнены, из каждого окна высовывались люди… Но что производило наибольшее впечатление во время этой процессии, так это спокойное, сдержанное поведение собравшихся людей, проявление ими глубокой почтительности; они, очевидно, были воодушевлены общим желанием выразить преклонение перед человеком, судьбу которого они оплакивали и делами которого гордились… По мнению тех, кто знает хорошо город, никогда еще не наблюдалось здесь столь огромной массы людей и столь благородного их поведения, как сегодня, в этот великолепный апрельский день, залитый солнечным светом…
В половине первого траурная процессия подходит к вокзалу. Катафалк устанавливают на открытую платформу в конце специального железнодорожного состава, который должен доставить в Лондон останки Ливингстона. Его сопровождают родственники и близкие.
В субботу Давид Ливингстон в атмосфере глубокой скорби и искренней почтительности всей нации был приобщен к выдающимся англичанам, которые удостоены чести покоиться в Вестминстерском аббатстве. Люди всех слоев, от высших до низших, стремились отдать ему последние почести…
Организация похорон была доверена специальному комитету Королевского географического общества. По прибытии из Саутгемптона до проведения траурной церемонии гроб с останками покойного был установлен в картографическом зале дома Географического общества на Сейвил-Роуз…
В субботу по приказу ее величества был доставлен большой венок из азалий и других специально подобранных цветов с надписью: «В знак уважения и восхищения от королевы Виктории». Венков было множество… В картографическом зале полукругом у гроба собрались близкие родственники покойного, представители различных британских научных обществ; из Парижа на похороны Ливингстона приехал президент Французского географического общества. Пресвитерианский священник приходской общины Гамильтон, где жили родственники покойного, отслужил предварительный молебен. Затем траурная процессия из двенадцати карет тронулась вслед за катафалком, запряженным двумя парами лошадей. За траурными каретами следовала длинная цепь частных экипажей, впереди которых экипажи ее величества, принца Уэльского, герцога Сатерленда… На улицах собралось много людей, чтобы проводить покойного; по мере приближения процессии к месту назначения людская стена становилась плотнее и плотнее; видя приближающуюся процессию, люди благоговейно обнажали головы.
Немногие из желающих получили право на вход в аббатство; но тем не менее оно оказалось переполнено. Те, кому удалось получить пригласительные билеты, пришли заранее, чтобы занять место получше… Под фонарями у самого алтаря возвышался покрытый черным бархатом постамент, на котором должен был стоять гроб в начале траурного обряда. Рядом, на церковных сиденьях, расположились обе дочери покойного и другие родственники.
Стрелка приблизилась к часу, когда раздался гул колоколов соседней церкви Святой Маргариты, а минуту спустя в монастырский храм вступила траурная процессия с гробом… встреченная большим хором монастыря. По этому случаю хор пополнился лучшими голосами других церквей – Святого Павла и Темпл. Весь пол центральной части храма был устлан черным сукном.
…Все присутствовавшие в храме встали, чтобы почтить память покойного, как только траурная процессия под траурные звуки органа медленно направилась мимо открытой могилы к алтарю. Восемь человек, несшие гроб, олицетворяли собой три различных периода в жизни великого путешественника. Первыми несли гроб генерал-майор Стил и мистер Осуэлл, которые путешествовали и охотились с Ливингстоном в Африке. Вместе с мистером Уэббом, в гостеприимном доме которого в Ньюстедском аббатстве жил Ливингстон, когда писал свою вторую книгу об Африке, они как бы представляли первый, миссионерский период его деятельности. За ними шли доктор Кэрк – генеральный консул на Занзибаре, хорошо известный исследователь и борец против рабства, а также Хорэс Уоллер, участник христианской миссии епископа Макензи в I860 г. Они помогали Ливингстону в борьбе за искоренение рабства в районе реки Шире. К ним примыкал и Янг, морской офицер, служивший на пароходе «Пионер» во время плавания Ливингстона по рекам Замбези и Шире. Третий и последний период олицетворял собой мистер Стэнли, который подготовил и провел спасательную экспедицию. Среди тех, кто удостоился чести нести гроб, оказался и совсем неизвестный человек, возбудивший, однако, у всех наибольшее любопытство, – это Джекоб Уэйнрайт, вызволенный из рабства, крещеный африканский юноша. Его присутствие как бы символизировало благие деяния того человека, которому он остался верен до конца.
Вслед за гробом шли Томас и Осуэлл Ливингстоны, родившиеся в Африке, где навеки осталась покоиться их мать. Они очень походили на своего отца. За ними шел Моффет, патриарх южноафриканской христианской миссии, тесть покойного. Сорок пять лет деятельности в Африке окрасили его доброе худощавое лицо в золотисто-бронзовый цвет, а его пышная борода побелела. За ним двигалась колонна высокопоставленных друзей и знакомых покойного.
Гроб установили под висящим фонарем, близкие покойного заняли свои места, и началась траурная церемония… Затем гроб перенесли из алтаря в центральную часть храма, за ним, как и прежде, следовала траурная процессия… Близкие покойного столпились у могилы. Взойдя на амвон, настоятель собора прочитал молитву, закончив ее словами, указывающими последнее место покойного: «От земли – к земле, из пепла – в пепел»… В то время как траурный эскорт постепенно удалялся, орган в унисон с угасающими звуками барабанов играл траурный марш из «Савла». После этого тысячам людей была предоставлена возможность пройти мимо новой могилы.
Джекоб Уэйнрайт был удостоен чести присутствовать на траурной церемонии и нести почетный караул у гроба. Семьдесят лет спустя Каупланд в своей книге о последнем путешествии Ливингстона писал: «Однако было бы более справедливо, если бы Чуме и Суси, прибывшим в Англию лишь через две недели и представленным Уоллером друзьям Ливингстона, также была предоставлена возможность проводить в последний путь своего господина и нести почетную вахту у его могилы. Они, несомненно, имели большее право присутствовать там, чем любой из тех, кому пришлось участвовать в этой пышной траурной церемонии, больше даже, чем могли на это претендовать Уоллер или Кэрк».
Одна из английских газет так писала после похорон Ливингстона: «Завершить то дело, которое не удалось довести до конца Ливингстону, – долг английской нации».
Постоянные разоблачения Ливингстоном нечеловеческой жестокости работорговли привлекали внимание английской общественности, которая требовала от правительства энергичного вмешательства и искоренения этого зла, ранившего человеческую совесть. Но кроме моральных соображений были политические и экономические причины.
Надгробие Давида Ливингстона в Вестминстерском аббатстве
Перенесенный верными руками через сушу и море, покоится здесь ДАВИД ЛИВИНГСТОН, миссионер, путешественник, филантроп, рожденный 19 марта 1813 г. в Блантире, Ланаркшир, умерший 1 мая 1873 г. в деревне Читамо, Улала. 30 лет его жизни были проведены в неутомимых усилиях для: – обращения в христианство туземных рас; – исследования неоткрытых тайн; – уничтожения опустошающей работорговли Центральной Африки, где он написал свои последние слова: «Все что могу в своем уединении – пожелать, пусть щедрое благословление Небес снизойдет на каждого: американца, англичанина или турка, кто поможет исцелить эту открытую язву мира».
Работорговля вела к хозяйственному упадку обширных областей.
Свой долг – искоренение работорговли – английская нация исполнила. <…> Уже в 1875 г. официально были запрещены как работорговля, так и вывоз рабов из Восточной Африки и тем самым созданы препятствия для охоты за невольниками и торговле «живым товаром» внутри материка.
Уже в то время, когда Суси и Чума вместе со своими спутниками несли тело Ливингстона в Багамойо, султан Занзибара запретил работорговлю и официально закрыл невольничий рынок. <.>
В январе 1873 г. на Занзибар прибыла английская правительственная делегация с целью заключить договор между султаном и британской короной о запрещении вывоза невольников из владений султана и немедленном закрытии всех невольничьих рынков. Два месяца противился султан подписанию договора. Он опасался бунта части своих подданных, промышлявших работорговлей или пользовавшихся трудом невольников на своих плантациях. Но султану не хотелось также портить отношения и с всесильными англичанами – колеблясь, он прибег к тактике затягивания переговоров. В конце концов британской делегации пришлось уехать ни с чем. Тем самым престижу англичан в Восточной Африке был нанесен ущерб. Казалось, британское правительство не обладает достаточной силой, чтобы навязать свою волю правителям этого района.
Но последовало следующее. Доктор Кэрк получил указание потребовать от султана немедленно подписать договор, а в случае отказа пригрозить ему блокадой Занзибара британскими военными кораблями. Кэрк так и сделал. 3 июня он предъявил ультиматум султану 5 июня 1873 г. султан подписал договор, приложил свою печать, и тем самым договор вступил в силу, а рынок невольников был закрыт. Эскадра британских кораблей взяла на себя заботу пресечь регулярную доставку невольников на Занзибар и на соседний остров Пемба. <.>
Доктор Кёрк был назначен генеральным консулом и вместе со своим штабом отправился в восточноафриканские страны для переговоров с видными местными вождями. В 1875 г. он подготовил нечто вроде манифеста, провозглашавшего «полный запрет какой бы то ни было переправки невольников по суше» и незамедлительное освобождение тех, кто был уже доставлен из внутренних районов к портам. Султан подписал и этот манифест. Конечно, и после этого еще многие годы продолжалась, правда уже нелегально, торговля невольниками, но этими мерами был нанесен смертельный удар открытой, организованной, регулярной работорговле. <…>
18 апреля 1874 г. в Вестминстерском аббатстве захоронили не просто великого исследователя и удивительно человечного человека – была погребена и целая эпоха открытий и исследований в Африке. <…>
Ливингстон всегда пытался уладить дело мирно, проявляя при этом необходимое спокойствие и терпение, а его неожиданная улыбка в опасной обстановке часто обескураживающе действовала на «грозного» противника – едва ли были такие люди, которые могли бы внушить ему страх. «Ему неведом был страх», – говорил о нем его друг и многолетний спутник доктор Кэрк.
Ливингстон писал об африканцах: «У меня не выработалось никаких убеждений в отношении их цвета кожи, и действительно, кто долго живет среди них, забывает, что они черные, и воспринимает их просто как одну из групп людей». <.>
На северной окраине озера Ньяса есть город Ливингстония и горы Ливингстона; в Замбии недалеко от водопада Виктория есть город, носящий имя Ливингстона. <.>
Сколь ни были значительны заслуги Ливингстона в исследовании Африки, одни они никогда не возвысили бы его над такими исследователями, как Спик и Стэнли. Его отличали благородство, преданность высоким идеалам и гуманность, проявившиеся в искренней, неподдельной любви к народу Африки. Именно благодаря этому Давид Ливингстон стал величайшим исследователем Африки.
В 1857 г. в Лондоне была издана книга Давида Ливингстона «Missionary Travels and researches in south Africa; including a sketch of sixteen years residence in the interior of Africa, and a journev from the cape of good hore Loanda on the west coast; thence across the continent. Down the river Zambesi, to the eastern ocean.
By david livingstone, LL.D., D.C.L.,
– London. John Myrray. Albemarle street. 1857.
(Путешествия и исследования миссионера в Южной Африке, включая краткое описание шестнадцатилетнего пребывания в Центральной Африке и путешествия от мыса Доброй Надежды до Луанды на западном побережье; оттуда через континент вниз по Замбези к Восточному океану, описанные Давидом Ливингстоном, действительным членом факультета медицины и хирургии Глазго, членом-корреспондентом географического и статистического общества в Нью-Йорке, лауреатом Золотой медали и членом-корреспондентом Королевского географического общества в Лондоне и Париже, и т. д. и т. д. с портретом, картами и множеством иллюстраций. – Изд.: Лондон, Джон Мюррей. – 1857.)
На титульном листе после названия помещено изображение мухи цеце, типичного африканского насекомого, разносчика тяжелого заболевания – сонной болезни.
Книга была высоко оценена как специалистами, так и культурной читающей публикой. Первое издание разошлось быстро. Потребовалось второе. Интерес к Давиду Ливингстону, его жизни и деятельности в Африке, открытиям, сделанным им в почти неизвестной и загадочной для европейцев части земли, на огромном, но почти не изученном материке, был очень велик. Нельзя также забывать и то, что Ливингстон прожил среди местного африканского населения в мире и дружбе шестнадцать лет, прекрасно знал их быт, нравы, нормы поведения. Все это он описал «с прямодушной простотой».
Титульные листы первых английских изданий произведений Ливингстона
Имя Давида Ливингстона стало популярным не только в Англии. Газеты постоянно сообщали о публичных лекциях, докладах и устных рассказах об Африке, быте, нравах ее жителей, природе, животном мире и климате этого материка. Следует также отметить, что Давид Ливингстон страстно выступал против работорговли, подчеркивая – негры и европейцы во всех отношениях равны, но имеют разную культуру, историю.
Переводы книги Ливингстона появились во многих странах. Одной из первых познакомила своих читателей, широкие слои общества с произведением выдающегося миссионера и путешественника Россия. В 1862 г. в Санкт-Петербурге в книжных лавках и магазинах появилось первое сочинение Давида Ливингстона в русском переводе. А в 1868 г. вышло второе, повторное издание.
Почти сразу же после победного завершения Великой Отечественной войны в нашей стране было создано специализированное издательство географической литературы (Географгиз), которое в 1947 г. подготовило и опубликовало новый перевод первого сочинения Давида Ливингстона под названием «Путешествия и исследования в Южной Африке с 1840 по 1855 г.» (перевод с англ. Н. М. Пульхритудова, вступительная статья доктора географических наук, профессора А. С. Баркова). В 1955 г. это издание было повторено без изменений.
В 1864 г. Давид Ливингстон вернулся в Лондон после своего второго, почти восьмилетнего пребывания в Африке. На этот раз была создана экспедиция, в которой в качестве членов, помимо прославленного путешественника и исследователя, принимали участие его жена, младший сын, брат Чарльз и доктор Джон Кэрк. К этому времени Давид Ливингстон вышел из состава Лондонского миссионерского общества в связи с тем, что получил назначение «консула ее Величества в Килимане для восточного побережья и независимых областей Внутренней Африки» и начальника экспедиции для исследования Восточной и Центральной Африки.
В 1865 г. в Лондоне выходит вторая книга, рассказывающая о новых путешествиях и исследованиях в Африке, написанная совместно с Чарльзом «Narrative of an expedition to the Zambesi and its tributaries: and of the discovery of the lakes Shirwa and Nyassa. 1858–1864.
By David and Charles Livingstone.
London: John Myrray. Albemarle street. 1865».
(Рассказ [повествование] об экспедиции по Замбези и ее притокам: и об открытии озер Ширва и Ньяса. 1858–1864. Написано Давидом и Чарльзом Ливингстонами. С картами и иллюстрациями. – Изд.: Лондон. Джон Мюррей. – 1865.)
Титульный лист новой книги, созданной братьями Ливингстонами, украшал рисунок, изображающий процесс изготовления туземцами муки с помощью ручной мельницы.
Появление новой книги, рассказывающей о жизни, деятельности, исследованиях и открытиях Ливингстона и его сотоварищей в Африке, было восторженно встречено всей читающей Англией. Тут же последовали переводы на немецкий, французский и другие языки. Книгу читали, обсуждали в разных кругах общества. И опять одной из первых в 1867 г. Россия публикует книгу в русском переводе.
Географгиз дважды, в 1948 г. и в 1956 г., издает книгу Давида и Чарльза Ливингстонов в несколько сокращенном переводе под названием «Путешествие по Замбези с 1858 по 1864 г.» (перевод с англ. П. М. Добровицкой, редакция и примечания И. И. Потехина).
Издания 1948 и 1956 гг. предваряло небольшое предисловие «От редакции» (менее страницы). В этом предельно кратком, но очень важном для читателей середины ХХв. тексте было особо подчеркнуто, что «первое русское издание этой книги вышло в 1867 г. и сейчас является библиографической редкостью. Между тем более обстоятельного, всестороннего описания бассейна Замбези никто еще не дал, и книга Ливингстона продолжает оставаться ценным научным руководством». Напомним еще раз, что это было написано в 1948 г.
При подготовке нового перевода произведений Ливингстона прежде всего было обращено внимание на его рассказы, повествования, связанные с географическими открытиями, с тем, как постепенно человеку раскрывала свои тайны Африка. Но те места, где идет речь о миссионерских размышлениях, сделанных в середине и во второй половине XIX в., во многом очень далеких от наших дней, требуют специальных, особых пояснений. Поэтому некоторые из этих философско-богословских текстов подверглись сокращению. Кроме того, в совместном произведении братьев Ливингстонов «Путешествие по Замбези с 1858 по 1964 г.» опущена целиком 28 глава, в которой повествуется о путешествии по морю. Эта глава не раскрывает что-либо новое в облике братьев, не дополняет сообщения об их открытиях в Африке.
Изъятие главы 28 из второй книги привело не только к некоторому сокращению текста, но и к перенумерации последних глав (бывшая глава 29 стала 28-й).
Следует отметить, что в текстах произведений Ливингстона можно найти неточности в описаниях и характеристиках упоминаемых им растений и животных. Нельзя забывать, что путешественник не был ни ботаником, ни зоологом, никогда не изучал эти науки. Конечно, можно было бы ввести в текст Ливингстона соответствующие дополнения и уточнения, но это, с одной стороны, разрушило бы цельность повествования, а с другой – потребовало бы для точности описания образцы тех видов и подвидов, о которых идет речь у автора. А это крайне сложно, так как не всегда ясно, о каких растениях и животных идет речь.
В книге «Путешествие по Замбези с 1858 по 1864 г.» все названия глав принадлежат редактору издания 1948 г. И. И. Потанину.
В произведениях, включенных в настоящий том «Библиотеки путешествий», сохраняется английская система мер, привычная для Ливингстона, но так как для многих современных читателей она почти неизвестна или полузабыта, в конце книги после комментариев дана таблица перевода английских мер в метрические. Градусы по Фаренгейту переведены в тексте в градусы по Цельсию.
В основу настоящего издания положены тексты переводов «Путешествия и исследования в Южной Африке с 1840 по 1855 г.» и «Путешествие по Замбези с 1858 по 1864 г.», опубликованные в 1947 (1955) и в 1948 г. (1956). Несмотря на некоторые сокращения, о которых сказано выше, эти переводы наиболее отвечают требованиям современности: они доступны по языку и стилю читателям наших дней.
Последнее пояснение и уточнение связано с рисунками, сопровождающими текст Ливингстона. Прежде всего для иллюстрирования использованы рисунки, фотоматериалы первых, раритетных английских изданий произведений миссионера-путешественника. Некоторые рисунки в этих книгах были созданы самим Ливингстоном, они дают предельно точное изображение, дополняют текст, делают его воспринимаемым.
Часть изобразительных материалов в книге Давида Ливингстона серии «Библиотека путешествий» взята из иллюстрированных справочников, энциклопедий XIX – начала
ХХ в., а также из трудов, исследований, посвященных истории открытия и исследования Африки.
Морская сажень – 1,83 метра Фут – 30,5 сантиметра Дюйм – 2,54 сантиметра Ярд – 91,4 сантиметра
Морской узел – 1,85 км, или 1 морская миля в час
Акр – 0,4 гектара
Фунт (англ.) – 453 грамма
Миля (англ.) – 1,6 километра
Издательство «Дрофа» и редакционный совет «Библиотеки путешествий» выражают благодарность сотруднику московской юношеской библиотеки
После захвата Капской колонии англичанами прежнее голландское наименование ее главного города – Каапстадт – было заменено английским – Кейптаун. Оба эти названия означают одно и то же – «город мыса» (имеется в виду мыс Доброй Надежды).
Коренное население Восточной и Южной Африки, за исключением бушменов и готтентотов, составляли многочисленные племена негров-банту (кафры, зулу, овамбо и др.). К ним относились и различные смешанные народности и племена бечуанов, имеющих родство с кафрами, например западные бечуаны или бакалахари («обитатели Калахари»), распадающиеся на мелкие племена: боквейны, или баквены (в средней части), бамангвато, макололо (на севере) и басуто, или базуто (на востоке). Все эти племена сильно уменьшились в численности со времени Ливингстона, а некоторые вымерли в результате работорговли и колонизаторской политики европейцев.
Обилие диких зверей в Южной Африке в XIX в. вызвало большой приток охотников-спортсменов из Европы, тративших большие суммы на путешествие лишь для удовлетворения своей страсти охотиться на львов, носорогов и других африканских животных.
Из описания Ливингстона видно, что в известное время года Калахари бывает покрыта довольно обильной растительностью – травами и кустарниками, на севере эта растительность сменяется лесами. Подлинной пустыней может считаться только в некоторой своей части; большие ее пространства представляют сухие степи или полупустыни.
Циклометр – прибор, прикрепляемый к спице колеса, со счетчиком, отмечающим число оборотов колеса. Зная размеры окружности колеса, можно получить длину пройденного пути.
За последнее столетие озеро Нгами действительно сильно сократилось в размерах, но все же не исчезло окончательно; только западная часть прежней озерной котловины превратилась в болото, в восточной же части еще сохраняется довольно обширное открытое водное пространство.
Пальмира – веерная пальма (Borassus), одна из наиболее полезных пальм Африки; из надрезанных соцветий получают сахаристый сок; все ее другие части находят применение у местного населения.
Муха цеце и до настоящего времени остается во многих местах Восточной и Южной Африки бичом скотоводства. Ведущаяся в Африке много лет борьба с цеце с помощью пестицидов не привела к успеху, но оказала отрицательное воздействие на флору и фауну тропических лесов.
Ливингстон высказал правильное предположение о возможности существования артезианского горизонта в Южной Африке, но отрицал наличие такой структуры в Центральной Африке, хотя там не производил своих наблюдений. Интересна его аналогия между Южной Африкой и Австралией, где открыты и используются артезианские горизонты.
Очевидно, что явления усыхания во многом связаны с периодическими колебаниями климата.
Высоту местности Ливингстон определял гипсотермометром по точке кипения воды; температура, при которой закипает вода, зависит от атмосферного давления, уменьшающегося с поднятием вверх; пользуясь заранее составленными таблицами зависимости точки кипения от высоты, определяют высоту данной точки рельефа.
В Южной Африке широко распространены красные песчаники и глинистые сланцы палеозойского возраста, так называемой капской формации.
Кру – одно из племен Либерии; большинство мужчин этого племени служат матросами на кораблях.
Ливингстон правильно связал зависимость паводка Нила и Замбези, находящихся в различных полушариях, от дождевых периодов, обусловленных высоким положением солнца и его передвижением из северного полушария в южное.
Открытый Ливингстоном 16 ноября 1855 г. водопад Виктория низвергается в действительности с высоты 120 м в глубокую и узкую базальтовую щель. Шум от водопада слышен на 25 км и более, над водопадом стоит всегда облако водной пыли около 1000 м высотой, видимое на расстоянии 40 км. Водопад представляет величественное и единственное в своем роде зрелище. В настоящее время через Замбези вблизи водопада перекинут железнодорожный мост линии, идущей от Лоренцо-Маркеса на берегу Индийского океана до Букама в верховьях Конго.
Говоря об открытии Ливингстоном сказочного по своему очарованию водопада на реке Замбези, конечно, надо уточнить: открыл он его тогда для остального мира. В ту пору – прежде всего для своих соотечественников и других граждан Европы. Ибо местным африканским племенам, обитавшим возле водопада, он был известен давным-давно. Причем они всегда не только восторгались им, но и поклонялись ему как божеству. Называли они водопад издревле по-своему красочно и витиевато – Моси оа Тунья, т. е. «дым, который грохочет».
Пласты каменноугольного периода с прослоями каменного угля были подняты позднейшими не вулканическими, а эпейрогеническими процессами.
Джордж Грей – губернатор Капской колонии.
На индийском побережье Африки преобладающими являются восточные ветры, дующие с океана на материк. Это обусловлено тропическим положением Африки – она всегда бывает нагрета больше, чем омывающие ее океаны.
Сахар из сахарного тростника является одним из значимых экспортных товаров для данного региона.
Бурбон – старое название острова, после революции 1848 г. переименованного французами в остров Реюньон (остров Соединения). Населен в основном метисами – потомками рабов. Основной сельскохозяйственной культурой является сахарный тростник.
Распайль – Франсуа Венсан (1794–1878) – французский ученый (химик и моряк), прогрессивный политический деятель XIX в.
Зулусы (зулу) – племя южных банту; основная масса зулусов живет в Натале – провинции ЮАР. Общая численность около 4 млн человек. Говорят на языке зулу. Основные занятия зулусов – земледелие и скотоводство. На берегах Замбези зулусы появились в первой четверти XIX в. Они поставили под свой контроль все племена нижнего течения Замбези. Основная масса зулусов живет в бассейне реки Шире и озера Ньяса. Зулусов также называют ватута, вапома, мафити, мазиты, валихуху, ангони.
По всему восточному побережью Африки растут дикие каучуконосы. Но сбор дикорастущего каучука не получил широкого распространения, так как дикорастущий каучук не выдерживает конкуренции плантационного каучука.
Люди из племени макололо сопровождали Ливингстона до Тете в его первом путешествии по Замбези. Здесь по договоренности с ним они ожидали его возвращения из Англии.
Это другой Бонга, не брат работорговца Мариано.
Племена нижней Замбези называли европейцев базунгу.
В лесах бассейна Конго действительно живут низкорослые племена, которых называют карликами (пигмеями), хотя на самом деле они карликами не являются – их средний рост около 140 см. В рассказах туземцев Замбези о «маленьких людях», видимо, имелись в виду эти низкорослые племена. Никто из европейцев в тех районах еще не бывал, и Ливингстон не мог знать о низкорослых племенах, поэтому он принял рассказы о них за выдумку.
Негры (фр. negre, исп. negro, от лат. niger – черный) – принятое во многих языках название людей негроидной расы. Негры – коренное население Тропической и Южной Африки. Слово негр прочно вошло в литературу как название всех африканских народов, живущих южнее Сахары; говорят об африканских неграх, о негритянской Африке и пр. Но никакого единого негритянского народа нет. Единственно, что является общим для всех африканских народов южнее Сахары, это – черный цвет кожи, курчавые густые волосы, широкий нос, толстые губы. Многочисленные народы Африки отличны один от другого по языку и по культуре, различны они и по внешнему физическому облику. О единстве африканских народов можно говорить только с антропологической точки зрения; слово негр может употребляться только в антропологии как название негрской расы (первичного порядка). Самими африканцами название «негр» не употребляется.
Возбудитель малярии был открыт французским врачом-паразитологом Шарлем Лавераном (1845–1922) в 1880 г., а роль комаров была выяснена только в 1897 г. Ливингстон, конечно, не мог знать всего этого и поэтому считал источником лихорадки гниющие растения.
Свое отношение к рабству Ливингстон выдает за отношение англичан вообще. Но Англия была одной из первых стран, занявшихся работорговлей. В 1663 г. была создана Королевская Африканская компания, основной задачей которой было снабжение колонии рабами. Ряд английских городов (Ливерпуль, Бристоль, Лондон и др.) превратились в биржи живого товара и нажили на этом огромные богатства. Первой страной, отменившей рабство, была якобинская Франция.
Это интересное явление подтверждается большим количеством литературы. Оказывается, что яд, введенный отравленной стрелой в организм животного, возвращается обратно к месту поражения, собирается в ранке. Данный кусок мяса есть нельзя, его вырезают и обычно закапывают в землю. Но если отравить стрелу ядом из этого куска, то убитое животное уже не годится в пищу Яд для стрел изготовляют из личинок одного вида жука, из соков некоторых видов растений (например, Strophanthus) и др.
Мапира – вид проса; в Южной Африке называется обычно кафрским просом, в Египте – дурро, в Вест-Индии – гвинейским просом. Ботаническое название – сорго (Sorghum). Широко распространенная продовольственная культура Южной и Восточной Африки. Ямс – тропическое растение, образующее мощные подземные клубни, богатые крахмалом. Употребляется в пищу как картофель; в сыром виде ядовит. Кассава – правильнее маниок. Маниок (Manihot utilisima) – тропическое растение из семейства молочайных. В пищу идут клубневидные корни длиной до 45 см и весом до 15 кг; средний вес клубня около 4 кг. Сырые клубни содержат глюкозид, отщепляющий синильную кислоту, поэтому в сыром виде клубни ядовиты; при варке, сушении, поджаривании яд исчезает. Сладкая разновидность маниока не ядовита и в сыром виде. Кассава – мука, в которую превращаются сушеные клубни. Сухие корни содержат 64–72 % крахмала. В некоторых районах маниок является одной из главных продовольственных культур. Сладкий картофель (или бататы) – многолетнее растение с ползучими стеблями. Средний вес клубня 2–3 кг, редкие экземпляры доходят до 25 кг. В пищу употребляется в печеном виде.
Культура хлопка не получила должного развития в Ньяса-ленде, несмотря на благоприятные географические условия.
Ливингстон имеет в виду Севастопольскую оборону в 1854–1855 гг.
Гриква – мулаты, происшедшие от связи европейских колонистов капской колонии с рабынями из кой-коинов («готтентоты»).
Кафр – арабское слово, означает «неверующий». Кафрами арабы называли все племена банту Юго-Восточной Африки.
Дон Педро V– португальский король.
Ливингстон имеет в виду вторую «опиумную» войну в Китае 1857–1860 гг.
Епископ Макензи умер, и его миссионерская станция прекратила существование.
Ливингстон часто отмечает наличие каменного угля и железной руды. На самом деле эти месторождения оказались незначительными.
Гомол – насекомое из отряда прямокрылых.
Барон Деккен – немецкий путешественник, занимался в 1859–1861 гг. исследованиями Танганьики. О его путешествиях есть книга, составленная участником экспедиции Отто Керстеном, на русском языке: «Путешествие по Восточной Африке в 1859—61 гг. барона Карла Клауса фон Деккен» (М., 1870 г.).
Им принадлежит открытие высочайших гор Африки – Килиманджаро и Кении.
Бушмены – правильнее сааны. Точно так же готтентотов лучше называть кой-коинами. Оба названия (бушмены и готтентоты) были даны этим народам Южной Африки бурскими колонистами.
Орас Уэллер – один из оставшихся в живых членов миссии Макензи.
Эти высказывания Ливингстона основываются на сведениях, полученных от местного населения. И они близки к истине. Озеро Бемба – это озеро Бангвеоло, из которого вытекает река Луапула, образующая на своем пути озеро Мверу (здесь оно называется Моеро или Моело); озера Мофуэ (или Мофу) нет, возможно, это другое название того же озера Мверу. Информация Ливингстона о том, что река Луапула впадает в озеро Танганьика, оказалась ошибочной, так как Луапула выходит из озера Мверу под названием Луапулы (Лувуа) и далее сливается с Луалабой (Верхнее Конго). Эту водную систему Ливингстон открыл и исследовал в своем последнем путешествии.
Здесь Ливингстон не прав. В восточной части Африки археологические находки каменного века встречаются довольно редко, но они часты во всей остальной Африке. В бассейне Замбези до прихода банту жили сааны (бушмены), которые даже в XIX в. пользовались каменными орудиями.
Лонда (правильнее – Лунда) – обширная страна в верховьях Конго и Замбези, населенная племенами балунда. Ливингстон в первом своем путешествии к Атлантическому океану прошел по южной части этой страны; Моене, Катема и Шинте – вожди племен, с которыми тогда познакомился Ливингстон.
Спик Джон Хеннинг (1827–1864) – английский исследователь Африки. В 1854–1855 и 1856–1859 гг. вместе с Р. Ф. Бёртоном исследовал Сомали и открыл озеро Танганьика; в 1858 г. открыл озеро Виктория и установил в 1860–1863 гг. вместе с английским путешественником Грантом Джеймсом Огастесом (1827–1892), что река Виктория-Нил вытекает из озера Виктория.
Ливингстон ошибочно отнес к зулусам макололо и масаи; масаи – кочевое скотоводческое племя, принадлежащее не к банту, а к группе хамитских народов (живут на восток от озера Виктория). Сведений о масаях в то время было крайне мало, этим и можно объяснить ошибочное высказывание Ливингстона. Хотя то, что масаи, как и зулусы, отличаются большим свободолюбием и храбростью, верно. Что касается макололо, то Ливингстон хорошо знал, что они принадлежат к бечуанам. Здесь очевидна его описка.