Снежный вечер. Одна из улиц Ёсивары. Помещение на втором, этаже веселого дома.[2] Справа – плотно закрытые двери; прямо – токонома, раздвижные перегородки, за ними – галерея, выходящая на улицу. Слева – лестница вниз. Жаровня, столик с едой и напитками. Харада Идахати и Оноэ сидят у столика и наливают друг другу вино. Удар колокола.

Снизу доносится пение:

Идахати. Совсем не слышно было, как снег пошел. Вероятно, уже много навалило.

Оноэ. И день стемнел. На улице – совсем тихо.

Снова слышится пение с первого этажа:

Удар колокола. Оноэ встает и раздвигает перегородки в глубине. Открывается вид на заснеженную улицу. Идахати подходит к ней. Оба смотрят наружу. Видно, как идет снег.

Оноэ. К завтрашнему утру так занесет, что гостям трудно будет возвращаться отсюда.

Идахати. А мы с тобой если бы и захотели уйти – уже не уйдем. Если и отправимся куда-нибудь, то только в тот далекий, иной мир.

Оноэ. И пойдем мы туда… рука об руку, вдвоем… Как это грустно, Идахати!

Идахати. Да… Самурай из древнего рода… и вдруг – смерть, и где? В Ёсиваре!.. Конечно, я готов к тому, что надо мною будут насмехаться, но все-таки тяжело у меня на сердце.

Оноэ. Меня семи лет от роду продали в веселый дом. Я не знаю, живы ли мои родители, братья, сестры… Мне некого и нечего оставлять на этом свете, но у тебя на родине младший брат. Как будет он горевать, когда до него дойдет такая весть!

Идахати. Брат мой, может, порадуется, может, пожалеет. Только вот уж три года, как я растрачиваю наше состояние. Дома у нас – хуже и хуже. И ясно, что все это хорошо для меня не кончится.

Оноэ. Тем более что ты здесь тайком: тебе нельзя открыто приходить ко мне.

Идахати. Да… Нам с тобой ничего не остается, как сегодня же вечером…

Оноэ. Я рада, Идахати!

Идахати. Рада?

Доносится пение:

Оба смотрят друг на друга в невыразимой печали. На лестнице слышны шаги. Входит служанка О-Мино со светильником в руках. Идахати смущенно отворачивается.

О-Мино. Уже стемнело… Скоро тебе идти зазывать гостей…

Оноэ. Хорошо, хорошо.

О-Мино. У тебя гость? (Вглядывается.) А! Идахати-сан?

Идахати. Да, это я. Повязавшись платком, чтоб не узнали, я пробрался к ней. Пожалей нас!

Оноэ. Молю, О-Мино. Не говори никому.

Идахати. Никому…

Оноэ. Прошу тебя!

Оба умоляюще смотрят на служанку.

О-Мино, Жалко мне вас. Ладно, так и быть уж…

Оноэ. Значит, он может еще немного побыть?

О-Мино. Хорошо… Там, внизу, я что-нибудь скажу…

Оноэ. Прошу тебя, О-Мино.

О-Мино. Ладно, ладно! (Спускается по лестнице.)

Оноэ (к Идахати). Ну, уж если мы решили, то пора – пока не помешали.

Идахати. Надо оставить хоть записку, почему мы умираем…

Оноэ (показывая на двери направо). Если хочешь писать, то иди туда.

Идахати. Сердце говорит: скорей, спеши! Но для этого мира все же надо оставить… (Берет письменные принадлежности и направляется в другую комнату.)

Оноэ. А огонь?

Идахати. Нет! Не нужно. От снега еще светло. Я сейчас! (Уходит.)

Оноэ (глядит ему вслед и плачет). Если бы не я, ему не пришлось бы так кончать свои дни![3]

(Встает, осматривается, потом подходит к дверям, за которыми скрылся Идахати, и заглядывает в щелку.) Когда одна, еще хуже, еще тяжелее становится на сердце. Да… Да… Последняя ночь… Сегодня… Прости, прости меня!

Доносится пение:

(Плачет.) Входит Кисаку.

Кисаку. О, Оноэ-сама!

Оноэ. Ты, Кисаку? Вот не вовремя!

Кисаку. Ждешь кого-нибудь, что ли?

Оноэ. Жду или не жду – дело не твое. Разве можно так, без спроса врываться к людям только потому, что шутам все позволено? Я всегда тебе рада, но сегодня не желаю видеть. Ступай, ступай скорей! (Отворачивается от него.)

Кисаку. Вот так приветствие, нечего сказать. Ну что ж. Чтоб тебя умилостивить, может быть, поболтать с тобою об

Идахати?

Оноэ. Отстань!

Кисаку. Вот горе-то! Ты лучше послушай. Что я сегодня видел в Нихонбаси,[4] если бы ты знала! Было у меня, понимаешь ли, там дело, и сегодня, несмотря на снег, пришлось туда идти. И вот смотрю – у позорного столба… двое![5] Покушались на любовное самоубийство…

Оноэ поворачивает голову.

Протолкался я вперед, гляжу… Он – парень с обритой головой[6]… Бонза… говорят, пересолил в кутежах, вот и выставили его. Жалко стало… Смотрю, а он бормочет: «Наму Амида бухту, Наму Амида буцу!» Ну, брат, думаю, в таком положении и сам Амида вряд ли тебе поможет! Ха, ха, ха!

Оноэ. Да… Вместо такого позора лучше сразу умереть.

Кисаку. Это уме от судьбы зависит: хочешь умереть, да не умрешь. У нас в Ёсиваре каждый год поди три-четыре любовных самоубийства бывает, и только половина из них кончается смертью. Другая же половина выживает. Выставят их, голубчиков, к позорному столбу в Нихонбаси, а потом к париям переправят.[7] Ни с кем знаться не дозволят. Говорят, живут себе… ничего…

Оноэ. Какой ужас! (Вздрагивает.) Замолчи!

Кисаку. Опять впросак попал! И это тебе не нравится?

Оноэ отворачивается от него.

Ну, Оноэ! Будет тебе! Не сердись. Слышишь?

Оноэ. Надоел!

Кисаку (поет).

Оноэ. Довольно! Довольно! (Затыкает уши.) Ступай отсюда!

Кисаку. Вот не терпится…

Оноэ. Скорей, скорей!

Кисаку. А что это за звук, а? (Хочет заглянуть в другую комнату.)

Оноэ (удерживает его). Вот привязался…

Кисаку. Там кто-нибудь есть, а?

Оноэ. Есть, есть… Пристал!

Кисаку несколько раз порывается проникнуть в комнату, но Оноэ не пускает его. Наконец он с ворчанием удаляется.

В другое время он всегда позабавит, но сейчас – одна пытка! (Раздвигает перегородки, проходит в комнату, подсаживается к Идахати, пишущему письмо, и что-то шепчет ему. Он утвердительно кивает. Оноэ берет его кинжал и возвращается.) Пора…

Снаружи слышится возглас: «Эй, огня!» Оноэ прячет кинжал и оглядывается.

Темнеет. Сцена поворачивается.

Чайный домик[8] в Асакуса. С карнизов его кровли свешиваются занавески; у входа – фонарь с надписью «Миятогава»; перед домиком – две скамьи со столиками для посетителей. Посередине сцены – огромное развесистое дерево гинко. Направо – другое дерево. Вдали виднеются постройки храма богини Каннон.[9]

Пять лет спустя. Утро в конце марта. Пария Идахати и лежит под деревом направо и спит. На скамье отдыхает и пьет чай горожанка О-Маса. Около нее нянька О-Томэ с младенцем за плечами; в руках у нее игрушка-вертушка. Левее сидит уличный продавец игрушек Манскэ. Девушка из чайного домика О – Кику стоит поблизости.

О-Маса (глядя на небо). Погодку бы хорошую…

Манскэ. Да! Нужно, что и говорить. Особенно нам: нет погоды – нет и торговли.

О-Кику. Не только вам. И нам тоже… В дождь – у нас хоть шаром покати. Ни одного гостя. Как утро – так каждый раз просим милосердную Каннон: погодку бы…

Манскэ. Вам что! Там, где красотки вроде О-Кумэ да О-Кику, гости всегда будут.

О-Maса. Это он правду говорит. Когда к вам ни приди – всегда полно.

О-Кику. Милосердием Каннон-самы да вашими милостями

кое-как существуем. Манскэ. «Кое-как»! А у самих поди денег и не пересчитать.

Кстати, где же О-Кумэ?

О-Кику. Пошла помолиться.

О-Maса. Надо и мне идти! Зайду на обратном пути еще в храм

Авасима. (Кладет плату за чай.) О-Кику. Покорно благодарим! Манскэ. Я тоже пойду! Послушай, нянюшка! Если будешь так вертеть свою вертушку, до дому не донесешь.

О-Томэ. Вот еще!

О-Маса. Прощайте.

О-Кику. Счастливо.

О-Маса и О-Томэ замечают спящего Идахати.

О-Томэ. Тут кто-то спит.

О-Маса. Правда! Смотри-ка… Ну и молодец!.. В таком людном месте и так сладко спит. Манскэ. Таких здесь сколько хочешь.

О-Томэ. Подойти, что ли?

О-Маса. Не говори глупости! Идем! Скорей!

Скрываются направо. Появляется О-Кумэ, красивая девушка лет семнадцати. Бросает взгляд на Идахати и подходит к дому.

О-Кумэ. Задержалась немного. Поздно уж, да? А, Манскэ-сан! Наторговал сегодня что-нибудь?

Манскэ. Продал одну только игрушку отдыхавшей здесь няньке.

О-Кумэ. Ну, дай бог! Слушай, О-Кику, – он все спит?

О-Кику (кивает головой). Еще не открывали, как уже разлегся. Что с ним? (Смотрит на Идахати.)

Манскэ. Бросьте! Очухается сам.

О-Кику. Как же так? Пред самым носом – торговать мешает. Манскэ. Из шайки этого Дзэнсити, видно. (Оглядывает спящего.)

О-Кумэ. В последнее время каждый день здесь бродит. Смотрит на всех исподлобья. Даже страшно становится.

Манскэ. Ну, ладно! Я его разбужу. (Подходит к Идахати.) Эй, любезный! Не пора ль подниматься, а? Сны, что ль, видишь, раз так крепко спишь? (Трясет его.)

Идахати делает движение, будто хочет встать, потом опять падает на землю.

Послушай! Эй, ты! (Тормошит Идахати.)

Тот наконец приходит в себя и садится. У него совсем иной вид, чем в предыдущей картине: наружность преступника. На шее большой шрам.

Идахати (протирает глаза). Только было заснул – и разбудили… Принесла нелегкая!

Манскэ. Что ж тебе приснилось? Интересное что-нибудь?

Идахати. Вовсе и не интересное. Я видел прежнюю свою жизнь. Кажется, все забыл, – так нет же, то и дело во сне опять всплывает. Удивительная штука! (Горько смеется.)

Манскэ. А что ж ты видел… в этом сне-то?

Идахати. Тебе все равно не понять. Видел то время, когда меня любила одна женщина.

Манскэ. Тебя?… женщина?

Идахати. А что бы ты думал? Когда-то я тоже был… мужчиной. (Встает.) Не чета… вам… что вертушками торгуете. Вам во второй раз родиться[10] нужно для этого.

Манскэ. Ну… сколько ни рождаться, а уж в твоей братии родиться – покорно благодарю!

Идахати. Что ты там брешешь? Я тебе! (Грозит ему.) Эй, девки, вина мне! (Садится на скамейку.)

О-Кику. Ах, ах! Садиться нельзя.

Идахати. Что? Садиться нельзя? Впрочем, да! – я и забыл. Ошибся. Париям не полагается сидеть на ваших лавках. Ладно уж. Так и быть. (Опускается на землю, скрестив ноги.)

Обе девушки растерянно смотрят то на него, то на Манскэ.

Манскэ. Эй, эй, любезный! Торговать мешаешь.

Идахати. Я же не скандалю, я просто хочу выпить. Эй, О-Кумэ! Дай, прошу тебя, мне вина. Вот тебе и деньги за это. (Вынимает из-за пазухи деньги и кладет на столик.)

Манскэ (удивленно). Смотрите, две монеты!

Идахати. Две монеты за одну чарку – разве это плохой посетитель? Вчера вечером здорово выпил и спьяну не мог найти домой дорогу. Свалился здесь под деревом и не заметил, как ночь прошла. Проснулся – в горле и пересохло. Эй, О-Кумэ! Дай, ради бога, вина. Мало денег – прибавлю. (Вытаскивает из-за пазухи еще монеты.)

Манскэ (удивленно). Откуда столько? Посмотреть на тебя – никак не подумаешь.

Идахати. Денег сколько угодно! О-Кумэ! Что ж ты?

О-Кумэ. Я…

Манскэ. А ты уйдешь, если тебе поднесут?

Идахати. Я же сказал вам.

О-Кику (шепчет О-Кумэ). Ничего не поделаешь. Налей ему!

О-Кумэ. Да как же так, О-Кику?

О-Кику. Если не дать – он не сдвинется с места до скончания века.

О-Кумэ. Я боюсь! Противно…

Идахати. О-Кумэ! Чего ты боишься? По тебе пария – разве не такой же человек? Неужели ему нельзя и вина дать?

Я ведь плачу. (Вынимает еще деньги и кладет на столик.)

Присутствующие изумлены.

Манскэ. Нет! Это прямо удивительно. Уж не ограбил ли?…

Идахати. Что?!

Манскэ. Нет, я… того… Ну и деньжищи! (Делает знак женщинам, чтоб скорей подали вина.)

О-Кику уговаривает О-Кумэ. Наконец та нехотя входит в дом. Появляется Xарада Госитиро, красивый молодой самурай, в большой тростниковой шляпе, скрывающей его лицо. С ним слуга – Рокудзо. При виде Идахати Госитиро останавливается и наблюдает за ним из-за дерева. Тем временем О-Кумэ выносит поднос с вином.

Идахати. Чего ты так руку вытягиваешь? Подойди поближе! Я не бешеная собака, не кусаюсь.

О-Кумэ боязливо приближается к нему и ставит поднос. Идахати, не притрагиваясь к вину, пристально смотрит на нее. О-Кумэ отворачивается. Наконец он берет чарку и с удовольствием ее выпивает. О-Кумэ поспешно отходит от него.

Идахати. Бога ради! Еще.

О-Кумэ. Еще?

Манскэ. Ну… так конца не будет. Выпил и ступай себе! (Хочет поднять его насильно.)

Идахати. Не трудись, пожалуйста. (Отталкивает его.)

Манскэ падает. О-Кумэ и О-Кику в смятении.

Госитиро. Эй! Не дадите ли мне чаю?

О-Кику. Пожалуйте!

О-Кумэ. Прошу присесть!

Госитиро садится на скамейку.

О-Кумэ. Сию минуту, господин.

Идахати. А мне?

Госитиро. Если хочешь, я угощу…

Идахати. Что?

Госитиро снимает шляпу.

(Поражен.) Ты?!

Госитиро. Давно не виделись! Как живешь?

Идахати. А что мне сделается?

Госитиро (обращаясь к окружающим). У меня небольшой разговор с этим человеком. Не обессудьте… оставьте нас одних!

Манскэ. С нашим удовольствием! А то я ввязался в эту историю и сам не знаю, как быть. Доброго здоровьица, господин. (К О-Кумэ и О-Кику.) Теперь уж беспокоиться нечего.

О-Кумэ. Спасибо тебе, Манскэ.

Манскэ быстро уходит.

Госитиро (слуге). Рокудзо! Ты тоже пройди куда-нибудь.

Рокудзо кланяется и уходит.

О-Кумэ (подает чай). Прошу покорно, господин.

Госитиро берет чашку и слегка задумывается.

О-Кумэ (обменивается взглядами с О-Кику; к Госитиро). Мы пройдем в дом.

О-Кику. Если что-нибудь понадобится, позовите, пожалуйста.

Скрываются в домике. Госитиро предлагает Идахати сесть на скамейку. Идахати, стряхнув пыль с одежды, садится.

Госитиро. Брат! Ну и изменился же ты!

Идахати. Как же не измениться? Уж пять лет, как я, увы, более не самурай. (Другим тоном.) С каких пор ты в Эдо?

Госитиро. С осени прошлого года. Обо всем случившемся я услышал там, у нас на родине, и мы очень горевали. А теперь, когда вижу тебя в таком виде, – еще горше становится.

Идахати. Оставь это! Ты, вероятно, все уже знаешь… Сошелся я с одной женщиной из Ёсивары. Спустил поместье. Она тоже задолжала хозяину – пикнуть не могла. Стало невмочь, и в конце концов решили умереть оба, вдвоем. (Показывает на горло.) Видишь? Эти шрамы… Понимаешь, не удалось. Не вышло до конца… И началось… Три дня стояли у позорного столба в Нихонбаси. А потом, как полагается со всеми, кто покушается на такое самоубийство, были отданы к париям. Женщина – к Мацуэмону в Синагаве, я – к Курума Дзэнсити в Асакусе.

Госитиро. Мне писал об этом наш слуга при доме в Эдо. Первое время я – уж слишком стыдно было перед людьми – заперся у себя, потом, по особому приказу нашего повелителя, был поставлен наследником всех наших владений, и вот теперь – на службе при дворе.

Идахати. Вот как! Значит, ты в нашем здешнем доме уже с прошлого года?

Госитиро. Да!

Идахати. Я этого и не подозревал. (Задумывается.)

Госитиро. Недавно произошло у нас одно серьезное событие, и вот я целыми днями хожу по Эдо и ищу.

Идахати. Ищешь? Кого?

Госитиро. Грабителей!

Идахати. У тебя что-нибудь украли?

Госитиро. Восьмого числа прошлого месяца у нас похитили тысячу золотых. Ночной сторож видел воров издали. Говорит, их было двое… Похожи на парий.

Идахати. Что? Парии? Болван твой сторож!

Госитиро. Если у тебя, брат, на кого-нибудь из ваших возникнет подозрение, прошу, помоги мне…

Идахати. Конечно! Если кого-нибудь заподозрю, обязательно дам тебе знать.

Госитиро. Прошу тебя.

Идахати. Хорошо! Хорошо! У меня есть кое-какие дела. Ну, будь здоров! (Встает.)

Госитиро. И ты тоже… будь здоров!

Идахати. Ты скоро в свет вступишь. Старайся, служи! У меня тоже в свое время были разные планы. Но так лучше. Так свободней.

Госитиро. Я не нахожу службу самурая стеснительной.

Идахати. Да, уж конечно! Иначе ведь двух мечей носить не позволят.[11] Нет, мне свободней. Хе-хе-хе! (Хочет идти.)

В этот момент вбегает Кандзи.

Кандзи (заикаясь). Старшина! Старшина! Я уж давно тебя ищу.

Идахати. Вчера вечером здорово выпил – тут и свалился.

Кандзи. Скорей! Скорей! Не поспеем. Уже пора везти к эшафоту.[12]

Идахати. Ничего не понимаю… Это твое заикание. Говоришь, пора к эшафоту везти? Так пойдем!

Кандзи. Да, да… Скорей! Скорей!

Поспешно уходит вместе с Идахати.

Госитиро (провожает их взглядом). И он был когда-то моим старшим братом! Совсем другой человек! С кем поведешься, от того и наберешься! Несчастный…

Пауза. Входит Рокудзо.

Рокудзо. Господин! Уже кончили ваше дело?

Госитиро. Ты не болтай никому, что я здесь разговаривал с парией! Выпей чаю!

Рокудзо. Хэй! Хэй![13] (В сторону домика.) Эй, девицы! Дайте-ка чаю!

Появляются О-Кумэ и О-Кику.

О-Кумэ. Сейчас принесу горяченького.

О-Кику. Простите за недосмотр. (Наливает чай.)

Госитиро и Рокудзо пьют. Снова приходит Манскэ.

Манскэ. А где тот пария? Ушел? А… Деньги-то оставил.

О-Кику. Откуда бы ему взять столько денег?

Госитиро. У него много денег?

Появляется Оноэ – теперь пария О-Сае. На ней большая тростниковая шляпа. В руках сямисэн. Она скрывается в тень дерева и слушает разговор.

О-Кумэ. Странно!

Манскэ. Наверняка ограбил кого-нибудь.

Госитиро. Ограбил?

О-Сае невольно делает шаг вперед.

Манскэ. Да что ж! С него станется.

Госитиро. Ну и времена! (Задумчиво глядит s ту сторону, куда скрылся Идахати.)

О-Сае смотрит туда же; Манскэ пересчитывает деньги, оставленные Идахати. О-Кумэ и О-Кику выносят из дома соль и посыпают место, где сидел Идахати.[14] В храме Асакуса звонит колокол.

Занавес

Задняя сторона жилища Идахати. Налево – полуобвалившийся колодец; около него – группа ивовых деревьев, возле которых протянуты бамбуковые жерди для просушки белья. На них развешано разное тряпье. Вечер того же дня. Накрапывает небольшой дождь. Вдали – звук барабана.

Справа выходит женщина из парий – О-Тацу; она повязана платком.

О-Тацу. Ах, ах… Кажется, сегодня польет по-настоящему. Уже вечер, а я забыла убрать белье. (Начинает снимать белье.)

Слева входит О-Тора с корытом в руках.

О-Тора. Чтоб ей, этой погоде! (Замечает О-Тацу.) Э…Э… Стой, стой!

О-Тацу. Чего тебе еще?

О-Тора. Стой, голубушка! (Подходит к ней.) Ты чью это

рубашку держишь, а?

О-Тацу. Моего мальчонки.

О-Тора. Нет, вы только послушайте! Я вывесила сушить… А она – «моего мальчонки»! Будет врать-то! Давай сюда.

О-Тацу. Что это ты городишь?

О-Тора. Вот это рубашка моего сына. Давай сюда, без разговора.

О-Тацу. Таких рубашек на свете сколько хочешь. Я, голубушка, чужого сроду не брала. Оставь свои шуточки. (Хочет уйти.)

О-Тора (бросаясь за ней). Ах так? Давай сюда, говорят тебе!

О-Тацу. Никак, ты меня за воровку принимаешь?

О-Тора. Раз стащила, значит – стащила. Что тут говорить? Выходит – воровка.

О-Тацу. А кто хотел стянуть гэта у Кандзи? Кого поймали и отдули метлой?

О-Тора. А ты уже забыла, как украла у Дэнхати ведро, а?

О-Тацу. Что?… Ах ты воровка проклятая!

О-Тора. Сама воровка!

О-Тацу. Я тебе сейчас…

О-Тора. Подожди же, каналья.

Дерутся. Справа выглядывает Кускэ и бросается их разнимать.

Кускэ. Стойте! Нельзя подымать шум. Слава богу, напоил и уложил, а вы тут…

О-Тацу. Идахати спит?

Кускэ. Старшины нет дома. Усидзо и Кандзи… Проснутся – опять скандал будет. Потише вы.

О-Тора. Да как же… мои собственные рубашки вот эта воровка…

О-Тацу. Ты опять за свое?

О-Тора. Всегда скажу…

Опять хотят затеять свалку, но Кускэ их останавливает.

Кускэ. Да бросьте вы… говорят вам. Ступайте туда, где никого нет, и хоть загрызите, хоть убейте друг друга – дело ваше. Пошли, пошли! Уходите отсюда, прошу.

О-Тацу. Подожди, Кускэ… ведь эта скотина…

Кускэ. Ладно, ладно. Ступай, ступай. Ну! (Выталкивает их.) Бабье проклятое. Едва-едва уложил… Проснутся, не дай бог! (Оглядывается по сторонам.)

Справа крадучись появляется О-Сае, за нею – О-Кумэ и О-Току.

О-Сае (к Кускэ). Что, можно?

Кускэ. Можно, можно. Темно, и дождь идет. Самый раз!

О-Сае. Усидзо и Кандзи – совершенно пьяны… и спят… Надо надеяться, ничего не услышат.

О-Кумэ. Подумать только. Сначала сказал, будто тетушка больна, потом сюда притащил. Ведь это же прямо ужас какой-то. Если бы не вы – не знаю, что было бы… Как нам отблагодарить вас, и не представляю.

О-Току. Еще бы! Тетка да племянница – всего только и есть на земле… Случись что-нибудь с нею, что я отвечу ее матери на том свете? Если все сойдет благополучно, все по милости милосердной Каннон! А ваше благодеяние никогда не забудем.

О-Кумэ. Сегодня уж не до того, простите, но потом обязательно поблагодарим вас как следует.

О-Сае. Я живу далеко, в Синагаве, и приходить благодарить меня незачем. А вот пока мы разговариваем, как бы нас не заметили…

Кускэ. Верно. Пока будете лясы точить, еще вернется старшина. То-то будет дело.

О-Сае. Идите, идите! Кускэ! Пойди с ними…

Кускэ. Я провожу до самого выхода.

О-Току (кланяясь). Уж и не знаю…

О-Кумэ и О-Току (вместе). Как благодарить вас.

О-Сае. Идите! Смотрите будьте осторожны.

О-Кумэ и О-Току направляются к выходу, Кускэ показывает им дорогу.

Ну, слава богу. Пока его нет дома, им удалось бежать… Что-то теперь будет? (Погружается в раздумье.)

Звук барабана. Справа появляется Кандзи, сильно пьяный. В руках у него копье.

Кандзи. Эй вы, черти! Беда, беда! Бабы пропали! (Оглядывает все закоулки.)

О-Сае. Кандзи! Я здесь.

Кандзи. А, О-Сае!

О-Сае. Ты едва на ногах стоишь. Ступай-ка лучше в дом. Покойней будет.

Кандзи. Беда случилась. Пьян? Где там пьян!.. (Мечется по сцене.) О-Сае, где девки?

О-Сае. Не знаю.

Кандзи. Не знаешь? Вот так штука. (Раздумывает.)

Входит Идахати с зонтиком в руках.

Идахати. Черт бы побрал этот дождь! (Присматривается к О-Сае и Кандзи.) Эй, кто тут торчит в темноте?

Кандзи. Старшина! Обе женщины убежали.

Идахати. Как? Ах, негодяй! Где О-Сае?

Кандзи. Она здесь.

Идахати (присматривается). Это О-Сае там стоит?

О-Сае. Да…

Идахати. Я все понял. (Хватает ее за руку.) Это ты выпустила их? Признавайся, ну?

О-Сае. Да… это я их выпустила.

Кандзи. Ты… ты… Вот так штука.

Идахати (в ярости). Я так и думал. Услышала, что я хочу ее взять в жены, и взревновала.

О-Сае. Я тебе уже сказала… Можно ли так человеку перемениться? Как мы уговорились? Пусть будем в разных концах, ты – в Асакусе, я – в Синагаве, но сердца наши будут неразлучны… И вдруг ты берешь себе в жены другую женщину. Пусть хоть на три дня. Где же твой долг по отношению ко мне?

Идахати. У меня нет никакого долга.

О-Сае. Как!

Идахати. Пять лет тому назад я сошелся с тобой и хотел даже жизнью своей пожертвовать. Молодой был, не думал о будущем. А теперь вижу – просто дурак!

О-Сае. Забыл… забыл все… как вместе хотели умереть.(Плачет.) Ты забыл эту рану. (Берется за шею.)

Идахати (проводит рукой по своей шее; саркастически смеется). Что было, то было. А теперь – иначе. Если уж ты мне так предана, то зачем позволила им убежать?

О-Сае. Они были как птички в объятьях змеи. Мне стало жаль эту О-Кумэ, и я ей помогла.

Идахати. Я столько времени приглядывался к этой девчонке, наконец добыл ее, а ты выпускаешь. Нет, этого я тебе не прощу. (Бьет ее.)

О-Сае (падает). Идахати… что ты!

Идахати. Сейчас узнаешь. (Бьет ее зонтом.)

О-Сае. Бей, топчи меня ногами. Сколько хочешь. Бей, бей!

Идахати. Нет, этого мало. Я тебя убью. Эй, Кандзи, давай палку, что у тебя в руках.

Кандзи. Это… копье…

Идахати. Все равно. Давай сюда! (Вырывает у него копье.)

Кандзи (удерживает его). Нельзя, нельзя! Старшина! (К О-Сае.) Беги, беги скорей.

Идахати. Попробуй только.

О-Сае. Неужели ты хочешь меня убить?

Кандзи. Старшина, старшина! Нельзя так.

Идахати. Пусти.

Кандзи загораживает собою О-Сае; Идахати борется с ним; О-Сае бежит к колодцу; Идахати устремляется за ней, ткнув Кандзи копьем. Кандзи падает. О-Сае спотыкается и хватается за дерево. Идахати протыкает ее копьем. О-Сае остается стоять пригвожденной к дереву.

Идахати. Ага! Видела? Совсем как на казни. Значит, суждено мне было убить тебя своей рукой – ту самую, с которой я пять лет назад хотел вместе умереть. За сегодняшний день двоих прикончил вот этим копьем.

Со стороны Ёсивары доносится шум.

Слышно, как поют в Ёсиваре… Будто бы рядом… И я любил эту мерзавку… когда хаживал в Ёсивару. (Горько усмехается.)

Появляется Усидзо.

Усидзо. Смотрю я тут на вас, думаю: что такое со старшиной? Глядь, а он убил О-Сае. Что это ты наделал?

Идахати. Так уж вышло. Вот что, Усидзо, нам с тобою надо отсюда мотать. Больше медлить нельзя.

Усидзо. Что такое?

Идахати. Да всё то дело… с ограблением.

Усидзо. А-а, это когда ты уволок из своего прежнего дома тысячу золотых, а я тебе помогал? Иль открылось?

Идахати. Заметили, что грабители были парии. Начали дознание. Сейчас меня позвал наш главный. Выспрашивал и так и сяк. Ничего не знаю, говорю. Отпустил, да только вижу я, что он как будто немножко подозревает. Вот и решил: подхвачу О-Кумэ и улепетну куда-нибудь. Прихожу, и на тебе – нет девки. Уж очень забрало меня за живое. Ну и… (Показывает пальцем на тело О-Сае.) Дура!

Усидзо. Вот оно что. Это и меня касается. Зевать нельзя.

Идахати. Я сегодня же ночью отсюда уйду… Попробую скрыться на время где-нибудь в Дзесю… А ты убери ее (указывая на О-Сае), да и ноги в руки. Там валяется Кандзи – подыми его, и пусть он тебе поможет.

Усидзо. Как? И Кандзи?…

Идахати. Он без сознания – только и всего. Сейчас придет в себя. Значит, ладно, Усидзо? (Хочет идти.)

О-Сае (открывает глаза). Идахати!

Идахати. Чего тебе? (Останавливается.)

О-Сае. Исправься… Стань как прежде… (Слабеет.) Воды, воды…

Усидзо. Воды просит.

Идахати. Предсмертная жажда. Дай ей.

Звон колокола.

Что? Уже десять часов? Ну и короткие же вечера теперь стали.

Колокол мерно звонит. Усидзо набирает из колодца воду в оставленное О-Торой ведро и зачерпывает оттуда бамбуковым ковшом.

Усидзо (подходя к О-Сае). На… вот тебе воды. (Подносит к ее губам ковш.) Да, старшина…

Идахати. Чего еще?

Усидзо. Ведь это – та самая, которую ты так любил, что готов был вместе с нею умереть. Да… человека не поймешь.

Идахати. Верно: человек, брат, штука непонятная.

Усидзо. Непонятная… (Невольно выпускает О-Сае из рук.)

Она со стоном падает на землю и умирает. Из Ёсивары. доносится шум.

Сегодня они что-то уж очень веселятся. (Смотрит на О-Сае.) Ну, из нее уже дух вон. Простись с ней, что ли, ведь не чужая.

Идахати. Не терплю я этого. (Уходит направо.)

Усидзо. Да… Вышло здорово нехорошо. Как же быть-то? Ведь я один с ней не справлюсь. (Подходит к Кандзи.) Эй, Кандзи, Кандзи! Вставай! Ну, Кандзи. Вставай! (Дает ему воды.)

Кандзи (немного приходя в себя). Мы… Нельзя… Нельзя…

(Как будто в бреду.)

Усидзо. Чего тут «нельзя». О-Сае уже на том свете.

Кандзи (окончательно приходя в себя). Что?…

Усидзо. Помоги мне. Давай уберем тело.

Кандзи. Вот так штука.

Появляется Кускэ.

Кускэ. Что здесь у вас такое? (Останавливается в изумлении.)

Усидзо. Тише ты. Старшина убил О-Сае.

Кускэ. Что он наделал! Ох, ох!.. Бедняжечка. Наму Амида буцу. (Кланяется телу О-Сае.)

Усидзо. Вот твое «Наму Амида буцу» и пригодилось в первый раз за все время. (Смеется.)

Кандзи. Даже я… и то сам не свой. Наму Амида буцу.

Усидзо. Ну, и ты туда же! Нечего тут мешкать. Давай скорей уберем ее.

Уносят тело О-Сае налево. Звук барабана.

Кускэ. Был бы я здесь, он и меня бы прикончил, пожалуй. Ах, ах, ах… Наму Амида буцу.

Появляется Xарада Госитиро; впереди – Рокудзо с фонарем в руках. За ними – несколько слуг.

Госитиро (к Кускэ). Эй! Здесь живет пария Идахати?

Кускэ (перепуганный). Хэй! Здесь, здесь.

Госитиро (слугам). Я войду и переговорю с ним, а вы окружите дом – и никого не выпускайте.

Слуги. Ха!

Кускэ. Я больше не нужен?

Госитиро. Нет! Ступай, ступай.

Кускэ. Ха! Наму Амида буцу. (Быстро убегает налево.)

Госитиро. Рокудзо! Ты тоже подожди меня здесь.

Рокудзо. Ха! (Становится на страже с фонарем в руках.)

Госитиро скрывается направо. Шум дождя. Сцена поворачивается.

Декорация второго акта. Внутреннее помещение в доме Идахати. Тускло горит светильник. Идахати, с повязкой на голове, с мечом за поясом, вырывает спрятанные в земле под полом золотые монеты.

Идахати. Что там медлит этот негодяй?

Усидзо! Мне одному не донести. (Вытирает пот.)

Появляется Госитиро.

Госитиро. Кто-нибудь тут есть?

Идахати (встревоженно). Кто там?

Госитиро. Идахати дома?

Идахати. Чего тебе? (Торопливо хватается за копье и садится на монеты.)

Госитиро. Не волнуйся. Я – Госитиро.

Идахати. Брат! (Успокаиваясь, бросает оружие.) Зачем ты здесь в такой час?

Госитиро. Я хочу спросить тебя кое о чем.

Идахати. Не знаю, что тебе нужно, но входи.

Госитиро. Извини. (Поднимается в комнату.) Прости меня за суровый разговор с тобой сегодня утром.

Идахати (встревоженно). Это не важно. Говори скорей, зачем ты пришел. Ну?

Госитиро. Откуда у тебя эти монеты?

Идахати. Это… это…

Госитиро. Как я тебе говорил, у нас в городском доме украли тысячу монет. Говорят, что грабители были парии.

Идахати. Я уже это слышал. Ну и что?

Госитиро. Больше ничего. Явился сюда вот с этим. (Вынимает из-за пазухи ручные кандалы и веревку.)

Идахати. Что такое?… Ты полагаешь, что этот вор – я? А где доказательства? Где доказательства? Ну-ка, выкладывай их сюда. Хоть мы с тобой теперь в разном положении, но ты мой младший брат. Как ты смеешь говорить такое мне – своему старшему брату!

Госитиро. Так ты не знаешь?

Идахати. Конечно. Откуда нее мне знать?

Госитиро. Зачем же тебя призывал к себе ваш главный старшина Курама Дзэнсити?

Идахати. Он говорил то же, что и ты. Но я ему так и отрезал:

«Не знаю».

Госитиро. Пред Дзэнсити – как хочешь, но предо мной скрываться нечего. Откуда у тебя, парии, могло оказаться столько золотых монет?

Идахати. Что?

Госитиро. Хочешь, я докажу? Посмотри на их чеканку.

Идахати. Что?…

Госитиро. Брат! Хоть ты и пария, но все-таки самурайская кровь. Убей себя! Сделай харакири.[21]

Идахати. Живот резать? Какие глупости! И не собираюсь. Госитиро. Ты не согласен?

Идахати. Нет! Нет.

Госитиро. Но другого выхода нет. (Подходит к нему.) Дом окружен со всех сторон.

Идахати. Что? Окружен? Это уж, брат, не годится. (Встает.)

Госитиро. Не будь трусом! (Хватает его за рукав.)

Идахати. Что ты делаешь? (Ударом ноги разбивает фонарь и бежит к выходу.)

Госитиро в темноте спотыкается о монеты и падает. Идахати преграждает путь один из слуг Госитиро. Он сбивает слугу с ног и скрывается. Госитиро встает и смотрит, ему вслед. Шум дождя.

Сцена поворачивается.

Пустырь за Ёсиварой. На сцене кое-где ивовые деревья. Прямо в глубине – река, за нею – насыпь; видны постройки Ёсивары – все в огоньках и фонарях. Доносятся взрывы веселья и песни. Двое молодых гуляк – Хэйкити и Тодзи – под зонтом.

Хэйкити. То льет, то нет. И что это за погода, право.

Тодзи. Все дни так. Пожалуй, еще нас застанет. Нужно идти.

Хэйкити. К девочкам? Знаю, брат, куда ты клонишь. Ха-ха-ха! Что ж, пошли, разок можно…

Тодзи. А кто каждый вечер оттуда не вылезает? Идем, пока не полил сильнее.

Уходят направо. Слева появляется Усидзо с топором в руках; за ним – его жена О-Кума, в камышовой шляпе и с узелком.

Усидзо. Эй, ты!.. Нельзя ли поскорей? Языком болтаешь невесть как, а когда нужно – рохля рохлей.

О-Кума. Это уж дело муженька – устраиваться.

Усидзо. Обыкновенно знать не желаешь мужа, а как приспичит – за него держишься. Слышишь? Будешь плестись, возьму и брошу здесь. (Идет вперед.)

О-Кума (удерживает его). Что? Старшина свою прикончил, так ты хочешь от него не отстать? Ах ты, бессердечный! Берегись! Отомщу после смерти.[22]

Усидзо. Отстань! Иди! Иди скорей!

Бегут направо. Сзади появляются парии Tema и Торамацу в сопровождении еще двух парий – все с палками в руках.

Тета. Эй, Усидзо! Подожди-ка!

Усидзо. Чего вам еще?

Торамацу. Главный сказал – дело есть. Придется тебе вернуться.

Усидзо. Я знаю, что за дело… Уж, пожалуйста, пустите… Скажите, что не нашли.

Тета. Ничего, брат, не попишешь. Приказ главного.

О-Кума. Я вас прошу, братцы, а?

Торамацу. Нет, нельзя. Поворачивайте обратно.

Тета. Вас – двое, нас тут – четверо. Значит, поворачивай назад подобру-поздорову.

Усидзо. Влопались…

Тета. Ты не идешь?

Усидзо. Кто тебе сказал, что не иду? Пристал…

Все четверо окружают Усидзо с женой и направляются с ними налево. В этот момент им навстречу выходят Дэнхати, Гэнкити в сопровождении парий.

Дэнхати. Это ты, Тета? Нашел Усидзо?

Тета. Вот они, собственной персоной – с супругой.

Гэнкити. Говорят, Идахати тоже бежал в эту сторону. Его надо разыскать.

Торамацу. Он ведь бывший самурай. Глядите в оба.

Дэнхати. Ну, теперь наш черед. Что поделать, братцы… Хоть он и старшина, но раз старик приказал…

Гэнкити. Хватайте и вяжите его.

Парии расходятся в разные стороны и прячутся в тени деревьев. Шум дождя. Появляется Идахати. Он в большой шляпе, за поясом меч.

Идахати. Опять этот проклятый дождь. Здесь нельзя оставаться. До рассвета необходимо добраться хоть до Итабаси. (Направляется направо.)

Из-за дерева выступают Дэнхати и Гэнкити.

Дэнхати. Эй, старшина! Подожди-ка!

Идахати продолжает путь.

Гэнкити. Нечего притворяться, что не слышишь. Подожди-ка! (Хватает его за шляпу.) Слушай, старик приказал!

Идахати. Какое мне дело! Кто бы ни приказал. (Вырывается и хочет пройти.)

Дэнхати. Тогда стой. Эй, вы!

По сигналу Дэнхати со всех сторон выбегают парии и окружают Идахати. Свалка. Парии отступают, остаются только Дэнхати и Гэнкити. Они бросаются на Идахати с палками. Идахати выхватывает свой меч и пронзает их обоих.

Идахати. Ах мерзавцы. Ну и народ. То старшиной величают, пресмыкаются… А теперь на попятный. Видно, Усидзо и Кандзи тоже попались. (Поднимает шляпу, надевает ее и хочет идти дальше.)

Появляется Госитиро.

Госитиро. Брат, ты здесь?

Идахати. Опять ты. Пусти меня!

Госитиро. Нет. Это мой долг.

Идахати. Тогда держись! (Бросается на него с мечом.)

Госитиро обороняется, наконец обезоруживает Идахати и надевает на него кандалы.

Госитиро. Прими смерть от своей руки!

Идахати. Если бы я не выдохся в предыдущей драке, ты бы меня не одолел. Пусти! Говорят тебе!

Госитиро. Неужели тебя нужно связать?

Идахати. А? Что? Ах ты, щенок! (Вырывается.)

Вбегают слуги Госитиро; среди них – Рокудзо. Они хватают Идахати. Тот сопротивляется.

Госитиро. Вяжите его! Больше ничего не остается.

Слуги связывают Идахати. Слева выходит с фонарем в руках Дзэнсити. За ним – толпа парий.

Госитиро. А! Дзэнсити!..

Дзэнсити. Прости, господин: мой подручный и такой злобный оказался… Это мой недосмотр. Мы сами теперь с ним покончим.

Госитиро. Преступника поймали благодаря и твоему содействию, старик. Спасибо.

Дзэнсити. Помилуйте, господин!

Идахати. Госитиро! Неужели ты допустишь, чтобы твоего брата повели связанным?[23]

Госитиро (со вздохом). Другого выхода нет. (Слугам.) Ведите его!

Идахати. Делайте что хотите!

Слуги уводят его.

Занавес