У автора этой книги, впервые переведенной на русский язык, как, впрочем, и у самой книги, необычная судьба. Только простой перечень событий его биографии свидетельствует об этом. Мальчишкой зарабатывает на жизнь торговлей овощами и все же, окончив университет, становится врачом. Бросает медицинскую практику ради полярной экспедиции, в Арктике лечит человека, который в будущем станет его злейшим врагом. Затем участие в первой в истории зимовке в Антарктике и многое другое, что сполна способно удовлетворить человеческое тщеславие. И наконец, достижение Северного полюса, триумфальное возвращение и… обвинение в фальсификации похода, травля в газетах, целый шквал провокационных заявлений и выпадов в прессе по результатам всей его предшествующей деятельности, крушение личной жизни, измена друзей, тюрьма, еще одна книга, которая выйдет в свет уже после его смерти и в которой он не откажется ни от одного из своих заявлений. В той или иной степени большинство из перечисленных событий нашло отражение в настоящем издании книги американского полярного исследователя и врача Фредерика Альберта Кука (1865–1940 гг.).

В отличие от большинства экспедиционных отчетов, написанных в неторопливой, основательной манере, с подробным описанием маршрута, событий, погодных условий, состояния экспедиционного транспорта, результатов наблюдений, эта книга не просто экспедиционный отчет, это еще и книга-обвинение, обращенная к Согражданам и современникам. Книгу травили так же, как и ее автора, но случилось то, что в старину называли «чудом». «Униженные и оскорбленные» современным ему обществом, Фредерик Кук и его книга не пожелали уйти в небытие и сделали это необычным, а главное, убедительным образом: спустя почти полвека практически все, что написал Фредерик Кук о природе Центральной Арктики, стало подтверждаться, при этом в таких деталях и в такой системе природных взаимосвязей, которую нельзя было сфабриковать на уровне знаний начала нашего столетия.

В посмертную реабилитацию Фредерика Кука в глазах научной общественности внесли значительный вклад и советские исследования, о чем нередко пишут и сами американцы. Все, что происходит на Северном полюсе сейчас или происходило в прошлом, для советских людей, и особенно полярников, представляет отнюдь не праздный интерес, поскольку вклад нашей страны в изучение Арктики как в прошлом, так и в настоящем огромен. С этой точки зрения издание на русском языке книги Ф. Кука, которой принадлежит особое место в литературе о полюсе, становится понятным.

Теперь остановимся на биографии автора, которая позволит читателю лучше оценить особенности самой книги. Фредерик Альберт Кук родился 10 июня 1865 г. в Хортонвилле (штат Нью-Йорк) в семье врача, немецкого эмигранта, сменившего по прибытии в Америку свою фамилию Koch на англонизированную Кук (Cook). Во время гражданской войны отец Ф. Кука сражался в армии северян. Маленький Фред был младшим из пяти детей в семье, и когда отец умер, ему было всего пять лет. Расставшись с небольшой фермой, мать с детьми перебралась в Нью-Йорк. Здесь будущий покоритель Северного полюса подростком начал зарабатывать на кусок хлеба: торговал овощами, мыл молочные бутылки, перебивался чем мог. Все же в 1891 г. он окончил медицинский колледж Нью-Йоркского университета и приступил к самостоятельной работе. Трудно сказать, как сложилась бы его дальнейшая судьба, если бы Роберту Пири, гражданскому инженеру ВМС США, не понадобился хирург в организуемую им Северогренландскую экспедицию 1891–1892 гг. Крещение Арктикой новичок прошел хорошо. Пири особо отметил; «Я многим обязан его профессиональному искусству, терпеливости и хладнокровию… Он всегда был полезным и неутомимым работником».[1] После экспедиции, уже через год, Ф. Кук возвращается в воды Баффинова моря на судне «Зета», а еще год спустя — на «Миранде». Судно столкнулось с айсбергом, и Ф. Кук в эскимосском каяке отправился за помощью. Один из участников плавания позднее вспоминал: «Смелость и искусство, проявленные им во время стомильного похода вдоль сурового побережья Гренландии (с целью спасения людей и судна. — В.К.), заставили меня уверовать в то, что он может выполнить любое задание, если оно в пределах человеческих возможностей».[2]

В 1897–1899 гг. его ожидала экспедиция посерьезнее — двухгодичное плавание в антарктических водах на «Бельжике» под начальством Адриена де Жерлаша. Первая в истории зимовка в Антарктике на дрейфующем судне проходила сложно — умирали и сходили с ума люди, от цинги страдал весь личный состав экспедиции и экипаж, в котором собрались представители пяти национальностей. Двое не утратили воли и мужества в сложившейся обстановке — старпом, молодой норвежец по имени Руал Амундсен (будущий покоритель Южного полюса), и судовой врач Ф. Кук. Обычно одержанный в своих воспоминаниях, Р. Амундсен очень хорошо отзывался о своем товарище по зимовке: «Он был единственным из нас, никогда не терявшим мужества, всегда бодрым, полным надежд и всегда имевшим доброе слово для каждого. …Никогда не угасала в нем вера, а изобретательность и предприимчивость не знали границ».[3] Р. Амудсен сохранил доброе отношение к Ф. Куку до конца своей жизни.

Как же складывались в те годы отношения Ф. Кука с будущим претендентом на покорение Северного полюса? Известно, что после экспедиции 1891–1892 гг. Ф. Кук просил у Р. Пири разрешения на публикацию собственных этнографических материалов, но получил отказ. Отношения между ними с этого момента практически прекратились. Однако, когда тяжело больному Р. Пири, насмерть разругавшемуся с экспедиционным врачом Т. Дэдриком, понадобилась медицинская помощь, друзья Р. Пири обратились именно к Ф. Куку. Летом 1901 г., судя по всему, Ф. Кук успешно справился с этим деликатным заданием — о каких-либо нареканиях в его адрес сведений не имеется.

В 1903 и 1906 гг. Ф. Кук предпринял экспедиции на Аляску, где пытался покорить высочайшую вершину Американского континента — гору Мак-Кинли (6194 м). Первая попытка была неудачной. Но в сентябре 1906 г. Ф. Кук все-таки вышел по северо-восточному гребню на южный, наиболее высокий пик горной группы.

Таким образом, ко времени похода па полюс Ф. Кук был сложившимся исследователем старой школы, с опытом экспедиционной работы в Гренландии, Антарктике и на Аляске, его заслуги были признаны, его избрали президентом Клуба исследователей. Оценку Ф. Куку спустя несколько месяцев дал глава Национального географического общества США Греэм Бэлл, причем сравнив его с Р. Пири, лишь недавно вернувшимся из экспедиции 1905–1906 гг. «Меня попросили сказать несколько слов о человеке, чье имя известно каждому из нас, — о Фредерике Куке, президенте Клуба исследователей. Здесь присутствует и другой человек, которого мы все рады приветствовать, — это покоритель арктических земель командор Пири. Однако в лице доктора Кука мы имеем одного из немногих американцев, если не единственного, побывавшего в обоих крайних районах земного шара — в Арктике и в Антарктике».[4] Почти одновременно самая влиятельная газета США «Нью-Йорк таймс» особо отметила в редакционной статье: «Людям, которые разумно борются с арктическими преградами, мы можем вверить дальнейшие исследования географии Крайнего Севера. Доктор Кук знает свое дело и идет правильным путем».[5] Как видим, накануне похода на Северный полюс достоинства Ф. Кука не вызывали сомнений, его авторитет в глазах научной общественности был достаточно высок, его моральные качества, включая честность, никем не оспаривались.

Вернувшись с Аляски, Ф. Кук познакомился в Нью-Йорке с неким Джоном Брэдли, молодым миллионером, владельцем известного Бич-клуба и казино в Палм-Бич (Флорида). Брэдли, будучи членом Клуба исследователей и страстным охотником, предложил Ф, Куку организовать охотничью поездку в Гренландию. В этой книге Ф. Кук пишет: «…только в Анноатоке (эскимосское селение на севере Гренландии, — В. К.), убедившись, что складываются благоприятные обстоятельства, я окончательно решил идти к полюсу и сообщил о своем намерении мистеру Брэдли» (с 43). В этих условиях принятие решения на месте по результатам рекогносцировки и оценки ситуации на местности представляется единственно верным, однако американское общество и пресса той поры восприняли решение Ф. Кука по-своему. Когда Брэдли вернулся в Америку, он привез секретарю Арктического клуба (организация, поддерживавшая и финансировавшая экспедиции Р. Пири) Г. Бриджмену следующее послание: «Дорогой Бриджмен! Я избрал новый маршрут к полюсу и остаюсь, чтобы попытаться пройти им. Этот маршрут через Бьюкенен-Бей и Землю Элсмира, на север проливом Нансен и далее по полярному морю представляется мне очень удобным. До 82" мне будут встречаться животные для отстрела; здесь есть эскимосы и собаки. Итак, к полюсу. Мистер Брэдли расскажет все остальное; Поклон всем. Ф. А. Кук».[6]

Реакция Бриджмена была предельно четкой: «Тайные сборы экспедиции Брэдли вызвали удивление людей, уважающих честь и соблюдающих правила игры».[7] Столь же недвусмысленной была и реакция самого Пири, опубликовавшего в мае 1908 г. в «Нью-Йорк таймс> статью, в которой он обвинил Кука в нарушении полярной этики и подверг его уничтожающей критике за то, что Кук осмелился воспользоваться услугами эскимосов, которых, судя по публикации, Пири считал своей собственностью. (Об этом подробнее Кук пишет в своей книге на с. 394.) Несомненно одно — истоки конфликта находились отнюдь не в Арктике. Арктика их только обнажила. По сути конфликт был социально-общественный, поскольку американское общество не могло решить, кому отдать предпочтение — представителю привилегированной государственной организации ВМС США или одиночке, романтику и даже не стопроцентному американцу. Есть основания считать, что социально-общественный характер конфликта определил ход столь беспрецедентной в истории исследования Арктики дискуссии о приоритете в достижении Северного полюса и ее развязку. Не вдаваясь в детали, отметим три обстоятельства, сыгравших особую роль в судьбе Ф. Кука. Во-первых, Ф. Кук не смог представить полевые записи астрономических наблюдений, которые он, отплывая из Анноатока в Европу, оставил Г. Уитни и которые позднее таинственно исчезли (подробнее см. в кн.). Во-вторых, его спутники эскимосы Этукишук и Авела свидетельствовали на учиненном людьми Р. Пири допросе, что в походе к полюсу они почти постоянно находились в пределах видимости суши. Это сделали своим основным аргументом противники Ф. Кука. Можно представить, что отвечали эскимосы людям Пири, если они воспринимали поход на полюс как причуду белого человека, странную, с их точки зрения, опасную, но хорошо оплачиваемую. (Об этом пишет П. Фрейхен[8] — ярый сторонник Р. Пири.)

В-третьих, обвинение Р. Пири своего потенциального соперника в фальсификации путешествия еще в телеграмме с Лабрадора («…не принимайте всерьез версию Кука. Сопровождавшие его эскимосы говорили, что он не ушел далеко на север от материка. Их соплеменники подтверждают это.») до знакомства с его отчетными материалами, что не имеет прецедента в истории географических открытий.

Русские издания той поры хорошо передают атмосферу конфликта на основе западных источников, и цена многим приведенным ниже суждениям, прямо скажем, невысока. Так, например, английская «Дейли кроникл» ставит под сомнение сообщение Кука о наблюдавшихся им температурах только потому, что Пири в том же районе, но в другое время приводит иные данные, отличающиеся всего на 9 "С. «Дейли мейл» обращает внимание читателей на разницу во времени, которая наблюдается у претендентов в их маршрутах к полюсу, совершенно произвольно трактуя начало маршрута, и т. д. «Нью-Йорк Америкэн» прямо обвиняет Кука в краже собак и запасов Пири, повторяя аргументацию и стиль статьи Пири из «Нью-Йорк таймс». Некто Р. Келли, участник экспедиции Пири 1891–1892 гг., заявляет: «То, что я знаю об экспедиции Пири и о полярных областях, заставляет меня думать, что Кук — жертва галлюцинации»[9] Здесь приведена только частица из словесной лавины, обрушившейся на неискушенных читателей после возвращения Кука и Пири в цивилизованный мир. Отметим только, что характер публикаций в американской прессе заставил русских издателей той поры насторожиться. В русских изданиях того времени[10] происходящее комментировалось в следующих выражениях:

«События принимают характер уголовного романа, где истина теряется во всевозможных интригах» (с. 18). «Американские ученые находят, что тон, в котором ведется «спор о полюсе», не соответствует научному достоинству. И грустно смотреть на этих двух людей, которые вернулись в цивилизованный мир, чтобы с таким озлоблением наброситься друг на друга» (с. 76). «Было бы лучше, если бы американцы подождали доказательств, представленных каждым противником, и мнения на этот счет ученых, которые сумеют лучше, чем кто-нибудь, разобраться, на чьей стороне правда» (с. 81).

Простим же русским издателям их наивное заблуждение, потому что ученые ни в какой степени не контролировали разгул циничного и необузданного газетного джинна, выпущенного из бутылки и с равной силой обрушившегося и на проблески истины, и на общественную совесть, и просто на остатки здравого смысла. В создавшейся обстановке ученые не могли ни повлиять на прессу, ни защитить репутацию и достоинство полярных исследователей, так как их голоса потонули в реве газетной бури.

Ничего не изменила позиция и Ф. Нансена, заявившего, что следует дождаться более веских доказательств. Р. Амундсен, отправляясь в 1910 г. к берегам Антарктиды, не стал связывать себя какими-либо обязательствами и просто констатировал, что полюс достигнут. Французские географы объявили о своем нейтралитете, предупредив, что если кто-нибудь из претендентов появится в Париже, то приема в Географическом обществе не будет. Весьма своеобразно поступил в Англии Р. Скотт, посчитавший, что «Пири следует поздравить с утверждением своего первенства в достижении Северного полюса».[11]

Выжидательная позиция ученых была вызвана тем, что этот конфликт затронул слишком многое, и в первую очередь репутацию полярных исследователей в глазах общества, их способность предпочесть истину успеху. Для того чтобы ученые смогли установить истину, им нужны были факты о природе Центральной Арктики, но их тогда было еще крайне мало. По этим причинам конфликт, возникший, казалось бы, на почве отвлеченных научных споров, с каждой неделей все больше перерастал в грандиозный общественный скандал.

Решающим могло оказаться мнение специалистов по отдельным проблемам навигации, океаническим течениям, дрейфу льдов, а также знатоков местных условий. Как раз в этой сфере Пири имел мало сторонников (У. Г. Хоббс, Д. Макмиллан, позже В. Стефанссон), в то время как в поддержку Ф. Кука выступали датчанин Э. Миккельсон, норвежец О. Свердруп, швед О. Норден-шельд, канадец Д. Бернье, американцы Э. Фиала, А. Грили, У. Шли и другие — в среде исследователей Пири явно недолюбливали, и, очевидно, не случайно.

Русские ученые, убедившись, что полемика о первенстве в достижении полюса все более утрачивает научный характер, не приняли в ней участия. Правда, на заседании Русского Географического общества Ю. М. Шокальский отметил, что эти путешественники собрали во время своих походов определенное количество физико-географических данных, однако в протоколе заседания было отмечено: «…относительно приветствия Кука или Пири как достигших Северного полюса, повременить».[12]

Уже в 1910 г. на русском языке по материалам зарубежной прессы были опубликованы первые отчеты Ф. Кука,[13] снабженные достаточно детальными и объективными комментариями, в которых, в частности, отмечалось ослабление позиций Ф. Кука в разгоревшейся борьбе. Традиционный интерес русских ученых и мореплавателей к Северному морскому пути и активизация в ту пору русских исследований в Арктике (экспедиции Б. А. Вилькицкого, В. А. Русанова и Г. Я. Седова в др.) объясняют интерес русской общественности к исследованиям зарубежных полярников и стремление составить мнение в явно необычной ситуации, связанной с достижением Северного полюса.

Отметим лишь основные моменты дальнейшего развития «конфронтации Кук и Пири»[14] Дискредитация Ф. Кука по всей его предшествующей деятельности началась фактически с известной телеграммы Р. Пири. Вскоре в прессе появились утверждения, что Кук солгал, когда сообщил о своем восхождении на Мак-Кинли в 1906 г. В начале декабря 1909 г. некие Данкл и Луз выступили в прессе с заявлением, что были наняты Ф. Куком для фабрикации фальшивого отчета, В мае 1910 г. его обвинили в присвоении авторства словаря одной из индейских народностей Огненной Земли, где Ф. Кук побывал проездом в Антарктику. Как и во всех других случаях, ничего определенного доказано не было, но репутация Ф. Кука, не говоря о его самолюбии, жестоко пострадала. Окончательно погубила репутацию Ф. Кука опубликованная им в 1910 г. статья в журнале «Хэмптоне», в которой он якобы признал свои заблуждения. В действительности Ф. Кук никогда подобных заявлений не делал. Они появились благодаря редактору, соответствующим образом выправившему статью и вставившему в нее текст, которого сам Ф. Кук никогда не писал.

В 1915 г. сторонники Ф. Кука добились рассмотрения его дела в конгрессе, но Кук, находившийся в зарубежной поездке, по условиям военного времени не смог в срок вернуться в США, и конгрессмены к его делу больше не возвращались.

Еще в 1911 г. была издана его книга «Мое обретение полюса», которую моментально раскупили. Ф. Кук много ездил по стране, выступал с лекциями. Но в 1923 г. его обвинили в том, что он продает обычные земельные участки под видом нефтеносных, и осудили на 14 лет каторжных работ. Позже наличие нефти на этих участках подтвердилось, и они принесли своим владельцам миллионные прибыли. В 1930 г., выпущенный досрочно из тюрьмы, Ф. Кук обосновался в Нью-Йорке.

В это время появилось много новой научной информации в связи с работами советских исследователей в Арктике, где активно шло дальнейшее освоение Северного морского пути. В 1936 г. Ф. Кук обратился в Национальное географическое общество с просьбой рассмотреть его материалы в свете новейших данных — последовал отказ со ссылкой на недостаток средств. В эти годы им была также написана книга «Возвращение с полюса», изданная уже посмертно, в 1951 г. Незадолго до смерти Ф. Кук, уже глубокий старик, был амнистирован президентом Ф. Рузвельтом по делу 1923 г. Умер Ф. Кук 5 августа 1940 г., пережив своего соперника Р. Пири на двадцать лет.

Исследователи, позже посетившие районы Арктики, где некогда пролегали маршруты Ф. Кука, не обходили молчанием ни его достоинств как исследователя, ни дискуссию о приоритете в достижении полюса. Так, У. Херберт отзывается о своем предшественнике как об «опытном и всеми уважаемом американском исследователе»,[15] особо отмечая его искусство в езде на собачьих упряжках. У. Херберт проливает свет на историю с показаниями Этукишука и Авела. Он пишет: «Эскимосы рассказали нам (как их отцы рассказывали Пири и Макмиллану) то, что, по их мнению, мы хотели бы услышать».[16] П. Фрейхен, кстати, тоже писал о том, что эскимосы на поход к полюсу смотрели как на «тяжелейшее путешествие, которое не имело никакого смысла… ведь здесь не было ни зверя, на которого можно охотиться, ни вообще чего-нибудь такого, за чем следовало приезжать».[17] Важно, что такая оценка вместе с замечанием У. Херберта, приведенным выше, начисто отвергает значимость каких-либо ссылок на результаты допроса спутников Ф. Кука. Ж. Маллори после встреч с участниками событий 1908–1909 гг. пришел к выводу: «Несмотря на тяжесть обвинений, выдвинутых против Кука, дискуссия еще не окончена».[18]

Перелом в отношении к Ф. Куку отчетливо обозначился в 50-х годах в связи с появлением новых данных в результате советских и американских исследований в послевоенное время в местах, где проходили маршруты этого путешественника. Одним из первых о достоверности наблюдений Ф. Кука заявил Джозеф Флетчер, руководивший первой американской дрейфующей станцией Т-3 в 1952 г.: «Я считаю невозможным поверить, что доктор Кук лгал. Описание его путешествий является честным и точно обоснованным. Для него было бы невозможным сфабриковать свой рассказ на основе его знаний ледовых условий и движения льда в Арктическом бассейне».[19]

Как видим, автор этих строк обходит молчанием вопрос о приоритете в достижении полюса. Аналогичную или близкую к ней позицию занимают и другие американские ученые, оценившие научное значение книги Ф. Кука. Так, видный канадский специалист по морским льдам Мойра Дзибэр, оценившая информацию Ф. Кука о дрейфующих ледяных островах задолго до их признания официальной наукой, делает весьма странное заключение: «…был далеко от полюса, несомненно совершив продолжительный переход в Северном Ледовитом океане».[20] Аналогичным образом поступил известный американский гляциолог Дж. Л. Дайсон: «Хотя доктор Фредерик Кук был склонен с большой легкостью относиться к правде, он никогда не достигал ни полюса, ни даже вершины горы Мак-Кинли (а он утверждал и то и другое), однако он дал описание «старого льда», через который он прошел на санях и который очень походит на ледяной остров».[21] Скорее всего причина такой позиции заключается не в опасении задеть спустя десятилетия «священную корову» в лице Р. Пири, она гораздо реалистичнее — дискредитировав Ф. Кука, американцы тем самым дискредитировали и его научные наблюдения, которые могли дать начало новым научным направлениям. Так продолжалось почти сорок лет, и наблюдения Пири ни в какой степени не компенсировали образовавшийся информационный вакуум. Это очевидно и для специалиста-полярника, и просто для читателя, если он сравнит книги обоих путешественников.

Наблюдения Р. Пири с самого начала не принимались на веру русскими полярными исследователями, особенно в том, что касалось направления общего дрейфа у берегов Канадского Арктического архипелага. «Со времени русской полярной экспедиции Толля (1900–1903 гг.) появилась еще одна гипотеза. Она утверждает, что, кроме общего движения с востока на запад, существует еще один круговорот льдов, направленный по часовой стрелке, с центром около полюса недоступности».[22] Эта гипотеза была подтверждена дрейфом советской дрейфующей станции СП-2, что противоречило представлениям и результатам наблюдений Пири. Так что использование американскими полярниками результатов советских исследований в Арктике для оценки деятельности своих полярников тем самым является признанием роли советской науки в полярных исследованиях, и есть основания утверждать, что наблюдения русских и советских ученых подготовили почву для научной реабилитации Кука еще при его жизни. Несомненно, с точки зрения научной эффективности оценка результатов деятельности Ф. Кука и Р. Пири в контексте дальнейших событий весьма поучительна.

В истории полярных исследований советские ученые отдавали должное Ф. Куку, Так, например, в книге «Северный полюс»[23] ему посвящен довольно обширный раздел. Обращалось внимание и на то, что «заслуги Ф. Кука как полярного исследователя представляются по-новому, а в связи с этим, видимо, должна быть уточнена история достижения Северного полюса».[24] В 1972 г. известный советский полярник академик А. Ф. Трешников пришел к выводу: «Невозможно представить, чтобы человек, не побывавший в Центральной Арктике, мог выдумать и описать многие явления природы, характерные для нее».[25] Но только в 1975 г. была впервые проанализирована информация Ф. Кука в сопоставлении с известными ныне природными взаимосвязями в посещенной им части Северного Ледовитого океана.[26] По нашему мнению, именно такой подход с уровня современных представлений — единственно правомерный критерий для оценки роли этого исследователя в изучении Арктики. Если природные характеристики Центральной Арктики, приведенные у Ф. Кука (см.: Копии полевых записей), сравнить с теми, что даны в современном атласе Северного Ледовитого океана,[27] то получим довольно интересные результаты.

Ф. Кук, оставив на пути к полюсу сушу 18 марта 1908 г., отметил «тяжелый волнистый лед» — поверхность шельфового ледника, который в начале века окаймлял северное побережье островов Элсмир и Аксель-Хейберг. Описанная им поверхность характерна именно для шельфовых ледников, продуцирующих в океан обширные айсберги — дрейфующие ледяные острова. Выход на морской лед в записях Ф. Кука отмечен вполне отчетливо: 19 марта — «льдины становятся меньше, переправы труднее», на следующий день — «ледовая обстановка ухудшилась», и так продолжается, пока 22 марта он не вышел к Большой полынье, природу которой даже с уровня наших знаний Ф. Кук объяснил вполне правильно. На современных космических снимках эта полынья находится в тех же координатах, где была описана Ф. Куком. После перехода через полынью примечательны два события: во-первых, значительный снос к западу и, во-вторых, разрушение 25 и 28 марта снежной хижины — иглу, в котором ночевали путешественники. В это время Ф. Кук, следовавший со своими спутниками к полюсу, судя по атласу Северного Ледовитого океана, пересекал южный

Дрейфующий ледяной остров в Северном Ледовитом океане

Волнистая поверхность дрейфующего ледяного острова. Ф. Кук неоднократно отмечал эту особенность.

-

Участок обширной системы циркуляции с общим направлением дрейфа по часовой стрелке, т. е. с востока на запад.

Действительно, 24 марта отряд Ф. Кука оказался в 50 км к западу от исходного меридиана. Известно, что Ф, Кук полагался на опыт Р. Пири, «наблюдавшего» поблизости дрейф к востоку. Поэтому с учетом неверной поправки Ф. Кука на дрейф к востоку можно принять скорость дрейфа, равную примерно 25 км за 6 дней пути, или 4 км в сутки. Однако по атласу Северного Ледовитого океана суточный дрейф к западу составляет здесь только 1,2 км в сутки, а по современным американским данным— 1,8 км в сутки.

На наш запрос сотрудник отдела ледовых прогнозов Арктического и Антарктического научно-исследовательского института АН СССР в Ленинграде сообщил,[28] что в зависимости от конкретных условий скорость дрейфа может значительно меняться за короткие сроки. Так, в указанном районе в сентябре 1979 г. средняя скорость дрейфа на западе была равна 2,7 км в сутки, а в отдельные сутки даже достигала 19 км. Очевидно, оценки дрейфа, по данным Ф. Кука, остаются здесь в реальных пределах.

Необходимо отметить, что, судя по разрушению иглу 25, а затем 28 марта, Ф. Кук столкнулся с очень активными процессами в океане. Тот же эксперт особо отметил, что «повышенная скорость движения льда к западу могла быть вызвана выходом циклона откуда-то с юга». Действительно, в записях Ф. Кука 24 марта отмечено: «Разбили лагерь при надвигающемся шторме». Конечно, обстановка в океане на указанные даты была особой, поскольку позднее разрушений иглу в процессе подвижек льда не происходило. Таким образом, описанные события в отряде Ф. Кука на тот период, когда он шел к полюсу, вполне объяснимы с уровня знаний нашего времени.

С пересечением полосы активного дрейфа Ф. Кук и его спутники должны были оказаться в относительно спокойной застойной зоне антициклональной циркуляции со сравнительно малоактивным льдом. О том, что так в действительности и было, свидетельствуют записи из дневника исследователя от 2 апреля («гладкий лед»), 5 апреля («льдины крупнее»), 6 апреля («плоский лед»), 11 апреля («старые поля встречаются все более регулярно») и т. д. Несмотря на отдельные жалобы Ф. Кука на препятствия, изменения в формах и динамике дрейфующего льда на этом отрезке маршрута несомненны, и обусловлены они общей динамикой акватории в этой части океана. Очевидно, неприятности подстерегали отряд Ф. Кука при пересечении северного участка антициклональной циркуляции, во им повезло — 12 апреля в дневнике Ф. Кука отмечено: «Очень тяжелый лед. Сильно напоминает материковый».

Шельфовый ледник у северного побережья острова Элсмир с характерной волнистой поверхностью. От этого ледника отламываются гигантские айсберги — дрейфующие ледяные острова. Сходные образования в начале века могли существовать и у острова Аксель-Хейберг

Сходные записи он делал и на следующий день: «Все тот же тяжелый, похожий на глетчерный, лед».

Примечательно, что Ф. Кук пересек дрейфующий ледяной остров примерно в тех же местах, где на ледяном острове спустя полвека дрейфовала первая американская дрейфующая станция Т-3. Такое не придумаешь! Именно огромный ледяной остров избавил его от подвижек льда, разрушений иглу в позволил по крайней мере два дня спокойно двигаться, что в условиях крайнего перенапряжения сил немало.

Пересечение северного участка зоны антициклонального дрейфа было примечательно для Ф. Кука еще одним событием — где-то здесь лед дрейфовал на восток, и поэтому принятая Куком поправка себя оправдывала. Пересечение ледяного острова по записям Ф. Кука фиксируется 14 апреля: «Рядом с большим полем лед мельче. Разводья. Слабые признаки сжатия». В его описании район ледораздела главных циркуляционных систем — американской (антициклональной, с движением льда по часовой стрелке) и евразийской (генеральный дрейф от Берингова пролива к проходу между Гренландией и Шпицбергеном) — по характеру льда напоминает центральную застойную зону американской циркуляционной системы, где участки ровного льда чередуются с разводьями, однако без значительных подвижек. И наконец, на полюсе Ф. Кук 21 апреля скупо отмечает проявления гораздо более активной евразийской циркуляции: «Лед более активен. Свежие трещины».

Если в объяснении увиденного Ф. Кук и не всегда бывает на уровне современных знаний, то его наблюдательность как исследователя остается всегда на высоте. Важно, что все увиденное им повторяется и на обратном пути. Вернемся и мы к проблеме дрейфующего ледяного острова на 87-й параллели. Судя по записи, сделанной 1 мая («очень тяжелый гладкий волнистый лед, но не заторошенный, как на юге»), Ф. Кук вновь вышел на него на обратном пути. Реально ли это, поскольку дрейфующий ледяной остров должен был бы сдрейфовать? Чтобы ответить на этот вопрос, надо знать величину самого дрейфующего ледяного острова и скорость его дрейфа, которую мы принимаем несколько выше современной, т. е. 4 км в сутки. Очевидно, с того времени, как Ф. Кук его оставил (по записи 14 апреля), по приближенным расчетам, остров должен был сместиться примерно на 60 км. При походе на полюс Ф- Кук пересекал его с 12 по 14 апреля на протяжении 35 миль, т. е. 65 км. На обратном пути протяженность острова не меньше, поскольку первые торосы (и то на горизонте) упомянуты лишь 4 мая. Хотя размеры острова больше, чем у встречающихся ныне, все полученные оценки остаются в рамках реального. По книге Ф. Кука можно и дальше проследить известные нам особенности природы Центральной Арктики, но для этого надо знать, с какой точностью определял Ф, Кук свое местоположение. Это заведомо сложная задача, поскольку не сохранились ни исходные материалы, ни сами инструменты.

Судя по книге, Ф. Кук многократно в различных атмосферных условиях определял свои координаты на пути к полюсу обычным секстаном, контролируя результаты своих обсерваций по курсам и пройденным расстояниям. Использование искусственного горизонта — прибора, позволяющего определять высоту солнца, когда линия горизонта либо совсем не вида, либо видна не четко, — существенно упрощало измерение высоты солнца даже в условиях дымки и тумана, но не устраняло влияния рефракции, которое сам Ф. Кук неоднократно описывал как своеобразные «гримасы солнца». Большинство современных специалистов по мореходной астрономии оценивают систематические ошибки в Арктике в отдельных измерениях с использованием секстана и хронометра в 7–8 . Разумеется, на результаты отдельных измерений рефракция могла значительно повлиять, однако нет оснований считать, что это влияние было систематическим. В целом же Ф. Кук определял свое местоположение в высоких широтах, по-видимому, не лучше, но и не хуже своих современников. Попытаемся оценить его штурманское искусство при возвращении с полюса на подходе к суше, когда Ф. Кук не имел обсерваций по солнцу на протяжении 500 км пути с 24 мая по 13 июня 1908 г.

13 июня, судя по приведенным в книге координатам, Ф. Кук находился в 50 км от острова Миен, о существовании которого не знал, поскольку остров был открыт лишь в 1916 г. В. Стефанссоном. Если на современной карте восстановить маршрут Кука в его наиболее сложной заключительной стадии, то хорошо видно, что 11 июня, за два дня до описанной Куком обсервации, он вместе со своими спутниками прошел всего в 15 км от острова, и хотя был туман, но все же отметил ровный припай. Это свидетельствует о том, что его маршрут хорошо согласуется с современной картой. Однако то, что Кук не обнаружил острова Миен, в то время было очень серьезным аргументом против Кука, так как В. Стефанссон утверждал, что Кук на своем пути обязательно должен был «упереться» в остров Миен. Однако это не могло произойти, так как В. Стефанссон, «привязывая» свое открытие к астропункту на мысе Изаксен (остров Эллеф-Рингнес), находящемуся всего в 120 км, ошибся на 30 км! Координаты острова, указанные на современной карте, показывают, что Ф. Кук, не имевший длительное время обсерваций при выходе к суше, определился значительно точнее то, что Ф. Кук не вышел, как планировал, к своему складу на мысе Свартенвог (Cтоллуэрти, нисколько не умаляет его штурманского искусства — ведь он, полагаясь на «наблюдения» Пири, не подозревал о существовании дрейфа к западу. В этой ситуации невозможно было бы выйти в намеченный пункт, и если бы он вышел, это дало бы нам основание подозревать его в фальсификации своего похода, а так описанные им обстоятельства полностью объясняются природными процессами этой части Арктики, доказывая его непредвзятость и честность. Все природные явления Арктики в их сложной взаимообусловленности полностью объясняют как успехи, так и просчеты американского исследователя, все основные события его похода к полюсу и возвращения. В описаниях Ф. Кука практически невозможно найти что-то такое, что противоречило бы современным представлениям о природе той части Северного Ледовитого океана, где он был.

Составить столь логически стройное описание без наблюдений в натуре, не обладая конкретными знаниями, практически невозможно. Единственное серьезное исключение — это пресловутая «Земля Брэдли». Однако в истории изучения Арктики известна целая «чертова дюжина» аналогичных «открытий» (Земли Санникова, Крокера, Петермана, Андреева и т. д.), сделанных исследователями, чья репутация никем никогда не ставилась под сомнение. В описаниях Ф. Кука есть неточности, некоторая доля субъективизма, но ко всему этому совершенно не подходит определение «преднамеренная ложь или фальсификация».

Невозможно понять другое: как в условиях природных процессов, протекающих в акватории Северного Ледовитого океана, особенно дрейфа, Р. Пири на обратном пути с полюса удалось вышли по собственным следам в исходную точку маршрута на мысе Колумбия, причем с невероятно высоким темпом передвижения (до 70 км в сутки!), на что неоднократно обращалось внимание в полярной литературе. Можно предположить интенсивный попутный дрейф, но в его описаниях нет никаких указаний на подвижки льда или вызванные ими трудности.

Однако вернемся к Ф. Куку. Итак, его описания природы Центральной Арктики нисколько не противоречат современным научным представлениям о ней, следовательно, они достоверны. А раз это так, то нет оснований не доверять заявлению Ф. Кука о достижении им Северного полюса с учетом сделанных им оговорок.

Может показаться непонятным: почему заявки Ф. Кука в свое время не были признаны американским обществом, почему было отдано предпочтение Р. Пири? Отметим лишь два обстоятельства.

Во-первых, в самом американском обществе по этому поводу никогда не было согласия. Нет ни одного документа, который бы официально закрепил приоритет Р. Пири в достижении Северного полюса. Не пытаясь даже перечислить все опубликованное по вопросу о первенстве в достижении Северного полюса, мы лишь отразили одну из возможных точек зрения на результаты похода Ф. Кука. В самих Соединенных Штатах Америки также по этому поводу нет единой точки зрения. Совсем не случайно с 1939 г. там существует Общество Кука со штаб-квартирой в Харлевилле (штат Нью-Йорк), которое добивается реабилитации доброго имени исследователя в глазах общественности. Правда, создается впечатление, что ученые-полярники США не сказали слова, которое могли бы сказать, — но это уже заботы самих американцев…

Во-вторых, как было отмечено выше, скандал по поводу достижения полюса с самого начала имел определенную социально-общественную окраску. И видимо, это определило многое, когда предпочтение в прессе было отдано представителю привилегированной государственной организации — ВМС США, каким был Р. Пири, а не частному лицу. Игнорировать это невозможно.

При чтении этой книги советский читатель должен иметь в веду, что сам Ф. Кук был сыном своего времени и своего общества, о нравах и морали которого мы можем судить по произведениям его современников — Джека Лондона, Теодора Драйзера, О Генри, Линкольна Стеффенса, поэтому многие суждения самого Ф. Кука, сам стиль его дискуссии с Р. Пири может показаться советскому читателю странным. Едва ли сам Ф. Кук выиграет в глазах нашего читателя, обнаружившего в газетах того времени, как покоритель полюса по возвращении в Штаты брал с желающих получить автограф по 10 долларов на будущие экспедиции. Но это уже относится не к путешествию на полюс, а к американскому образу жизни, его морали, о которых читатель должен помнить, читая эту книгу.

История открытия Северного полюса, хотя это событие XX в., весьма не проста, что и подтверждает содержание настоящей книги, которая публикуется с рядом сокращений, ие представляющих интереса для нашего современника. Так, опущены две заключительные главы и Послесловие, где Ф. Кук полемизирует с Р. Пири по проблемам, не имеющим отношения к их деятельности в Арктике, повторяя факты, изложенные в гл. I и примечаниях и передающие дух контрверсии и ее методы. Книга Ф. Кука представляет собой не только одно из замечательных описаний полярного путешествия, но и документ социально-общественных отношений в США.

В. С. Корякин

Землепроходцам

Индейцам — изобретателям пеммикана и снегоступов, эскимосам, от которых пошло искусство езды на нартах, этим народам-близнецам, не имеющим своего флага, мой первый поклон. Забытым землепроходцам, чей опыт служил мне руководством, павшим бойцам-победителям, что усеяли своими выбеленными костями полярные широты, им, землепроходцам прошлого, настоящего и будущего, посвящается первая страница этой книги. Пусть разделят славу успешного покорения полюса и мертвые, и живые.

21 апреля 1908 г. я достиг некоей точки в отливающей серебром северной ледяной пустыне, и радость переполнила моесердце. Я отчетливо помню все — это событие запечатлелось в моей памяти, подобно тем многим зримо ощутимым картинам, которые фотографируются зрением до мельчайших подробностей благодаря силе их эмоционального воздействия и в минуту сильного душевного волнения внезапно возникают перед глазами как молнии, напоминают о себе сновидениями, галлюцинациями, являются человеку на смертном одре.

Я отчетливо вижу солнце, низко висящее над горизонтом, сверкающее длинными серебрящимися, как лезвия, лучами. Это огнедышащий, словно подкрашенный кипящей бледно-лиловой краской шар, который время от времени завешивают багровые седые туманы. Над трещинами подвижных ледяных полей поднимаются пласты холодного воздуха, преломляющие солнечные лучи, искажающие форму громоздящихся льдин так же, как водная гладь — опушенное вглубь весло.

Гигантские ледяные глыбы вокруг меня обретали призрачные очертания, отливали пурпуром. Моему воображению рисовались движущиеся призраки воинов каких-то погибших армий. Их причудливые огромные головы вздымались по всему горизонту. Эти воины вставали над вершинами далеких неведомых гор. Они то наступали на меня, то отходили, уменьшаясь в размерах, пропадали и возникали снова, превращаясь в гигантов. Их окутывали багровые туманности и темные облака, а над ними, словно боевые знамена, разливались волны искрящегося сияния, оранжевого или малинового. Эти златотканые, обагренные кровью стяги трепетали на ветру. С изумлением, в ужасе всматривался я в эти видения, забыв о том, что наблюдаю обыкновенные миражи — игру преломленных солнечных лучей в морозном воздухе. Я чувствовал себя так, будто созерцал некие смутные откровения победоносного воинства из иного мира, которое в далеком прошлом, как говорят, было околдовано в Эндоре.[29] Казалось, нет ничего удивительного в том, что эти воины маршируют вокруг, а ветер доносит до меня звуки военной музыки. Я ощущал опьянение. Я стоял в стороне от двух моих спутников-эскимосов, а вокруг расстилались пустынные, но подвижные ледяные поля. Я чувствовал себя одиноким в этом мертвом царстве, в этих безжизненных владениях свирепых ветров и холода; я словно очутился на Земле, какой та была до сотворения человека.

Волнение охватило меня, то самое волнение, которое испытывает каждый, кому довелось достичь почти невозможного, нечто такого, о чем сильно мечталось. Это был восторг достижения совершенства, ощущение поэта, создавшего свой шедевр, ощущение скульптора, завершающего отделку неодушевленного мрамора, в котором он излил свое трепетное сердце. Наверное, подобное волнение испытывает полководец, разбивший огромную вражескую армию. Стоя в той точке, я сознавал, что я, человеческое существо с присущими ему недостатками, сумел победить холод и голод, выдержать почти неимоверные испытания в сражении с суровой, неистовой природой, вынести все это во время изматывающего душу, истощающего телесные силы путешествия, какого доныне, возможно, не приходилось совершать никому. Я доказал самому себе свое мужество, ни разу не подумав о награде. Только призраки, эти создания воображения, разделяли со мной радость победы, радость, которую я не мог разделить ни с кем больше. Снова и снова повторял я самому себе: я достиг Северного полюса! Эта мысль пронзала все мое существо подобно звону серебряных колокольчиков.

То был мой звездный час, апогей моей жизни. Несмотря на все то, что случилось со мной позже, эти видения и этот восторг останутся до конца дней моих свидетельством того, что я в самом деле честно достиг идеала!

Я никогда не утверждал и не утверждаю, что в тот час находился в той самой точке, где земная ось с абсолютной точностью пронзает поверхность Земли. Возможно, это было так, возможно, иначе. В подвижном ледяном царстве, в стране клубящихся туманов, где солнце висит низко над горизонтом, а его лучи преломляются, определить с абсолютной точностью местоположение навигационными инструментами даже при благоприятнейших условиях совершенно невозможно — с этим согласятся все ученые. Однако я со всей ответственностью заявляю, что достиг Северного полюса, достиг хотя бы приблизительно; я определил свое местоположение самыми точными инструментами и как можно тщательнее, с такой скрупулезностью, какая только была посильна при тогдашнем состояний атмосферы и горизонта. Признаюсь — я задыхался от счастья, но тем не менее заявил о своем достижении на основании честно проделанных, тщательных научных определений и расчетов, какие только посильны человеку. Однако я отрицаю, что любой другой, достигший этого района Земли, смог бы математически более точно определить местоположение полюса и представленное им обилие цифр вряд ли продемонстрирует большую точность. Я до сих пор верю в то, о чем заявил всему миру по возвращении; я первый человек, который достиг точки на Земле, известной под названием Северный полюс, и я достиг полюса с точностью, доступной для его отыскания в настоящем и, возможно, в будущем.

Склонен думать, что не многим людям, известным в истории, довелось подвергаться таким злобным нападкам, оскорблениям, с размахом организованной безжалостной травле в прессе, систематически выслушивать ложные, клятвопреступные обвинения. Я уверен, что лишь не многие страдали так жестоко; у метя даже не было возможности защищаться — и все оттого, что я посмел заявить о своем достижении. Настолько настойчивыми, вопиюще несправедливыми и ошеломляющими были эти нападки, что в течение некоторого времени мои душевные силы оказались сломленными, в я с болью в сердце желал только одного — уйти от людей, скрыться в укромном уголке Земли, чтобы меня забыли. Я понимал, что причиной моих несчастий была зависть. Именно она стала движущей силой злобных обвинений, павших на мою голову, но я верил, что настанет время и справедливость восторжествует, неопровержимая истина моих заявлений предстанет перед людьми правдой.

Вооружившись этой убежденностью, я устранился от жаркого, разжигаемого ради наживы спора и удалился в мирное лоно семьи. Разнузданная, позорная кампания отшумела, иссякла. Пресса активно участвовала в этом бесчестии — за взятки. публиковались бюллетени фальшивых новостей, намеренно сфабрикованных моими врагами для того, чтобы разжигать в журналистах вечную жажду сенсаций. Когда я устранился от борьбы, доверив прессе свои мысли, то, по-видимому, поступил опрометчиво. Это обернулось для меня новыми обвинениями, на этот раз в том, что я предал свое дело. И снова враги использовали обстоятельства для того, чтобы очернить меня. На самом деле, придерживаясь рамок приличия, я просто пытался по-джентльменски продолжить дискуссию, однако нечестность противников оставалась ключевой нотой в споре; мои «мягкие методы» не послужили добру. И я предпочел удалиться, чтобы дождаться, когда прояснится душная атмосфера, нагнетаемая соперниками. Однако, держась в стороне, я наблюдал за противником — и вот я снова здесь, чтобы сорвать черный покров взяточничества и заговорщичества, обманным путем наброшенный на меня когда-то. Я вернулся, чтобы отстоять свою честь.

Теперь, когда прошли разочарование и горечь и мои душевные раны немного залечены, я решил рассказать всю правду о себе и о ложных обвинениях, выдвинутых против меня, рассказать о тех людях, которые возвели на меня столько напраслины. В этой книге я впервые расскажу, почему я уверен в том, что достиг Северного полюса. Я представлю полные записи,[30] на основании которых зиждется моя убежденность. Только полный отчет о путешествии и научные наблюдения могут подтвердить мое заявление.

Несмотря на шумиху, вызванную так называемыми «доказательствами», представленными моими соперниками, я убежден, что беспристрастный читатель найдет в этой книге самый полный рассказ и самые весомые, убедительные расчеты, какие только может представить исследовательская экспедиция. В этой книге я впервые отвечу «in toto»[31] на все пункты выдвинутых против меня обвинений. Я сделаю это потому, что раньше мне не удавалось ответить на них, используя обычные средства печати. Благодаря могуществу тех, кто ополчился против меня, я оказался отрезанным от прессы и не мог сказать публике всего того, что хотел бы, а мои статьи подвергались такой редакторской правке,[32] что все невольно задевавшее моих противников попросту вычеркивалось.

Только прочитав от начала до конца мой рассказ об экспедиции, такой, каким он представлен на страницах этой книги, можно определить относительную ценность моих заявлений и притязаний моих противников. Только прочитав эту книгу, можно узнать всю правду о том заговоре, который был составлен ради моей дискредитации, — только тогда можно понять мотивы моего поведения, нежелания отвечать в свое время на обвинения, причины моего «исчезновения» в то самое время, когда против меня были предприняты нечестные действия, а я своим «уходом» словно подтвердил самую злобную клевету. Теперь я убедился, что в свое время обошелся слишком деликатно с теми, кто постарался лишить меня заслуженных почестей. Теперь, испытав на собственной шкуре жгучие удары бича общественного мнения, я сам прибегну к «хирургическим» средствам. Я расскажу правду, даже если она причиняет боль. Меня не щадили, и я не пощажу никого. Я расскажу без прикрас горькую правду о себе — о человеке, которому причинили столько зла, чью репутацию подорвали купленными, клятвопреступными свидетельскими показаниями, чья жизнь подвергалась опасности уже после возвращения из заледенелой страны холода и голода — объекта его победы, потому что другой человек, который осмелился впоследствии присвоить себе всю славу открытия, славу, которая дороже самой жизни, намеренно или нет, бесчестно присвоил себе запасы не принадлежащего ему продовольствия.[33]

Многим прославленным исследователям довелось испытать недоверие и унижение. Первооткрывателя нашего континента Христофора Колумба бросили в тюрьму, а Америго Веспуччи приписали честь его открытия. По сей день именем последнего называют землю, которая была найдена благодаря отваге и убежденности, гнездившимся в сердце человека, предвидению которого не верил даже его народ.

И в наши дни немало исследователей подверглись резкой критике, например Стэнли, само имя которого долгое время было окутано облаком недоверия. Были и другие, а некоторые из них даже Стали в ряды моих врагов. К несчастью, в подобных случаях доказательством открытия служило одно лишь заявление исследователя, то есть его слово. Иных, очевидных, несомненных доказательств просто не существует. В тех же случаях, когда человека оклеветали, очернили его репутацию, окончательный приговор человечества выносится посредством выражения доверия либо к слову исследователя, либо к заявлениям его противников.

Вернувшись с Севера, будучи истощенным физически и морально после жестокой борьбы с холодом и голодом, одновременно сознавая всю значимость личного достижения, я оказался вознесенным волной энтузиазма людей на вершину мировой славы. Тогда все словно сошли с ума. Это смутило и насторожило меня. В неожиданном, стремительном, словно молния, восхождении к славе (я не ожидал этого и чувствовал себя беспомощной щепкой, подбрасываемой волнами в штормовом море) меня осыпали не испрашиваемыми мной наградами. В моих ушах звенели панегирики прессы, самые именитые личности "называли меня столь же великим, как и они сами. В смущении принимал я знаки внимания принцев, но меня возвели еще выше — я удостоился чести пожать руку, милостиво протянутую мне самим королем.

Вернувшись на родину, я не переставал удивляться тем почестям, которыми меня осыпали только за то, что я завершил, как мне казалось и все еще кажется теперь, дело сугубо личное, то есть добился успеха, который значит что-либо только для одиночки. Меня встретили восторженными криками, одобрительным свистом, ружейными залпами, ревом духовых оркестров. Улицы, убранные триумфальными арками, были запружены толпами аплодирующих, поющих взрослых и детей. Словно слепящий вихрь нес меня по стране — сейчас это представляется мне бредовым сном, я выслушивал овации, о которых кто-то отозвался как о беспрецедентных в своем роде.

Когда я вернулся в лоно цивилизации и весь мир звенел от поздравлений, сквозь студеные воздушные пространства Севера жалящими электрическими импульсами телеграфа пришло сообщение мистера Пири о том, что он достиг Северного полюса. Он объявил также, что я лжец. Тогда я не сомневался в достижении Пири. Добравшись до полюса при исключительно благоприятных условиях, я верил, что и он в таких же условиях мог совершить подобное, но годом позже. Я сердечно откликнулся на это сообщение, заявив, что славы хватит на двоих. И все же я ощутил ядовитые уколы моего соперника. В критический момент любое человеческое существо может оказаться во власти неразумных инстинктов.

После возвращения мистера Пири я стал жертвой кампании, развернутой с целью моей дискредитации, и считаю, что оказался наиболее глубоко уязвленным исследователем за всю историю человечества. С самого начала вдохновляемая и направляемая мистером Пири еще с телеграфной станции на Лабрадоре эта запланированная кампания проводилась настойчиво и неустанно влиятельной организацией, располагающей неограниченными финансовыми средствами, заручившейся поддержкой псевдоученых, заинтересованных в успехе экспедиции Пири как с финансовой, так и с других точек зрения. Пользуясь поддержкой ряда влиятельных газет, финансовые круги, которые стояли за спиной мистера Пири, развернули широкую кампанию с целью подорвать доверие публики ко мне. Прежде чем я ощутил всю силу закулисной игры, я оказался в затруднительном положении, был сбит с толку. За моей спиной не было никакой организации, я не располагал «веревочками», за которые можно было бы «тянуть», не имел денег для своей зашиты; я понимал, что каждый человек на моем месте (обыкновенный смертный, а не супермен) почувствовал бы такую же беспомощность, испытал бы такое же отвращение к двуличности, понял бы, как мало значит все то, что им совершено, всю тщетность достигнутого в сравнении с той неумолимой угрозой, какую таила в себе паутина позора, которую мои враги пытались сплести для меня.

Один из характерных приемов нашей журналистики — это неустанное повторение одних и тех же данных, посредством чего в сознание общественности внедряется как факт нечто надуманное и нереальное. С самого начала американская пресса развернула широко разрекламированную погоню за «доказательствами», которые, как об этом намекалось в газетах, должны были представлять не что иное, как полные математические расчеты обсерваций. У мистера Пири были свои расчеты — ведь он «похоронил» часть моих.[34] Тогда я не представил тех доказательств, они казались мне слишком неубедительными, так как я, подобно ученым, считал, что голые цифры могут оказаться неадекватными; единственно убедительным доказательством может служить только повествовательный отчет об экспедиции. Я не отдавал себе отчета в том, что благодаря газетной шумихе в сознании публики росла потребность в этом смутном нечто. По этой причине я не счел необходимым объяснять всю абсурдность подобного положения дел.

Я недооценил и того относительного эффекта, который произвело «принятие» Национальным географическим обществом[35] так называемых доказательств Пири, в то время как мои так и не рассматривались. Тогда я не знал — это стало известно позднее, после опубликования письменного свидетельства, представленного Морскому комитету в Вашингтоне, — что вердикт Национального географического общества основывался на поверхностном изучении малоценных, второстепенных наблюдений Пири, беглом осмотре его инструментов некоторыми членами общества на Пенсильванском вокзале Вашингтона. Я был занят чтением многочисленных лекций и, как всякий исследователь, в том числе и Пири, считал, что поступал правильно — а именно собирался завершить цикл лекций, чтобы удовлетворить запросы текущего момента, то есть рассказать об экспедиции, пока общественность проявляет к ней интерес, а подробный отчет об экспедиции, дополненный полевыми наблюдениями, представить позже.

За этим преувеличенно назойливым домогательством «доказательств» последовала серия настойчивых, заранее запланированных напалок. Некоторые из них показались мне настолько мелкими, незначительными, что я не обратил на них внимания. Меня спрашивали, с какой максимальной скоростью я передвигался, однако оставили в покое, как только стало известно, что скорость Пири превышала мою. Газета, которая опубликовала мою статью об экспедиции, использовала фотографии, отснятые мной в Арктике во время предыдущих экспедиций (характер таких фотографий существенно не меняется). Это стали эксплуатировать в качестве очевидного доказательства моего обмана! Ошибки, которые вкрались в газетный материал оттого, что никто не считывал гранки из-за спешки при подготовке номера в печать, тоже были использованы. За них тоже крепко ухватились, и на этом материале были созданы длинные и малопонятные диссертации по математике, чтобы доказать, насколько недобросовестным и ненадежным человеком был я. Один из сторонников Пири использовал фотографию флага, водруженного мной на полюсе, как очевидную prima facie[36] — улику в том, что я совершил подлог. Из-за слабого освещения на Севере оригинальный негатив оказался расплывчатым, поэтому газетные фотографы подретушировали снимок, нарисовав на нем тени, отбрасываемые самим флагом и иглу.[37] За эти тени с жадностью ухватились, и после долгих скрупулезных изысканий было объявлено, что фотография отснята в 500 милях от полюса.

Мистер Пири опубликовал чудовищное, подписанное различными членами его экспедиции заявление, авторское право на которое было закреплено за целой кликой не знакомых со словом «совесть» сообщников. В этом документе Пири привел показания двух моих спутников-эскимосов, якобы подтвердивших, что в течение всего путешествия я не покидал пределов видимости земли далее чем на два «ночлега». Я действительно поддерживал в эскимосах иллюзию, что миражи и низкие облака, которые наблюдались почти ежедневно, были признаками земли. Они страстно желали быть как можно ближе к земле и, будучи людьми невежественными, верили мне; с помощью этого невинного обмана я сумел предотвратить панику, которой может поддаться любой коренной житель Арктики, когда он теряет из виду землю. Я знал, как у Большой полыньи[38] во время последнего путешествия самого Пири впали в панику его эскимосы; только пригрозив эскимосам оставить их одних на льду (в лучшем случае они смогли бы добраться до земли, но скорее всего замерзли бы), он заставил их сопровождать его дальше.

Так или иначе я не придал большого значения свидетельским показаниям эскимосов,[39] даже сознавая, в каком виде их мог процитировать мистер Пири — ведь постановкой прямых вопросов можно получить какие угодно желаемые ответы. Я знал также, что якобы нарисованный моими эскимосами маршрут (каким мистер Пири представил его на своей карте) не представлял ценности — ведь, оказавшись вне пределов видимости земли, в незнакомой местности, эскимосы теряют чувство ориентации. Я догадывался, чем была эта карта — сфабрикованным документом; мои помощники-эскимосы, очевидно ни о чем не подозревая, бесхитростно заявили то, что с помощью иезуитской казуистики заранее запланировал выудить у Них Пири. Итак, я не счел нужным отвечать на это.

Я оставил свои инструменты и часть полных расчетов определения местоположений мистеру Гарри Уитни— факт, который по прибытии в Сидней[40] он подтвердил в опубликованном интервью в самый разгар полемики, когда я уже выехал из Копенгагена. Когда в печати появилось интервью Пири, в котором тот намекал на то, что я не оставил на Севере никаких документов, его слова обратились в своего рода обвинение, которое было подхвачено прессой и сопровождалось шумихой и прочими выпадами против меня. Я понял, что ложь, исходившая от мистера Пири, на этот раз была преднамеренной. Тогда же я узнал, что один из участников экспедиции Пири подверг моих эскимосов допросу: он показал им инструменты Пири и таким образом установил, какие именно инструменты были у меня. Демонстрируя Этукишуку и Авела,[41] как пользуются этими инструментами, Бартлетт узнал также, что я действительно производил определения места. Эту информацию он сообщил мистеру Пири прежде, чем его экспедиция отправилась из Эта[42] в Америку. Эти сведения Пири и его товарищи скрыли с недобрыми намерениями. Однако в то время у меня не было средств для опровержения этих инсинуаций; было просто мое слово против слов Пири.

Я не располагал сверхъестественными доказательствами, но те, которые у меня имелись, в сравнении с данными, опубликованными мистером Пири, были не хуже других, которые когда-либо представлялись исследователями. Мне не повезло в том, что, подобно Пири, я не располагал поддержкой организации друзей-сообщников, заинтересованных в финансовой стороне дела, друзей, которые стояли бы у меня за спиной, подобно тому как Национальное географическое общество стояло за спиной Пири.

Не удовлетворившись несправедливыми нападками на мое заявление, мистер Пири и его сообщники взялись за мою карьеру в прошлом, и вскоре мне предъявили письменное показание под присягой моего проводника Барилла, в котором тот заявлял, что я так и не покорил вершину Мак-Кинли,[43] Это показание, о чем я узнал позже из достоверных источников, было у него куплено. Группа «исследователей» во главе с Пири, сделавшимся президентом их общества, приступила к широко разрекламированному «расследованию». Один из «правдокопателей», полковник Манн, был секретарем общества, а душой этого сборища — пресс-офицер мистера Пири, некто Герберт Л. Бриджмен. Стараясь изо всех сил помочь мистеру Пири, они протащили этот спорный побочный вопрос с помощью профессора Хершеля Паркера, который был со мной во время восхождения на Мак-Кннли, но повернул назад, поддавшись панике, когда мы переправлялись через горные потоки. Мистер Паркер выразил сомнение по поводу моего восхождения, потому что расходился со мной в мнении по поводу точности инструментов, которыми, как это делают большинство альпинистов, я пользовался для определения высоты. Я представил все возможные доказательства своего восхождения на вершину, доказательства, достаточно веские для любого альпиниста.

Я сопротивлялся настойчивым нападкам этой пропиристски настроенной группировки «кухонных» исследователей, ни один из которых не знаком даже с азами альпинизма. Нельзя было ожидать беспристрастных суждений от такого «расследования», начатого для того, чтобы помочь Пири в его неблаговидных попытках вонзить мне нож в спину. (Деньги облегчали совесть этих людей, это было совершенно очевидно.) Что касается широко разрекламированного свидетельского показания Барилла, то можно сказать, что вся эта история несла на своем челе клеймо заговора и взяточничества в пользу Пири. Позже я узнал, что за это показание было выплачено 1500 долларов и прочие вознаграждения. Барилл оказался лжецом и выдал себя с головой. Я не думал, что общественность воспримет серьезно это закулисное, пропиристское мнение относительно моего восхождения на вершину Мак-Кинли. Я действительна почти не обратил на это внимания, однако с помощью острого оружия прессы врагам удалось исподтишка нанести мне ощутимый удар.

Итак, я был сбит с толку хаосом суждений, высказываемых как моими друзьями, так и противниками, и в течение трех месяцев боролся с ураганом событий, пережить которые смог бы не всякий смертный. Перед возвращением на родину я чувствовал себя уставшим — сказались перенесенные лишения, когда в течение года я боролся с голодной смертью. Теперь же меня закружил вихрь событий: ежедневно я читал лекции перед многотысячными аудиториями, мне приходилось встречаться с толпами благожелательно настроенных людей, посещать обеды и приемы, число которых за два месяца перевалило за двести; одновременно в моих ушах засвистел ветер гнусных обвинений, который налетал на меня со всех сторон. Я оказался в одиночестве, лишенный помощи мудрого советчика, который стал бы рядом со мной под огнем прессы, служившей моим противникам. Словно заряженные грязью ружья стреляли в меня отовсюду. На жернова мельницы подкупа текли неограниченные средства.

Мне недоставало ни денег, ни духа для участия в подобном сражении — и я отступил. Сразу же омерзительные вопли ликования раздались в стане моих врагов. Мой уход был с восторгом истолкован как признание в обмане. Моим отсутствием воспользовались — новые ложные обвинения были пущены в ход, чтобы очернить мое имя. Находясь вдали от родины, не имея возможности защищаться, я узнал, что Данкл и Луз[44] присягнули в том, что под моим руководством сфабриковали расчеты обсерваций. Несмотря на причиненную мне боль, я верил, что отчет, который я отослал в Копенгаген, каждой своей цифрой разоблачит ту фальшивку, которая была опубликована в «Нью-Йорк таймс». Однако вердикт, вынесенный Копенгагенским университетом (вердикт нейтральный), ни единым намеком не отрицавший, что я покорил Северный полюс, истолковали как отказ датчан признать мое достижение. Это также способствовало внедрению в сознание публики представления обо мне как о самом великом обманщике, когда-либо известном людям.

Я целиком и полностью сознавал, что при сложившихся обстоятельствах только решение какой-либо беспристрастной организации, решение, основанное на приемлемых для меня доказательствах, может быть вынесено в мою пользу или оказаться нейтральным. Члены Копенгагенского университета, которые рассматривали мои документы, не были ни моими друзьями, ни лицами, заинтересованными с финансовой точки зрения в подобном дознании. Их решение было беспристрастным. Решение по делу мистера Пири, вынесенное в Вашингтоне, было нечестным, и годом позже, под давлением присяжных, два члена вашингтонского комитета были вынуждены признать, что данные Пири также не заключали в себе абсолютных доказательств.

К тому времени, когда я решил вернуться на родину, чтобы защищать свое дело, я попал в положение (я в этом уверен) беспрецедентной в истории, незаслуженной дискредитации. Ни один дурной эпитет не был плох, когда он ставился рядом с моим именем. Меня объявили бесстыдным мошенником, состряпавшим самую колоссальную ложь в истории человечества, при помощи которой ради материальной выгоды я пытался мистифицировать мир. Я сделался объектом дешевых шуток. Во враждебных газетах мое имя стало синонимом мелкого плута. Я был вынужден смотреть на самого себя как на мошенника, лжеца, пытавшегося украсть у другого человека славу, в собственных глазах я стал беспринципным негодяем, который для того, чтобы избежать разоблачения, скрылся в неизвестном направлении.

Проделанная мной научная работа, которую оценили ученые, перенесенные мной тяготы и лишения — все было забыто. Пресса ставила меня в один ряд со знаменитыми на весь мир чудаками, та самая пресса, которая потворствует проявлению самых низменных человеческих страстей и находит удовольствие в выставлении напоказ человеческого позора. Когда я окончательно понял, каким вопиющим безобразием все это было, — душа моя содрогнулась. Отчетливо увидев все это в перспективе, которую может прояснить только время, я понял, что сам, отступив по ошибке в сторону, способствовал своему падению. Только тогда я ощутил болезненные укусы позора, способного разбить куда более стойкое сердце.

Меня не слишком интересует та слава, которую мир приписывает человеку за такое достижение, как покорение Северного полюса, однако, когда результатом победы пользуются словно хлыстом, чтобы нанести неизгладимые шрамы, которые отметят судьбу человека, я вправе требовать прекращения безобразия. Я не домогался почестей у государства, не требовал ни орденов, ни денег. Я ступал по полярной пустыне, сжигаемый личным честолюбием, желая лишь преуспеть в деле, в котором проверке подверглись все физические возможности человека, а также его силы высшего порядка. Победа была честно завоевана мной. Все, что когда-либо значило для меня, — это достижение (оно неумолимо влекло меня, пока я не добился своего). Единственное удовлетворение, которое оно мне доставило, — это ощущение торжества сил человеческих, их победы над считавшимися до сих пор неодолимыми силами природы. Это наполняет меня ощущением гордости. Меня совершенно не тронули оглушительные овации, которыми я был встречен по возвращении к цивилизации. И все же мое сердце трепещет при воспоминании о рукопожатиях, которыми я обменивался с людьми сильными, великодушными. Я все еще способен испытывать волнение, когда мне протягивает руку мои соотечественник.

Что же касается славы земной и оваций, я был бы только рад разделить их, так же как и прочие материальные награды, с любым честным и мужественным соперником, существуй такой человек в прошлом или появись таковой в будущем. Я буду бороться с несправедливыми обвинениями, с клеветой, направленной против чистоты моей репутации, с бесчестьем, которым было испачкано мое имя, я буду бороться до тех пор, пока общественность не увидит объективную картину.

Я никого не мистифицировал своим якобы мифическим достижением. За все то, о чем я когда-либо заявлял, мной уплачено тяжким трудом, невероятными физическими усилиями, твердостью духа, выносливостью и терпением, такими жертвами в личной жизни, о которых знают только члены моей семьи.

По этой причине во второй половине 1910 г., после годичного отдыха, я, как и намеревался, вернулся на родину. Я предполагал, что к этому времени мои враги успеют высказать обо мне все, что только возможно, полемика уляжется и у меня появится возможность высказаться, то есть последнее слово останется за мной.

Ранее, в разгар полемики, когда я вернулся на родину после утомительного путешествия на Север, я оказался совершенно неподготовленным к неожиданному вихрю событий, и надо признать, что не справился с теми обвинениями, глупыми и преступными, которые были мне предъявлены. Что бы я ни сказал — каждое мое слово искажалось и извращалось жаждущей сенсации прессой, которая, подливая масла в огонь, извлекает из подобного выгоду. Иногда мне кажется, что ни одному человеку, родившемуся под Солнцем, еще не приходилось подвергаться такому изощренному, настойчивому преследованию, никого так не оболгали, превратно не истолковывали, не превращали в мишень для насмешек, ни о ком не распространяли такого количества небылиц, как обо мне. Когда я перечитываю ту ложь, малую и великую, которую в течение почти года печатали обо мне по всему свету, меня охватывает чувство безнадежности. Порой, когда я вспоминаю о том, как мне присвоили титул самого чудовищного в истории лжеца, мне хочется разразиться сардоническим смехом.

Вернувшись на родину, чтобы защищаться открыто и честно, я сказал, что любое заявление о достижении Северного полюса с абсолютной точностью, то есть математически точное определение того острия иголки, вокруг которой вращается земной шар, должно приниматься с некоторыми оговорками ввиду невозможности произвести безупречную обсервацию. (Пири тоже вынужден был признать это перед комиссией конгресса.) Я узнал, что мои слова были истолкованы и широко разрекламированы как «признание»; я узнал также, что в газетах и журналах печатались специально подобранные искаженные выдержки из моего рассказа. В сотнях газет меня изображали человеком, признавшимся в подлоге, либо безумцем, объяснившим свое поведение приступом сумасшествия. Полные ответы на предъявленные мне обвинения (поскольку некоторые мои полемические замечания затрагивали интересы мистера Пири) были запрещены для публикации согласно контракту, который я счел необходимым подписать ради того, чтобы представить на рассмотрение публики свое хотя бы сравнительно не искаженное заявление; публика к тому времени успела ознакомиться с отчетом Пири о его путешествии.

Я нашел страницы газет моей родины закрытыми для публикации своих заявлений, в которых упоминались бы имена моих врагов; все это происходило из-за предубеждения, сложившегося против меня во время моего отсутствия не без помощи влиятельных друзей мистера Пири. В американской прессе вообще невозможно добиться публикации опровержения на клевету. Я был почти в безнадежном положении, потому что вся пресса страны занималась печатанием неверных сведений обо мне. Однако справедливость, доброта и душевная щедрость американского народа, присущий ему дух честного соревнования были готовы прийти мне на помощь. Я понял, что мой народ был бы только рад, я сказал бы, страстно желал узнать правду.

Именно этот дух честного соревнования ободрил меня после кампании посрамления, которая чуть было не сломила меня, это он подсказал мне поведать публике полную, непреложную правду о себе и о своем достижении, в которое я продолжаю верить, рассказать, глядя правде в глаза, чтобы истина об открытии Северного полюса стала известна всему народу, чтобы история вынесла свой приговор па основании полного, беспристрастного и честного изложения событий. Я вовсе не пытаюсь обратиться к какой-либо группе ученых-географов, я обращаюсь к людям всей планеты и впервые представляю самые неопровержимые доказательства своей победы, доказательства, какие могут только существовать. На этих записях зиждется моя убежденность.

Достиг ли я Северного полюса? Когда я вернулся в лоно цивилизации и объявил, что центр полярной области достигнут, я верил, что действительно побывал в точке, к которой в течение трех столетий стремились многие храбрецы. Я все еще верю, насколько позволительно человеку утверждать это, что стоял в самом центре полярной области. Если я ошибся, если находился лишь приблизительно в той точке (отчего и возникла полемика), я утверждаю: это была ошибка неизбежная, которую мог совершить каждый. Пребывание в той точке с абсолютной точностью было бы случайностью. Но я никогда не отрицал, что мистер Пири достиг полюса либо его окрестностей с достаточной точностью. Я отрицаю только то, чтобы кто-то другой мог определить местоположение полюса точнее. Я не согласен с тем, что мистер Пири был лучше меня экипирован для покорения полюса, лучше меня снабжен инструментами для того, чтобы определить местоположение этой магической точки. Ввиду того что по своей сути чисто научная проверка всегда объективна, я убежден, что у меня были более благоприятные, чем у Пири, шансы для более аккуратного, научного отыскания полюса. Я достиг цели, когда высота солнца над горизонтом была порядка 12°, и, следовательно, определил местоположение полюса математически точнее, чем мистер Пири, который мог наблюдать солнце при высоте менее 7 град. Его заявление основано на трех обсервациях солнца, находившегося на весьма малой высоте. Однако такое доказательство точности неубедительно.

Поскольку астрономическое определение местоположения не может считаться адекватным (я поясню это в должном месте моей книги), я каждые сутки контролировал свое местоположение (как в самом центре полярной области, так и в пути), каждый час измеряя длину тени на протяжении всего долгого полярного дня. Тень от любого предмета удлиняется или укорачивается по мере того, как солнце восходит к меридиану или опускается к горизонту, но в центральной точке, где в течение суток солнце совершает полный оборот над горизонтом, практически находись на одной высоте, длина тени от любого предмета остается неизменной. Пользуясь обсервациями такого типа, настолько простыми, что их суть понятна даже ребенку, я располагал достаточно надежным средством для отыскания приблизительного местоположения полюса. Этот метод, который, кажется, до сих пор не приходил в голову другим исследователям Арктики, помог мне обрести уверенность.

В своей книге я предлагаю читателям подробное описание моего путешествия — я расскажу о том, как достиг своей цели и почему верю, что совершил это. На основании этого рассказа мой народ вынесет мне приговор. Я поведаю также историю недостойного заговора, направленного на то, чтобы подорвать репутацию невинного человека, заговора, сложившегося оттого, что приоритета в достижении полюса домогался по-животному эгоистичный, неразборчивый в средствах соперник. Я расскажу о своей душевной трагедии, перед которой бледнеет радость покорения полюса, меркнет на фоне трагедии надломленной души человека, чьи гордость и честь втоптали в грязь.

Только после того, как вы, дорогие читатели, прочтете эту книгу, я прошу вас, честно заглянув в душу мне и самим себе, вынести свое решение. Ведь только прочитав книгу, вы узнаете всю правду обо мне и о том, на что я претендую, о заговоре, направленном на мою дискредитацию, об обвинениях, выдвинутых против меня, о мотивах моего поведения. Настолько настойчивой, широко организованной была враждебная мне кампания прессы, кампания, развернутая моими врагами, настолько вопиюще несправедливыми были обвинения, выдвинутые против меня, настолько обильно распространялась ложь, сфабрикованные истории, фальшивые признания людей, настолько громкими были вопли лжецов, мошенников и обманщиков, что оправдаться, вывести истину па свет белого дня оказалось колоссально трудной задачей.

От меня потребовалось немало выдержки, чтобы вернуться на родину и смотреть людям в глаза после всего того, что было сказано обо мне. Когда неистовствовали враги, когда крайне враждебно настроенные репортеры травили меня словно редкого зверя, травили для того, чтобы сожрать, мне пришлось обуздывать самого себя, чтобы не ввергнуться в недостойную драку, хотя сама природа оправдывает применение тактики тигра в подобных случаях… Я встретился со своим народом и нашел его честным и понимающим, Я обвинил врагов во лжи — и они замолчали. Какой бы титанической ни казалась задача предложить честную игру там, где так долго царили предубеждения, я уверен в успехе. Я верю в беспристрастность и справедливость своего народа, всегда склоняющегося в пользу здравого смысла, желающего распознать черты истинного намерения, достойного похвалы честолюбия и подлинного достижения.

Яхта «Брэдли» покидает Глостер. Магические просторы арктических морей. Воспоминания о честолюбивых мечтаниях детства. За полярным кругом. В плену полярных чар.

3 июля 1907 г., часов в семь-восемь вечера, яхта «Джон Р. Брэдли» тихо отошла от причала в Глостере[45] и, развернувшись форштевнем в сторону океана, отправилась в историческое плавание поарктическим морям. Распустив новенькие паруса сверкая безупречной белизной корпуса, вкоричневатом отсвете заката яхта казалась большой серебряной птицей, опустившейся на залитые солнцем воды гавани. На борту все было спокойно. Я стоял в одиночестве, пристально всматриваясь в даль, разглядывая рыбачью деревушку на берегу, и чувствовал, как сильно билось мое сердце. Это было последнее виденное мной селение родины, которую я покидал на долгие годы, а может быть, навсегда.

Вдоль берега, у самой воды, были беспорядочно разбросаны ветхие, побуревшие от непогоды сарайчики для лодок, коптильни и скромные, миниатюрные домишки рыбаков, в окнах которых зажигались огоньки. В бухте вокруг нас лениво покачивались на волнах рыбачьи лодки. Бородатые люди в широкополых шляпах, покуривая глиняные или кукурузные трубки, сушили снасти.

Другие лодки, нагруженные трепещущей, отливающей серебром треской, проходили мимо. Повсюду на берегу разгружали рыбу. Сквозь розовые лучи заката оттуда доносились голоса людей, а с моря — какие-то крики, брань рыбаков. Готовясь к предстоящему празднику,[46] деревенские мальчишки опробовали петарды, и взрывы, сопровождаемые шипением, сотрясали воздух. Время от времени по небу проносилась бледная ракета. Однако наше отплытие не было отмечено ни единым свистком. Толпы любопытных не собрались на причале, чтобы проводить нас.

Наша арктическая экспедиция родилась без обычной шумихи. Она была подготовлена за один месяц и финансировалась спортсменом, которому хотелось всего-навсего поохотиться на Севере. Пресса безмолвствовала. Мы не обращались за помощью к правительству, даже не пытались собрать средства у частных лиц — средства, необходимые для того, чтобы в пульмановском вагоне с помпой отпраздновать наше отплытие. Хотя втайне я лелеял в душе честолюбивую надежду покорить Северный полюс, у нас не было какого-либо четко разработанного плана.

Господин Джон Р. Брэдли и я, встретившись в «Холанд-Хаузе» в Нью-Йорке, просто договорились организовать арктическую экспедицию. Полагаясь на мой опыт, мистер Брэдли поручил мне экипировку экспедиции и снабдил достаточными средствами на необходимые расходы. Я купил глостерскую рыболовную шхуну. Мы переоборудовали судно, перестелили палубу, подкрепили корпус для плавания во льдах. Чтобы уменьшить пространство, занимаемое обычно угольным бункером, и одновременно добиться преимуществ самоходного судна, я решил установить на судне бензиновый двигатель. Итак, на борту было собрано все, что могло оказаться полезным во время путешествия на Крайнем Севере. Поскольку для плавания в полярных водах, где вообще можно потерять судно, характерны всяческие отсрочки вплоть до года, здравый смысл подсказал мне приготовиться ко всяким неожиданностям.

Что касается нужд моей собственной экспедиции, то я имел на борту яхты большой запас древесины гикори[47] для изготовления нарт, инструменты, одежду и прочее снаряжение, накопленное мной за годы участия в предыдущих экспедициях. Кроме всего прочего у меня была тысяча фунтов пеммикана.[48] Эти запасы, предусмотренные на случай кораблекрушения или зимовки, одновременно были необходимым снаряжением для моего путешествия на полюс. Когда позднее я все же решился на покорение полюса, с судна мне выделили дополнительные запасы, которые были выгружены в Анноатоке.[49] Запас пеммикана, доставленный на берег там же, позже пополнился мясом моржей и жиром, которые я приготовил во время долгой зимовки вместе с Рудольфом Франке[50] и эскимосами.

По мере того как яхта, словно паря в воздухе, уходила в океан и ночь опускалась над рыбачьей деревушкой с ее теплыми домашними огоньками, подобными мигающим звездам на небосклоне, я почувствовал, что наконец-то пустился в путь, указанный мне судьбой. Я еще не знал, сумею ли пройти по этому пути желания своего сердца; я не осмеливался ни о чем загадывать. Я покидал родину накануне празднования ее освобождения, я решился жить в мире, где хозяйничают голод и смерть, чьи владения лежали в тысяче миль к северу от меня.

Дни проходили однообразно, лишь изредка наблюдались смутные очертания земли к западу от нас, вокруг расстилалось море. Меня почти не волновало ощущение того, что я отправился в путешествие, которое может обернуться походом на Северный полюс. Эта главная цель, питавшая меня надеждой, казалось, существовала помимо меня. На переходе до Сиднея я был занят собственными мыслями. Мне вспомнились дни раннего детства, то странное честолюбие, которое снедало меня уже тогда, преодоленные трудности в жизни, все благоприятные обстоятельства, которые сопутствовали мне в этой экспедиции.

Из раннего детства — о нем у меня сохранились лишь смутные, легкие, словно всплески воды, воспоминания — я унес беспокойство, которое терзало мою неокрепшую душу, — стремление к чему-то неясному, неосознанному, к какой-то неведомой цели. Я полагаю, это было одним из проявлений мечтаний «туманной юности», что позднее преображается в стремление к достижению какой-нибудь эффектной цели. Мое детство не было счастливым. Еще ребенком я чувствовал какое-то неудовлетворение собой, и, как только во мне пробудилось сознание, я стал ощущать на себе давление словно удвоенного бремени: меня одолевали страсть к исследованиям (что позднее проявилось в странствиях) и нужда, необходимость сводить концы с концами. Я постоянно ощущал уколы жала бедности, которая мало того что мучает человека, словно перемалывая его своими неумолимыми жерновами, но может порой подстегнуть его — заставить поверить в собственные силы, толкнуть вперед, к достижению какой-нибудь удивительной цели.

Когда я был совсем маленьким, меня неумолимо манил к себе запретный для меня плавательный бассейн. Однажды, когда мне едва исполнилось пять лет, я почувствовал сильное искушение измерить глубину бассейна — и я бросился в воду, на самую середину, туда, где не мог уже достать дна, и чуть было не расстался с жизнью. Никогда не забуду этого. Я почти выбился из сил, зато научился плавать. С тех пор мне кажется, что я только тем и занимаюсь в жизни, что пытаюсь выплыть, борясь за свою жизнь.

Жалкая нищета и непосильный труд отметили мои школьные годы. После смерти отца я, совсем еще мальчишка, приехал в Нью-Йорк. Я торговал фруктами на рынке, копил деньги и не знал, что такое радости жизни. Те дни отчетливо встают в моей памяти.

Позднее я занялся бизнесом в Бруклине — продавал молочные продукты и на жалкие вырученные гроши изучал медицину.

В то время честолюбие, которое одолевало меня, не имело определенного направления. Только позднее, совершенно случайно, я нашел то, на чем оно сфокусировалось. В 1890 г. я закончил Нью-йоркский университет и был уверен (кто в молодости чувствует себя иначе?), что обладаю незаурядными качествами и исключительными способностями. Кабинет-приемная был должным образом оборудован, и мое беспокойство, связанное с быстрым исчезновением денег, улетучилось: стоит лишь обзавестись вывеской — и толпы пациентов наводнят приемную. Прошло шесть месяцев — ко мне обратились только трое.

Я вспоминаю, как просиживал в одиночестве длинными зимними вечерами. И вдруг, развернув однажды газету, я прочитал, что Пири готовит свою экспедицию 1891 г. в Арктику. Не могу объяснить своих ощущений — передо мной словно распахнулась дверь тюремной камеры. Я почувствовал первый, неумолимый зов Севера. Победить неизведанное, бросить вызов ледяной твердыне — вот что предназначалось мне, вот когда но-настоящему взыграл во мне тот самый импульс честолюбия, родившийся во мне еще в детстве, а может быть, еще до моего появления на свет, импульс, который так долго подавлялся, когда я умирал с голоду. Теперь страсти вздымались в моей груди неудержимой волной.

Я вызвался добровольцем сопровождать Пири в экспедиции 1891–1892 гг. в качестве хирурга. Принес ли я какую-либо ощутимую пользу — об этом сказано другими.[51]

Только побывав в Арктике, можно понять ее очарование, то очарование, которое заставляет людей рисковать жизнью и, как я понимаю это сейчас, переносить неслыханные невзгоды вовсе не ради материальной выгоды. Арктика очаровала и меня. Когда «Брэдли» пробирался на север, я по-прежнему испытывал это чувство, а теперь, как это ни горько, расстался с ним.

В экспедиции Пири и последующих экспедициях, в которых мне довелось служить, я не получал ни цента.

Вернувшись из первой экспедиции, я все же умудрялся сводить концы с концами врачебной практикой, хотя нуждался всегда. Несколько раз я пытался организовать на компанейских началах экспедиции в Арктику. Эти попытки провалились. Тогда я постарался вызвать интерес общественности к исследованиям в Антарктиде; это также не увенчалось успехом. Затем у меня появилась возможность присоединиться к бельгийской антарктической экспедиции,[52] и снова я работал без денежного вознаграждения.

По возвращении из Антарктиды я вынашивал планы покорения Южного полюса и долгое время работал над созданием устройства для достижения этой цели — автомобиля, способного передвигаться по льду. И снова меня поджидала финансовая неудача. Разочарование разжигало мое честолюбие, терзало душу, подталкивало к решительным действиям. Мне хотелось бы, дорогие читатели, чтобы вы не забывали о том психическом настрое, в котором я пребывал, который питал мою решимость: я должен, обязан был добиться успеха. К свершению подвига людей подводит внутренняя убежденность, однако она может привести и к поражению.

После антарктических приключений последовало лето в Арктике,[53] откуда я вернулся лишь для того, чтобы отправиться в глубину Аляски. Мне удалось покорить вершину Мак-Кинли. После возвращения из аляскинской экспедиции однообразные дни, проведенные мной в бруклинской конторе, показались мне тюремным заключением, мысли мучили и терзали меня. Подвернись случай, думалось мне, и я добьюсь успеха. Эта мысль преследовала меня неотступно. Я убедил себя в том, что покорение полюса (предприятие, на выполнение которого я затратил шестнадцать лет[54]) вполне реально.

У меня не было средств. Работа в экспедициях не принесла ничего, а весь мой доход от врачебной практики был вскоре истрачен. Если вам не приходилось испытывать дьявольские объятия бедности, которая мучает человека, преследует его по пятам, то вы не поймете того состояния раздражения и озлобленности, в котором я пребывал.

Мне оставалось только ждать, и судьба была благосклонна ко мне — я познакомился с мистером Джоном Р. Брэдли. Мы задумали осуществить арктическую экспедицию, в которую я в должное время и отправился. Путешествие привлекало мистера Брэдли как заядлого спортсмена; он надеялся на большую охоту в Арктике. Моим желанием в то время было возвращение к морозным просторам Севера, и эта экспедиция предоставляла мне возможность завершить работу по изучению эскимосов, начатую еще в 1891 г.

Конечно, я и мистер Брэдли обсуждали проблему покорения Северного полюса, однако это не было решающей предпосылкой моего предстоящего тогда путешествия. Однако чисто подсознательно эта мысль словно витала над всеми остальными — я чувствовал, что это путешествие может привести меня к окончательному решению. Вот почему, словно не сознавая, для чего это делаю, я выложил из собственного кармана все до последнего цента, приобретая дополнительные запасы на случай, если решусь оставить судно.[55]

На борту «Брэдли», уже идущего на север, мои планы все еще не сложились окончательно. Даже если бы я, прежде чем мы покинули Нью-Йорк, твердо намеревался достичь полюса, то и тогда я не стал бы испрашивать какого-то разрешения на это от каких-то неведомых мне властей, о которых имел весьма смутное представление. Хотя впоследствии нас сильно критиковали за такое незаметное отплытие, я всегда считал, что полюс взывал лишь к моему личному самолюбию. Этот зов был для меня тем голодом сумасшедшего, который я должен был удовлетворить.

Ясная погода сопровождала нас вплоть до Сиднея на мысе Бретон. От этой точки мы пересекли залив Святого Лаврентия, затем хорошим ходом вошли в пролив Белл-Айл. В середине июля, холодным безрадостным днем, мы прибыли в Батл-Харбор — городишко на юго-восточной оконечности Лабрадора, где к нам присоединился мистер Брэдли. Он опередил нас по железной дороге и на каботажных судах после того, как в Нью-Йорке принял кое-какое участие в подготовке шхуны к плаванию.

Утром 16 июля мы покинули скалистые берега Северной Америки и направились в Гренландию. В этом районе над морем почти постоянно висит густой туман. Взор застилает медленно колышущаяся серая масса, которая, словно вуалью, призрачным саваном скорби, покрывает все вокруг. В этом тумане слышны звуки сигнальных рожков рыболовных суденышек и очень часто — голоса самих невидимых рыбаков. Однако на этот раз пласты тумана время от времени медленно приподнимались над морем, и мы видели выступающие из серой пелены мрачные, иссеченные непогодой острова и полосы открытой воды, усеянные десятками ньюфаундлендских лодок, с которых ловили треску. Лодки прочно оккупировали эти воды.

Мы вошли в струю арктического течения, и, покуда судно встречало форштевнем этот поток, я подумал, что, может быть, это течение пришло сюда от некоего таинственного источника на самом полюсе.

Продолжая путь, мы вошли в Дэвисов пролив. Там мы встретили противные ветры, которые громоздили огромные волны. Это послужило хорошим испытанием мореходных качеств нашего «Брэдли». Судно в самом деле держалось молодцом.

Задолго до того как показались берега Гренландии, мы стали свидетелями тех красот, которые может предложить путешественнику только Север. Подобно огромным сапфирам, в золотом море плавали айсберги. Громоздящиеся массы льда величественно вздымались, ослепляя и радуя своим великолепием. Шхуна вошла в удивительно желтое море, поверхность которого вскоре словно покрылась расплавленным серебром. Поразительно яркие краски Севера не уступают цветовой гамме тропических морей, однако здесь они поражают неким стальным налетом, напоминая о суровом сердце своего края. Так или иначе иногда мне казалось, что все это великолепие — мерцающее в воде отражение еще не видимых нам ледяных гор Гренландии.

Мы перекладывали руль с борта на борт, обходя айсберги, огибали плоские массы плавающего льда, чтобы не напороться на предательские подводные «шпоры». Мы медленно продвигались по этой волшебной водной стране в районы, богатые животными. Это было поразительное зрелище: под лучами солнца в воде плескались тюлени, они дремали на ледяных полях, будто хотели показать нам, что на Севере тоже существуют контрасты холода и тепла. Часто взмахивая крыльями, чайки стрелами проносились во всех направлениях. Резвились дельфины, демонстрируя свои быстрые, плавные прыжки, а несколько китов дополнили эту магически притягательную, будто нереальную картину.

Наконец на горизонте смутно обозначился берег, окутанный сияющей пурпурно-золотистой пеленой. Посвежело, паруса наполнились ветром, скорость шхуны увеличилась. Мы постепенно приближались к Хольстейнсборгу и взяли на один румб ближе к берегу. Ярко освещенная, с четкими тенями земля вырисовывалась подобно барельефу, и нам казалось, что ее можно достичь за какой-то час. Но то был оптический обман, какой наблюдается в прозрачном воздухе в Скалистых горах. На самом деле земля, кажущаяся совсем близко, была от нас на расстоянии по меньшей мере 40 миль.[56] На фоне морозной синевы виднелись глубокие долины, покрытые медлительными, столетиями ползущими ледниками. обрывающимися в море, иссеченные ветрами мысы. Это была земля горделивого отчаяния.

Мы взяли еще на один румб ближе к берегу. Ветер оставался попутным и сильным. Шхуна, неся всю, до последнего квадратного дюйма,[57] парусину, летела вперед.

Затем перед нами предстали скалистые острова, орошаемые облаками брызг, избитые дрейфующими ледяными полями. Там в изобилии гнездятся гаги, которые проводят короткое лето в Арктике. Мы увидели внушающие ужасы утесы цвета терракоты и кордовской кожи, где устроили себе жилища мириады птиц. Шумным облаком они вились над этими утесами, оглашая окрестности хриплыми криками. В бинокль нам удалось рассмотреть, сколь характерны для этой земли крошечные пятна растительности цвета тюленьей кожи и изумруда. Эти пятна были настолько крошечными, что пришлось только удивляться капризу Эрика Рыжего,[58] заставившему его назвать это побережье Гренландией, что рисует воображению роскошные деревья и кустарники и вообще буйную растительность. Ни одна земля на свете, наверное, не была названа так неверно, конечно, если только этот Эрик не был любителем грубых шуток.

Промеж высоких мысов вглубь уходили фьорды — извилистые отроги, рукава моря, тянущиеся на многие мили. Эти спокойные, запертые берегами воды — излюбленные охотничьи и рыболовные угодья эскимосов. В наши дни они охотятся и ловят рыбу так же, как это делали столетия назад их предки. Эскимосы одеваются в шкуры животных, и лишь иногда на ком-либо мелькнет пестрая датская тряпка. Большинство эскимосов все еще пользуются копьями и острогами и, таким образом, хотя бы внешне, остаются в жизни такими же, какими их видел сам Эрик.

Это изрезанное фьордами побережье, низкие острова, айсберги, плавучие ледяные поля, избитые непогодой мысы в красочные картины животной жизни доставляют наблюдателю огромное удовольствие, но в то же время эти края сулят самые страшные опасности для мореплавания. Дело не только во множестве подводных камней и льдин — там нет маяков, которые отмечали бы эти опасности, а на горизонте всегда маячат признаки неумолимо надвигающихся штормов. Покуда мы шли вдоль берега, наши штурманы проводили ночи, полные тревог и волнений. Чем дальше на север мы продвигались, тем короче становились ночи, ярче дни, и это в сочетании с эпизодически возникающим сиянием несколько разряжало напряженную обстановку.

В должное время из глубины этой северной синевы вынырнул во всем великолепии остров Диско — мы пересекли Северный полярный круг. Теперь нечто вроде небесного маяка непрерывно освещало путь шхуне. Стоя на палубе далеко за полночь, мы наслаждались зрелищем увеличенного в несколько раз солнца, сияющего низко над кромкой студеного моря. С берега веял ветерок, море словно струилось золотистой зыбью, а небо прорезали топазовые и малиновые полосы. Купаясь в этом неописуемом сиянии, громоздящиеся высокими стенами бока одних айсбергов выставляли напоказ богатую палитру постоянно сменяющих друг друга радужных красок, остроконечные вершины иных казались минаретами из позолоченного алебастра. То тут то там, словно распущенные из-под зенита чьей-то невидимой рукой, в небе протянулись длинные ленты шелковистых малиновых и серебряных облаков.

Медленно, неуклонно солнце поднималось все выше, заливая небо и море глубоким, переходящим в малиновый, оранжевым сиянием; айсберги искрились яркими рубинами, халцедонами и хризопразами. Этот вихрь красок достиг еще большего эффекта, когда в самой его середине вздыбил к небу свои нахмуренные утесы остров Диско — огромное черное пятно на фоне ярких цветовых контрастов. Пелена жемчужного цвета, словно крадучись, застилала горизонт и, постепенно обволакивая эти воды, придавала окружающему мягкие, спокойные синие оттенки. Все завернулось в тени, приняло искаженные формы, великолепные краски растаяли. Мы ушли на покой с таким ощущением, будто плавание в сторону полюса было обыкновенным развлекательным путешествием по волшебным, магическим водам. Первое настоящее видение Арктики — полуночное солнце — сопровождало меня в сновидениях, словно предсказывая мне успех, по которому истосковалось мое сердце.

На следующее утро, когда мы вышли на палубу, то увидели, что шхуна стремительно мчится вперед по огромным волнам. Террасы утесов острова Диско, монотонность которых скрашивал только что выпавший снег, были всего в нескольких милях от нас. Крики чаек и кайр разносились эхом от скалы к скале. Картина были лишена того великолепия красок, что мы наблюдали накануне. Солнце медленно выплывало из-за облаков мышиного цвета. Айсберги отливали ядовито-синим, а море катило гряды темных, цвета черного дерева, валов. Хотя почти не ощущалось ветра, разыгралось волнение. Мы почувствовали, что надвигается шторм, и поспешили укрыться в гавани Годхавна.[59] Это название красноречиво говорит о тех опасностях, которыми изобилует побережье, — настолько необходима эта гавань для моряков.

Когда мы вошли в узкий пролив, который извивается между низкими, словно полированными скалами, а затем вводит в гавань, двое эскимосов на каяках вышли навстречу, чтобы служить нам лоцманами. Приняв их на борт, мы вскоре отыскали удобную якорную стоянку, укрытую от ветра и волнения. Мы спустили на воду вельбот и отправились на берег, чтобы нанести визит губернатору.

Губернатор Фенкер сердечно приветствовал нас на небольшом

пирсе и пригласил к себе домой, где нас радушно встретила его жена — молодая, хорошо воспитанная датчанка.

Жизнь в городке била ключом. Все жители, включая собак, сбежались на прибрежные скалы и во все глаза смотрели на шхуну. Дома губернатора и его помощника — инспектора, самые примечательные в городе, были выстроены из дерева, привезенного из Дании, и покрыты толем. Хотя они и были скромных размеров, но казались слишком большими и как-то не гармонировали с отполированными льдом скалами. Рядом ютилось около двадцати эскимосских хибар, почти квадратных, построенных из дерева и камней, щели между которыми были туго законопачены.

Мы отложили визит в хижины аборигенов и пригласили губернатора вместе с супругой отобедать на шхуне. Мелодии, которые воспроизводил наш фонограф, стали сюрпризом для гостей и вызвали слезы ностальгии у кроткой женщины.

На всем побережье Гренландии прибытие судна — большое событие. Жизнь в этих отдаленных местах настолько бедна ими, что появление судна всегда вызывает оживление. Как только мы появились на берегу, девушки-эскимоски — эти крошки в странных штанишках — решили устроить танцы и всех пригласили принять в них участие. Моряки восприняли это известие с радостью и, получив разрешение капитана, вразвалку отправились на берег, оставив на борту только вахтенных. Это были не совсем обычные, полуночные танцы, ведь ярко светило солнце и ночь сверкала броскими красками.

Прежде чем выбрать якорь, мы выполнили необходимые ремонтные работы на шхуне и наполнили танки пресной водой. Подгоняемые беззаботным ветром, который словно торопился обогнать нас западнее Диско, на следующее утро мы прошли узкий пролив, известный под названием Вайгат. Когда я стоял на палубе, разглядывая проплывающие мимо айсберги, сверкающие подобно гигантским бриллиантам в прозрачном, серебристом свете утра, в моей душе стало расти некое чувство — оно пульсировало в такт движению судна, — подсказывавшее мне, что каждая отсчитанная минута, каждая пройденная миля приближает меня к таинственному центру Земли, к достижению которого я внутренне приготовился, но который все еще казался мне нереальным, недостижимым. Я содрогнулся от собственных мыслей.

К полудню мы дошли до устья Уманак-фьорда, испытывая сильное искушение зайти в его восхитительного спокойные воды. Зов Крайнего Севера не разрешил нам сделать это, и вскоре хорошо приметный Свартенхук (Черный крюк) — огромный скалистый утес замаячил на горизонте. За ним постепенно прорисовывалась длинная цепочка тех самых островов, в гуще которых затерялся Упернавик — место, где можно встретить последние следы цивилизации или хотя бы напоминание о ней. Ветер усилился, однако горизонт оставался чистым. Мы неслись на запад по крутым волнам в лабиринте островов, рассеянных вдоль южного побережья залива Мелвилл.[60]

Далее нам предстояло окунуться в настоящее царство льдов, единственными обитателями которых были немногочисленные эскимосы.

На следующий день, сняв часть парусов и работая двигателем, мы зашли глубоко в залив Мелвилл и там столкнулись с полями пакового[61] льда. Мы решили поохотиться. Для этого надо было прижаться ближе к земле. Там-то впервые нам и напомнили о себе великие силы Севера — молодой лед сцементировал плавающие вокруг нас поля, и на несколько дней мы оказались запертыми в замерзшем море.

Дни вынужденного бездействия все же доставили нам огромное удовольствие, потому что медведи и тюлени на льду позволили нам прекрасно на них поохотиться. Однако постоянно грозившая опасность заставила нас пристально наблюдать за поведением шхуны. Чертов Палец — высокая скала, похожая на палец человеческой руки, указывающий в небо, маячил перед нами, будто подзывая к себе. Пронизывающий ветер налетал с берега.

Лед стонал. Гаги, кайры и чайки издавали резкие, тревожные крики — по-видимому, они предчувствовали наступление шторма.

Трое суток паковый лед сжимал нас в своих объятиях. Затеи мерцание льда на берегу прекратилось, он стал безобразно серого цвета. Пак, окружавший судно, начал угрожающе потрескивать, небо на юго-западе потемнело.

Ветер зловеще замер. Воздух словно сделался гуще. Все мы ощутили какое-то непонятное беспокойство. Я, хорошо знакомый со штормами на Севере, мог предсказать, что крупного волнения не будет. Среди пакового льда это явление редкое, так как айсберги, плоские льдины и небольшие плавающие обломки их сглаживают волны. Даже когда пак вскрывается и на поверхности моря образуются водные прогалины, вода в них как бы густеет под воздействием низких температур и остается спокойной. Я знал наверняка, что свирепый ветер освободит шхуну, и тогда в открытом море придется уповать лишь на ее прочность.

Не успели мы отобедать, как услышали свист ветра в снастях. Выскочив на палубу, мы увидели, что на юге над морем клубится облако, напоминающее пар или дым, как при извержении вулкана. Сумрак на горизонте быстро сгущался. Ветер завыл угрожающе, зловеще: это завывание сопровождалось шипением. При сером, стального цвета освещении мы увидели, как вокруг на почерневшей воде вздымается и опускается лед. Это вселило в нас ужас. Подобные горам айсберги дрожали и раскачивались, а льдины издавали странные, неслыханные звуки.

Внезапно впереди начал открываться проход. Быстро поставив косой парус — остальные паруса были туго укатаны, мы под двигателем стали продвигаться к нему. Мы перевели дух, когда нам удалось продвинуться еще западнее, но настоящее облегчение почувствовали, оказавшись на открытой воде.

Стоило нам выбраться из ледяного плена, как вокруг с головокружительной быстротой стали вздыматься волны. Черные, как сама ночь, они казались нам опаснее льда, потому что были повсюду и злобно разбивались о ледяные стены. Ветер зашел по часовой стрелке и усилился до свирепого, неумолимого урагана. Словно резиновые мячики, раскачивались и подпрыгивали в море айсберги. Шторм грохотал так, что казалось, будто стреляли из орудий. К счастью, мы были в безопасности на борту судна и, взяв курс на запад, вскоре оказались далеко от ловушки, в которую нас заманил лед.

Шторм продолжал бушевать, но мы уже ничего не опасались, потому что верили в свое судно, которое выдерживало штормы даже на Большой Ньюфаундлендской банке.

Судно черпало носом воду, раскачивалось с борта на борт с такой силой, что реи едва не касались воды. Ледяная вода гуляла по палубе. Пошел дождь. Вскоре мачты и снасти покрылись ледяной коркой. Затем повалил снег, превратив скользкую, покрытую льдом палубу в поверхность, напоминающую наждачную бумагу. Температура воздуха была не слишком низкой, но ветер пронизывал до костей. Наши матросы вымокли до нитки, и их одежда по-

крылась ледяной коркой. Однако, несмотря на физические страдания, они держались молодцами и выглядели как-то неестественно бодро. Постепенно мы выходили в открытое море. Часа через четыре шторм начал сдавать, и под дважды зарифленным фоком мы с ликованием наконец-то вошли в безопасные воды.

На тернистом пути мучеников Севера. Встреча с жителями Крайнего Севера. Жизнь в каменном веке. Совместная охота. Спартанское мужество эскимоски Мане.

Последнее время я много размышлял о том, в чем же заключается очарование ослепительно белого, сурового Севера. Я не видел края более странного — восхитительного и печального одновременно. Когда мы шли по заливу Мелвилл, я чувствовал, как Север завлекает меня в свои магические объятия. Часами простаивал я на палубе в одиночестве, и солнце, этот чудовищный, вечный источник света, ослепительно сияло на горизонте, словно поджигая волны, озаряя своими лучами некое невидимое божество Севера с заледенелым сердцем. Краски и позолота словно обволакивали мой разум, и мне казалось, что я плыву по морю расплавленного солнечного света.

Часами меня снедало единственное желание — оно переполняло, пьянило меня — желание идти вперед и только вперед, туда, где не ступала нога человека. Возможно, только благодаря этому желанию человеческому существу присуще стремление превзойти других, доказать, что оно обладает физическими и умственными способностями, не имеющими себе равных, возможно, именно это желание заставляло людей отваживаться на самое трудное в мире предприятие, подвергать себя самым тяжким испытаниям. Этого не объяснить словами.

Во время моего бдения на палубе я часто думал о своих предшественниках, о тех героях, которые, сменяя друг друга на протяжении трех столетий, терпели холод и голод, пренебрегали комфортом цивилизованного мира, оставляли родных и близких, жертвовали собой ради достижения какой-то таинственной, бесплодной цели. Я с волнением перечитывал рассказы тех, кто вернулся, — рассказы, которые жгли мою душу огнем, пробуждая во мне прямо-таки сумасшедшее честолюбие. Я думал о неустанных усилиях этих благородных людей, об их разбивающих сердца неудачах, и неукротимая, стремительная волна решимости, присущая моим предшественникам, вздымалась в моей груди: я должен победить силы природы, преодолеть ледяные просторы — подобно Икару, покорившему небо, я обязан достичь той сверкающей серебром пустыни, которую люди назвали Северным полюсом.

Покуда мы резали форштевнем колышущиеся воды, я словно ощущал таинственное присутствие тех, кто остался здесь навсегда и умер страшной смертью, тех, чья плоть смерзлась в порывах леденящего ветра, иссохла от голода, тех, кто, возможно, лишь продлил агонию, питаясь плотью своих уже обреченных товарищей.[62] Я думал и о тех, кого не стало в мгновение ока, о тех, кого внезапно поглотила пасть вечно голодного до человеческих жертв ледяного моря. Кто-то сказал, что души бессмертны благодаря энергии великих страстей, таких, как любовь или честолюбие, которая копится в течение всей человеческой жизни. В те пьянящие, проведенные на палубе часы мне показалось, что я ощутил в себе неукротимые, неисполнившиеся желания павших, их душ, которые некогда трепетали в груди и сейчас домогаются уже невозможного, чего не сумели достичь при жизни. Я словно горел в том же огне честолюбия, который пожрал тех людей; биение моего сердца, полного любви к тем людям, будто усиливалось биением их уже мертвых сердец. Я чувствовал, как во мне (я не осмеливался доверить эти мысли даже Брэдли) неумолимо растет решимость, невзирая на все преграды, попытаться покорить полюс!

С этого времени до той самой минуты, когда я повернулся спиной к той бесплотной, отливающей серебром точке отчаяния на вершине мира, я чувствовал опьянение, неосязаемый соблазн, который воодушевлял меня, наполняя радостью, отзывавшейся в моем сердце ритмичной мелодией. Сейчас я с удивлением вспоминаю тогдашнее патетическое состояние моей души. Несмотря на все пережитое, я не жалею о волнующих часах, наполненных вечным сиянием полуночного солнца.

Мы достигли северного берега залива Мелвилл утром, и в дымке перед нами предстали крутые утесы мыса Йорк. Сильные южные ветры прибили к побережью большие ледяные поля, крупная зыбь разбивалась о колышущуюся кромку льдов, и пробиваться к берегу было опасно. Нам очень хотелось повидаться с жителя-

ми мыса Йорк, однако ледовая обстановка вынудила следовать дальше, и мы проложили курс к поселению Норт-Стар-Бей. К полудню дымка растаяла, и мы увидели вздымавшиеся из воды крутые утесы теплого малинового оттенка. Берег здесь достигает двух тысяч футов высоты. По-видимому, это остаток древнего плато, которое простирается на значительное расстояние к северу. Повсюду были небольшие ледники, которые в своем стремлении к морю сгладили утесы. В воздухе было бессчетное количество чаек, кайр, гагарок и гаг. Наши взгляды скользили по гряде высоких малиновых утесов, а затем нам открылась высокая коническая скала — ориентир, хорошо известный всем штурманам. Далее мы увидели длинную стену ледника Петовик, а за ним — простирающиеся далеко на восток искрящиеся белые просторы материкового льда, который, словно одеялом, покрывает внутренние районы Гренландии.

Небольшие, разбросанные далеко друг от друга поселения эскимосов жмутся к ледяным стенам залива Мелвилл; они были к югу от нас; массивные утесы ледника Гумбольдта — к северу; морская ширь — к западу; безжизненные внутренние районы Гренландии — к востоку.

Что же препятствует эскимосам селиться в этих местах? Здесь словно царит само изобилие, как в море, так и в воздухе и на суше. Повсюду встречаются голубые и белые песцы, есть тюлени, моржи, нарвалы, белухи, царь ледяных просторов — полярный медведь. Основная причина малочисленности здешнего населения заключается в очень тяжелых условиях существования. Здесь дорожат детьми, и женщины, замужние или нет, у которых есть хотя бы один ребенок, ценятся выше, чем бездетные.

Береговая линия в этих местах необычайно сильно изрезана. С севера на юг по прямой она простирается миль на двести, не более, а ее полная протяженность с учетом береговой ливни в проливе Вольстенхольм, заливе Инглфилд, в других бухтах, проливах и фьордах составляет четыре тысячи миль.

Мы осторожно огибали мыс Атолл. На поверхности воды лежал густой туман, почти напрочь скрывавший бесчисленные скалы и айсберги, что сильно затрудняло выбор курса. Обогнув мыс Атолл, мы вошли в Вольстенхольм-фьорд и взяли курс на поселение эскимосов в Норт-Стар-Бей.

Норт-Стар-Бей словно находился под охраной мыса, который довольно выразительно называется Столовой горой — Уманак. Когда мы подошли к этому мысу, эскимосы вышли навстречу на каяках. Я был лично знаком со многими из них, поэтому мне доставило большое удовольствие снова увидеть их лица. На борт судна поднялся и приплывший в одной из лодок Кнуд Расмуссен,[63] датский писатель, который жил среди эскимосов, по-видимому, для того, чтобы набраться местного колорита.

Поскольку возникла необходимость кое-что подремонтировать на шхуне, нам пришлось прибегнуть к примитивному способу докования судна, и мы вытащили его на берег. Это было сделано с наступлением полной воды. У нас погнулась лопасть винта — это было основное повреждение, — и мы выправили ее. Мы осмотрели все судно и устранили также неисправность двигателя.

Тем временем наш вельбот не стоял без дела, и наши усилия увенчались успехом — мы пополнили запасы богатой добычей — гагами и прочей дичью. Поздно вечером мы нанесли визит в Умануи. Это поселение едва ли можно назвать деревней, так как там стоят семь самых обыкновенных палаток из тюленьих шкур, живописно раскинувшихся на прибрежных скалах. Около них, дрожа от полуночного холода, собрались все мужчины, женщины и дети.

Здешние эскимосы — странные образчики человечества. Средний рост мужчины — примерно пять футов[64] и два дюйма, женьщины — четыре фута десять дюймов. У всех широкие, скуластые лица, неуклюжие туловища, кривые ноги, короткие и толстые руки. Кожа слегка отливает бронзой. Как у мужчин, так и у женщин угольного цвета волосы, карие глаза и короткие носы.

У каждой палатки стояла сияющая хозяйка, готовая как подобает встретить гостей, и мы ни одну из них не обошли коротким визитом. Темы разговоров были, естественно, ограниченны, как в таких случаях бывает и в цивилизованном мире. Мы справлялись друг у друга о здоровье, обменивались новостями, вспоминали умерших, говорили о родившихся детях, о заключенных браках. Затем — об удачной охоте, от которой зависело процветание или нужда. Если бы мы оказались в обществе цивилизованных людей, скорее всего завязался бы разговор о политике — здесь таких тем не касаются: эскимосам нет до этого дела и здесь не читают газет.

Самой важной новостью было то, что известный всем Миа освободился от лишних жен, чтобы добыть средства для покупки собак. Мне доверительно сообщили, что в настоящее время кроме него в поселке остался только один многоженец, у которого две жены.

Казалось бы, здесь могло процветать большое население, потому что в среднем трое пухлых смышленых ребятишек приходятся на каждую семью (младший, как правило, живописно выглядывает из кармана на спине матери). Однако условия существования в этом районе таковы, что несчастные случаи и высокая смертность снижают плотность населения.

В каждой палатке имеется приподнятая вроде платформы площадка, на которой все спят. На краю этого возвышения сидят, а по обе стороны от него располагаются каменные светильники, в которых сжигают ворвань, используя мох вместо фитиля. Над спальным местом устроено нечто вроде вешалки для просушки одежды, там также торчат несколько колышков — вот и вся мебель. Меховые одежды придают эскимосам свирепый вид, не вяжущийся с их добродушными физиономиями и сговорчивым нравом.

Пока мы наносили визиты, на борту яхты шла азартная меновая торговля. Там скопились груды мехов и моржовых бивней, которые предназначались в обмен на ружья, ножи и иголки. Все моряки, начиная с мальчишки-уборщика и кончая капитаном, внезапно разбогатели, сделавшись обладателями ценных песцовых шкур и бивней нарвала.

Эскимосы, получившие свою долю в этой игре, были тоже возбуждены. За великолепного песца, от которого эскимосу меньше пользы, чем от собачьей шкуры, он получал карманный нож, который прослужит ему полжизни! Какая-то женщина выменяла свои меховые штаны, стоившие не менее ста долларов, на красный носовой платок, которым она может повязать голову или украшать свое иглу еще долгие годы. Другая отдала свои рукавицы из медвежьей шкуры за несколько иголок и была чрезвычайно довольна такой сделкой. Толстый юноша радостно показывал всем две блестящие оловянные чашки — одну он приобрел для себя, другую — для своей будущей невесты. Он был в высшей степени счастлив оттого, что приобрел девятицентовую оловянную поделку всего за один бивень нарвала стоимостью девяносто долларов!

С наступлением полуночного прилива мы поставили шхуну на ровный киль в ее импровизированном доке на берегу. Затем с помощью вельбота и двух лодок-дори отбуксировали судно в бухту и там поставили его на якорь.

Первая встреча с моржами состоялась в Вольстенхольм-фьорде. Стояли великолепные, светлые дни, какие бывают в середине августа. Окрестности выглядели очаровательно. Шхуна стояла на якоре в Норт-Стар-Бей. Бухта казалась сверкающим озером, по водной глади его стрелами летали кожаные каяки туземцев, гоняющихся за тюленями и гагами. На низких травянистых берегах вокруг палаток из тюленьих шкур толпились женщины и дети, одетые в меха. Они спорили с собаками за обладание более удобным местом, чтобы наблюдать за странными деяниями белых людей.

Мыс был отмечен приметным ориентиром — огромной скалой с плоской словно стол вершиной, вздымавшейся к небу на высоту примерно шестисот футов. Вокруг этого гиганта со страшным го моном носились чайки, кайры и вороны. Эту скалу эскимосы с присущим им умением давать меткие названия окрестили Уманак, а свою деревушку — Умануи.

Вольсгенхольм-фьорд — обширное замкнутое водное пространство, уходящее в глубь побережья узкими рукавами — ущельями, забитыми сползающим в море материковым льдом, от которого

постоянно откалываются айсберги. В искрящейся воле отражались окрестные берега; эти отражения переливались всевозможными синими и бурыми красками, контрастируя с черными и белыми тонами земли. На западе, на фоне неба, вырисовывались, словно сработанные резцом, стены Акпони и другие острова, еще дальше стелилась серая, как сталь, дымка, которая окутывала море — эту дорогу, ведущую к полюсу.

Целые флотилии айсбергов крейсировали в разных направлениях, волоча за собой словно хвосты кильватерные струи, сверкающие подобно голубому хрусталю.

Еще дальше, милях в десяти от нашего наблюдательного пункта, в море противоборствовали течения. Небольшие льдины медленно кружились там, как в водовороте. На них расположились стада моржей. Нам не было видно самих зверей, но их резкие голоса, звенящие в холодном воздухе, как радиотелеграфные сообщения, словно призывали нас к действию. Мистер Брэдли не выдержал, и началась подготовка к сражению.

Мы располагали моторной лодкой (самое важное оружие в охоте на моржей), специально построенной для этой цели. Ее выкрашенный в белое, чтобы имитировать льдину, складной тент в собранном виде напоминает спину кита. Под таким истинно арктическим камуфляжем мы надеялись поохотиться на моржей.

Взяв на буксир окрашенные белой краской две лодки-дори, мы посадили туда двух приглашенных на охоту эскимосов-гарпунеров. Эскимосы в каяках вскоре изумились, увидев, что их скорость не шла ни в какое сравнение с нашей. Впервые в жизни они потерпели поражение в родной стихии. Столетиями эскимосы верили в то, что каяк — самое быстроходное судно в мире. Конечно, их обгоняли большие суда белых людей, но у тех, по представлениям эскимосов, были неземные крылья, и поэтому они в расчет не принимались. Однако обычный вельбот с двигателем внутреннего сгорания заставил эскимосов вытаращить от удивления глаза, как это делают любопытствующие тюлени. Все просились на борт нашего суденышка, чтобы посмотреть, как мы заставляем его двигаться: они считали, что мы кормим его ружейными патронами.

Около часа мы мчались вперед, пока не заметили большой ледяной блин, усеянный черными бугорками. «Авек! Авек!» — закричали эскимосы. Такие же крики неслись над маслянистыми водами и с других лодок. Моржи расположились примерно в трех милях к юго-западу; малым ходом мы прошли еще две мили. Тем временем мистер Брэдли готовил суденышко к охоте. Руководство тактическими действиями было передано Миа. Помощник капитана сидел на руле. Я дергал за рычаги управления бензинового движка. Направление атаки было выбрано перпендикулярно к ветру; когда мы приблизились к «дичи», движок остановили.

Мы разглядывали стадо в бинокль, и наши сердца учащенно забились. Животные оказались огромными самцами с блестящими бивнями, которыми они разили друг друга в борьбе за место поудобнее. Одни из них нежились на солнце, лениво поворачивая головы то в одну, то в другую сторону, другие спали, время от времени тихо похрюкивая во сне. Пока их туши колыхались в сытой дремоте, их органы пищеварения, словно откладывая счет в банке, вырабатывали тот самый жир, которым им предстояло расплатиться с нами в этой азартной игре.

Осторожными гребками мы бесшумно продвигались вперед, а каяки подкрадывались к моржам, чтобы гарпуны вовремя вступили в дело. Эскимосская тактика охоты основана на тщательном изучении повадок моржей. Засыпая, зверь обязательно ложится носом к ветру. Он держит уши настороже и готов уловить любой шум с любого направления; глаза моржей во время краткого пробуждения немедленно осматривают горизонт. Однако поле зрения у моржа весьма ограниченно. Только слух и обоняние позволяют ему обнаружить опасность на большом расстоянии. Мы осторожно приближались, берясь за весла только тогда, когда все моржовые головы были опущены. Наконец мы подошли на триста ярдов[65] Изготовив свои смертоносные приспособления, эскимосы в каяках сблизились ярдов на пятьдесят. Настал самый ответственный момент. Совершенно неожиданно раздался какой-то неясный тревожный звук. Твари проснулись и в испуге попрыгали в воду: Повернув каяки, эскимосы поспешно отступили, ища спасения рядом с вельботом. Это стадо было уже не про нашу честь. Моржи как стрелы пронеслись под водой и осмелились всплыть только на безопасном расстоянии от нас.

Обшарив в бинокль окрестности, мы приметили в двух милях от нас еще одну группу животных. На этот раз Брэдли, словно сам Нимрод,[66] принял командование. Каяки и самих эскимосов мы подняли на борт. Тактику изменили. Вместо того чтобы подкрадываться к животным, мы решили взять их внезапным броском и больше не заботились ни о направлении ветра, ни о шуме. Мы дали полный газ и понеслись словно миноносец. Приблизившись к стаду, мы сбросили на воду каяки с эскимосами, и они, не получив от нас никаких инструкций, решили держаться поодаль.

Подобравшись к животным на 200 ярдов, мы сорвали брезентовый тент и начали мощную бомбардировку. Моржи не успели даже проснуться, внезапное нападение ошеломило их. Чуть дернувшись всем туловищем, они один за другим роняли тяжелые головы, так как были удобной мишенью для снайперов с вельбота, который курсировал на малом ходу вокруг ледяного блина. Спаслись немногие. На льдине остались бивни, мясо, шкуры в количестве, достаточном для того, чтобы надолго удовлетворить наши нужды. Дело оказалось совсем не трудным — все преимущества современных методов охоты проявились с блеском.

Умануи — одна из шести деревень, в которых этим летом проживало племя из 250 человек. Для того чтобы ближе познакомиться с этим интересным народом, продолжить меновую торговлю и хоть немного развлечься необычной охотой, мы решили посетить большую часть их поселений.

Утром мы выбрали якорь и с легким попутным ветром направились дальше на север. День был серый, но море оставалось спокойным. Скорость яхты не слишком воодушевляла, и мистер Брэдли предложил спустить вельбот, чтобы пострелять уток, погоняться за моржом, если представится случай, или за чем угодно, что только плескалось в волнах. Мы взяли с собой гарпунное ружье, так как надеялись, что рано или поздно покажется кит, однако оно так и не порадовало нас, оказавшись малоэффективным оружием. На вельботе мы умудрились обойти вокруг шхуны — настолько неторопливо ползла она по Вольстенхольм-фьорду.

Мы добыли огромное количество уток, пытались гоняться за тюленями, но те уходили от нас. Приблизившись к острову Сондерс, мы заметили вдали стадо моржей на дрейфующей льдине. Снова полный газ, и мы ринулись на ревущих животных. Нам удалось подстрелить двух моржей с великолепными бивнями, а две тонны мяса и жира были отданы нашим компаньонам-эскимосам.

Эти дни, занятые охотой, оказались настолько напряженными, что по вечерам мы были рады снова очутиться в своих уютных каютах и отдохнуть после сытного обеда из птичьих деликатесов.

Несколько эскимосов попросили разрешения сопровождать нас до какого-то дальнего стойбища. Среди них оказалась вдова с детьми, которым мы уступили большую постель с соломенным матрацем в межпалубном пространстве. Однако вдова отказалась пользоваться ею, заявив, что предпочитает ночевать под открытым небом. На палубе среди якорных пеней она устроила из тюленьих шкур нечто вроде берлоги.

Заливаясь слезами, она поведала нам историю своей жизни, историю, которая приоткрыла нам трагикомические стороны эскимосской жизни. Мы услышали ее рассказ в ответ на мой бесхитростный вопрос о житье-бытье, так как я знал ее уже несколько лет. Она закрыла лицо руками и некоторое время лишь быстро, бессвязно бормотала что-то, обращаясь к своим мальчуганам. Затем, в перерывах между рыданиями, поведала свою историю.

Мане — так звали женщину — была дочерью эскимоса с американского берега. Это была стройная, привлекательная красавица иностранка, если так можно сказать об эскимосской женщине, и ее руки рано стали добиваться горячие юноши племени. По правде говоря, эскимосов скорее привлечет в женщине умение работать.

чем красота. Сердце Мане не устояло перед ухаживаниями некого Иква, юноши гибкого и храброго, с мускулами и жилами эластичными, как резина, и крепкими, словно сталь, красивого, темнолицего, со сверкающим взглядом, однако с сердцем таким же безжалостным и жестоким, как ветер и море Севера. Мане вышла замуж за Иква, у них родились дети. Дети дороже всего на Севере, они ценятся намного выше собак, бивней и шкур, и их появление означало, что эгоист Иква достиг своей цели. Мане была красива, но непривычной для эскимосов красотой — она не была пухлой и к тому же не искусна в обращении с иголкой.

Иква встретил трудолюбивую Ата, хорошую швею, вовсе не красавицу, но зато пухлую и круглую. Он взял Ата в жены, а Мане, подведя к двери, приказал идти на все четыре стороны. Как бы ни были норой жестоки эскимосы, им присущи постоянство и нежность, которые проявляются странным, драматическим образом. Мане, безутешная, во храбрая, ушла. Так как в то время в стойбище было мало незамужних женщин, она вскоре обратила на себя внимание другого мужчины — эскимоса преклонных лет с ослабевшими мускулами, глаза которого уже не сверкали так, как у Иква, однако наделенного добрым сердцем. Мане родила ему двух ребятишек, тех самых, которые были с ней на палубе. К несчастью, дети унаследовали физические недостатки отца. Один, которому было восемь, оказался единственным во всей эскимосской земле глухонемым, а младший, трех лет, с узеньким бледным личиком и худенькими ручонками — слабеньким. Муж Мане не был удачливым охотником, потому что возраст и холода Севера истощили его. Однако они жили мирно и, хотя не преуспевали в жизни, любили друг друга. Наверное, Мане привязалась к своим крошкам и необычайно сильно полюбила их из-за их физических недостатков.

Перед наступлением длинной зимней ночи престарелый отец, стремясь обеспечить семью пищей и шкурами, рискнул отправиться на охоту в одиночку к подножию гор внутри страны. День за днем сгущался мрак, но Мане, не проронив ни слезинки, ожидала мужа. Тот так и не вернулся домой. Охотники принесли весть, что он погиб один-одинешенек в заледенелой глуши в результате несчастного случая из-за неисправности собственного ружья. Когда погибшего отыскали, лишь его замерзшее, с трагическим выражением лицо выделялось поверх снежного одеяла. Мане рыдала, надрывая себе сердце.

Она с тоской вглядывалась в лица своих ребятишек, так как знала, что, согласно жестокому, непреложному закону эскимосов, ее любимцы приговорены к смерти. В этой земле, где любая пища — дар божий, где появление беспомощного, зависимого от других человека — ощутимый удар по всему племени, люди живут по спартанским законам, которые предоставляют право на выживание только сильнейшим. Оба — ребенок с плохо развитыми органами чувств и другой, совсем еще малыш, привязанный к спине матери, — были обречены. Как ни добродушны от природы эскимосы, порой, подчиняясь своему древнему обычаю, который распоряжается правом на существование, они способны на жестокость. Борьба за жизнь со стихиями выработала в них это свойство. Опасаясь заразных болезней (возможно, эскимосы были знакомы с ними в прошлом), они словно инстинктивно разрушают иглу, где умер их соплеменник. Иногда ради того, чтобы сохранить иглу, они безжалостно выволакивают через низкое узкое входное отверстие умирающего на снег под холодное, отнимающее жизнь небо.

Вооружившись спартанским мужеством, Мане решила нарушить этот вековой обычай. Друзья были добры к Мане, однако теперь, когда она бросила вызов, ей не приходилось рассчитывать на чью-либо помощь. Как бы жестоко ни поступил с ней Иква, каким бы безнадежным ни казалось ей такое предприятие, Мане вспомнила о первом муже и решила идти к нему со своими несчастными детьми — детьми от другого отца, идти, чтобы просить Иква принять их как своих собственных, а ее взять вспомогательной женой, то есть служанкой, что означало попасть в унизительное положение, связанное с непосильным трудом. В этой решимости, оценить которую могут только те, кто знает, сколь бессердечны и неумолимы могут бить в подобных ситуациях эскимосы, Мане проявила свои удивительные качества: неукротимое мужество, настойчивость и почти нечеловеческое, присущее разве что ездовым собакам Севера упорство, именно такое упорство, которое позднее позволило двум моим спутникам — Этукишуку и Авела — вместе со мной достичь Северного полюса.

Я восхищался мужеством Мане и обещал помочь ей, хотя миссия по воссоединению этой пары казалась мне едва ли выполнимой. Мане отправилась к Иква не с пустыми руками, у нее было кое-какое имущество — несколько собак, связки шкур и шесты — ее домашняя мебель. Мы вскоре достигли стойбища, где нам предстояло проститься с Мане. Героическая женщина и двое ее ребятишек униженно направились к жилищу Иква. Тот охотился, и его жена, которая выжила Мане, — толстая, необщительная личность — вышла нам навстречу. Рыдая, Мане рассказала о своем бегстве и попросила приюта. Женщина слушала с бесстрастным лицом, затем, не произнеся ни слова, повернулась к несчастной спиной и вошла в дом. А нас за то, что мы волей-неволей сыграли в появлении Мане какую-то роль, она смерила выразительным холодным взглядом.

Тогда Мане обратилась к другим жителям стойбища. Те выслушали ее, и их простодушные лица озарились огоньком сострадания. Вскоре я увидел, как в ее честь приготовили горшок дымящегося вареного мяса. Это был настоящий праздник, в котором нас тоже пригласили участвовать, но мы под благовидным предлогом отказались. Несмотря на то что Мане нарушила закон племени, эти люди, одновременно жестокосердные и нежные, признали величие материнской любви, которая заставила Мане ослушаться, и приняли ее. Несколько месяцев спустя, когда мы вернулись в то же стойбище, я встретился с самим Иква. Хотя он и не поблагодарил меня за то, что я невольно способствовал воссоединению его с Мане, но все же взял ее к себе, и по соседству с его иглу стояло новое, в котором жили мать и ее дети.

Мы продолжили свое путешествие. Вскоре шквал засыпал палубу шхуны снегом, и мы, спасаясь от мороза, поспешили завалиться на койки. Ночью шхуна увеличила ход, и, когда в четыре часа утра мы снова вышли на палубу, лучи августовского солнца показались нам по-настояшему тяжелыми.

Мы миновали потрепанные штормами и льдами утесы мыса Парри и вошли в пролив Вальсунн. На золотистой поверхности моря, усеянной ледяными островками алебастрового или ультрамаринового цвета, пускали фонтаны киты, плескались моржи. Мимо нас проносились большие стаи гагарок.

Ветра почти не было, но двигатель увлекал судно вперед со скоростью, как раз позволявшей нам полюбоваться великолепными видами. В полдень мы очутились в заливе Инглфилд, неподалеку от Итиблю, где встретили сильный противный ветер и лед, которые вынудили нас соблюдать осторожность.

Здесь мы намеревались заручиться помощью проводников-эскимосов, чтобы поохотиться на оленей-карибу в Ольрик-фьорде. Покуда шхуна маневрировала, выбирая удобную стоянку в струе течения мористее Канга, мы спустили вельбот и отправились в Итиблю, чтобы кое о чем порасспросить эскимосов. Мы вымокли до нитки, потому что невысокие, но беспорядочные волны раскачивали вельбот с борта на борт и окатывали нас ледяными брызгами.

В местечке отыскалась только одна женщина, несколько ребятишек и около десятка собак. Женщина оказалась порядочной болтушкой, которой не терпелось наговориться всласть. Она рассказала нам, что ее муж и другие мужчины отправились охотиться на оленей-карибу, а потом удивительной скороговоркой, не дожидаясь вопросов, продолжала выкладывать все новости племени, накопившиеся за год. Затем, переведя дыхание, словно вынырнувший тюлень, она перешла к новостям предыдущих лет, а там и к истории племени. Мы вернулись к вельботу, и женщина не смогла отказать себе в удовольствии сопровождать нас до берега.

Не успели мы сделать несколько шагов, как она внезапно вспомнила, что должна попросить нас кое о чем. Не дадим ли мы ей несколько коробков спичек в обмен на бивень нарвала? Мы были рады услужить ей, и пригоршня конфет завершила сделку. Ее сынишка приволок два бивня, каждый футов восемь длиной и стоимостью в полтораста долларов. Не найдется ли у нас ножа? Конечно! В придачу, в качестве доказательства нашей щедрости, пошла оловянная ложка.

Шхуна направилась на север через залив Инглфилд. Подгоняемая попутным ветром, она, как гоночная яхта, рассекала громоздящиеся валы цвета черного дерева. Хотя ветер был очень сильный, воздух оставался удивительно прозрачным.

Словно точеные, вздымались своими террасами в лучах полуночного солнца утесы мыса Окленд. До них было 12 миль, изобилующих подводными камнями и мелями.

Нужно было обойти Карнах на безопасном расстоянии. Вокруг было достаточно айсбергов, чтобы сглаживать волнение, однако время от времени на поверхности моря все же появлялась подобно гигантскому горбу устрашающая волна. В Карнахе мы сошли на берег. В поселке не оказалось пи одного мужчины — все ушли на охоту. Несмотря на отсутствие мужчин, местечко не выглядело опустевшим. Навстречу нам вышли пять женщин, пятнадцать ребятишек и сорок пять собак.

Там мы увидели пять покрытых тюленьими шкурами палаток, которые были разбиты среди огромных булыжников, навороченных талыми ледниковыми водами. На камнях было разложено для просушки мясо нарвала, на траве расстелены шкуры — словно сама рачительность витала над стойбищем. Связки тюленьих кож и мехов, кость были вынесены на продажу. Завязалась дружеская беседа. Мы дали эскимоскам сахару, табаку, патронов в количестве, которое, по их понятию, соответствовало ценности товаров.

Не согласимся ли мы передохнуть и задержаться на денек-другой, ведь мужья скоро вернутся? Нам пришлось отказаться от приглашения, потому что в море было неспокойно и мы не имели права лишать шхуну надежного укрытия в гавани. У эскимосов нет иных знаков приветствия, кроме улыбки при встрече и взгляда, выражающего' сожаление, при прощании. Почти одновременно мы увидели и то и другое, шагнули в вельбот и прокричали слова прощания.

Капитан получил распоряжение следовать к мысу Робертсон. Ветер спал, и опустившийся туман вскоре словно стер из виду часть ландшафта, горизонта и неба. Серый покров повис в тысяче футов над нашими головами, но воздух под ним оставался ярким и удивительно прозрачным.

Волнующие охотничьи экспедиции. Прибытие в Эта. Спешный переход в Анноаток. Обстоятельства благоприятны для броска к полюсу. Растущая решимость. Брэдли поставлен в известность. Я высаживаюсь с судна. Яхта возвращается на родину

Рано утром 13 августа мы проснулись мористее мыса Робертсон и перед завтраком съехали на берег.

Его живописные склоны резко поднимаются до высоты двух тысяч футов и увенчаны сверкающей серебром ледяной шапкой. Просторные бухты, голубые стены ледников и выдающиеся в море мысы придают местному ландшафту приятное разнообразие. Все здесь выглядит так, как и на всем побережье Гренландии. Там, где берег смотрит на юг, выветренные скалы из пород гуронского возраста[67] дают приют миллионам гагарок, которые словно стрелы проносятся над головой, и в воздухе висит облако трепещущих крыльев. Здесь довольно богатая травяная растительность. Это настоящий оазис для арктического зайца; неплохо здесь и голубому песцу, так как он может заполнить свою нору на зиму упитанными пернатыми.

Эскимосам по сердцу подобное сочетание животной жизни, и они охотно селятся у подножия утесов, потому что охота на морского зверя здесь так же хороша, как и в других местах, и земные твари, так сказать, сами заполняют кладовые.

Когда мы подошли к берегу, нам навстречу вышли десять мужчин, девять женщин, тридцать один ребенок и сто шесть собак. Я намеренно сосчитал детей и собак, потому что они равно важны для процветания эскимосской экономики. Что касается собак, то в Арктике они имеют особую ценность для любого представителя белой расы.

Только мелкие животные перепадали здесь на долю эскимосам, и им очень хотелось пойти вместе с нами на крупного зверя. Мистер Брэдли собрал целый кортеж проводников, и обсуждение условий договора с ними отняло не слишком много времени.

Бесплатный проезд, искусство нашего кока и по ножу на брата в придачу были им платой за услуги. Собственно говоря, охота на оленя-карибу не настолько привлекала нас (сезон еще не был в самом разгаре), чтобы ради этого возвращаться в Ольрик-фьорд, где старания охотников неизменно щедро вознаграждаются. Мы рассчитывали на хорошую добычу в Кукане неподалеку от бухты Робертсон.

Хотя охота в бухте не увенчалась успехом, она доставила нам много удовольствия, а опасные воды бухты заставили основательно поволноваться. Даже когда мы предавались спорту, я был занят обсуждением с самим собой соблазнительных планов путешествия. Прицеливался ли я в храпящего моржа или в белокрылую арктическую птицу, меня неизменно охватывало волнение, и я думал о том, что от твердости моей руки, от моего умения пользоваться оружием, от сноровки эскимосов (позднее мы с ними объединились) зависит создание запасов продовольствия, которые позволят мне исполнить свою мечту. Что бы я ни делал в те дни, все стало иметь отношение к славной, пьянящей цели. Эта целеустремленность скрашивала мое существование и днем и ночью. Я понимал, что даже при благоприятных условиях меня может постичь неудача. Сомнения все же охлаждали мой пыл, и по этой причине я все еще не признавался Брэдли в своих честолюбивых намерениях.

Вернувшись в поселение, мы расплатились с проводниками-охотниками, одарили женщин и детей и отплыли в Эта. Бриз наполнил паруса, и они стали походить на большие крылья. Словно сидя на спине огромной белой птицы, мы неслись навстречу прозрачным просторам Севера. Из кают-компании доносились звуки музыки — это наш фонограф выкрикивал народные и классические мелодии в уши этой зловещей, золотистой земле славы и смерти.

Удивительно, насколько сильно честолюбие способно воспламенить мысли, заставить чаще биться сердце. По мере того как мы скользили по этим магическим водам и я дышал первозданным, золотистым, словно наэлектризованным воздухом, я чувствовал, как впадаю в экстаз, какой охватывает верующего, соблюдающего пост и творящего молитвы. Волна честолюбия стремительно поднималась в моей душе, и я чувствовал, что для нее нет преград, и много позднее (я верю в это) именно она несла меня на своих крыльях даже тогда, когда мне не подчинялись ноги.

Мы миновали мыс Александер и вошли в пролив Смит. Мы проносились мимо обточенных штормами утесов, на стенах которых природа начертала историю этого края, недоступную для прочтения человеческим существам, — историю, словно высеченную сталью. Солнце висело низко над головой. Огромные айсберги маячили в сверкающей дали, отбрасывая дрожащие серебряные ореолы. Они казались мне призраками с серебряными крыльями — душами тех, кто погиб в этих краях и теперь странствовал в одиночестве по прихоти ветра.

Казалось, природа пела от ликования. Когда мы приблизились к возвышенности, покрытой изумрудно-зеленой и бурой растительностью, я услышал неистовые крики ястребов, доносившиеся с ее вершины, и пронзительные голоса миллионов гагарок, разговаривающих со своими птенцами. Еще ближе ко мне, с поверхности вод, кишащих жизнью, слышалось монотонное тихое воркование уток и кайр. Из глубины этой ледяной страны, заглушая гул сапфирового ледника, величаво сползающего к океану, звенел лай песцов, звучали резкие выкрики белых куропаток и по-волчьему хриплый вой эскимосских собак.

Время от времени впереди нас над водой поднимался брызжущий фонтан — и на поверхность всплывал кит. По соседству, на ледяном поле, что-то бормотала моржиха, успокаивая своих детей. Неизвестно откуда слышались голоса каких-то птиц, и по мере того, как мы продвигались вперед, на воде появлялись тюлени, белухи и единороги, которые, вероятно, беседовали друг с другом на языке телодвижений, присущем глухонемым обитателям глубин.[69]

Время от времени слышался грохот, подобный залпу сотни орудий, который перекатывался эхом от утеса к утесу. Это разрушался айсберг. Вслед за эхом немедленно пробуждался хор испуганных голосов всех обитателей здешних вод. Порой из ультрамариновых гротов слышались странные, таинственные звуки. Тон их то повышался, то понижался, замирая с содроганиями, подобно звону колоколов, и снова многократно повторяясь. Это звучали охотничьи рожки самой природы: призыв ветра, журчание тающих ледников, рокот стремительных ледяных рек и потрескивание разрушающихся айсбергов. Под этот колокольный звон, отдававшийся в наших ушах призывным зовом, мы, направляясь в гавань, прошли «Ворота Гадеса» — ворота в ту полярную область, куда проросла самая северная ветвь человечества.

Когда мы вошли в Фульке-фьорд, с моря налетел чуть ли не шторм. Мы держали курс на Эта — крошечное поселение из четырех палаток, разбитых этим летом у небольшого ручья, за первым же выступом земли, на северном берегу фьорда. Там же была хорошо укрытая стоянка для каяков и прекрасная гавань для шхуны. Иной раз летом через пролив Смит и бассейн Кейна можно пробиться в пролив Кеннеди, однако подобный эксперимент чреват потерей судна. У нас не было особых причин для того, чтобы рисковать жизнью, и мы решили подготовить шхуну к обратному плаванию здесь, в Эта. Приготовления должны были занять несколько суток, а поскольку в этом районе много всякой живности, мы решили большую часть времени посвятить охоте. По пути к берегу мы наблюдали, как эскимосы охотились с гарпуном на белуху.

Здесь на карте не осталось «белых пятен», так как еще в середине прошлого столетия доктор Кейн и доктор Хейс[70] основательно прошлись по этой земле.

Гагарки задали нам работы на целый день, а зайцы, скачущие словно снежки по полированным архейским скалам,[71] дали нам возможность поразвлечься ружьями на другой день. Там, далеко у границ материкового льда, бродили карибу, однако мы предпочли охотиться на побережье. Воды бухты кишели гагами и кайрами, а мористее нам смело бросали вызов моржи.

Удовлетворив свой охотничий зуд, мы стали готовиться к переходу в Анноаток, расположенный в 25 милях севернее. Это самое северное поселение на земле, место, за пределы которого заходят разве что эскимосы, да и то на короткое время — поохотиться. Довольно примечательно, что деньги там не имеют никакой ценности, так как совершенно бесполезны.

Мы решили идти на моторной лодке, поэтому залили баки бензином и, погрузив продовольствие и лагерное снаряжение, утром 24 августа отправились в Анноаток.

Был прекрасный день. Солнце сияло в голубом небе так, словно дело было в Италии. Легкий ветерок веял над морем, которое отливало тусклым стеклом. Войдя в проливчик у острова Литлтон, мы занялись поисками следов кораблекрушения в бухточке Лайф-боат. В 1872 г. где-то здесь сел на мель тонущий «Поларис» с четырнадцатью членами экипажа на борту.[72] Пустынные утесы мыса Хазертон горели яркими летними красками, которые контрастировали с многочисленными темно-синими айсбергами. Когда мы проносились мимо обдуваемых ветрами мысов, волны и воздух словно оживали от обилия тюленей, моржей и птиц. Мы почти не стреляли, потому что спешили в Анноаток.

Поравнявшись с острыми скалами на мысе Кэрн, над бухточкой у мыса Инглфилд мы заметили девять палаток. «Смотрите! Смотрите! Вон он, Анноаток!» — закричал наш проводник-лоцман Тункве. Затем, глянув по курсу, мы увидели, что проход дальше забит льдом. К счастью, нам удалось продвинуться на лодке до места высадки. Отвесный камень послужил нам причалом. Там лодка была защищена от дрейфующего льда.

Обычно в Анноатоке проживают одно-два семейства, однако на этот раз поселок был заселен на удивление густо. Там собрались лучшие охотники, которые зимой ходили на медведя. Им повезло и летом. Огромное количество мяса сушилось на прибрежных камнях. Больше сотни собак, численность которых — критерий процветания эскимосов, лаем приветствовали нас, и двенадцать длинноволосых мужчин, словно лучшие друзья, вышли нам навстречу.

Я подумал о том, что именно в Анноатоке мне нужно создать базу для броска на север. Здесь под рукой были помощники-эскимосы — сильные, выносливые люди, из числа которых я мог бы отобрать себе в спутники самых лучших. Здесь благодаря счастливому стечению обстоятельств были собраны лучшие собачьи упряжки. Здесь было много мехов для пошива одежды. Здесь было с избытком продовольствия. Эти припасы вместе со снаряжением на шхуне могли бы обеспечить осуществление моей кампании.

Последние дни, когда я оценил обилие дичи и благоприятные погодные условия, я стал серьезно задумываться над осуществлением своих планов. Не удастся ли одним мощным броском достичь того, что словно призрак преследовало меня долгие годы? Воспоминания о прежних неудачах только подстегивали меня. Если я не решусь на это теперь, представится ли еще такая возможность?

Все благоприятствовало мне. Я признаюсь, что задача казалась мне дерзкой, стоящей на грани невозможного. Однако при всех преимуществах, которые словно сами пришли мне в руки, задача обретала для меня какое-то новое, поистине колдовское очарование. Все, чему я научился за долгие годы в северной и южной полярных областях и во время восхождения на вершины, будет подвергнуто теперь самому суровому испытанию. Да, я должен остаться — сказал я самому себе — я верю в успех. Тогда я сообщил Брэдли о своих намерениях. Он настроился не слишком оптимистично, однако пожал мне руку и пожелал удачи. Он согласился передать мне со шхуны часть продовольствия, топлива и кое-каких припасов, за что я ему был весьма благодарен.

Анноаток означает «место, где много ветра». Собственно говоря, здесь нет гавани как таковой, однако мы планировали привести шхуну именно сюда и разгрузить ее на скалистом берегу. Так или иначе базу надо было создавать где-то здесь, потому что в Эта подойти к берегу еще труднее, да и строить там базу неудобно.

К этому следует добавить, что в Анноатоке собрались лучшие эскимосы Гренландии.[73] Из их числа за такие дары цивилизации, как ножи, ружья, патроны, иглы и спички, я мог бы нанять надежных и выносливых людей, которые трудоспособнее белых.

Нельзя было даже придумать лучшего сочетания — обильные запасы и отважные эскимосы — это было гарантией успеха во всем, что касалось предварительных приготовлений. Оставалось лишь пожелать, чтобы нам сопутствовали хорошее здоровье, сносная погода, рабочая ледовая обстановка. Даже миллионы долларов не смогли бы создать для экспедиции лучшие предпосылки. Итак, мы вернулись в Эта и стали готовиться к испытанию.

Во время стоянки в Эта все, что предполагалось оставить в Анноатоке, было выгружено на палубу. На всякий случай судно приготовили к штормовой погоде.

Поздно вечером 26 августа все население Эта было принято на борт, мы выбрали якорь, и вскоре «Брэдли» рассекал форштевнем воды пролива Смит. Холодную и ясную ночь скрашивала очаровательная цветовая гамма. Солнце уже ныряло за горизонт, что означало конец полярного дня и наступление штормов—предвестников долгой полярной ночи. Рано утром мы были в Анноатоке.

Вельбот и дори, все до единой, были спущены на воду и загружены. Каяки эскимосов были тоже, так сказать, завербованы на работу. Они доставлялись к берегу на буксире. Только немногие из них добрались до Анноатока самостоятельно. Ветер усилился, и волнение, вселяющее в душу тревогу, заставило нас торопиться, поэтому лодки разгружали там, куда только они могли подойти.

Великолепные мореходные качества вельбота вполне соответствовали сложившимся обстоятельствам, и примерно через тринадцать часов все было в безопасности на берегу, несмотря на усилившийся ветер. Не беда, что выгруженные припасы были разбросаны по берегу на несколько миль — эскимосы охотно и споро собрали все в нужном месте.

Подошло время возвращаться шхуне в Соединенные Штаты. Оставаться в Анноатоке при таком внезапном наступлении осени было небезопасно; кроме того, сложившиеся обстоятельства вынуждали капитана, никуда не заходя по пути, идти сразу домой. Отплытие судна означало для меня полнейший разрыв с цивилизованным миром. Однако это не вызвало во мне благоговейного страха перед природой Севера. Многим исследователям приходилось зимовать на Севере, и я сам испытал подобное в прошлом.

Я решил, что со мной должно остаться минимальное количество людей. Однако так было решено не из-за недостатка в добровольцах — совсем напротив: когда я объявил команде о своем намерении, многие пожелали сопровождать меня. Сам капитан Бартлетт[74] великодушно заявил, что он хотел бы пойти со мной, но поскольку ему необходимо возвращаться со шхуной, то готов идти в море с коком и механиком, а остальных членов экипажа предоставить в мое распоряжение.

Мне нужен был всего один спутник, так как я знал, что в этой стихии белый человек не идет ни в какое сравнение с эскимосом. Эскимосы помогали мне добровольно. Большего не стоило и желать. Я договорился с ними о том, что они помогут мне за зиму завершить все приготовления, а затем те, кого я выберу, отправятся со мной на Крайний Север. Из экипажа шхуны я выбрал себе в спутники Рудольфа Франке — одного из энтузиастов Арктики, которые были на борту судна. Он пошел с нами, чтобы испытать себя в арктическом путешествии. Это был образованный молодой немец с хорошей научной подготовкой, сильный, добродушный, всем сердцем стремившийся к настоящей работе. Такие качества были очень полезны для моего единственного спутника.

Рано утром 3 сентября я распрощался с мистером Брэдли. Вскоре шхуна медленно двинулась на юг и постепенно растаяла в дали. Я остался один на один с судьбой в семистах милях от полюса.

Арктическое одиночество. Размышления о прошлом и самоанализ. Решимость добиться цели. Планирование деталей кампании. Эскимосы за работой

Когда яхта скрылась из виду, я ощутил острую боль в сердце. Даже когда она утихла, я так и остался стоять на берегу, уставившись отсутствующим взором в небо. Я остро ощутил притягательное обаяние цивилизованного мира. Яхта уходила домой, туда, где были мои друзья и семья. Я остался один, и если не считать Франке, вокруг не было ни одного белого человека, с которым можно было бы общаться в течение долгой арктической ночи. Однако я был уверен, что не буду чувствовать себя одиноким, потому что мне самому предстояло слишком много работы, несмотря на многочисленных безотказных помощников. Впереди были шесть месяцев напряженного труда — охота, сушка мяса, изготовление и опробование нарт и одежды — во все это мне предстояло вникать самому. Спустившись со скалистой возвышенности, я ощутил глубокое волнение. Мой час пробил. После долгих лет несбывшихся надежд и тяжелых поражений мне наконец-то представилась блестящая возможность! Вся плоть моя затрепетала.

Почему я так страстно желал покорить Северный полюс? Чего я добивался? Какие плоды ожидал я пожать в ледяной пустыне? Многие задают мне эти вопросы. Я обшарил кладовые своей памяти и попытался ответить на них самому себе. В те дни покорение Северного полюса означало великолепный, беспрецедентный подвиг — подвиг человеческого ума и плоти, в свершении которого я должен буду превзойти других. Едва ли мое тщеславие и жажда успеха превосходили честолюбие тех, кто добивается известности в бейсболе, состязаниях по бегу или другим видам атлетики.

В то время я не думал об овациях, которыми мир наградил бы меня в случае успеха. Я понимал, что такое может случиться, но не придавал этому значения.

Многие годы я шел, повинуясь притягательному зову искрящегося серебром Севера, и я не могу объяснить это, так же как и поэт, который не знает, почему выражает себя в стихах, либо как ребенок, не сознающий, почему он проявляет недюжинные способности к математике или музыке. Некоторые наши желания рождаются и развиваются независимо от нашего сознания. Я, как и многие другие, которые были до меня, нашел свое жизненное призвание в покорении полюса и знал, что достижение его станет для меня минутой торжества.

Покорение полюса не означало для меня открытия каких-то научных тайн. Я никогда не придавал этому большого научного значения. Главное для меня заключалось в самом достижении цели, в преодолении преград на пути к ней. Я знал, что в этом сражении будет много волнений, опасностей, героических деяний, которые подвергнут испытанию мои мозг и мышцы. Главным побудительным началом было стремление испытать волнение от преодоления одной трудности за другой.

В первый день после отплытия яхты из Анноатока я размышлял о том мире, куда она направлялась, о странах, которые были южнее, о городах, населенных миллионами людей, о самих людях, обуреваемых противоречивыми желаниями. Мысленно я обозревал весь гигантский земной шар, вращающийся в обернутом облаками голубом пространстве, и в необъятных белых просторах Севера, безразличного к людским искушениям, в тысячах миль от густонаселенных городов, за ревущими изумрудными морями я видел себя — одиночку, малютку, крошечный атом на обширной поверхности Земли, существо, страждущее, стремящееся пробиться к никем ранее не достижимой цели. Когда я думал обо всем этом, я ощущал ошеломляющую необъятность Земли, всю горечь одиночества, которое выпадает на долю каждого, кому предначертано судьбой следовать путем славы.

Мне неотступно мерещились слепящие ледяные просторы, над которыми, подобно увенчанному золотой короной стражу с пылающим лицом, несло караул полуночное солнце. В этой пустыне, вызывающей благоговение, не изменившейся со дня ее сотворения, я видел самого себя, состязающегося в самом эффектном и трудном марафоне, который подвергает испытанию все силы человека, его мужество и терпение. В своем воображении я вместе с моими спутниками вторгался в эти ревущие просторы, сражался с ледяными равнинами, в сумерках арктического утра отваживался ступать по безжизненной, обдуваемой ветрами поверхности полярного моря. Мне виделось, как я, крошечное существо, бросаю вызов жестоким штормам, беру приступом зеленые, твердые, как алмаз, ледяные барьеры, форсирую быстрые черные реки, пробитые в ледяных полях, настойчиво продвигаюсь вперед до тех пор, пока не добиваюсь своего — становлюсь в одиночестве на вершине мира!

Эти мысли вселяли в меня какую-то первозданную радость. Ощущение того, что я, одиночка, смогу пройти эти испытания, вселяло в меня уверенность. Я испытывал удовлетворение при мысли о том, что в своих усилиях я ни перед кем не остаюсь в долгу. Никто не ссужал меня деньгами, ни один белый человек не будет рисковать жизнью ради меня. Я разделю сам с собой радость победы или горечь поражения. Я не служил фетишем для какой-нибудь клики друзей, не был пешкой в руках ученых, которые могли бы впоследствии купаться в лучах моей славы. Это было моим личным делом; радость победы досталась бы только мне.

И все же мне хочется, дорогие читатели, чтобы вы поняли, что речь идет вовсе не об увеселительной прогулке. Вся моя жизнь, словно дверь на петлях, вращалась вокруг главной цели, и с этой целью были связаны все мои надежды, ее достижение было частицей меня самого. В моих действиях не было ничего случайного или построенного на песке. Я спланировал кампанию четко и ясно. Все было основано на собственном опыте, скрупулезно собранном по крупицам за годы разочарований и неудач.

В Анноатоке мы соорудили домик из упаковочных ящиков.

Выстроить дом, который должен был стать одновременно складом и мастерской, было несложно. Стены возвели из специально отобранных, одинаковых упаковочных ящиков. Эти ящики были быстро сложены один на другой и замкнули собой пространство 13 x 16 футов. Стены скрепили деревянными планками, а швы заткнули бумагой, покрыв их длинными досками. Настоящая, добротная крыша была застелена ящичными крышками на манер кровельной дранки. Дерн, уложенный сверху, словно одеяло, сохранял тепло в доме и в то же время способствовал полезной для здоровья циркуляции воздуха.

Уже первую ночь мы провели под собственной крышей. Наш новый дом обладал тем преимуществом, что вмещал все наши пожитки, и они всегда были под рукой. Когда нам нужно было достать что-нибудь из припасов, требовалось лишь открыть один из ящиков в стене.

Когда дом был построен, мы немедленно приступили к изготовлению нарт и к не менее важной работе — пошиву из мехов одежды. По моему разумению, каждый, кто пускается в полярное путешествие, должен иметь два комплекта меховой одежды. В Арктике, особенно в тех случаях, когда приходится идти пешком изо дня в день, изматывая себя до пределов человеческих возможностей, тепло, излучаемое телом, приводит одежду в такое состояние, что сохранить здоровье можно, лишь часто переодеваясь в сухое. Пропитанную потом одежду приходится немедленно раскладывать на просушку.

Эскимосам также предстояло приготовиться к приходу зимы. В палатках из тюленьих шкур можно жить только летом, поэтому они торопились соорудить иглу из камней и снега до наступления темноты и жестоких холодов.

Однако все были не прочь и отдохнуть. У меня был большой запас чая, и около четырех часов дня, по выработанной привычке, я и Франке вышивали по чашке. Заметив это, эскимосы начали появляться у нас примерно в это же время. К счастью, чай был тем припасом, который я намеренно привез для их угощения, так что ежедневно в самом северном поселении людей на Земле проходило шумное чаепитие.

Я лично следил за работами, которые имели отношение к нашему путешествию. Это давало мне возможность оценить качества людей, из числа которых я намеревался отобрать лучших себе в спутники. И самое главное, у меня было достаточно времени, чтобы окончательно продумать планы путешествия непосредственно со стартовой базы.

Я собирался достичь вершины мира в секторе между Аляской и Гренландией. Это был многообещающий маршрут через неизведанную пустынную область. Итак, я отказался от известного всем «американского пути»[75] и решил взять западнее, а потом уже идти прямо на север, прокладывая новую трассу. Превратив Анноаток в свою оперативную базу, я планировал провезти достаточное количество продовольствия через Землю Шли[76] и вдоль западного берега области, изобилующей животными. Я исходил из тех соображений, что охота там обеспечит меня продовольствием на пути к берегам полярного моря. Этот переход до самого края суши позволит также испытать каждый предмет снаряжения, необходимого в полевой работе, и поможет окончательно выбрать самых выносливых эскимосов для последнего этапа путешествия.

Я послал нескольких охотников по предполагаемому маршруту разведать диких животных, но ничуть не удивился, когда мое ночное предприятие окончилось неудачей. Это означало, что я должен полагаться прежде всего на собственное знание обстановки. Из разговоров с эскимосами, а также из отчетов экспедиции Свердрупа мне было известно, что в начале избранного мной маршрута животные встречаются в изобилии. Кое-что подсказывало мне также, что мы сможем добывать продовольствие и дальше. Уверенность, с какой эскимосы заявили о своей готовности положиться на охоту в неизвестной местности, тоже обнадежила меня.

Не менее важно было, чтобы люди и собаки вышли со старта в отличной спортивной форме, откормленные мясом, а не той лабораторной пищей, которой так часто злоупотребляют в Арктике. Еще важнее было, чтобы и в пути люди и собаки питались свежим мясом.

Если я располагаю правильной информацией и мои главные предположения правильны, думалось мне, тогда я получу преимущества, которыми до меня не располагал ни один из руководителей экспедиций. Новый маршрут позволит также избежать встречи у берегов Северной Гренландии с чрезвычайно коварными течениями. В общем шансы казались довольно высокими.

Я знал, что в окружении людей, занятых своим делом, долгая ночь пролетит быстро. Предстояло многое сделать, и с первыми проблесками утра следующего года мы должны быть готовы двинуться к полюсу.

Двести пятьдесят эскимосов рьяно берутся за дело. Приготовления для броска на север. Волнующая охота на единорога. Каждое добытое животное — залог успеха. Общение эскимосских женщин с душами умерших

Приближалась очень долгая, темная, ужасная ночь. Она обещала стать для меня сезоном лихорадочного труда — и каждое деяние рук наших, каждый не пропавший даром час должен был стать залогом успеха моего предприятия. Когда все люди племени будут приставлены к делу, сам я займусь изготовлением нарт, охотой, заготовкой мяса; я буду жить своей мечтой, предвкушая встречу с трудностями, радость гонки по льду под громкий лай собак и щелканье бичей, когда новорожденное солнце устелет мне путь своими золотыми лучами. В трудах, которые будут сопутствовать мне в течении долгой ночи, я надеялся обрести воодушевление, которое необходимо во всем, и тогда каждый добытый песец станет очередным вкладом в мое предприятие, повысит мои шансы на успех. От каждой пары рук, целеустремленно занятых полезным трудом, от качества этого труда будут зависеть успех или провал предприятия. С этого времени все в моей жизни до мелочей будет посвящено достижению той главной цели, ради которой я жил.

С приближением зимы разыгрались свирепейшие штормы. При такой погоде не было вовсе никакой необходимости высовывать наружу нос и откапывать из глубоких сугробов большие запасы мяса и ворвани, сложенные вокруг лагеря. Во время штормов все работали в иглу. Хотя еще до нашего прибытия здесь было собрано много мехов и мяса, оказалось, что этого недостаточно. По моим планам весной большая партия специально отобранных эскимосов отправится со мной на край земли, чтобы сопровождать меня в полярном море. Весна — лучший охотничий сезон на Севере, и надо было позаботиться о том, чтобы эскимосы как бы авансом успели заготовить продовольствие для своих семей. Таким образом, начало зимы следовало посвятить неустанной охоте и продолжить ее при луне, когда наступит настоящая полярная ночь.

При смене времен года в полярных областях складываются любопытные условия, от которых зависят многие житейские обстоятельства. Если говорить о временах года вообще, в том смысле, в каком они понимаются нами, то в Арктике существуют только два времени года: зима и лето; первое длится девять месяцев, второе — три.

Однако для удобства повествования лучше ссылаться на обычные четыре цикла. Эскимосы называют зиму «ookiah», что также означает «год», а лето — «onsah». Дни величаются «снами», месяцы «лунами» и обозначаются названиями всевозможных промысловых животных.

В первых числах сентября в Анноатоке солнце ныряет за горизонт уже довольно глубоко. Однако ночи, как таковой, еще нет. При восходе и заходе солнца штормовые облака застилают горизонт, сводя на нет великолепие красок в небе, а характерное для этого времени суток прямо-таки электрическое освещение обычно блекнет, теряясь в серой пелене.

Сумрак надвигающейся ночи сгущался. Красочность летних дней словно канула в вечность. Обычно говорят, что в Заполярье полгода ночь и полгода — день, но это справедливо только для небольшого района вокруг полюса.

По мере удаления от полюса наблюдаешь, как солнце прячется за горизонт на все более продолжительные промежутки времени и наступает такое время, когда при соответствующем уменьшении широты день или ночь в зависимости от времени Года становятся соответственно короче или длиннее.

Именно это обстоятельство позволяет сохранить название обычных времен года: лето, когда наступает словно удвоенный день, осень, когда начинает заходить солнце. Осень приходит, когда солнце впервые ныряет за ледяные поля всего на несколько мгновений. Продолжительность этих «исчезновений» солнца увеличивается с каждым днем, однако не осознаешь, что солнце в самом деле уходит, до тех пор пока день и ночь не сравняются, так как до сего времени ночи еще светлые, хотя и не радуют красками. Затем дни быстро укорачиваются, ночи становятся темнее, солнце все ниже опускается за горизонт, пока не наступит время, когда от великолепия угасшего дня остается лишь мерцание. Понятие «зима» связано с продолжительной ночью, «весна» — с восходящим солнцем, этот период противоположен дням с заходящим солнцем осенью.

В Анноатоке солнце перестает вообще покидать небо с 23 апреля, а окунаться в море начинает 19 августа. И все лето, все 118 дней, оно циркулирует по горизонту, и круглые сутки бывает светло, Заходит солнце 24 октября, и с этого момента отсутствует в небе в течение всей продолжительной ночи до тех пор, пока не взойдет снова 19 февраля. Арктический воздух, насыщенный из-за низких температур смерзшейся влагой, при небольшой высоте солнца настолько преломляет солнечные лучи, что очень часто солнце кажется выше, чем в действительности, на один-два своего диаметра. Вот почему время восхода или захода светила не соответствует расчетному. Затем наступают весенние дни.

Осенью, когда солнце, приводящее всю природу в гармонию, удаляется с небосклона, начинается битва стихий, которая продолжается до тех пор, пока все не окажется надежно скованным морозами.

Несмотря на то что зимой всякая полевая работа — настоящее мучение, необходимость заставляла нас настойчиво охотиться на моржей, тюленей, нарвалов и белух. Мы продолжали пожинать урожай продовольствия и топлива. Прежде чем зима успеет раскинуть свои крылья над морем, мы торопились настрелять как можно больше куропаток, зайцев и оленей, чтобы на всю длинную ночь обеспечить наш стол арктическими деликатесами. Что касается медведей и песцов, то их мясо удовлетворяло гурманские вкусы эскимосов, а шкуры одевали всех.

Мы предприняли длительные походы, чтобы обеспечить себя столь необходимыми здесь травой, идущей на прокладки в обувь и рукавицы, и мхом, из которого делают фитили для светильников.

В сентябре — октябре все эскимосы гренландского побережья лихорадочно пополняли запасы. Вскоре после моего прибытия эскимосы стали передавать из уст в уста, из одного поселения в другое, что я нахожусь в Анноатоке и намереваюсь совершить стремительное путешествие к «Большому гвоздю»[77] и мне необходима для этого помощь всего племени. Вслед за этим все они, словно по команде, стали активно действовать. Прекрасно зная, что необходимо для пребывания белого человека на Севере, а также для того дела, которым я собирался заниматься, эскимосы, не получая от меня каких-то особых приказаний и лишь в общих чертах познакомившись с моими планами (это также передавалось из поселения в поселение), немедленно стали собирать все необходимое. Им было известно лучше меня, где искать дичь, где можно добыть многое другое. Для меня это было большим облегчением. Каждое эскимосское поселение выполняло какое-нибудь поручение в соответствии с условиями своей местности, собирая для меня огромное количество материалов, необходимых для нашего путешествия.

В районах, где водилось особенно много зайцев и песцов, шкуры которых шли на изготовление курток и чулок, эскимосы должны были не только добыть как можно больше этих зверьков, но и выделать шкурки, а затем превратить их в одежды соответствующего размера. Там, где водились олени, из их шкур шили спальные мешки, а из жил изготавливали нитки. В каком-то ином поселении охотникам особенно везло в охоте на тюленей, а тюленьи шкуры — один из самых ценных материалов на Севере. Из них шили обувь, плели веревки и делали прочие крепежные приспособления.

Итак, каждый по-своему — все мужчины, женщины и даже дети племени из 250 человек — занялся обеспечением экспедиции. Все делалось добросовестно и добротно, с гораздо большим пониманием дела, чем этого можно было бы ожидать от любых чужестранцев — белых.

Поиск моржей и нарвалов стал нашей насущной задачей, хотя последние — китобои их обычно называют единорогами — не слишком часто попадаются на глаза белому человеку. Охота на этого зверя была одновременно и прекрасным спортивным развлечением, и промыслом, который обеспечивал нас превосходным топливом и продовольствием. Ворвань — гордость каждого владельца домашнего очага, потому что она горит высоким, ярким пламенем и не дает копоти. Кожа нарвала считается чуть ли не деликатесом. Порезанная на кусочки прямоугольной формы, она похожа по виду и вкусу на морской гребешок, чуть припахивающий машинным маслом. Мясо нарвала легко поддается сушке и ценится как закуска. Оно может идти на завтрак во время путешествия на нартах или на каяке. В сушеном виде мясо нарвала оказалось очень полезным для нас, так как заменяло пеммикан в наших менее ответственных поездках.

Нарвалы резвились целыми стадами далеко в море, обычно вдоль кромки больших ледяных полей. Их длинные, похожие на слоновую кость бивни мелькали в фонтанах брызг, которые поднимались от плеска животных в воде и их дыхания. Стоило нам заметить эту радостную картину, как все каяки и кожаные каноэ спускались на воду, а затем птицей неслись к зверям. Одни эскимосы высаживались на ледяные поля, чтобы метать гарпуны с твердой опоры, другие, в лодках, прятались за обломками тяжелого плавающего льда и внезапно нападали на животных, когда те проплывали мимо, третьи заходили с тыла, так как нарвалы плохо видят, что творится у них позади, и не слишком часто оборачиваются, чтобы следить за своими врагами, потому что, как правило, уходят от них на большой скорости.

Я с восторгом предавался этой волнующей охоте, а слушая рассказы других охотников, мысленно принимал участие в схватках со всеми животными. Эта, так сказать, дичь представляла для меня интерес как продовольствие, которым я собирался воспользоваться во время полярного путешествия, чтобы не ограничивать питание одним пеммиканом. Когда кожаные лодки эскимосов, подобно жучкам-водомерам, стремительно скользили по воде, я был вместе с ними умом и сердцем. Когда искусная рука эскимоса поднималась для того, чтобы метнуть гарпун, я чувствовал, как трепетало мое сердце. Я переживал каждую неудачу — каждое добытое животное приближало меня к цели.

Помимо того что охота на нарвала представляет чисто практический интерес, она изобилует острыми ощущениями. Гарпун всегда мечут с близкого расстояния. Когда испуганное животное буксирует по воде поплавок, которым заканчивается гарпунный линь, за ним неизменно следует целая вереница кожаных эскимосских лодок. Робкий от природы, нарвал опасается всплывать на поверхность, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и держится под водой до тех пор, пока не почувствует удушье. Когда зверь все же выходит на поверхность, рядом тут же оказываются несколько эскимосов с копьями на изготовку, чтобы нанести ему ощутимые, глубокие раны. Успев сделать только один вдох, нарвал снова ныряет и снова несется вперед. Постепенно он теряет скорость, и малиновая полоса на воде отмечает его скрытую от глаз человека тропу в глубине. Потеря крови и недостаток воздуха не оставляют ему никаких шансов выжить. Выбросив фонтан, животное выходит на поверхность — и снова в него летят копья.

Сражение может продолжаться несколько часов, но в конце концов нарвал оказывается побежденным, и победители получают несколько тысяч фунтов мяса и ворвани. Как правило, победа приходит тогда, когда охотники оказываются далеко от дома и от берега. Однако эскимосы — отважные люди и хорошие мореходы.

Хрупкие каяки выстраиваются цепочкой и берут огромную тушу на буксир. Буксировка проходит медленно, а волны осложняют и без того трудную операцию. Со стороны нарвала вообще не видно, различимы лишь чуть выступающие из воды борта каяков, но и их стремительно накатывающиеся валы то и дело скрывают из виду. Однако двухлопастные весла опускаются и поднимаются с регулярностью маятника. Возвращение домой, на что уходят часы, — тяжелейшая работа, однако добыча стоит всех этих усилий, потому что обилие мяса и жира — мечта каждого эскимоса..

За пять дней мы поймали семь массивных животных, которые обеспечили нас сорокатысячефунтовым запасом мяса и топлива. Вид их трепещущей, упитанной плоти наполнил мое сердце радостью. Успех был весьма кстати, потому что вскоре нарвалы внезапно исчезли, и мы больше не видели их. Примерно в то же самое время тем же способом и в Эта добыли трех белух.

С приходом настоящей зимы штормы проносились над сушей и морем с такой яростью, что выходить в море на каяках стало далеко не безопасно. После того как с лодок удалось добыть нескольких моржей, морской промысел ограничили охотой на тюленей в полыньях. Так как подобной охотой вскоре можно будет заниматься только вблизи выдающихся в море мысов, где сохранится немного открытой воды, жители каждого поселения от Анноатока до мыса Йорк неустанно выслеживали этих животных, и час за часом, день за днем до той поры, пока охота в силу необходимости вообще не переместится с моря на сушу, эскимосы продолжали добывать тюленей. Однако мы все еще не запаслись мясом карибу, а крошечные гагарки, которых мы летом отлавливали сетями, так же как и гаги — постоянные блюда в нашем меню, вскоре исчезли. Теперь мы добывали то, что имелось под рукой: зайцев, куропаток и северных оленей. Мы все еще не привыкли лакомиться подозрительным на вид, напоминающим печень мясом морских млекопитающих.

Мы распределили ружья и патроны среди эскимосов, и когда не было сильного ветра, не позволявшего высунуть нос из иглу, все они охотились на окрестных холмах. Франке тоже разминался с ружьем в руках. Совместные усилия принесли нам целую связку куропаток, двух оленей и шестнадцать зайцев. Когда снег покрыл вершины холмов, добытчикам пришлось отступить к берегу моря, где еще можно было охотиться при слабом освещении надвигающейся ночи. С полной кладовой, с хорошими перспективами добыть еще больше вкусных припасов мы уже не опасались зимы. Франке был идеальным поваром и умело превращал наши нехитрые припасы в великолепные блюда.

К середине октября, когда песцовый мех обретает свои лучшие качества, мы роздали эскимосам стальные капканы, которые они расставили около наших складов с провиантом. К тому времени эскимосы уже переселились из своих палаток в уютные зимние иглу. Земля сплошь покрылась снегом, а море почти целиком замерзло.

Все готовились к полярной зиме. Температура была приблизительно 20° ниже нуля.[78] Свирепые штормы налетали теперь не так часто, а воздух, утратив в значительной степени влажность, стал более приятным. Вдоль берега образовался припай, по которому охотники разъезжали теперь на нартах, расставляя капканы и собирая пойманных песцов.

Наша жизнь превратилась в рутину, практически не прерывавшуюся в течение всей долгой ночи. Вокруг нашего домика, сложенного из ящиков, стояли иглу, в которых проживало около двенадцати эскимосских семейств. 250 членов племени распределились вдоль всего побережья по поселкам в среднем по четыре семьи в каждом.

Рано поутру Кулутингва обычно колотил в мою дверь, затем входил. Пока я лениво пробуждался, он «освежал» огонь. Часам к семи по нашему местному времени к нам заглядывали человек пять-шесть эскимосов. Напившись вдоволь кофе, мы все принимались за работу. Некоторых эскимосов я научил пользоваться плотницкими инструментами, и они помогали мне изготавливать нарты из дерева гикори. Другие учились сгибать упругое, податливое, но прочное дерево. (Кусок дерева обертывался старой одеждой и погружался в горячую воду.) Эскимосы делали также упряжь для собак, шили одежду, сушили мясо. Мы не теряли времени даром. В полдень мы прерывались, чтобы закусить мороженым мясом и выпить чашку горячего чаю. Затем снова брались за дело и работали уже без перерыва до пяти или шести часов.

Тем временем, также рано поутру, остальные мужчины племени выходили на охоту. Некоторые переезжали от поселения к поселению, собирая меха и мясо добытых животных. В каждом тускло освещенном иглу не менее усердно трудились женщины. Они помогали сушить шкуры, приготавливать мясо и шить одежду. В своих снежных и каменных жилищах им приходилось просиживать целыми днями перед грудой дурно пахнущих мехов, раскраивая шкуры и затем сшивая из них удобные одеяния. Я с интересом, а подчас и с глубоким волнением наблюдал за работами, переходя из одного иглу в другое. От прочности, доброкачественности этой одежды зависели жизнь моя и моих товарищей, которых я выберу в спутники. Однако эти широколицые, терпеливые женщины знали свое дело. Их умение весьма примечательно. Например, они сняли с меня мерку, окинув меня лишь взглядом и бегло осмотрев мою старую одежду. Они подгоняли новую одежду по фигуре, вставляя в нужные места кусочки меха.

Игла у эскимосов — настоящая драгоценность. Ею настолько дорожат, что если у иглы ломается, например, ушко, то сломанный конец, терпеливо, искусно нагревают, расплющивают и с помощью импровизированного устройства просверливают новое ушко. Сломанное острие с равным искусством оттачивают на камнях. С поразительным терпением они изготовляют нитки из высушенных жил оленя или нарвала.

Зрение у эскимосов развито чрезвычайно. Они способны рассмотреть в темноте предметы, совершенно неразличимые для глаза белого человека. Поистине совиное зрение позволяет им охотиться почти в полнейшей темноте и выполнять кропотливую, тонкую работу при столь слабом освещении, при котором любой чужеземец неминуемо бы все испортил. Мне показалось интересным, что всякий раз, когда я давал эскимосам какую-нибудь фотографию или незнакомый для них предмет, они рассматривали их, перевернув вверх ногами. Хорошо известно, что все предметы отражаются на сетчатке глаз и наше представление об их размерах и взаимосвязях с окружающим миром формируется, когда мы видим их под соответствующим углом зрения. Изучение странной манеры эскимосов рассматривать предметы может стать разделом в оптике.

Тем временем великий ледяной покров в море, словно относящийся с участием к нашим разнообразным починам, сомкнулся и сделался толще.

В последние дни солнце на короткое время все еще появлялось, прояснилась погода, и в полдень 24 октября все мы вышли из домов, чтобы в последний раз взглянуть на умирающий день. И хотя вокруг еще сверкали чарующие краски Севера, но когда солнце скрылось за южной кромкой льдов на долгие 118 суток, все повесили носы.

Перед наступлением темноты эскимосы, одержимые радостным возбуждением, с каким они инстинктивно стараются отвести неумолимо надвигающуюся беду, устроили традиционные спортивные состязания в честь заходящего светила. Весьма любопытно наблюдать за возбужденными, хохочущими эскимосами, которые сомкнулись тесным кружком вокруг двух псов-чемпионов, готовых сразиться между собой. Хотя эскимосам не известны азартные игры белых, они стравливают псов с не меньшей страстью, чем завсегдатаи петушиных боев. Иногда собаки дерутся «нечестно» — сбиваются в стаю и нападают на одного. Конечно, для боя отбирают лучших в упряжке. Пес, который сумел отстоять свое превосходство, становится королем — вожаком всех собак, а побежденный в решающем поединке — первым лейтенантом своего короля.

После этого краткого, словно искусственно вызванного периода возбуждения эскимосы неизбежно вместе с природой впадают в меланхолию. Солнце, источник жизни, скрывается, и на землю опускается темнота. Такой же сумрак обуревает души людей, и все разражаются рыданиями. В это время года темнота сгущается час за часом, крепчают морозы и выхолаживают иглу. Ветер, ликовавший при солнце, теперь воет и стонет словно сирены от боли. В этой его неземной печали есть нечто отвратительное, таинственное и жуткое. Падает снег, смыкается лед в море. Смолкает шум волн. Морские животные исчезают, сухопутные становятся редкостью. Когда пропадают источники к существованию, эскимосы начинают подсознательно ощущать, как сжимается темная длань нужды и голода, которая несет смерть. Несомненно, это психическое состояние — результат инстинктивного страха перед голодной смертью в период душевной депрессии, спровоцированной постоянной темнотой. Более того, чувство страха служит источником душевной горечи, порожденной суевериями, в основе которых лежит убеждение в том, что, когда замерзает море, души погибших в волнах страдают на протяжении всей полярной ночи. Однако борьба этих людей со стихиями слишком жестока для того, чтобы они, подобно другим народам, могли позволить себе чрезмерно предаваться суевериям. Религиозные воззрения эскимосов во многом примитивны и родились на их собственной земле, так что только в начале ночи эскимосы ощущают, так сказать, воздействие сверхъестественных сил. Вслед за солнцем, опустившимся за кромку льда на юге, эскимосы погружаются в состояние ритуальной меланхолии. В каждой семье вспоминают тяжкие утраты, все беды и несчастья прошедшего года.

Я никогда не забуду долгий, печальный вечер, который длился несколько суток. Солнце зашло. Траурная, серовато-зеленая завеса мрака нависла над словно окостеневшей землей. В мутной мгле едва заметно вырисовывались силуэты иглу, очертания заснеженного ландшафта и черные, змееподобные прогалины Польшей. Сидя в своем ящичном домике, я внезапно услыхал какие-то звуки, которые на мгновение заставили меня содрогнуться. Я подошел к двери и отворил ее. На синеватую, покрытую снегом землю, на ее зазубрины и впадины опустились темно-багровые тени, траурные и зловещие, похожие на титанов с закутанными головами, которые простерли над землей свои призрачные руки. Отвратительные лоскуты синего тумана словно духи поднялись над морем. В этом печальном, тяжелом воздухе и рождались те звуки. Похоже, плакали женщины. Откуда-то издали до меня доносились стоны, монотонное бормотание. Иногда раздавался пронзительный истерический вой, словно кто-то мучился от боли, а время от времени неистовый хор голосов выкрикивал щемящие сердце вопли отчаяния. Мне показалось, будто я внезапно перенесся в страну скорби, в страну мертвых, где в зеленоватых сумерках то тут то там маячили какие-то бесформенные фигуры.

Я верю, что в сердце каждого человека гнездится инстинктивное чувство уважения к скорби. Стараясь не шуметь, я покинул дом и, ступая как можно осторожнее, чтобы не угодить в полынью, спустился на лед. Передо мной открылось странное, жуткое зрелище. На берегу и чуть дальше, у чернильно-черных разводьев, склонившись над плещущейся водой, собрались женщины. Некоторые, подобно изваяниям, олицетворяющим отчаяние, стояли по двое, по трое. Через каждую сотню шагов мне попадалась на глаза мать, рыдающая вместе со своими детьми. Они раскачивались всем телом, словно терзаемые страшной болью.

По всему горизонту, там, где село солнце, в морозной дымке, подсвеченной странным фосфоресцирующим зеленоватым сиянием, которое наводило на мысли о местах обитания умерших, как огромные траурные светильники играли в небе малиновые сполохи, напоминавшие подчас кровоточащие раны.

В одной из фигур слева от меня я узнал Тунгвингва с ребенком на спине и с мешком мха в руке. Она стояла совершенно неподвижно у голой скалы, повернувшись лицом к красноватым отблескам заката. Крупные слезы катились у нее из глаз, но сама она не произносила ни звука. Я тихо окликнул ее, но она не ответила. Я пригласил ее на чашку чая, подумав, что смогу успокоить ее, дав ей выговориться, но она так и не оторвала глаз от черневшей вдалеке полосы открытой воды.

Позднее я узнал от другой женщины, что в апреле прошлого года пятилетняя дочь Тунгвингва, играя у кромки припая, поскользнулась и упала в море. И теперь мать рыдала оттого, что лед скрыл от нее душу маленькой дочки.

Немного поодаль, обняв двоих детей, стояла Аллика, женщина средних лет. Ее била истерика, она то неестественно хихикала, то вдруг заливалась слезами, стеная словно от сильной боли, то пускалась в сумасшедшую пляску. Я узнал ее историю из потока слов, которыми сопровождались ее причитания. Двадцать лет назад ее первого мужа Тована затянуло под лед гарпунным линем. Несмотря на то что с тех пор эта женщина побывала трижды замужем, она все еще хранила в памяти свою первую любовь. Я отправился дальше, дивясь такой первозданной преданности.

Поблизости от крутого берега я увидел Авинет, стоявшую в одиночестве в тени мрачного, большого утеса. Ее муж и все ее дети были сметены в штормовое море снежным обвалом. В ее песне, повествующей о тяжелой утрате, было нечто дикое и в то же время поэтичное.

У меня навернулись слезы на глаза. Стремительное движение снежной лавины, свист ветра, мощные удары волн — все это слышалось в ее песне. Я даже сумел разобрать надрывающие душу слова: «…кровь ее крови, плоть ее плоти под замерзшей водой». Потом последовало нечто такое, чего я не сумел понять из-за приглушенных рыданий.

Мурашки побежали у меня по спине, и я повернул к лагерю. Это была сцена, достойная пера Данте, мое же — просто бессильно описать ее. Я почувствовал себя чужестранцем, вторгшимся в царство странной, мистической скорби. Я ощутил пульсацию мрачного мира, лежащего на грани всего неземного. Эти женщины общались с душами умерших. Прежде чем сомкнётся лед, они спешили рассказать им все новости прошедшего года — интересные, интимные. Они говорили обо всем, что могли вспомнить. Почти ежегодно каждая семья теряет кого-нибудь из родных в море, и поэтому почти каждая семья была представлена здесь этими стенающими, обремененными наивной скорбью женщинами, которые так своеобразно пытались успокоить безутешные, одинокие души мертвых.

Пока женщины рыдали, посылая прощальные приветы в иной мир, мужчины племени песнопением и танцами воспроизводили в своих иглу все важные события прошедшего года.

Внутри иглу тускло горели каменные светильники с ворванью. Эти светильники в течение всей долгой зимы освещают жилище и обогревают его. Светильник состоит из камня в форме полумесяца, в углубление которого наливают жир, а в качестве фитиля используют пряди размятого мха. Такие источники света отбрасывают слабое, мерцающее сияние. На сферических стенах иглу прыгают гротескные тени. Неприятный запах горящего жира распространяется по всему иглу. В сверхъестественном желто-буром сиянии мужчины предавались своим фантастическим танцам. Двигая верхней частью торса из стороны в сторону, они издавали таинственные, монотонные звуки. В своей необычной отрывистой песне они рассказывали о происшедших событиях: об успешной охоте, памятных штормах, обо всем, что имело значение в их жизни. Мужчины танцуют, и тон их голосов постепенно повышается, выдавая крайнюю степень возбуждения. Их глаза сверкают подобно тлеющим углям, руки неистово машут по воздуху. Одни из танцующих, потеряв контроль над собой, разражаются рыданиями. Другие впадают в истерику, хохочут. Но вот танец завершается; изможденные люди на короткое время впадают словно в летаргический сон, от которого медленно пробуждаются по мере того, как их покидает скорбь. Женщины возвращаются с берега моря, они утирают слезы и, с присущей им непосредственностью быстро забыв о своем горе, начинают улыбаться.

Заход солнца 1907 г. вдохновил меня на то, чтобы поскорее завершить подготовку снаряжения, с которым предстояло начать покорение полюса на восходе солнца в 1908 г. К счастью, мне не служили помехой неизбежно попадающие в полярные экспедиции новички. Нас, белых, было двое, а в полярных делах белые люди по сравнению с эскимосами в лучшем случае — обыкновенные дилетанты.

Наш запас продовольствия состоял только из традиционной для Севера примитивной пищи. Приготовленные промышленным способом смеси и консервированные деликатесы не занимали много места в наших кладовых. У нас не было ни воздушных шаров, ни автомобилей, ни аэросаней, ни каких-либо других причудливых механизмов. Однако, как я уже говорил, мы имели самое главное — достаточное количество прочной древесины гикори и металла для изготовления нарт, которым мы собирались вверить наши судьбы.

Охота в арктических сумерках. Преследование медведя, карибу и мелких животных

Солнце погрузилось за горизонт. Мрак продолжал неумолимо сгущаться. Каждые двадцать четыре часа, приблизительно в то самое время, когда наступает полдень и солнце, как было недавно, висит над горизонтом, южная часть небосклона окрашивалась чудесными, но сдержанными тонами, столь характерными для обычного заката. Наша работа заметно продвинулась, однако нам нужно было еще больше

припасов, и мы рассчитывали, что, пока часть эскимосов занимается своими привычными делами, остальные смогут при свете сумерек продолжить охоту на медведей, карибу, песцов, зайцев и других животных даже за пределами своих традиционных промысловых угодий. Утром 26 октября, задолго до наступления так называемого рассвета, когда в небе появляется слабый отсвет солнца, семь нарт, запряженных шестьюдесятью собаками, уже стояли на полосе припая неподалеку от нашего лагеря, готовые стартовать к леднику Гумбольдта, расположенному в сотне миль севернее.[79]

Пока участники охоты ожидали последних напутствий, собаки яростно дрались между собой. Было настолько темно, что я с трудом различал силуэты моих товарищей и искал опору для ног на неровном снежном покрове и вздыбленном приливом льду.

Наконец послышалась команда к выступлению. Каюры подняли шум. «Хук! Хук! Хук!» (Пошел! Пошел!) — кричали они.

Собаки ответили радостным лаем и рванули с места. «Хауа! Хауа!» (Право! Право!), «Э! Э!» (Стоп! Стоп!), «Орети!» (Не балуй!) — эхом неслось по цепочке упряжек. Неистовый порыв собак быстро иссяк, они перешли на размеренный бег, потрусили рысцой, и мы заскользили по дороге, настланной морозами. Каюры умело объезжали камни и большие ледяные глыбы, направляя нарты вдоль опасных расселин, в глубине которых шумно плескалась вода. Эскимосы суетились вокруг нарт, подталкивая их вперед и тормозя, щелкали бичами. Они выбирали дорогу с искусством, доступным только им — местным жителям. Удивительно ловко они обращались с собаками, которые всего несколько поколений назад отделились от своих прародителей — волков.

Поземка мела по береговым склонам, температура упала до — 35°. Слева от нас расстилался бассейн Кейна, словно напоминая о попытках людей пробиться на север. Он был блокирован сомкнутыми грядами мелкобитого льда, кое-где виднелись айсберги. Над бассейном разливался багрово-синий свет воспламеняющегося неба. Далеко на западе виднелись очертания Земли Элсмира — земли обетованной, через которую я намеревался проложить новый маршрут к полюсу. По ее засыпанным снегом возвышенностям разливался мягкий кремовый свет полярного утра. Справа от нас тянулись изрезанные берега Гренландии. Ее огромные, отшлифованные льдами утесы выступали из мрака, словно угрожая нам. Возбужденные гонкой, мы покрыли 20 миль и достигли бухты Ренселер, где, вконец отчаявшись, проводил бессонные ночи доктор Кейн.[80]

Вблизи нашего лагеря, разбитого на припае бухты, мы напали на следы песцов и зайцев, однако было слишком темно для того, чтобы пытаться отыскать самих зверьков. Мороз достигал 40°, ветер пронизывал до костей, словно колол острым жалом. Для себя я разбил палатку собственного изобретения, надежность которой хотел проверить. Использовав нарты в качестве основания, я закрепил сверху складной тент из прочной парусины, растянув его между двумя шестами из дерева гикори с обоих концов. Вход был спереди. Внутри образовалось пространство 8 футов в длину и 3,5 в ширину, с округлой, словно спина кита, крышей. Изнутри я соорудил дополнительную стену из легких одеял; между внутренней и внешней стенами образовался зазор в дюйм толщиной, нечто вроде изолирующего слоя, который помогал сохранять накопленное в палатке тепло. Там было достаточно свободно только для двоих, и я пригласил разделить со мной ночлег своего главного помощника, проводника Кулутингва. Эскимосы не взяли с собой никаких приспособлений для ночлега, рассчитывая построить иглу или укрыться в снегу, как это делают дикие животные.

Прямо в палатке на маленькой спиртовке я приготовил еду для всех. Обед состоял из полного ведра вареной кукурузы, поджаренного бекона и неограниченного количества дымящегося чая. На все это ушло около двух часов, потому что нужно было сначала растопить снег и подогреть воду. Так как обед на открытом воздухе никак не вязался с моим представлением о комфорте, я пригласил всех в палатку. Испарения от нашего дыхания и приготавливаемой пищи конденсировались в виде инея, и вскоре у нас начался миниатюрный снегопад. Пришлось вымести снег и иней и снова пригласить всех войти. Гости набросились на еду с волчьим аппетитом. После трапезы мы отправились на разведку окрестностей. Мы продвигались во мраке, подобно совам осматривая все вокруг, а вороны[81] приветствовали нас криком.

Затем мы вернулись отдохнуть. Поблизости не нашлось достаточно твердого снега, из которого можно было бы нарезать блоки для иглу, поэтому эскимосы в полулежачем положении заснули в одежде прямо на нартах. Через несколько часов они проснулись, чтобы отведать рубленого мороженого мяса и жира. Два часа спустя мы развели огонь в жестяной банке, используя ворвань в качестве топлива, и с помощью этого приспособления приготовили котелок слегка проваренного мяса. Для защиты от ветра эскимосы возвели полукруглую стену из снега. Укрывшись за ней, они, счастливо улыбаясь и громко причмокивая, с какой-то дикой свирепостью расправлялись с дымящимся варевом. Я наблюдал за ними с искренним интересом. В этой поездке мне хотелось не только испытать мою палатку, но и глубже изучить повадки эскимосов, для того чтобы во время моего полярного путешествия я мог успешно пользоваться их приемами.

Это был мой первый опыт пребывания в открытом лагере полярной ночью, и после грубой кукурузной муки и бекона мне было отчаянно холодна Кроме того, я и мои спутники впервые испытывали новую зимнюю одежду. Наши нижние рубахи были сшиты из птичьих шкурок. Сверху мы надевали куртки из голубого песца или из шкуры оленя-карибу. Брюки шились из медвежьей шкуры, обувь — из тюленьей, а чулки — из заячьей. Таким был традиционными зимний наряд эскимосов, и все же я надевал его поверх европейского нижнего белья.

Прежде чем предаться отдыху, я приказал разбудить меня пораньше. Казалось, не успел я устроиться поудобнее и заснуть, как прозвучал сигнал к выступлению. Мы торопливо проглотили чай и галеты, запрягли собак и стартовали в полнейшей темноте. Эскимосы наелись жира и мороженого мяса, к которым мне еще предстояло привыкнуть, и чувствовали себя вполне удовлетворенными. Мне же было неуютно от пронизывающего холодного ветра. Я побежал рядом с нартами и вскоре, согревшись, почувствовал себя увереннее. Мое лицо ужасно страдало от режущего косого ветра. На рассвете мы миновали совершенно отвесные склоны мыса Сейнер. Часов шесть мы ехали в сумерках вдоль ровного берега бухты Банкрофт, затем повернули к бухте Даллас и, преодолев форсированным маршем 50 миль, сделали привал.

То, что открывалось нашим глазам, представляло собой редкую, величественную картину сумерек. Снег в этих местах был глубже. Заметно похолодало. Ветер неумолимо усиливался и зашел на север. Мы несколько раз попытались пересечь залив, однако широкие трещины, огромные, торчащие вертикально льдины и глубокий снег заставили нас вернуться на припай, который походил на великолепное шоссе. По берегу передвигаться на нартах было невозможно. В волнистых долинах и на склонах низких холмов мы обнаружили прекрасные, густо поросшие травой пастбища — излюбленные места оленей-карибу и зайцев. Слабого мерцания нарождающейся луны, которой предстояло взойти только через несколько дней, было достаточно для поиска «дичи».

Накормив собак впервые после выхода го Анноатока и утолив жажду растопленным снегом, мы отправились попытать счастья в охоте. Через час мои спутники вернулись с четырьмя зайцами, которые в разделанном виде весили около 48 фунтов. Двух зайцев мы оставили про запас, а двух съели чуть позже.

Незадолго до наступления так называемых дневных сумерек ветер усилился до настоящего урагана. Небо на севере, покрытое дымкой всю ночь, почернело будто от сажи. В вое ветра слышались чьи-то отчаянные крики, и воображение рисовало страдания умирающих путешественников, которые усеяли своими высохшими костями это побережье. Некоторое время мы еще видели Смутные очертания берегов, но вскоре все потемнело, повалил снег, образуя огромные сугробы.

Прихватив с собой несколько самых любимых собак, эскимосы укрылись с подветренной стороны моей палатки, где их завалило снегом. Им то и дело приходилось проделывать отверстия для дыхания. Они пролежали погребенными в снежных сугробах целых 28 часов. Однако нарты, накрытые палаткой, хорошо защищали меня и Кулутингва. Когда шторм ослабел, мы стали откапывать наших товарищей. Это напоминало сбор урожая картофеля. Небо на севере побледнело, на юге прояснилось. Вокруг каждого тороса скопился паковый лед. Снег покрылся настом. Полосу припая завалило такими глубокими сугробами, что ехать по нему стало невозможно.

Пот градом катил по нашим лицам, когда мы сбивали снег с собачьих боков и откапывали нарты. Капли пота скатывались на одежду, примерзая к меху ледяными дорожками. Наше самочувствие после шторма ничуть не ухудшилось, и хотя мы проголодались как волки, время было для нас слишком дорого, чтобы тратить его на еду.

Мы покинули пределы бухты, выйдя на морской лед. В этот момент собаки почуяли медведя и вскоре напали на его след. Отдохнувшие, но голодные, они были готовы к драке. Их острые морды истово уткнулись в отпечатки гигантских лап зверя, их уши вздрагивали — и вот с диким воем они ринулись вперед.

Ни окрики, ни удары бича не действовали — собаки неслись дальше. Мы перескакивали через гребни наносов и в клубах снежной пыли скатывались по снежным склонам, отчаянно цепляясь руками за нарты. Нас швыряло из стороны в сторону, порой выбрасывало из них и волокло рядом. Вскакивая на ноги, мы сами, все более свирепея, только крепче хватались за нарты.

Как мы не поломали кости, а наши нарты остались целы — остается для меня загадкой. Примерно через час такой гонки мы заметили медведя. Очевидно, он тоже увидел нас, так как галопом мчался к полынье, что лежала к северу. Мы отстегнули самых быстрых собак. Оказавшись на свободе, те кинулись вперед сквозь снега словно скаковые лошади. Однако у медведя было преимущество. Как только подоспевшая собака вцепилась ему в ляжку, он плюхнулся в черную воду. Мы подошли и стали ждать, когда он появится на поверхности. Однако у мишки нашлось достаточно «здравого смысла», чтобы выбраться из воды уже на противоположном берегу, где он энергично отряхнулся, а затем уселся на льду, словно подсмеиваясь над нами.

Я понимал, что подобное ныряние фатально для собаки или человека, равно как и для лодки, потому что при погружении в воду любого тела оно настолько быстро обледеневает, что уже не может двигаться.

Собаки тоже уселись на лед и жалобным воем начали выражать свое разочарование. Мы попытались было найти переправу, пройдя по нескольку миль в обе стороны от этого места, однако зверь перехитрил нас, и нам пришлось продолжить путь на север.

Показалась бухта Эдванс. Там, среди островов, мы собирались устроить главный лагерь. Свет быстро таял, и, с ледника Гумбольдта, выглядевшего более темным, чем небо, пятном, подул холодный ветер. Вокруг было много айсбергов, сидящих на мели, и всевозможных ледовых образований. Торосы и снег больше не препятствовали нашему продвижению.

Нас преследовали два ворона. Их пронзительные крики эхом отдавались среди айсбергов. Присутствие этих птиц подсказало эскимосам, что поблизости бродят медведи, однако мы не видели даже следов. Крики воронов действовали на собак возбуждающе, они вели себя так, будто напали на след, и мы быстро двинулись в сторону острова Брука. Этот остров представляет собой довольно высокое плато с острыми утесами. Расположенный по соседству остров Бонсал сильно сглажен ледником. Между этими островами мы нашли место для лагеря, кое-как защищенное от ветра.

Покуда мы расправлялись с кукурузой и беконом, собаки взвинтили вой до жуткого свирепого крещендо. Я подумал, что они по своему обыкновению приветствуют появление луны, однако тон их голосов выражал чрезмерное возбуждение. Мы вышли наружу, чтобы узнать, в чем дело. Было так темно, что в двадцати футах я ничего не мог разглядеть, холодный ветер затруднял дыхание.

— Nannook (Медведь), — зашептали эскимосы. Я огляделся, чтобы отыскать позицию, удобную для обороны. Однако помешала непроницаемая ночная мгла, поэтому мы с ружьями на изготовку встали за палаткой. Медведь, по-видимому страдавший чрезмерной любознательностью, неумолимо надвигался на нас.

— Таокоо! Таокоо! Igboo did oo-ah-tonie! (Смотри, смотри! Позади айсберга!) — говорили мне эскимосы. Однако я не видел ни айсберга, ни медведя. Мы с волнением ждали на морозе. Медведь повернул в сторону и спрятался за другим айсбергом. Мы отстегнули лучших собак. Одним прыжком они растворились в темноте.

Мы запрягли остальных собак и двинулись вперед. Я сидел на нартах Тотио, так как у него была самая многочисленная упряжка. Мы перепрыгивали через разводья, иногда окунаясь в воду. Следы медведя вились вокруг огромных айсбергов, которые казались в темноте привидениями. Собаки сами шли вдоль невидимой цепочки следов и вскоре хором известили нас о начале сражения. Мы словно по воздуху летели напрямик в таинственную тьму, откуда доносились звуки. Тотио шел впереди. Приблизившись, мы спустили собак, оставив в упряжке только двоих. Нарты перевернулись и накрыли меня. Подоспел Кулутингва и тоже спустил собак. Я отдал ему свой новенький винчестер. Торопясь вслед за Тотио, он успел сделать несколько шагов, когда тот выстрелил. Заметив, что зверь пытается подняться, Кулутингва тоже выстрелил из нового ружья. Огненная вспышка пронзила темноту. Кулутингва кинулся ко мне и попросил фонарь. Бездымный порох разорвал новое ружье. У Тотио не было больше патронов. Однако медведь лежал смирно. Мы приблизились с копьями в руках.

Собаки исполняли вокруг поверженного зверя дикую пляску, однако у того было еще достаточно сил. Он выбрасывал вперед лапы, да с такой силой, что держал в полном бездействии собачью свору. Подоспели другие эскимосы, впереди них тоже мчались собаки. Тотио выступил вперед и погрузил копье медведю под лопатку. Зверь принадлежал ему.

Молодой эскимос не только подарил экспедиции медведя, но и приумножил свои победы, завершив тем самым перечень деяний, закреплявших за ним право считаться настоящим мужчиной. Эта победа позволяла ему жениться. Он уже успел обзавестись двенадцатилетней невестой, однако без убитого медведя помолвка не могла считаться нерушимой. Он принялся танцевать от радости, переполнявшей его молодое любящее сердце. Бичами мы отогнали собак и принялись свежевать тушу. Каждая собака получила лакомый кусочек. Остаток мы погрузили на нарты и вскоре отправились в лагерь.

На следующий день мы охотились на оленей-карибу. Небо было удивительно чистым, и стоило нам покинуть лед, как ветер с ледника словно куда-то исчез. Охотничья партия рассеялась по многочисленным горам ледника. Меня сопровождал Кулутингва. Мы хотели подняться на небольшое плато, откуда я мог бы изучить окрестности.

Но не прошли мы и полмили в глубь побережья, как обнаружили свежие следы карибу. По ним мы двинулись вдоль крутого склона в сторону плато, находящегося на высоте примерно тысячи футов. Мы заглянули за гребень. Прямо под нами пара оленей разгребала снег в поисках корма. Было достаточно светло, и они находились в пределах досягаемости ружейного выстрела. Однако прежде чем решиться выстрелить, эскимос обязательно подбирается к добыче как можно ближе — поэтому, обойдя оленей под прикрытием гребня утеса (или это была покрытая снегом полка скалы), мы подобрались на угодную эскимосу дистанцию и выстрелили.

Животные упали. Их почти белые, с длинным мехом, прочные шкуры пришлись нам весьма кстати для изготовления спальных мешков. Пока эскимосы свежевали складными ножами туши и делили мясо на три части, я исследовал окрестности.

Передняя часть ледника Гумбольдта, который простирается на 60 миль к северу, была отчетливо видна в обрамлении темно-синих утесов. Ближе к середине его совершенно чистый от снега, с многочисленными трещинами лед струился волнами словно по поверхности штормового моря. Из-за странного пурпурно-синего отблеска, шедшего от ледника ввысь, небо чем-то напоминало водяное[82] Снег, засыпавший льды на море, отливал нежно-лиловым. В остальном небо и земля были залиты характерным для арктических сумерек багровым отблеском.

Этот ледник, самый крупный в американской Арктике, некогда простирался значительно южнее, и в его власти находились все окрестные острова, включая остров Брука. Ледник предстал перед нами как очаровательный этюд, написанный в пурпурных и синеватых тонах, однако было слишком холодно, чтобы решиться его исследовать.

Эскимосы подготовили для меня самый легкий тюк. Удобно разместив его у меня на спине, а ремень, помогающий удерживать его, на лбу, эскимосы взвалили на себя свои тяжелые тюки, и мы направились в лагерь. Останавливаясь передохнуть, мы всякий раз отрезали кусочки оленьего сала, и я с удивлением обнаружил, что пристрастился к этому новому для меня лакомству. В лагере мы нашли остальных эскимосов, пребывавших в благодушном состоянии, так как каждому посчастливилось добыть одного-двух оленей. Большего не удалось сделать, и мы решили отложить охоту до утра в надежде встретить медведя.

Устав от долгой охоты и обильной трапезы с оленятиной, мы проснулись поздно. Выпив по чашке чая, упаковали и погрузили мясо. Собаки радостно тянули тяжелые нарты. Сумеречное сияние заливало небо, словно обдавая его жаром. К юго-востоку, на фоне розоватого неба, мощные языки ледника Гумбольдта маячили в фиолетовых стенах скал, а море выставляло напоказ многочисленные оттенки розоватых и лиловых красок в зависимости от направления отраженных лучей на склонах снежных сугробов.

Собаки, будто сознавая, что их носы обращены к стране моржей, бежали бодро. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. Температура была -42°. Намереваясь достичь Анноатока за два перехода, мы, помогая собакам, бежали позади нарт. Мороз заставлял нас совершать энергичные телодвижения. Однако, отягощенные мехами, мы то и дело искали повод, чтобы с удобством развалиться на нартах и избежать пытки, которую причинял пот. Источник света медленно смещался вдоль покрытых тенями гор, нависавших над замерзшим морем. Наша тропа, будто наэлектризованная, источала многоцветное сияние.

Небо постепенно приобретало оттенок старого золота, и фиолетовая вышивка на облаках сменилась багряной. Золото, которое растекалось по небу широкими полосами, потемнело, и багровое одеяние небес поблекло. Вскоре другие небесные факелы озарили переменчивый лик сияющих снегов. Теперь на небесном своде плавали звезды, горевшие настолько ярко, что каждая из них, сама по себе миниатюрное солнце, соперничала с главным светилом. При этой новой иллюминации сумеречные краски утратили свое цветение. Словно белый электрический свет залил холодное небо.

Я шагал по белому, пламенеющему воздуху. Красота окружающего очаровывала. Я чувствовал себя так, будто ступал по холодному пламени в призрачном королевстве, где когда-то очень давно боги правили древним народом. Я чувствовал себя древним норвежцем, осеняемым славой Валгаллы,[83] горевшей на его челе. На какое-то время я даже забыл об усталости. И наконец, утомленный долгим переходом, повалился на нарты. Эскимосы, которые принялись распевать песни, маячили где-то впереди. В этом неземном освещении их туловища словно выросли. На горизонте произошли едва заметные изменения. Безмолвно, с благоговением наблюдал я за переменой декорации и зажигающимися огнями, будто все это происходило на сооруженной богами сцене, на которой разыгрывалась божественная, вызывающая трепет героическая драма.

Помолодевший, словно питаемый теплом колышущихся разноцветных небесных вуалей, золоченый лик луны в сопровождении четырех сателлитов[84] величественно поплыл по небу над сверкающими языками ледника Гумбольдта. Радужные, волнистые полосы в небе, похожие на рубиновые ожерелья, обвивались вокруг невидимой глазу шеи луны. По мере того как луна поднималась в небе, розовые тона поблекли, а белое мерцание звезд сменилось мягким кремовым сиянием.

Мы продолжали путь. Эскимосы пели, собаки изредка лаяли. Затем все мы внезапно смолкли, потому что само великое сияние Севера заполыхало над землей и замерзающим морем. Неосязаемые творения из его пламени, божественные пальцы его, когда оно словно сходит со своего таинственного трона, чтобы улыбнуться осененному ночью миру, прошлись по небу сверкающими серебром лучами. Они зажгли небо жидким пламенем, закрыли его мерцающей панорамой ослепительной красоты. Языки его то пламенели причудливым орнаментом, то исчезали. От горизонта до зенита каскады молочного пламени вздымались магическими фонтанами.

Созерцая величественную картину этого дошедшего до нас из другого мира свечения, я ощутил самого себя песчинкой во Вселенной и еще глубже осознал благотворное влияние того возвышенного идеала, служению которому посвятил себя. Я чувствовал себя словно в экстазе от неукротимой решимости, присущей человеку, когда он творит великие дела, достигает цели, венчающей его великими свершениями, создает величайшие произведения искусства, возвышающие его над остальным человечеством. В таком состоянии духовного опьянения я продвигался вперед. И хотя северное сияние поблекло, оно еще долго играло в моей душе. Мы прибыли в Анноаток поздно вечером 1 ноября.

Отчаянная охота. Гонка с приключениями. По замерзшему морю и ледяным горам к лежбищам моржей. Лед взрывается под самым носом у охотников. Полюс приближается — семь нарт, груженных ворванью. Арктическая трагедия

Первые числа ноября мы занимались рутинной работой в окрестностях Анноатока. Франке собирал у эскимосов и сушил нарезанное узкими полосками мясо. Энергия многих людей была направлена на изобретение нового снаряжения. Женьщны выделывали шкуры и шили одежду. Затем была организована партия для поездки на юг, чтобы собрать там дополнительный «урожай» мяса, шкур и мехов. Для этого мы думали воспользоваться преимуществом, которое дает лунное освещение в ноябре.

Итак, всю первую неделю ноября мы готовились к 500-мильному путешествию

в южные эскимосские поселения, в места, богатые моржами. Бичи словно рвали щелчками упругий, морозный воздух. Хриплый, похожий на волчий вой собак, вторя бичам, разносился над льдами. «У-у-у! Хук, хук!» — покрикивали каюры. Упряжные ремни всех семи нарт натянулись, как струны, пятьдесят гибких, сильных животных бросились вперед, и мы, ухватившись за задние, перпендикулярно торчащие рамы эскимосских нарт, тронулись в путь, в мгновение ока иглу с их мерцающими оконцами, затянутыми пузырями вместо стекол, пронеслись мимо. Прощальные крики оставшихся в поселении эскимосов замерли позади, и вскоре мы слышали только скрип полозьев и радостный лай рвущихся вперед, не знающих усталости собак.

К югу от нас туманная оранжевая вспышка озарила бурое небо. Солнце, которого мы не видели уже целый месяц, ушло далеко за горизонт и, словно прощальную улыбку, посылало нам тусклое сияние. Закатившись окончательно, оно каждый день, примерно в полдень, слегка окрашивало небо слабым сиянием, но это сияние с каждым днем ослабевало, пока совсем не растаяло в лунном свете. Подвешенная над самым горизонтом луна, эта лампа морозного жемчужного стекла, каждый месяц в течение десяти суток ходила кругами вокруг нас, порой скрываясь за покрытыми снегом горами и посылая нам оттуда свое ослабленное морозными облаками сияние, а порой оживляла ночь, словно освобождая мир от полнейшего мрака. Когда ветер не слишком досаждал нам, луна пробуждала в нас активность, и мы развивали бурную деятельность за пределами наших жилищ.

«Китовая лошадь» или «морская лошадь» — так исландцы и датчане называют моржа — удивительное животное. Лето он проводит в праздности, коротая дни в непрерывной дреме под лучами солнца, однако трудно вообразить более тяжкое существование, чем жизнь этого зверя зимой. Отыскивая себе пропитание на мелководьях арктических морей, морж, который дышит атмосферным воздухом, стремится к открытым водным пространствам либо к разводьям в активном паковом льду. Он позволяет себе всего несколько минут отдыха на поверхности штормового моря, а затем снова ныряет. Неделями морж исследует не изведанные человеком глубины замерзшего моря. Когда зверь устает и не в состоянии больше шевелить своими огромными ластами-ногами, он всплывает, выбирается на лед либо отдыхает, плавая на поверхности разводьев. Толстая, словно одеяло, жировая прослойка не позволяет застыть моржиной крови. Мощными ударами своей огромной головы морж разбивает корку молодого льда, не давая ему смыкаться. Вот тогда предоставляется возможность запастись мясом и топливом, однако это влечет за собой такие трудности, что белому человеку без помощи эскимосов такая задача просто не по плечу. Ночная охота на моржей — эскимосский вид спорта, захватывающее, волнующее состязание.

При свете луны я упорно готовился к решительному броску на север. Я все еще не наблюдал достаточной стабильности в атмосфере и в ледовой обстановке, которые гарантировали бы нам хотя бы относительную безопасность в пути. Мое сердце радостно забилось в груди, когда я услышал наконец щелканье бичей в наэлектризованном воздухе и увидел, как земля с головокружительной быстротой неслась мне навстречу, в то время как сам я скачками бежал за мчащейся упряжкой. Меня колотило как в лихорадке от ощущения опасности, кровь моя бурлила — теперь успешная охота значила для меня гораздо больше, чем когда-либо для кого-либо другого.

Вскоре после старта стало совсем темно. Медлительная луна была скрыта непроницаемой завесой чернильно-черных облаков; оранжевый отблеск солнца словно увял; нас обнимала настолько густая тьма, что казалась почти осязаемой.

Теперь, когда я вспоминаю сумасшедшую гонку, я не перестаю удивляться тому, что мы не сломали нарты, не искалечили себе руки и ноги и не размозжили головы. Натыкаясь на препятствия, мы неслись по изломанному паковому льду, протянувшемуся от Ан-ноатока до мыса Александер (расстояние около 30 миль по прямой, но миль 40 на нартах). Паковый лед стал тоньше, и мы почувствовали, как холодный туман поднимается от открытой воды, а время от времени, когда становилось светлее, мы различали вьющиеся змеями разводья.

Теперь, чтобы добраться до открытой воды на юге, туда, где можно найти моржей, нужно было двигаться посуху, то есть избрать путь через скованные морозом гренландские горы, сквозь сумрачные облака, путь извилистый, окольный, по глубоко изрезанным ледникам, барьерам скал и льда, обдуваемым слепящим ветром. Этот путь, не отмеченный тропами, словно корчась от боли, петлял перед нами целые 40 миль.

Достигнув границы проходимого пака, мы остановились перед ледником, на который нам предстояло взобраться. Представьте себе его огромную отвесную стену, вздымающуюся на 1000 футов над головой, потом мучительное восхождение по его стекловидному, отливающему пурпуром челу, если так можно назвать его поверхность. Эта извивающаяся, словно отступающая перед вами дорога — зазубренные пласты льда, земли и камней — перегорожена то тут то там непроходимыми препятствиями. Задержки происходят то и дело у подножия не поддающихся измерению, смерзшихся утесов, сжимающих нашу дорогу до ширины всего нескольких ярдов. Вообразите, как мы преодолеваем подобный полный опасностей подъем — единственный доступный нам путь, мерцающий в сиянии бледной луны. Представьте наше отчаяние, страх и надежду. Подгоняемые пронизывающим ветром рваные облака, заслоняя лик луны, отбрасывали огромные, колыхающиеся тени на мерцающую поверхность лежащей перед нами ледяной Гибралтарской скалы. Эти таинственные тени, казалось, угрожали нам. Они потрясали своими словно ватными или лоскутными руками, заманивая нас дальше. Башнеобразная отвесная ледяная стена была усеяна огромными ледяными наростами, подобными шишковатым сочленениям старого дерева.

Я сознавал, что мы обязаны преодолеть этот ужасный подъем. Мысль о цели моей жизни словно отодвинула все ужасы восхождения на второй план. Я опустил бич. Шесть других бичей щелкали в воздухе. Кулутингва сказал: «Ка-ка!» (Пойдем, пойдем!), на что Сотиа ответил; «Иодариа!» (Невозможно!) Собаки пронзительно завыли. Подталкивая нарты сзади, мы помогали им пробиваться вперед.

Собаки, будто кошки, карабкались вверх по узким ледяным расщелинам или длинными прыжками преодолевали зубчатые барьеры, преграждавшие нам путь. Мы шли, спотыкаясь, следом за ними. То и дело приходилось поднимать перевернувшиеся нарты.

Свирепый ветер, дувший с вершины ледника, силился столкнуть нас вниз. Мы дышали облаком пара, выдыхаемым нашими собаками, как и мы, выбивающимися из сил. Сердце вырывалось у меня из груди. Время от времени, когда скрывалась луна, мы полагались на безошибочное чутье собак. Я понимал, что стоило оступиться — и меня ждет ужасная смерть в ледяном ущелье. Но вот каюры издали радостный вопль — собаки наконец-то запрыгнули на вершину обдуваемого всеми семью ветрами ледника. Мы поспешили следом, на ходу переводя дух. Однако самая трудная часть пути была впереди. Темные, как соболий мех, облака, подобно занавесу некой циклопической сцены, казалось, внезапно были раздвинуты с неба чьей-то невидимой рукой, и луна залила расплавленным серебром безграничные просторы ледника, вздымающегося перед нами стеклянной горой. Только во сне можно увидеть такое — в сновидениях об очаровании Севера.

Поверх голов запряженных веером собак мне была видна осененная ночной синью ледниковая равнина, как ранами рассеченная бездонными каньонами, которые извивались во всех направлениях по ее поверхности, подобно багровым змеям. Обширные, совершенно гладкие пространства, отполированные неутомимыми ветрами, отражали лунный свет, поблескивая островками серебра, рассыпанными в неподвижном, глубоком сапфировом море. В лунном сиянии зазубренные контуры изломов льда подергивались горящей позолотой. Вокруг нас словно переливалась ртуть.

Ледяные вершины терялись в огромных, подобных морским валам облаках. Раздуваемые ветром, они напоминали тяжелые черные пряди волос какой-то женщины-гиганта. Меня сильно взволновал вид этой магической красоты, однако опасная дорога все же внушала ужас.

К действительности меня вернули крики эскимосов: «Хук! Хук! А-га! А-га!» Крепко ухватившись за нарты, мы прыжками понеслись в это прорезанное пурпурными лентами море, подернутое пятнами ослепительного серебра. Мне казалось, что я пребываю в мире, воспетом в норвежских сагах.

Луна, словно ее потушили, неожиданно погасла. Огромные тени одним прыжком опустились на льды впереди нас, как сумасшедшие замахали руками, а потом растворились в окутавшей нас темноте. Когда-то я читал сказки о странствиях по загробному царству, но только теперь до моего сознания дошел отзвук пьянящего, неумолимого, торжествующего ужаса, который, должно быть, испытывают заблудшие души, когда они бредут в кромешной тьме бесконечной ночи.

Мы ринулись в эту темень по льду, изрезанному бесчисленными глубокими расселинами и разломами. Ветер со стоном бросался на нас с отчаянной высоты задернутых облаками небес. С голодным ревом неистовствовал он в бездонных провалах по обе стороны от нас. Пот градом катился по моему лицу, примерзая бусинками к подбородку и одежде. Температура была 48° ниже нуля.

Время от времени мы останавливались, чтобы перевести дух. Я слышал тяжелое дыхание моих спутников и собак. Даже несколько секунд бездействия неизменно вызывали в теле конвульсивную дрожь, которая была мучительнее тех страданий, что мы испытывали при подъеме. Крики невидимых эскимосов звучали воплями таинственных бестелесных существ. Каждое мгновение я ощущал дыхание смерти. Однако собаки, повинуясь своей поистине удивительной интуиции, распознавали во мраке невидимые нам опасности и, рыская то в одну, то в другую сторону, иногда вообще поворачивая назад, благополучно везли нас вперед.

Порой я ощущал дыхание разверзшегося зева каньона у себя под ногами, и тогда один только неверный шаг мог привести к падению в бездну. В отчаянии я приникал к нартам, и меня влекло дальше. У любого самого опытного альпиниста волосы встали бы дыбом на голове, столкнись он с такими трудностями, однако мне было некогда думать только об опасностях, и я проделал путь, который был намного сложнее того, каким мне пришлось пройти во время путешествия по морскому льду к полюсу.

Временами луна все же выглядывала из-за облаков и пронзала своими лучами этот непроглядный мрак. Вызывая головокружение, ледяные поля словно проплывали рядом с нами подобно ландшафту, проносящемуся за окном вагона в поезде. Открытые, словно глубокие раны, ущелья извивались змеями, горные вершины сверкали как серебряные наконечники копий. То садясь на нарты, то поспевая за ними бегом, мы спасались попеременно то от мороза, то от струившегося пота. Наконец мы достигли вершины ледника, поднимавшейся на высоту 2000 футов над уровнем моря. Серебряный туман клубился у нас под ногами. Мы были в мире облаков.

Мы преодолели 12 миль за очень короткое время. В отсвете словно обожженных луной облаков я различал силуэты моих спутников. Собаки были скрыты от глаз дрожащей вуалью горящего тумана, лед стремительно уходил из-под ног. Мне казалось, что я ступаю не по земле, а по воздуху.

Мы начали спускаться. Неожиданно собаки словно запрыгали по воздуху. Нарты одним рывком ворвались в облако режущего глаза снега. Мы упирались ногами в сугробы, чтобы погасить сумасшедшую скорость. Затем мы увидели огромную гору, по-видимому в несколько тысяч футов высотой, которая нависала над нами то справа то слева. Впереди был лишь вакуум. Нарты обогнали собак. Мы выбросились из них, чтобы погасить инерцию. Разумно полагаясь на чутье и дикую выносливость собак, мы спустились до уровня моря, одним прыжком перемахнув через опасные склоны, и мягко, по-кошачьи, приземлились «на все четыре лапы» в бухте Зонтаг.

Мы разбили лагерь под сводом снежных блоков и, совершенно изможденные сумасшедшим переходом, позволили себе проспать ровно сутки.

Теперь наша задача несколько облегчилась. Мы шли на юг по равнине, посещая каждое поселение. Там мы обсуждали все новости, одаривали каждое семейство, а наши нарты заполнялись мехами и прочим полезным скарбом. Так под ноябрьской луной мы нанесли всем взаимовыгодные визиты. С приходом декабрьской луны мы вернулись на север, в Серватингва.

Затем мы возобновили попытки пробиться к моржам. Благодаря полярному течению в заливе Смит примерно в десяти милях от мыса Александер сохранилась обширная полынья. Этот район с неустойчивой ледовой обстановкой и был местом нашего назначения. Его отмечало темное облако — «водяное небо», мерцавшее на фоне жемчужного сияния южной части небосклона. Поверхность льда была гладкой. Мы не встретили здесь следов торошения, как в северной части маршрута, однако часто попадались трещины, которые, хотя и были сцементированы молодым льдом, все же доставляли нам много хлопот. Мы торопились, так как я сообразил, что, если внезапно налетит северо-западный ветер и разразится шторм, мы можем оказаться на плаву.

Однако нам было необходимо срочно обеспечить собак кормом, и это не оставляло для нас иной альтернативы. Лучше бросить вызов смерти сейчас, думалось мне, чем погибнуть наверняка из-за скудости запасов во время путешествия к полюсу. Не успели мы отъехать на значительное расстояние, как вечно ищущие собачьи носы почуяли следы медведя. Мы понеслись по ним в предвкушении сражения. Медведи, по-видимому, направлялись на те же охотничьи угодья, и этот курс устраивал нас. Несмотря на то что это был кружной путь, он помог нам избежать торосов. Мы ехали допоздна. Луна висела низко над горизонтом, и темно-багровые блики чернили снег.

Внезапно мы остановились. Издалека до нас донеслись низкие призывные крики моржей-самцов. Их басовое мычание приглушалось очень холодным воздухом и не давило на барабанные перепонки, как в солнечные летние дни. Шестеро моих спутников закричали от радости; они впали чуть ли не в истерику. Собаки, заслышав моржей, завыли и запрыгали в упряжи, дергая нарты. Мы отбросили бичи в сторону, и собаки дружно понеслись вперед, да так резво, что нам едва удавалось держаться за нарты.

Когда мы приблизились, ледяные поля помельчали. Время от времени попадался тонкий опасный лед. Мычание моржей стало громче. Мы спустились со льда, покрытого снегом, на тонкий черный лед, и я чувствовал себя так, словно летел над открытой пучиной. Мы остановили собак криками, распрягли их и привязали к отверстиям, просверленным ножами в ледяных глыбах.

Толкая нарты, где наготове лежали гарпуны, копья, ружья и ножи, мы двинулись вперед, держась поодаль друг от друга. Вскоре туман подсказал нам, что впереди опасные трещины. Теперь мы тщательно ощупывали лед шестом с острым наконечником. Я был позади нарт Кулутингва. Когда он подполз к кромке воды, послышался плеск, а затем дыхание моржа, да так близко, что нам показалось, будто нас обдало кристаллической водяной пылью, исторгнутой его ноздрями. Я продолжал толкать нарты вперед.

Уверенными размашистыми шагами Кулутингва с гарпуном в руке приблизился к самому краю воды и стал выжидать появления моржа. Мы слышали вздохи других моржей, которые доносились с разных сторон, а затем в темной воде, едва освещенной ущербной луной, мы увидели темные пузырьки воздуха. Неожиданный взрыв пара испугал меня. Я чуть не закричал, но эскимос, обернувшись, сделал мне знак рукой и прошептал: «Уит-у» (Жди).

Затем очень медленно он опустился на лед, распластался всем телом и удивительно точно стал имитировать призывные крики моржа. Его голос в ночи звучал сверхьестественно. Из чернильно-черной воды показалась голова зверя. Я увидел его длинные, спиралеобразные бивни цвета слоновой кости и два фосфоресцирующих глаза. Кулутингва не пошевелился. Меня трясло мелкой дрожью от холода и возбуждения. Почему он не наносит удар? Добыча, казалось, была в наших руках. Я издал восклицание, выражающее нетерпение и разочарование, когда голова с шумным всплеском исчезла, оставив на воде фосфоресцирующее пятно.

Несколько минут я стоял, пристально всматриваясь в сторону моря. Далеко на поверхности чернильно-черного океана, к моему изумлению, я увидел огни, похожие на отдаленные вспышки маяка либо на огни проходящего судна. Эти странные блуждающие огоньки арктического моря то вспыхивали, то внезапно гасли. Через мгновение я догадался, что они возникали в результате столкновения айсбергов. На поверхности этих ледяных гор, так же как и на поверхности моря, кишели микроорганизмы, те самые, что вызывают свечение моря в кильватерной струе корабля. Зрелище было неописуемо жуткое.

Внезапно я отпрянул от кромки воды, испуганный шумом, который исходил от поверхности льдины, на которой я стоял. Лед дрожал словно при землетрясении. Я поспешно отступил, но Кулутингва, лежавший у самого края воды, даже не пошевелился. Даже мертвый не мог бы оказаться более неподвижным. Пока я приходил в себя от изумления, лед в нескольких футах от эскимоса неожиданно треснул и разлетелся на куски словно от подводного взрыва. Эскимоса подбросило в воздух, и он приземлился еще ближе к кромке открытой возмущенной воды. Я видел, как он поднял руку и с необычайным проворством метнул гарпун. В то же мгновение я увидел белый бивень моржа и его фосфоресцирующие глаза. Они тут же исчезли.

Гарпун попал в цель. Линь, закрепленный свободным концом на древке пики, воткнутый в лед, быстро вытравливался. Мы знали, что раненый зверь обязательно вынырнет, чтобы глотнуть воздуха. Держа копье и ружье наготове, мы ждали, намереваясь, как только появится зверь, продырявить его кожаный панцирь. Потрогав линь, я понял, как боролось животное за свою жизнь там, глубоко под водой. Линь все же ослабевал, струйка пара поднималась над поверхностью воды, и тогда Кулутингва метал копье, а я стрелял из ружья. Воздух дрожал от мычания испуганного моржа. Затем наступило молчание.

Мы продолжали сражение часа два. Затем линь дал сильную слабину, и Кулутингва позвал остальных эскимосов. Все вместе мы вытянули на лед огромную тушу, покрытую дымящейся кровью. Собаки завыли от возбуждения.

Эскимосы, привычно работая ножами, срезали толстый слой жира, отделили мясо от костей и привязали окровавленную массу к нартам. Весьма быстро покончив с этим, они снова разделились; каждый бросился к своему месту у кромки воды и стал метать гарпун всякий раз, когда на поверхности воды появлялись маленькие гейзеры. Удача сопутствовала нам. Моржи один за другим извлекались из пучины на лед, и в течение нескольких часов все семь нарт были тяжело нагружены драгоценными припасами, которые теперь позволяли мне отправиться к полюсу. Мы устроили собакам легкое угощение и направились к берегу, оставив на льду груды моржового мяса, которое не могли увезти.

Добравшись до земли, мы, несмотря на усталость, приступили к строительству иглу для ночлегов. Неподалеку было эскимосское поселение. Мы попросили эскимосов этого поселения помочь нам доставить на берег добычу, которую оставили на льду, однако, прежде чем приступить к делу, мы позволили себе полакомиться сырым мясом, то есть устроили праздник обжорства, в котором с энтузиазмом приняли участие и собаки.

Едва мы доставили на берег все мясо и жир и сложили их на берегу, как со стороны зловещих, покрытых ледниками холмов внезапно налетели порывы ветра, крепчавшие с ужасающей силой.

Слепящая глаза метель хлестала замерзшую землю. Ветер дьявольски завывал. Не прошло и трех часов после нашей последней поездки на льду, как, заглушая рев ветра, послышался резонирующий треск. Бросая вызов порывам ветра, я вышел из иглу и сквозь темень смог разглядеть белые изломанные линии громоздящегося морского льда. Я слышал, как двигаются и ломаются огромные плавучие поля и куски ледника уносятся в открытое море. Если бы мы не поторопились и задержались в море еще на сутки, выслеживая моржей, нас унесло бы порывами этого внезапного ревущего урагана и, без всякого сомнения, мы погибли бы в пучине.

Ночью, точнее говоря, в течение того времени, что мы отводили для отдыха, шум льда не прекращался. Мне так и не удалось заснуть. Время от времени страшный треск пронизывал шторм. Иглу в соседнем поселении было сметено в море. Многие эскимосы, которые легли спать, сняв с себя одежду для просушки, обнаружили, что ветер ограбил их, унеся драгоценные меха.

Всю ночь до меня доносились возбужденные голоса эскимосов. В них звучал ужас. Одевшись, я ринулся в зубы шторму. Неподалеку я обнаружил группу эскимосов, которые метались по берегу; футах в двадцати под ними волны облизывали припай своими злобными языками. Люди швыряли в море веревки и что-то кричали. Как мне показалось, они кричали кому-то, кто в безнадежно холодных волнах боролся за жизнь.

Вскоре я узнал, что случилось ужасное несчастье. Незадолго до этого Кууна, пожилой осмотрительный эскимос, разбуженный штормом, отважился высунуть нос из своего каменного дома, чтобы подобрать оставленные снаружи вещи. Не успел он привязать нарты к скале, как порыв ветра неумолимо рванул в сторону моря, оторвал ноги старика от земли и швырнул его в волны. Крики несчастного услыхали его товарищи. Некоторые из тех, что тянули сейчас веревки, едва успели наспех прикрыться мехами, которые перед сном разбросали по иглу вокруг себя, и теперь были почти голыми. Время от времени слепящий смерзшимися снежными кристалликами порыв ветра почти отрывал наши ноги от земли. Волны лизали своими языками берег под нами, вызывая тошноту.

Наконец вымокшего эскимоса, покрытого ледяной коркой и все еще цепляющегося онемевшими пальцами за веревку, вытащили на лед. Он был без сознания; его перенесли в его собственный дом, находившийся футах в пятистах от места катастрофы. Там, стараясь спасти ему жизнь, товарищи разрезали на нем одежду. Мех, за короткое время смерзшийся под порывами холодного ветра в камень, не хотел расставаться с телом страдальца и отходил вместе с кусками кожи, обнажая трепетную плоть как после сильного ожога. Старик умирал три дня в страшных мучениях. Он стал жертвой обыкновенного несчастного случая, который может произойти в любое время с каждым из этих спартанцев. Никогда не Забуду терзающие душу стоны страдальца, заглушавшие даже завывания шторма. Возможно, было бы более милосердно оставить его на погибель в море. Старый дом Кууна стоял в 40 милях отсюда. Он хотел умереть там, и на четвертые сутки после случившегося его положили на импровизированные носилки, накрыли мехами и понесли по гладким ледяным полям. Никогда не забуду эту печальную процессию. Милосердное спокойствие воцарилось над землей и морем. Оранжевое сияние роскошной луны залило землю золотым пламенем. Длинные тени, подобно призрачным плакальщикам, одетым в пурпур, маячили впереди немногочисленного шествия. Время от времени, по мере того как люди превращались в черные точки на горизонте, полированная поверхность льда, который они пересекали, вспыхивала подобно зеркалу серебристого озера. До меня донеслись затихающие крики умирающего, затем наступила тишина. В который раз я изумился притягательной силе этой мрачной, сверхъестественно прекрасной земли, где неумолимая смерть может оказаться такой жестокой.

В середине зимы. Проблемы снаряжения. Изготовление облегченных нарт. Приготовления продвигаются. Радостные итоги под рождество — залог успеха в достижении полюса

Продумывая поход к полюсу, я отводил особую роль нартам. Насколько я понимал, мои нарты должны были обладать крепостью стали, легкостью и эластичностью самого прочного дерева. Они не могли быть слишком громоздкими или слишком хрупкими, так же как тяжелыми и жесткими. Тщательно изучив искусство передвижения на нартах начиная с времен незапамятных и кончая нашими днями и обобщив собственный многолетний опыт обращения с нартами в Гренландии, Антарктиде и на Аляске, я пришел к выводу, что успех путешествия зависит прежде всего от того, насколько избранный тип нарт будет пригоден для конкретных условий путешествия.

Коренные жители каждой заполярной области изобрели нарты, снаряжение для передвижения и лагерное оборудование, соответствующие их местным условиям. Как происходит обобщение векового практического опыта человечества, четко прослеживается при изучении примитивного искусства передвижения на нартах. Если жителей Севера снабдить материалами, с помощью которых можно было бы эффективнее разрешать проблемы их тяжелого существования, то и тогда едва ли удалось бы улучшить методы создания различных предметов их быта. Однако ни индейцы, ни эскимосы никогда не имели в своем распоряжении ни инструментов, ни материалов, которые направили бы их изобретательский гений на изготовление самого эффективного оборудования. Поэтому я прежде всего изучил весь опыт, накопленный эскимосами при изготовлении нарт, и только после этого попытался сконструировать нарты и прочие принадлежности к ним, которые сочетали бы достижения современной механики и преимущества самых прочных материалов.

Поиском таких материалов я занимался по всему земному шару во время своих странствий.

Так называемые нарты «Джезап», которые мистер Пири использовал в своем последнем полярном путешествии, — копия эскимосских нарт. Это громоздкое, неуклюжее сооружение весом свыше 100 фунтов, так же похоже на нарты из изящно изогнутого дерева гикори, как мусорная телега — на изысканную коляску. Нарты «Джезап» имеют свыше 50 фунтов лишнего веса. Этот избыточный вес в нартах улучшенной конструкции может быть преобразован в фунты погруженного продовольствия, а 50 фунтов продовольствия достаточно для того, чтобы прокормить одного человека на пути к полюсу. Мистер Пири заявляет, что полюс недосягаем без этих нарт, однако Борупп[85] пишет в своей книге, что большинство нарт типа «Джезап» сломались при первом же испытании.

Успех полярного путешествия зависит от количества перевозимого продовольствия, поэтому следует избавляться от лишнего веса самих нарт. Кроме того, жесткие полозья у нарт так же неуместны, как и жесткое деревянное колесо у автомобиля.

Нарты Мак-Клинтока, изготовленные из гнутого дерева и с широкими полозьями, были почти у всех исследователей, хотя назывались они по-разному и за пятьдесят лет использования подвергались конструктивным изменениям. Эти нарты лучше всего подходят для передвижения по глубокому рыхлому снегу, для чего они и предназначались с самого начала. Однако на ледяной поверхности полярного моря такие условия встречаются не часто. Эскимосские нарты, которые скопировал мистер Пири, хотя и хороши для езды по припайному льду и прибитому к берегу паку, но не слишком пригодны для трансполярного пробега, поскольку очень тяжелы и часто ломаются так, что их невозможно отремонтировать.

Для езды по паковому льду нарты должны быть умеренной длины и значительно шире. Узкие полозья приводят к уменьшению трения и имеют достаточную площадь опоры. Другие качества нарт, жизненно важные для быстрого перемещения и обеспечения надежности: легкость, гибкость и взаимозаменяемость составных частей. Все это я хотел учесть при создании нарт нового образца, которые сочетали бы прочность эскимосских нарт и легкость аляскинских юконских.

Изготовление подходящих нарт меня сильно озаботило. До отъезда из Нью-Йорка я сделал все, чтобы запастись в достаточном количестве древесиной гикори (заготовками необходимых размеров для постройки нарт), а также необходимыми инструментами. Теперь, когда долгая зима с ее темнотой приковала нас к ящичному домику, тот был превращен в некое подобие мастерской. По восемь часов ежедневно до десятка эскимосов сидели там на скамьях, занимаясь сгибанием дерева, изготовлением и креплением поперечин и стоек, клепкой железных полозьев. Детали всех нарт изготовлялись с таким расчетом, чтобы при необходимости их можно было заменить деталями нарт, пришедших в негодность.

Общие черты конструкции таких нарт видны на различных фотографиях. Для придания эластичности в местах сочленения детали крепились ремнями из тюленьей кожи. Нарты имели 12 футов в длину и 12 дюймов в ширину. Полозья были шириной в один и одну восьмую дюйма. Прежде чем окончательно загрузить нарты для продолжительного маршрута, их испытали.

Что касается собачьей упряжи, за образец ее взяли упряжь, которая в ходу у гренландских эскимосов. В пути, при сокращении рациона питания до минимума, собаки могут съесть кожаные ремни. Чтобы избежать такой неприятности, плечевые ремни упряжи были изготовлены из сложенной в несколько раз парусины, а постромки — из хлопчатобумажного морского лаглиня.[86]

Лодка — важное подспорье в каждой санной экспедиции, которая отрывается далеко от своей базы. Она необходима даже тогда, когда следуешь вдоль побережья, как показывает опыт неудачной экспедиции Мьюлиуса Эриксона.[87] Если бы у него была лодка, он сумел бы вернуться домой, чтобы самому рассказать историю датской экспедиции в Восточную Гренландию.

Лодка необходима в периоды смены времен года. Вообще некоторое снаряжение приходится перевозить с собой месяцами только для того, чтобы лишь эпизодически его использовать. Когда кончаются запасы продовольствия, каждая задержка в пути может оказаться роковой, и тогда, если открытое водное пространство мешает продвижению вперед, лодка оказывается жизненно необходимой, она становится чем-то вроде спасательного средства. Действительно, недальновиден тот исследователь, который не придает значения этой важной проблеме.

Однако транспортировка лодки вызывает серьезные трудности. Нансен использовал эскимосский каяк, и многие исследователи восприняли его опыт. Это эскимосское каноэ очень хорошо служит целям экспедиции, однако перевозить каяк так, чтобы в течение, скажем, трех месяцев не повредить его, настолько трудно, что требует огромных усилий, и решить эту задачу практически невозможно.

Сборные лодки, лодки из алюминия, кожаные буи и прочие приспособления — все они прошли испытания в Арктике, однако в полярном путешествии против них выдвигается одно роковое для них возражение — их невозможно транспортировать. Поэтому тем более странно, что обыкновенную складную парусиновую лодку так ни разу и не испытали для службы в Заполярье.

Мы установили, что такое каноэ отлично подходит нам, и выбрали двенадцатифутовую лодку типа «Эврика» с деревянным каркасом. Шпангоуты, распорки и настил были использованы в качестве деталей для нарт. Парусиновую обшивку лодки мы стелили под наши спальные мешки. Таким образом эта лодка хорошо прослужила нам сто дней и не казалась громоздкой и ненужной вещью. В конце концов мы собрали ее и использовали по прямому назначению: переправляли на ней нарты через разводья, охотились за дичью, чтобы прокормиться, укрывались под ней на ночлег. Без этой лодки мы не смогли бы вернуться.

Однако еще более важным делом, чем выбор нарт и все прочее, была забота о собственных желудках. Основываясь на опубликованных описаниях арктических экспедиций, практически невозможно подобрать подходящий рацион, и я спешу добавить от себя лично — сам я это прекрасно понимаю, — что и наш собственный опыт также не разрешит проблему питания будущим экспедициям. Гастрономические вкусы у людей разные, это наблюдается в каждой экспедиции. Вкусы нередко зависят от национальности исследователей. Когда де Жерлаш, руководствуясь самыми добрыми намерениями, внедрил во французские желудки норвежскую пищу, он узнал, что такое пристрастие к национальной кухне. Далеко не безопасно прислушиваться и к советам ученых, потому что желудок человека — его единственный судья в этом деле и, как автократ, стремится подняться выше человеческой сознательности и страстей и с большим трудом поддается диктату.

В этом, как и в других делах, мне очень помогли эскимосы. Эскимос голоден всегда, однако его вкусы умеренны. Продукты сомнительного питательного свойства не составляют ни крупицы в его рационе. Животная пища — мясо и жир — полностью удовлетворяют эскимоса в качестве основной пищи и не требуют других дополнений. Не нужны ни соль, ни сахар. Не столь уж необходимо и приготовление пищи.

Количество пищи — вот что важно, а слово «качество» применимо лишь к пропорции жира. Подходя с этой меркой к продовольствию, мы в качестве главного продукта избрали пеммикан — концентрат, изобретенный американскими индейцами. Одно из его многочисленных достоинств — то, что он годится и для собак.

Мы имели большой запас пеммикана, приготовленного из нетолченой сушеной говядины, перемешанной с небольшим количеством изюма и коринки (смородины), слегка подслащенной сахаром и залитой разогретым говяжьим салом.

Для нашей экспедиции он был изготовлен фирмой «Аомор Чикаго» по рецепту капитана Эвелина Б. Болдуина и расфасован в шестифунтовые оловянные банки. Пеммикан и раньше брали с собой во многие арктические экспедиции, однако в нашей он должен был служить почти единственным меню, когда мы будем находиться вдали от мест, богатых дичью. Прочие ублажители нёба составляли ничтожную часть нашего рациона.

У меня появились причины встретить рождество в хорошем настроении. Хотя сами рождественские праздники сулили мне немногое по части каникул, подарков и увеселений, само рождество явилось предвестником успеха в делах, к которым стремилась моя душа и в сравнении с которыми иные земные радости не казались мне столь соблазнительными.

Наше снаряжение было почти готово. В ящичном домике ярусами высились новые нарты, ящики и мешки, забитые одеждой, консервами, сухим мясом и прочной собачьей упряжью. Продовольствие, топливо и лагерное снаряжение для броска на север были готовы. Все тщательно испытано и отобрано для окончательной проверки. Воодушевленный успехом, исполненный чувства благодарности к эскимосам, я объявил недельные каникулы с многочисленными увеселениями. Развлечься было просто необходимо, к тому же нам следовало поднакопить жирку для предстоящей гонки.

Рождество в Арктике не начинается с яркого солнечного утра, как у нас на родине, когда дети, проснувшись пораньше, спешат к наряженной елке. День и ночь на рождество здесь равно черны. Только звезды несут свою бесконечную вахту в холодном небе.

В ту счастливую для меня ночь я вышел из своего иглу и стал всматриваться в Полярную звезду — хранительницу той цели, к которой я стремился, и с волнением вспомнил рассказы об этой таинственной звезде, которая всегда влекла к себе мудрецов, о чудесных свершениях, к которым она привела их. Я почувствовал благоговейное почтение к той силе, которая зажгла неугасимые маяки над Землей и словно горящим пером начертала на золотистых небесных дорогах нераспознаваемые судьбы людские, к разгадке которых веками стремились люди.

Я отошел ко сну с мыслями о доме. Я вспоминал своих детей, видел, как они укладываются спать в предвкушении завтрашнего утра, как радуются подаркам, к которым я не мог ничего добавить. Мне кажется, что в ту ночь слезы увлажнили мое меховое изголовье. Но я подарю им, думалось мне, если мне будет сопутствовать удача, свое достижение, которым (я ощутил это словно вспышку света) они будут гордиться.

На следующее утро эскимосы пришли к ящичному домику пораньше. В домике уже не было ни швей, ни работников, которые сидели там накануне. Он был приведен в относительный порядок. Я уже предупредил эскимосов, что в течение всей недели они смогут насыщаться до предела, и напоминать им об этом снова было излишне.

Ранним рождественским утром мужчины и женщины трудились не покладая рук над приготовлением праздничных пиршеств, которым предстояло состояться в тот день и продолжиться целую неделю.

Примерно в это самое время наша рабочая бригада должна была отыскать склады продовольствия и откопать из-под снега груды замороженного мяса и ворвани. Ворвань отличается острым ароматом лимбургского сыра, а также свойством опьянять эскимосов, за что те обожают ее. Покуда женщины освещают место работы факелом из насаженного на палку мха, пропитанного жиром, мужчины с помощью железных палок и пик откапывают, словно уголь в шахте, смерзшиеся мясные валуны. Странное это зрелище — мягкие отсветы пламени от факела, пляшущие на безупречно белом снегу и чумазых улыбающихся лицах эскимосов. Ворвань и мясо перетаскивали поближе к селению и, чтобы их не достали собаки, раскладывали на возвышенных платформах из снега. Тем же мясом и ворванью, сырыми, частично оттаявшими, вареными или просто морожеными, угощались сами эскимосы. Они от этих кушаний получают такое же удовольствие, как мои соотечественники — от жареной индейки.

Более того, эскимосы наслаждались таким деликатесом собственного приготовления, как мороженое. Оно, конечно, не понравилось бы любителям этого лакомства в Америке, но для эскимосских девушек обладает всеми соблазнами крема, шербета и содового пломбира. В организме человека сахар в процессе пищеварения превращается в жиры, а те в свою очередь служат чем-то вроде топлива для нашего тела. Эскимосы, не знающие сахара, жаждут жира, и тот обладает для них притягательной силой сладостей.

Приготовление эскимосского мороженого — дело сложное. Я с интересом наблюдал за этим процессом. Для этого эскимосская женщина должна иметь под рукой смесь жиров тюленя, моржа и нарвала. Моржовый и тюлений жир замораживают, нарезают узкими полосками и толкут, чтобы разрушить жировые клетки. Затем массу помещают в каменный горшок и подогревают до температуры воздуха в иглу. Масло медленно отделяется от волокнистой, похожей на свиной фарш массы. Затем добрая, уважающая себя домашняя хозяйка берет нутряное сало оленя или мускусного быка, нарезает кусками и отдает своей дочери, которая, сидя в углу иглу, добросовестно пережевывает эти куски, пока не разрушатся жировые клетки. Пережеванная масса кладется в длинный каменный горшок и помещается над огнем. Вытопленное сало по капле смешивается с похожим на рыбий жир приготовленным ранее маслом моржа и тюленя. Это основа эскимосского мороженого. Для придания изделию аромата хозяйки добавляют приправы. Обычно это кусочки вареного мяса, цветки мха и травы. Предвидя нужду во мхе и траве зимой, эскимосы во время охотничьего сезона извлекают из желудков оленей и мускусных быков частично переваренную траву и сберегают ее на зиму. Итак, мороженую траву мелко режут, дают ей оттаять, а затем вместе с кусочками вареного мяса добавляют к жировой смеси. Все вместе образует пасту цвета фисташки с пятнышками, напоминающими давленые фрукты.

Смесь опускают на пол, где в зимнее время температура держится ниже 0°, и там в эту смесь примешивают подтаявший снег. Массу взбивают, и она, постепенно замораживаясь, делается прозрачной. В готовом виде она очень похожа на обыкновенное мороженое, но с привкусом рыбьего жира. Оно намного питательнее нашего мороженого и редко вызывает колики в желудке при переедании.

Эскимосы завершили свое рождественское пиршество этим так называемым деликатесом с большим воодушевлением. Моя обильная трапеза была приготовлена из продуктов, оставленных яхтой. В дело пошли также самые лакомые куски мяса из наших складов. Мое меню состояло из зеленого черепахового супа, сваренных сухих овощей, икры с поджаренными хлебцами, маслин, аляскинского лосося, засахаренного картофеля, бифштекса из оленины, приправленного маслом риса, французского горошка, абрикосов, изюма, кукурузного хлеба, бисквитов «Хантли и Палмер», сыра и кофе.

За едой я с юмором размышлял о таких противоестественных сочетаниях, как икра с бифштексом из оленины или зеленый черепаховый суп в Арктике. Я ел с большим аппетитом, даже с большим, чем когда мне доводилось гурманствовать за столом в «Астории» Вольдорфа в моем родном городе. После обеда я совершил длительную прогулку на снегоступах. Рассматривая висящие в небе лампы-звезды, я подумал о Бродвее, о его бледно-пурпурных гирляндах огней, его праздничных толпах. Однако я не чувствовал себя одиноким. Мне показалось, что я обретаю нечто более цельное, неподдельное от этих обширных снежных просторов и ничем не загороженного неба, которое в Нью-Йорке видишь так редко. Вернувшись в ящичный домик, я завершил рождественский вечер чтением Эдгара По и Шекспира, так сказать призвав их в свои спутники.

Ящичный домик был достаточно комфортабельным. Он не блистал роскошью цивилизованного жилища, однако здесь, в Арктике, мог сойти за дворец. Время от времени интерьер менялся, однако теперь все вещи заняли свои постоянные места. Печурка стояла у входа. Пол был шестнадцати футов в длину и двенадцати в ширину. В одной стене пустые ящики служили кладовой и буфетом, в другой — хранилищем инструментов, недостроенных нарт и лагерного оборудования.

Сделав всего один шаг, можно было очутиться на следующем полуэтаже. Там располагалась койка, опиравшаяся на скамью, которую несложно было приспособить и под спальное место и под рабочий верстак. Длинную скамью у задней стены швеи использовали как портновский стол. В центре вокруг столба, подпиравшего крышу, устроили стол. Сидеть за ним можно было на полках, выдвигающихся из кровати. Судовой фонарь, подвешенный к столбу-подпорке, давал достаточно света. Другой мебели не было. Все предметы первой необходимости удобно размещались в открытых ящиках стены, и комната-чулан не производила впечатления загроможденной. В ящиках у самого пола, где все быстро замерзало, хранились скоропортящиеся продукты. На следующем ярусе, где мороз то и дело чередовался с оттепелью, мы разместили ремни и шкуры, которые должны были храниться во влажном состоянии. Сухие и теплые ящики под самым потолком обычно использовались по-разному. Там за трое суток высыхало свежее мясо, нарезанное узкими полосками. Воспользовавшись этим обстоятельством, мы приготовили для собак 1200 фунтов пеммикана из мяса моржа. Под самой крышей мы хранили меха и инструменты.

Вертикальный перепад температуры в наших помещениях был довольно значительным. На полу и на уровне нижних ящиков она падала до -20°, а под скамьями, стоящими на полу, обычно держалась в пределах -10°. На полу посреди комнаты температура была выше точки замерзания; на одном уровне со скамьями было уже +48°, а на уровне головы стоящего человека +70°, под крышей + 105°.

Мы умудрялись приспосабливаться к столь своеобразному комфорту. Ниже пояса мы одевались так, чтобы переносить низкие температуры, а выше — весьма легко. Стены отпотевали лишь на уровне нижнего ряда ящиков, но там скопление влаги способствовало укреплению постройки и не причиняло нам хлопот. С теми материалами, которыми мы располагали, едва ли можно было создать более приемлемые санитарные условия. Для вентиляции в углах дома были оставлены маленькие отверстия, и тепло распространялось в самые отдаленные закоулки помещения. Мы оценили преимущества длинной печной трубы. Она оказалась прекрасным отопительным средством, так как проходила по вестибюлю-прихожей и обогревала его. В мастерской было тоже относительно тепло. Два эскимосских светильника, которые мы зажигали, когда в доме мастерили нарты, давали дополнительное тепло и свет.

С рождества до Нового года для эскимосов устраивались ежедневные праздники. Я наслаждался продолжительным отдыхом, проводя время в прогулках и чтении. Я с удовольствием наблюдал за тем, как эскимосы насыщаются пищей, которая кажется нам, белым, ужасно неаппетитной, но никогда не вызывает расстройства желудка. Во многих иглу эти дни стали настоящим рождеством и по своему настроению — хотя эскимосы никогда не слыхали о младенце Христе — намного больше соответствовали истинному духу праздника, чем в цивилизованных странах, где формальное отправление обряда убивает его настоящий смысл.

Переходя из одного иглу в другое, я благодарил людей за их самоотверженный труд, и нередко в этих примитивных домах меня задевали за живое слабые плаксивые голоса, раздававшиеся в темноте. Боль сжимала мое сердце, и я вспоминал тот день, когда впервые услышал слабый крик моей дочери. В эскимосских иглу стали рождаться дети. Перелетая из одного иглу в другое, эскимосский аист оставлял там свои рождественские подарки.

Накануне рождества наша лучшая швея Клаю перестала выполнять свои обязанности. Ей была поручена весьма тонкая работа — изготовление чулок из заячьих шкурок. Однако она утратила интерес к делу и жаловалась на плохое самочувствие. Теперь Эвелю (миссис Синю) заканчивала за нее работу. Акподисо (Большая птица), муж Клаю, которого мы прозвали Бисмарком, тоже дезертировал и оставил скамью, на которой делал нарты. Его отсутствию не было объяснения, потому что ни он сам, ни его жена до сих пор не увиливали от работы. Для того чтобы раскрыть эту тайну, я отправился в их иглу на рождественской неделе. Там я впервые узнал аистиные новости. Арктический аист прилетает в свое время, обычно через несколько недель после полярной полуночи, и тогда мало что иное интересует людей. Эта пора наступает через девять месяцев после того, как минуют апрельские страсти, страсти первого арктического весеннего месяца, когда все в мире ликуют от счастья. В маленьком подземном жилище к появлению аиста тщательно готовятся. Будущая мать трудится словно пчела, мастеря очаровательные вещицы для будущего малыша. По возможности все должно быть абсолютно новым. Даже дом должен быть новым. Эти заботы ложатся на плечи матери и отца. Их действия — великолепный урок примитивной гигиены.

Для начала исследуем общую атмосферу в доме. К примеру, там живет четырехлетняя девочка, которая все еще пользуется природным заменителем бутылочки с молоком. Озираясь по сторонам, она старается понять значение происходящих перемен и ничего не понимает. Вы входите в новый дом на четвереньках через лаз 12–15 футов длиной, далее протискиваетесь через всегда открытую дверь, достаточно широкую лишь для того, чтобы в нее прошли плечи. Вы выпрямляетесь, встаете во весь рост и оказываетесь в продолговатой подземной камере. Две трети этого помещения напротив двери приподняты примерно на 15 дюймов и вымощены плоскими камнями. Там расстелены меха, которые служат постелью. Край платформы служит сиденьем; площадка перед ней достаточно просторна для того, чтобы там могли стоять трое. По обе стороны устроены полукруглые выпуклости-полки, на которых стоят каменные тарелки серповидной формы для сжигания ворвани. Над пламенем светильников помещают продолговатые каменные горшки, в которых растапливают снег и иногда варят мясо. Выше закреплено нечто вроде сушилки для обуви и мехов, Другой мебели нет. Вот как выглядит эскимосское жилище. Даже самая старательная домашняя хозяйка не в состоянии очистить его от сажи и жирной копоти. Разумеется, такое помещение — неподходящее место для безукоризненно опрятного аиста.

Месяцами отбираются лучшие меха, из которых шьют новый костюм для матери. Одно за другим шьются все принадлежности туалета и откладываются до поры до времени. Обувь — «камики» — шьют из тюленьей шкуры, отбеленной до безупречного кремового цвета. Камики закрывают ноги до середины бедра. Внутреннюю обувь, которая называется «атеша», шьют из мягкого меха оленя-карибу; атеша той же длины, что и камики; вдоль ее верхней кромки проходит опушка из медвежьего меха. Шелковистые меховые подкладки защищают от холода нежную кожу ступни и голени. Поверх обуви надевают изящные штаны из белого и голубого песца, а верхнюю часть туловища защищают рубашкой из птичьих шкурок, называемой «атти». Это самый изящный туалет. Для его изготовления собирают сотни крохотных шкурок гагарок; их, пережевывая, размягчают, а затем с наступлением ночи из них сшивают нечто вроде блузы с капюшоном. Эта рубашка сидит на теле довольно свободно. На ней нет ни вырезов, ни пуговиц, ни застежек. Капюшон, в котором носят малыша словно в кармане, спускается вниз по спине. Верхняя одежда из великолепных шкур голубого песца, называемая «амойт», — того же покроя, что и нижняя рубашка. Она свободно набрасывается поверх всего одеяния.

Слова «амойт» и «амойт доксоа» обозначают и другие понятия, связанные с беременностью, которые считаются у эскимосов понятиями высшего порядка, вторичными только по отношению к понятиям, связанным с искусством охоты. Когда все для матери готово (для младенца предназначен только капюшон рубашки), начинают собирать птичьи шкурки и траву, которые заменяют вату. В течение первого года жизни ребенка капюшон — его единственное убежище.

Эскимосы обожают детей. Если аист не прилетает в положенное время, очень вероятно, что эскимос позаботится о том, чтобы поменять свою партнершу по жизни. Итак, он с нетерпением ожидает наступления рождества. Скитаясь по окрестностям и вдали от дома, этот обветренный, закаленный морозами добытчик переносит всякого рода тяготы и невзгоды ради ожидаемого ребенка. Храбрый, словно выкованный из железа, мужчина-эскимос не ведает страха.

Из ближайшего затвердевшего снежного сугроба он нарезает блоки для постройки нового иглу. В темноте, на ветру он перевозит эти блоки поближе к своему дому. Когда достаточное количество блоков собрано, эскимос сооружает куполообразную постройку, похожую на пчелиный улей. Интерьер оформляется как в зимнем подземном доме. Сначала внутри разводится огонь — так обнаруживаются щели между снежными блоками. Их заделывают для того, чтобы внутрь не проникли ветер и снег. Когда со щелями покончено, прорезают дверь-вход, затем выравнивают стены и пол.

Эскимос проходит много миль в поисках травы, для того чтобы застелить ледяной пол. Траву приходится откапывать из-под слоев спрессовавшегося снега, однако эти усилия не всегда вознаграждаются. Мороженую траву подвозят к снежному куполу, заносят внутрь, тщательно раскладывают поверх выровненного снежного покрова пола. Поверх расстилают новые оленьи шкуры. Дом из снежных блоков, куда должен прилететь аист, готов.

О появлении аиста извещают слезы будущей матери. Она одна идет в новый снежный дом. Будущий отец выглядит испуганным и серьезным. Однако выплакаться женщина должна в одиночестве. Одетая во все новое, она входит в темную камеру снежного дома, разводит огонь, зажигает светильник. Безупречно белые стены дома вселяют радость, новые вещи, расположенные вокруг, — наполняют ее гордостью. Однако ее доля нелегка. В этой ледяной берлоге вскоре разворачиваются волнующие события.

Слышится слабый крик. Однако вокруг нет ни врачей, ни нянек, никого, кто мог бы оказать матери помощь. Осколком стекла пользуются вместо хирургического ножа. В домике нет ни воды, «и мыла. Мать прибегает к тем же методам, что и обыкновенная кошка. Затем в холодной, безрадостной ледяной комнате она любуется младенцем. У того голубые глаза, но стоит ему по-настоящему открыть их, как они становятся карими. Ребенка переворачивают снова и снова в поисках родинок и меток. Взгляд матери устремляется вдоль крохотного хребетика. На самом его конце имеется голубое, в форме щита, пятнышко, подобное татуировке. Для эскимосов это указатель хорошей породы. Если пятнышко на месте — мать счастлива, если же его нет — у нее возникают сомнения относительно будущего своей крошки и происхождения самих родителей. Входят отец и бабушка. Все предаются радости.

Если во время родов происходит несчастье, что случается не так уж редко, снежный домик становится могилой матери. Иглу не вскрывают долгое время.

Очнувшись от долгого сна, в который впадает мать после того, как проходит первая радость, она поворачивается, выпивает немного ледяной воды, съедает немного наполовину сваренного мяса, а затем, стряхнув иней с покрывал, поуютнее заворачивается вместе с ребенком в меха. Она снова засыпает, совершенно безмятежно, возможно, на двадцать четыре часа, а зимний ветер — губитель всего живого стучится в хрупкие снежные стены, которые защищают мать от холодной смерти, разгуливающей за стенами дома.

Однажды на рождественской неделе в нашу дверь постучали. С гордым видом вошел Акподисо, а за ним показалась его улыбающаяся жена со спящим подарком аиста на спине. Ему не было и пяти дней. Мы стали восхищаться малышом. Неожиданно он открыл свои карие глазки, сморщил крохотный, приплюснутый носик и наморщил подбородок, приготовившись разразиться плачем. Мать ринулась с ребенком за дверь и там, на ветру и морозе, помогла ему справить все его крохотные нужды.

День Нового года выдался звездным и холодным. Забрезжил рассвет года, в котором меня ожидали успех или неудача. Прошедший год был для меня щедрым на милости, поэтому в ознаменование этого Франке приготовил пир, и мы наелись до отвала. Это пиршество состояло из супа, сваренного из бычьих хвостов, филе трески, пикулей, яичницы-болтуньи с грудинкой, жареной гаги, свежих бисквитов, засахаренного картофеля, отборного лука, бобов с беконом, бланманже,[88] пирога с изюмом и горячего шоколада.

Целый день мы ходили по гостям, а вечером устроили пир для нескольких эскимосских семейств. Он сопровождался пением и танцами; веселье продолжалось до раннего утра и закончилось взрывом массовой истерики. Так называемые жертвы танцев и песнопения впадают в нечто вроде транса — это комбинация симптомов, напоминающих сумасшествие.

Подсчитав наши припасы, мы обнаружили, что мука на исходе. Печальная новость, потому что свежие бисквиты или булочки с маслом на завтрак были одним из немногих удовольствий, доступных нам в этой жизни. У нас была сода, но не осталось дрожжей. Я задумался: а нельзя ли заменить их какой-либо иной субстанцией? Последовали любопытные эксперименты. Сок кислой капусты дал хорошие результаты. Однако его привкус нас не устраивал. Франке заквашивал изюм для приготовления вина. Вино не получилось, однако как фруктовая кислота эта жидкость позволила нам выпекать содовые бисквиты с необычным деликатесным привкусом. Мы обнаружили, что молоко тоже способствует брожению. Итак, на сгущенном молоке без сахара выпекались бисквиты, которые удовлетворили бы вкус любого эпикурейца. Таким образом мои удовольствия во время завтрака были гарантированы еще на многие дни вперед.

Начало кампании. Последние недели полярной ночи. Партии обеспечения выходят вперед. В ожидании рассвета

После Нового года оставалось две недели для окончательной проверки одежды, нарт и прочего снаряжения. 14 января, в середине дня, почти в течение часа наблюдалось нечто вроде слабых сумерек. Луна излучала достаточно света для того, чтобы можно было путешествовать. Вот теперь все было по-настоящему готово для того, чтобы прогремели первые залпы нашей полярной битвы.

Ожидался сигнал к выступлению, были высланы разведчики. Они отправились не только для того, чтобы исследовать состояние ледяных полей, но также и для того, чтобы оказать помощь потерпевшим кораблекрушение, которое, по предположениям эскимосов, произошло у мыса Сэбин.

Еще поздней осенью эскимосы заметили дым парохода, а потом нашли множество деревянных обломков с потерпевшего аварию судна. Поэтому разведчики захватили с собой тюк с экспедиционным снаряжением и получили указание оказать помощь каждому встречному, кто в этом нуждался.

Я написал письмо, которое эскимосы должны были оставить на мысе Сэбин. В нем говорилось о нашем лагере, местах складирования запасов и нашей готовности прийти на помощь. Я вручил письмо Кулутингва, когда тот стоял с бичом в руке рядом со своими рвущимися вперед собаками, так же как и трое других эскимосов, которые вызвались отправиться на разведку. Затем они прыгнули на нарты, и собаки рванулись вперед, к паковым льдам пролива Смит.

Был прекрасный день. На краткий миг складки ночной завесы раздвинулись. Интенсивный рассеянный свет лег на снег. Он менялся по насыщенности и цвету по мере того, как раскрывалась тайна утренней зари. Этот свет можно было назвать голубым или пурпурным, фиолетовым или совершенно бесцветным — восприятие зависело от цветоощущения наблюдателя.

На юге небеса мерцали в предвестии приближающегося солнца. Сила света увеличивалась свечением льдов, от которых этот свет отражался, так как яркость неба была непропорционально мала по сравнению с освещенностью поверхности снега. Половинка луны рассеяла привычную черную завесу, за которой скрывался полюс, а в зените небо иллюминировалось звездами первой и второй величины.

Температура была -41°. Стояла удивительно тихая погода, лучше которой едва ли можно желать для начала нашей кампании.

За несколько часов радостный свет утра угас, снега обрели землистый оттенок, а с севера надвинулся клубящийся шторм. Вскоре намело огромные сугробы, и выйти из дома можно было, лишь карабкаясь по снежным горам. Собаки, привязанные неподалеку от дома, оказались погребенными под снегом. Только свет, едва пробивавшийся сквозь затянутые пленками кишечника животных окнами, чуть скрашивал ужасную тьму.

До мыса Сэбин всего около сорока миль, но преодолеть их за одни сутки можно лишь при благоприятных условиях. Однако пролив Смит редко предоставляет такой шанс. Недостаточное освещение, ветры и ледовая обстановка обращают переход через пролив в опасное предприятие. Эскимосы, каждый год охотясь на медведей, пересекают пролив довольно часто, и они хорошо знают ледовую обстановку в этом районе. Эскимосы всегда, прежде чем пуститься в путь на другой берег, разведывают ледовую обстановку.

Холодный северный ветер с зарядами мятущегося снега, как думалось мне, вскоре не только остановит наших разведчиков, но и двинет лед на юг, образовав обширные разводья. Тогда разрушение пакового льда может значительно задержать наше выступление с тяжелогружеными нартами.

Риск был. Если бы партия разведчиков состояла из белых людей, то их наверняка охватила бы паника и случилась бы беда. Однако эскимосы стойко встречают сюрпризы природы. Они вооружены необходимыми знаниями, и погода редко застигает их врасплох.

Через сутки, в полночь, партия вернулась, но вовсе не из-за шторма. Им не удалось достичь основной цели. Шторм намел огромные сугробы снега, и прежде чем он иссяк, появился медведь, который стал слоняться вокруг запасов продовольствия. Собак засыпало снегом, и зверь беспрепятственно уничтожил значительное количество припасов. Эскимосы забили тревогу слишком поздно.

Когда они выбрались из-под снега, то увидели, как медведь, вцепившись зубами в огромный ласт моржа, поволок его в сторону, на манер человека поддерживая передними лапами. В спешке, пытаясь скорее освободить собак, которых сковал лед, эскимосы разрезали упряжь. Ута, забежав впереди медведя, даже не пытался его атаковать, а просто намеревался отрезать ему путь к отступлению. Зверь бросил мясо и ухватил Ута за штаны чуть ниже спины. К счастью, подоспели собаки, и жизнь Ута была спасена, однако он получил серьезное ранение, и потребовалась немедленная хирургическая помощь.

Медведя убили, и отягощенные грузом медвежатины и раненым, разведчики поспешили вернуться. Они заметили, что лед во многих местах взломан.

Арктический шторм приносит не только беды, но и кое-какую пользу. Снег покрывается твердой коркой наста, что облегчает езду на нартах. Взламывание льда, создав большие помехи для нашего продвижения, способствовало образованию больших разводьев, что позволило охотиться на моржей и медведей. Мы отправились в Серватингва, некоторые эскимосы взяли с собой семьи, поэтому на время Анноаток обезлюдел. Однако когда мы вернулись в поселок, туда понаехало много гостей, которые только мешали нам.

Эскимосы, доставившие в поселок собак и шкуры, которые мы заказали ранее, требовали нашего внимания, ведь они проделали для экспедиции огромную работу. Мы устраивали в их честь обеды и приглашали посидеть у нашей печурки, показывая книжки с картинками.

Через неделю грянул другой шторм, еще свирепее. Он причинил нам много вреда, разметав многих наших людей по всему побережью мыса Александер. Во время таких штормов лед обычно отрывается от берега и уносится в море. Нам оставалось только ждать известий. Сразу же после шторма в лагере не замедлили появиться посыльные с дурными вестями. Никого не унесло в море, однако ураган разрушил лагерь. Многие эскимосы в соседних поселениях лишились одежды и спальных мешков. Под ударами шторма припай оторвался от берега, и снежные дома унесло в море. Почти раздетые мужчины и женщины едва успели унести ноги. Двое новеньких нарт, несколько собак и три полных комплекта меховой одежды из нашего снаряжения были тоже утрачены. Пришлось посылать спасательную партию с мехами, чтобы выручить попавших в беду людей. К счастью, наши люди были хорошо снабжены мехами, из которых и сшили новую одежду для потерпевших.

Итак, нарты, груженные мехами, направлялись на север. Сопровождавшим их эскимосам было дано указание использовать эти меха для нужд пострадавших.

Другие необходимые вещи привезли из Анноатока возвращающиеся домой гонцы, и в течение недели все потери были возмещены. Однако это был ощутимый удар по экспедиции, мы лишались необходимого для нашего похода к полюсу количества мехов. После шторма появились моржи, и эскимосы уже не опасались голода.

К концу января большинство эскимосов вернулись. Мы стали готовиться к тому, чтобы снова попытаться пересечь пролив Смит. На сей раз Франке пожелал присоединиться к экспедиции — он готовился к своему первому путешествию. Мы погрузили на каждые из четырех нарт по 200 фунтов экспедиционных запасов и выслали их вперед. Четверо надежных каюров взялись переправить эти нарты на американский берег.

Постепенно светлело. Пора штормов миновала. Воздух стал свежим, влажным, холодным, прозрачным, словно хрусталь. Тем не менее освещение было еще слабым, и мы могли воспользоваться им только в течение четырех часов в сутки. Однако в ясные ночи при лунном и звездном освещении путешествовать можно было круглые сутки. Когда в южной части небосклона наблюдалось слабое свечение и снега подергивались бледным пурпуром, наши нарты со стонами продвигались вперед по ледяной равнине.

Вторая партия, так же как и первая, стартовала при благоприятных условиях, и мы с нетерпением ожидали от нее добрых вестей.

Партия достигла мыса Сэбин после утомительного 24-часового перехода, значительно отклонившись к северу. Ледовая обстановка благоприятствовала путешествию, однако при температуре —52° даже легкие, но очень влажные ветры пронизывали до костей.

По берегам бухт лежал глубокий снег, с запада дул пронизывающий ветер. Двое эскимосов отказались идти дальше, но Франке с двумя другими спутниками продолжали пробиваться вдоль берега к мысу Вейл целые сутки. Дальше снег оказался слишком глубоким. На мысе Вейл запасы сложили в снежном доме, а на мысе Сэбин оставили в старом лагере. Выполнив свою задачу, партия вернулась к концу четвертых суток, не обнаружив никаких следов кораблекрушения, о котором ходили слухи.

Следующая партия из восьми нарт во главе с Эссею, Кудла и Метеком стартовала 5 февраля. Ей предстояло доставить снаряжение в бухту Флеглер-Бей и там охотиться на мускусных быков, чтобы обеспечить кормом упряжки, которые пойдут дальше, в глубь земли. Мы должны были встретиться с этой партией в назначенном месте.

Дневной свет был все еще слишком слабым для того, чтобы мы рискнули выступить главными силами. С сотней собак любая задержка в пути даже на одни сутки означала бы для нас невосполнимые потери. Использование до поры тщательно сберегаемых запасов с промежуточных складов неминуемо повлекло бы их быстрое сокращение. Возместить такие потери было бы невозможно, даже если бы в дальнейшем нам повезло на охоте, поэтому лучше было дождаться восхода солнца.

Мы завершили последние приготовления и с нетерпением ожидали появления солнца в этом самом северном аванпосте человечества, в каких-то 700 милях от полюса. Теперь, после долгих месяцев всевозможных прикидок и подготовки, проблема — как преодолеть это расстояние? — настойчиво и определенно вставала перед нами. Нам предстоял переход в 700 миль по запланированному маршруту, но со всеми отклонениями (ведь наш путь проляжет не исключительно по прямой) он неминуемо должен был растянуться до тысячи миль. Да еще та же тысяча миль обратно. Итак, 2 тысячи миль трудного путешествия по неизведанной, необитаемой ледяной пустыне.

Утром 19 февраля 1908 г. я отправился к Северному полюсу.[89] Спозаранку, как только забрезжил первый настоящий рассвет, 11 груженых нарт подъехали к нашему ящичному дому. На них было все необходимое для рывка на север — 4 тысячи фунтов запасов для перехода по льдам полярного моря и 2 тысячи фунтов моржовых шкур и жира, которыми мы собирались воспользоваться, прежде чем нам удастся обеспечить себя продуктами охоты, на которые мы рассчитывали. Одиннадцать нарт управлялись девятью эскимосами, мной и Франке. Их тащили 103 собаки, которые находились в отличной форме. В течение нескольких недель этих собак кормили до отвала кожей и мясом моржа. Теперь им предстояло питаться свежей пищей только через сутки.

Мое сердце билось от восторга. Вот-вот я должен был отправиться на поиски полюса, мечта о котором вдохновляла меня долгие годы! Эскимосы тоже были взволнованны. Собаки заразились нашим энтузиазмом и радостно лаяли. В 8 часов утра мы щелкнули бичами, собаки, запряженные парами, рванулись вперед — мы стартовали. Покорение Северного полюса началось.

Казалось, со мной хотели отправиться все эскимосы со всеми своими собаками. Однако отправились лишь специально отобранные, представлявшие собой, так сказать, «сливки» эскимосской земли. Все находились в превосходной спортивной форме, за которой я особенно тщательно следил все зимние месяцы. Я считаю своим большим достижением то, что сумел завоевать дружбу и доверие эскимосов. Это позволяло мне уверовать в их готовность следовать моим советам и указаниям. Одним из моих преимуществ было умение хорошо говорить по-эскимосски, так, чтобы поддерживать беседу.

Когда мы стартовали, сквозь прозрачные облака пробивался свет лишь от нескольких звезд, но видно было хорошо. С юга дул легкий ветер, температура была -36°. Ледяная шапка Гренландии вырисовывалась на фоне неба. Оранжевый пояс на юге предвещал восход солнца, хотя снег все еще сохранял пурпурную окраску сумерек. Лед, примерно на три дюйма запорошенный снегом, несколько сокращал нашу скорость. До полудня небо оставалось серым, однако было достаточно светло для того, чтобы мы могли продолжать свой путь до 4 часов. Мы держали примерно на норд-вест, потому что двигаться напрямик к северу было еще нецелесообразно.

Водяное небо на западе и на юге предупреждало об открытой воде. В 3 часа пополудни мы наткнулись на медвежьи следы, и нарты запрыгали по льду, словно на них не было груза. Следы служили нам прекрасными вехами, и собаки приободрились. Наступившая около 4 часов темнота сделала путешествие опасным. Двое охотников все же пошли по следам, в то время как остальные принялись за постройку иглу. Медведей так и не нашли.

Собак привязали к отверстиям, просверленным во льду, и мы заползли в наши снежные курганы — усталые, голодные, изнемогающие от желания заснуть. Ночь провели с большими неудобствами. Первые ночи вдали от базы всегда таковы.

Следующий день принес тихую погоду с температурой -42°. В 8 часов стало ослепительно светло. Проделав 20 миль по прямой от Анноатока, мы настолько отклонились на север, что до мыса Сэбин нам оставалось еще 30 миль. Однако собаки были в лучшей форме, чем мы сами, и мы не сомневались, что следующий лагерь разобьем на подходах к берегу. Мы продвигались вдоль кромки морского льда, сформировавшегося еще в декабре. Его поверхность была довольно ровной, однако впереди вырисовывались высоченные горы и ледяные хребты. Мы делали около трех миль в час и время от времени разрешали себе отдохнуть на нартах.

В полдень 20 февраля мы остановились и выпили горячего кофе из нашего термоса — жестяной банки, помешенной внутрь ящика и так плотно укутанной в шкуры оленей, что содержимое оставалось горячим часов двенадцать даже в самую суровую погоду. Это оказалось большим удобством.

В то время как мы, сидя на нартах, восстанавливали силы, огромный огненный шар поднялся над горизонтом. Наши сердца радостно забились. Стояла ужасно холодная погода, температура была -51°, но солнце уже взошло. Долгая ночь подходила к концу. Вокруг нас мало что изменилось — вовсе не стало светлее, чем за предыдущие два часа, небо оставалось пурпурно-голубым, чуть серым на юге и темнее у горизонта. Снег отливал пурпуром, несколько красных пятен виднелись впереди на нашем пути. Этот довольно скромный прорыв солнца окрылил нас, открыв доступ радости к нашим сердцам. Даже собаки как-то по-особому грациозно расселись рядами и хором приветствовали наступление дня.

Хотя 20 февраля мы находились у мыса Сэбин, но продолжали двигаться к полуострову. Ба-Бэш. Непроходимый лед и открытая вода заставляли нас отклоняться все дальше и дальше на север. В 3 часа мыс замаячил поверх собачьих хвостов. Вскоре после четырех свет ослаб, земля до самого горизонта окрасилась в пурпур и золото, и нам оставалось только гадать, куда двигаться дальше. Однако в подобных ситуациях эскимосы — более умелые гадалки, чем янки, и мы не знали хлопот до 9 часов вечера, пока не попытались преодолеть нагромождение льда у мыса Сэбин. Волоча за собой груженые нарты, собаки то карабкались вверх, то спускались вниз среди черных ледяных холмов, а мы шли за ними как овцы в горах за пастухом.

В этих местах находился лагерь злополучной экспедиции Грили.[90] Мне пришло в голову, что не иначе как по прихоти судьбы этот отмеченный несчастьем лагерь голода и смерти стал словно отправной точкой нашего путешествия к полюсу. Однако позднее нам пришлось убедиться в том, что при схожих условиях нашу экспедицию может ждать та же участь, что и экспедицию леди Франклин.[91]

Мы повернули, собрали запасы и взяли курс через пролив Райе для того, чтобы избежать встречи с тяжелыми льдами, которые были севернее. Здесь поверхность льда была ровной, однако легкий ветер при температуре -52° пронизывал до костей. Собаки отказались бежать против ветра, и одному из нас надо было идти впереди, прокладывая дорогу. Люди закрыли физиономии меховыми рукавицами, уперлись в задние стойки нарт и побежали следом.

22 февраля мы проходили вдоль берегов мыса Резерфорд. Ветер дул справа, хватал за кончик носа, отбеливая его словно хлорная известь. Позднее, в лагере, нос становился черным. У мыса Вейл мы заметили иглу-тайник и там разбили наш очередной лагерь.

Утром зарегистрировал минимум температуры -58°. Очевидно, мы выходили из области штормов пролива Смит с ее теплым влажным воздухом и полыньями в область сухого климата с очень низкой температурой, где было спокойнее. День начался чудесным розовым сиянием на юге, которое окрасило снега в теплые тона. Когда в полдень солнце только наполовину показало свой лик над утесами, мы, пересекая бухту, искали более прочный лед вдоль берега полуострова Ба-Бэш. В ту ночь мы ночевали вблизи острова Вейпрехт. День, хотя и ясный, выдался морозным, и большинство эскимосов обморозили лица. Там мы увидели зайцев, которые прибегали посмотреть на нас. Четверо из них пошли нам на ужин. Температура упала до -64°, и охотники обморозили руки. От прикосновения к металлу кожа у них на руках покрывалась волдырями, напоминавшими ожоги.

Нужно было покормить собак, но мы, пытаясь разрубить на куски шкуру моржа, сломали два топора. Эскимосская собака очень неприхотливое животное, но даже от нее нельзя ожидать, чтобы она насыщалась кормом, о который ломается топор. Мы не пожалели бензина и спирта и за ночь так размягчили шкуру, что ее можно было разрубить на куски. Шкура моржа, по-видимому, превосходный корм для собак. Она примерно в один дюйм толщиной, содержит небольшое количество влаги и по питательности не уступает концентрированным кормам, так что даже малое количество ее вполне удовлетворяет собак. Она медленно переваривается и потому надолго утоляет голод.

Лампы, которые горели вовсю, превратили иглу в довольно комфортабельное помещение. Снаружи температура упала до —68°. Для меня это был первый удовлетворительный ночлег с начала путешествия. Экономичность примусов выше всяких похвал. За всю ночь было сожжено всего три фунта бензина — и кажущийся жидким воздух был доведен почти до нормальной температуры точки замерзания воды.

Франке для приготовления пищи использовал спиртовку, но употребил на это вдвое большее количество топлива. Эскимосы в своих иглу зажгли медные лампы, устроенные по образцу каменных, но еду готовить не стали.

Утром 23-го с юга до нас долетели какие-то звуки, которые сначала мы приняли за крики моржей. Однако через некоторое время поняли, что это лай собак вспомогательной партии. Ее лагерь был в нескольких милях от нас, и покуда мы завтракали, наши товарищи подошли к нашим иглу. Они добыли мускусного быка и 11 зайцев. Охотники тщательно прочесали долину, но больше дичи не нашли.

Земля здесь оказалась почти голой, и ехать дальше на нартах было невозможно. Вспомогательная партия отправлялась обратно в Анноаток. Для нас это было печальной новостью. Мы рассчитывали на мясо животных, которое пошло бы на корм собакам во время путешествия по полярному морю. Я понимал, что, если мы не добудем мяса, наш проект провалится в самом зародыше, потому что идти этим маршрутом будет невозможно. Наш единственный шанс — это быстро продвинуться по суше к западным берегам, но сообщение о том, что на суше недостаточно снега, сделало и этот маршрут невозможным. Однако мы должны были что-то предпринять. Мы не могли сдаться, не оказав упорного сопротивления. Вероятность того, что нам не удастся найти мускусных быков и из-за этого придется отложить экспедицию на год, чтобы идти уже другим маршрутом, требовала отослать Франке на базу охранять наши запасы. Никто не возражал, когда мы забрали у возвращающихся лучших собак и лучшие нарты, а также обменялись с ними несколькими каюрами.

Со всеми этими переменами, имея запасы-склады продовольствия на мысе Сэбин и на мысе Вейл, мы погрузили теперь на каждые нарты по 800 фунтов груза. К счастью, лед в бухте Фле-глер-Бей сделался ровным, почти без снежного покрова, и с увеличенным количеством собак в упряжках мы, несмотря на неуклонно понижающуюся температуру, совершили удовлетворительный переход.

Бухты Флеглер-Бей мы достигли поздно вечером после утомительного 25-мильного перехода. При температуре воздуха -60° крепкий ветер почти парализовал собак, а люди поддерживали в себе жизнь только благодаря бегу рядом с нартами. Мы выстроили себе удобные иглу, с тем чтобы за сутки хорошо отдохнуть. Утром мы намеревались исследовать землю, чтобы выбрать благоприятный маршрут. В лагере обнаружилось, что многие из нас поморозились, а одна из собак замерзла до смерти.

Однако это никого не обескуражило. Мы были воодушевлены, словно солдаты накануне давно желанной битвы. Благодаря возвращающейся партии у нас появлялись дополнительные запасы продовольствия на случай крайней необходимости. Земля не казалась такой уж безнадежной, как это обрисовали возвращающиеся эскимосы. На случай возвращения этим путем мы устроили склад необходимых вещей. Здесь же мы оставили и те, что сочли бесполезными.

От атлантических вод бухты Флеглер-Бей до тихоокеанских вод бухты Бей-фьорд.[93] Мекка мускусных быков. Битвы с монстрами Арктики. Восход солнца и великолепие заката

Рано утром 25 февраля мы запрягли собак в тяжело груженные нарты и стали пробиваться в таинственную долину, что лежала перед нами. Мы намеревались пересечь материковый лед, а затем спуститься в бухту Кенон. Потоки талых ледниковых вод летом вымыли нечто вроде канавы на широкой центральной равнине, теперь беспорядочно загроможденной льдом и снегами. По ней мы и прокладывали свой путь.

По обе стороны от нас вверх уходили склоны этого каньона, переходящие в утесы, над которыми синели стены материкового льда, лежащего на высоте примерно 2 тысячи футов. Нигде не было видно безопасного пути. Мы изучили проходы в этой долине, так как я понимал, что нашей единственной надеждой было продвинуться к бухте по суше. На пологих склонах равнины то и дело появлялись зайцы. Одни сидели неподвижно, навострив уши, словно упиваясь золоченым воздухом на закате дня, и наблюдали за пробуждением жизни. Другие просто резвились.

По мере того как мы продвигались вперед, склоны постепенно становились круче. Нам то и дело приходилось перебираться с одной стороны долины на другую в поисках подходящего снежного или ледяного покрова. Это удлиняло путь. Участки обнаженной земли доставляли нам много хлопот. Температура была -62°, зато царило безветрие. Наверху склоны долины сияли от яркого солнца. Петляя вслед за каньоном, мы продвинулись на 20 миль. Дальше простирался такой же ландшафт. Долина походила на горный перевал. Меж горных вершин виднелись всевозможной формы облака. Иногда мы натыкались на старые тропы мускусных быков. Я знал, что там, где на горных склонах проложены звериные тропы, наверняка можно отыскать удобный проход. Это справедливо как для Арктики, так и для любой горной местности на Земле. Во всяком случае у нас не было иного выбора. Совершая мучительное восхождение, мы должны были рисковать, однако свежих следов не обнаружили. Однажды мы видели медвежьи следы, а один белый песец следовал за нами до самого лагеря. Мы застрелили 16 зайцев, и такое обилие обеспечило нас аппетитным бульоном.

На следующий день мы перетащили к лагерю те вещи, которые оставили позади. Мы упорно искали мускусных быков, однако безрезультатно.

Утром 27-го мы полностью загрузили нарты. Медленно поднимаясь по руслу ледникового потока, в одном из его ответвлений мы обнаружили лед, двигаться по которому было удобнее. Нам стали чаще попадаться песцовые и заячьи следы. Склоны теперь были покрыты травой, которую обнажили сильные зимние ветры. Вокруг громоздились песчаные дюны и борозды гравия, а огромные скопления спрессованного снега напоминали об опасных возмущениях в атмосфере. Я догадался, что здесь находятся отличные пастбища мускусных быков и оленей-карибу. Однако даже самые тщательные поиски долгое время не приносили результатов.

Мускусные быки имели для нас жизненно важное значение. Более короткий путь через Землю Шли и далее на север был возможен только в том случае, если по дороге мы сможем обеспечить себя свежим мясом. Если охота не вознаградит наши усилия, то наше полярное предприятие будет обречено на провал в самом начале.

Однажды при температуре воздуха -100° и легком, но резком ветре, словно вгоняющем морозные иглы в нашу плоть до самых костей, мы тщетно бродили по вздымающимся, увенчанным льда- ми склонам в надежде обнаружить хоть какие-нибудь признаки жизни.

Уже трое суток, как мы не кормили собак. Те нюхали воздух, оглядывали горизонт и рыскали по этой дикой глуши с неутомимостью и настойчивостью своих предков — волков. Они поднимали из зимних укрытий песцов и зайцев, но такая дичь вовсе не устраивала нас. Только горы мяса и жира могли бы заполнить свыше сотни пустых желудков.

Волоча за собой тяжелые нарты, взбираясь на миниатюрные обледеневшие холмы, огибая огромные отполированные камни, мы оказались там, где напоминающая ущелье долина сделалась шире. Под воздействием талых ледниковых вод и некогда бывших здесь льдов силурийские[94] скалы разрушились, и между утесами образовались большие всхолмленные, покрытые травой пространства. Зимние штормы оголили землю. Мы присели отдохнуть. Собаки последовали нашему примеру.

Мы пристально осматривали незнакомую местность. Собачьи носы повернулись на север, в сторону крутых холмов. Они что-то чуяли, но слишком устали для того, чтобы проявлять обычное в таких случаях возбуждение. Вскоре мы заметили три темных предмета, которые двигались на залитом солнцем снежном склоне под огромным утесом примерно в тысяче футов над нами. «Амингма!» — закричал Этукишук. Собаки вскочили, мы схватились за бинокль — через мгновение нартовый поезд пришел в беспорядок. Пятьдесят собак были впряжены в трое нарт. Рванувшись вперед по трем разным узким проходам, нарты, на которых теперь вместо груза сидели мы, стали приближаться к месту битвы. Мускусные быки, повернувшись головами в сторону неприятеля, спокойно ожидали нападения.

Примерно через час три огромные упитанные туши были уже внизу, в русле потока. Мы разбили временный лагерь, и прежде чем мясо успело замерзнуть, большая его часть исчезла в глотках собак, которые в течение нескольких дней испытывали танталовы муки.

Несмотря на шторм, мы преодолели перевал. В каньоне ветер был еще более негостеприимным, чем на открытой местности. Необходимо было что-то предпринять. Мы не могли больше дышать доводящим до сумасшествия воздухом, словно утяжеленным морозом и снегом. Снежные сугробы не сулили нам убежища, потому что сухой снег был очень сыпучим и быстро погребал человека. Однако это было нашей единственной надеждой.

— Прокопай дыру, — сказал Кулутингва.

Попробуйте это сделать без лопаты, когда снег валит быстрее, чем его успевает сгрести рука человека, работающего во всю мочь. Казалось, что мы попусту расходуем жизненно необходимые физические силы. Однако я доверял опыту моих спутников и приказал всем работать. Они собрались у сугроба, что-то крича, а мне пришлось схорониться в каменном кармане утеса, чтобы не превратиться в сосульку, время от времени кто-нибудь из эскимосов подходил ко мне, чтобы убедиться, что я еще жив.

Сооружение иглу продвигалось. Двое строителей уже находились внутри. Через час мне сообщили, что там уже четверо, еще через час внутрь заползли семеро, а другие продолжали громоздить блоки, нарезанные ножами внутри сугроба. Для того чтобы ветер не задувал внутрь, соорудили нечто вроде вестибюля. Находящиеся внутри иглу люди даже вспотели.

Вскоре мне сообщили, что иглу готово. Не теряя времени, я бросился в укрытие — квадратную смежную камеру, в которой мы все разместились как сельди в бочке. Мы сняли меховую одежду и сбили с нее лед камнями и палками. Вскоре лампы затянули радостную песню о дымящихся бифштексах. Собак отвели в каньон. Едва ли можно было провести эту ночь более комфортабельно, Мы спрятались под слоем снега толщиной в 50 футов. К нам не |проникал даже шум ветра. От слепящей метели мы надежно отгородились снежным блоком, который заменял дверь. Через два сквозных отверстия благодаря огромной разнице температур воздуха внутри жилища и снаружи иглу хорошо проветривалось.

Когда утром мы выбрались на поверхность, небо было ясным. С запада дул легкий ветер при температуре воздуха -78. Две собаки замерзли во время шторма, и мы похоронили их у кромки сугроба, наметенного до высоты 15 футов. Из-за крупных обрывов и огромных валунов каньон оказался непроходимым для нарт.

Теперь наш маршрут пролегал сбоку от него по холмам. День выдался суровым. Чудо, что мы не поломали ноги и нарты. Однако так или иначе всякий раз, когда нам приходилось очертя голову кидаться вниз по заснеженным откосам, мы неизменно приземлялись в рыхлый снег. Мы прошли с десяток миль, спустившись при этом на 500 футов, и разбили лагерь на поверхности ледникового озера.

Температура опустилась до -79, и хотя теперь в нашем распоряжении было девять светлых часов, включая сумерки, мы запоздали и начали строить иглу уже при лунном свете. Мы по-настоящему возликовали, когда под снежным куполом свеча высветила щели, которые осталось заделать.

Когда зажегся фонарь холодного рассвета, я заметил, что путь нам преградил крупный ледник и нам придется прорубаться через ледниковые барьеры целую милю, а это потребует полнейшей отдачи наших физических сил. Я воспользовался задержкой для разведки местности. Долина была изрыта древними и более поздними ледниками, и русла ручьев отмечали границы двух четко различимых геологических формаций.

К северу простирались силурийские и кембро-силурийские породы, к югу вздымались архейские[95] утесы.

С камерой, биноклем и другими инструментами в мешке я вскарабкался вверх по узкому ущелью. Земля здесь была лишена какой бы то ни было растительности, и только застарелые следы мускусных быков напоминали о живых существах. Весь снег был сметен отсюда вниз, в расселины долины. Взбираясь по заостренным морозами камням, я с трудом находил опору для ног.

Средняя высота гор оказалась равной 1900 футам. На несколько миль к северо-востоку пологими откосами простиралась обнаженная земля. Дальше синела кромка ледника. К северо-западу тянулись округлые холмы, за которыми материкового оледенения не наблюдалось. Утесы к югу были примерно той же высоты; они словно примерзли ледяным козырьком к гребню хребта. Избыток вечных снегов извергался в узкие ущелья долины пятью языками.

Первый, поставлявший летом потоки талых вод, стекавшие в Атлантику, занимал водораздел. Это была огромная река льда примерно в милю шириной, испещренная огромными глыбами и широкими провалами-трещинами, что указывало на неровность поверхности, по которой ледник толкал свои смерзшиеся массы льда.

Рожденный ледником поток, текущий на восток от водораздела, я назвал Шли-Ривер в честь контр-адмирала Шли.

Поток, текущий между живописными скалами на запад, ниспадает обрывами в огромный каньон и далее в бухту Бей-фьорд на берегу Тихого океана. Его я назвал Грили-Ривер в честь генерала А. В. Грили.

Второй и третий языки ледника примерно в полмили шириной нависали над долиной. Летом потоки их талых вод делают полноводной Грили-Ривер.

Четвертый, мощный язык шириной в три мили запирал долину и словно дамбой отгораживал озеро примерно в четыре мили длиной и в милю шириной. Озеро простиралось далеко за пределы самых крутых видимых мне обрывов. Все еще были видны вершины утесов в долине, которая ведет к бухте Флеглер-Бей, а к западу виднелись горы, окаймлявшие бухту Бей-фьорд, ледяные поля которой сковывали уже тихоокеанские воды, где вскоре будет решаться наша судьба. Спуск к морю — перепад высот составлял около 400 футов — был довольно проходимым по речному льду и снежным завалам. При благоприятном стечении обстоятельств это сулило дневной переход в 20 миль.

Вернувшись в лагерь, я узнал, что эскимосам не только удалось пробить путь, но и продвинуть нарты на ровный лед, лежащий за пределами препятствия. Однако двое нар были серьезно повреждены и нуждались в срочном ремонте.

День выдался великолепным. Впервые я ощутил тепло, излучаемое солнцем. Оно проникало сквозь густой мех одежды на плечах с нежностью человеческой руки. Простая мысль о неподдельных солнечных лучах вызвала прилив живительного тепла, хотя температура была очень низкой -78°. В нормальных условиях ощущение холода — достаточно точный «инструмент» для регулирования биологических функций организма, однако в качестве термометра оно весьма ненадежно. Если бы меня попросили угадать в тот день температуру воздуха, я бы сказал: -25°.

Ночной воздух был довольно сырым. Иглу так и не согрелось, поэтому мы щедро напитали огонь жизни горячим обедом, который подавался неторопливо, по мере приготовления, блюдо за блюдом. Мы напились сверх меры горячим кофе, подслащенным сахаром, с галетами, а позднее, словно сыр, съели нарезанное квадратиками масло вместе со строганиной из мяса мускусного быка. Вкусные заячьи филе и ножки, отваренные с гороховым супом, пошли на десерт.

Мы поглотили весьма много сахара и жира. К счастью, во время путешествия к полярному морю у нас не было необходимости ограничивать количество перевозимого груза, поэтому мы были в изобилии снабжены сахаром и прочей цивилизованной пищей, большую часть которой позднее нам пришлось бросить.

Из-за сильных морозов я с большим трудом делал краткие записи обо всем происшедшем за сутки. Бумага была такой холодной, что карандаш оставлял на ней едва приметные царапины. Приходилось затрачивать немало времени на то, чтобы согреть не только каждую страницу и карандаш, прежде чем приступить к письму, но и пальцы, чтобы они могли держать карандаш. Все это приходилось делать при свете свечи.

Прежде чем окончательно уснуть, ради экономии топлива мы потушили все огни. Утром нас в буквальном смысле завалило инеем, который образовался от нашего дыхания.

На рассвете пришлось трудиться в рукавицах, однако даже в них эскимосы способны сделать многое. Сломанные нарты были вскоре отремонтированы. После ухабов на леднике река воспринималась как великолепное шоссе, по которому собаки неслись галопом. Мы ехали до тех пор, пока мороз не вынудил нас заняться физическими упражнениями. Поток сбегал вниз меж живописных холмов, где даже при самом пристальном наблюдении нельзя было обнаружить признаков животных, за исключением то и дело встречающихся бычьих троп, протоптанных в прошлом сезоне. Ближе к побережью, к устью реки, стали появляться свежие следы зайцев и мускусных быков, а на южном берегу Бей-фьорда[96] мы заметили следы медведя и волка. Глаза охотников и собак засверкали от возбуждения.

Солнце собиралось погрузиться за высокие пики гор и окрасило небо пламенеющими красками. Небо на западе горело золотом, лед вспыхивал малиновыми пятнами-островками, однако тепло по

чти не ощущалось. Температура была -72°. Мы успели проделать 25 миль и нетерпеливо посматривали вперед, туда, где милях в десяти отсюда наметили место для следующего привала, когда мои спутники, как-то все разом, заметили стадо мускусных быков на горе, выгнутой словно спина кита. До них было примерно три мили, однако орлиное зрение эскимосов помогло им разглядеть эти черные пятнышки на снегу, которые мне показались обыкновенными камнями. Один из эскимосов радостно закричал: «Амингма! Амингма!» Я повел биноклем по китообразной горе, на которую уставились эскимосы, и действительно увидел трех мускусных быков. Казалось, они добывали корм на крутом заснеженном склоне. Они находились не только на расстоянии трех миль от нас, но и на 1000 футов выше.

Мы быстро разгрузили трое нарт, запрягли их удвоенными упряжками по 20 собак каждую и, надежно закрепив ружья и ножи, расселись в них по двое. Через мгновение щелкнули длинные бичи, и мы помчались. Собаки неслись таким галопом, что нарты подпрыгивали словно резиновые мячики и на неровной скальной поверхности, и на скользком льду, и на снегу с настом. Нам оставалось только крепче держаться за нарты, чтобы усидеть в них. Собакам было безразлично, тащить ли нарты по камням или по снегу, полозьями вверх или вниз. Однако нам было не все равно. Мы не осмеливались расслабить руки даже на мгновение, потому что за этим немедленно последовали бы болезненные ушибы, порванная одежда, шанс остаться позади нарт и догонять их.

Этот трехмильный марш-бросок отнял у нас немного времени. Атаковать мы решили по трем расселинам. На некоторое время быки пропали из виду, но когда мы снова увидели их, они ничуть не обеспокоились, по крайней мере до тех пор, пока мы не напали на них сразу с трех сторон.

Все собаки, за исключением пяти на каждые нарты, были отвязаны. Они полетели на быков, словно стрелы, выпущенные из лука.

Быки попытались удрать, но было слишком поздно. Собаки нападали с двух сторон, и быкам оставалось только, грозно мыча, сбиться в кружок хвостами вместе и головами в сторону врагов. В стаде было семь быков, и они попытались держать собак на безопасном расстоянии.

Собаки, оскалив зубы и по-волчьи рыча, могли лишь наскоками приблизиться к ним на несколько футов. Время от времени один из быков, пытаясь поразить собак, выскакивал из круга с опущенной к земле головой, но те были достаточно увертливы и не давали захватить себя врасплох, и всякий раз бык отступал со следами собачьих клыков на ляжках.

После нескольких подобных попыток быки с опущенными рогами стали попросту удерживать позицию, а собаки, не осмеливаясь по-настоящему атаковать их, уселись в кружок и стали издавать завывания, от которых кровь стыла в жилах. Тем временем подоспели эскимосы и я.

Вскоре битва завершилась. Я сфотографировал старого быка, которому удалось в тот момент прорваться сквозь заслон собак. Преследуемый целой сворой — его погнали на утес, — он оступился и сорвался вниз, совершив полет в 5 тысяч футов.

Шестеро других быков были убиты охотниками.

Солнце село за горы, и пурпурные сумерки скоро поблекли. Было очень холодно. Дыхание вырывалось изо рта как струи пара из чайника. Температура опустилась до -81. Нельзя было терять ни минуты, нужно было немедленно разделать добычу. Однако и эта задача оказалась по плечу эскимосам. Они проявили такое искусство, каким кроме них обладают только индейцы.

Пока эскимосы занимались мясом, я совершил нечто вроде прогулки, чтобы запечатлеть в памяти характерные признаки местности, где водятся мускусные быки. Вершины гор, словно выровненные ветром, были лишены снега. Здесь росла трава, мхи и в изобилии — ползучая ива; вся растительность сползала в глубокие овраги. Я нашел окаменелые пеньки больших деревьев и кусочки лигнита (бурого угля). В доледниковый период эта земля, очевидно, вскармливала богатую растительность, однако теперь являла собой вымороженную безнадежность. Тем не менее в этой снежной пустыне отчаяния природа ухитрялась снабжать свои создания пищей.

Повсюду были видны следы песцов и волков, а на каждом приметном бугорке сидел, навострив уши, полярный заяц, как бы выражая удивление по поводу нашего появления в этих краях. Я заметил в бинокль три других стада мускусных быков на соседних холмах, но не сказал об этом эскимосам, потому что они — азартные охотники и не успокоились бы до тех пор, пока не добыли бы их всех. У нас появилось столько мяса, что его хватило бы на несколько дней. Гораздо проще пополнить его запасы позднее, когда мы будем нуждаться в них по-настоящему, чем тащить почти нетранспортабельный груз. В удивительно короткое время с животных содрали шкуры, мясо отделили от костей и нарезали полосами, так, чтобы его можно было удобно разделывать топором даже в замороженном виде. Аккуратно завернутые в шкуры, груды мяса уже не казались слишком большими.

Выбрав самые лакомые кусочки, мы отложили их для предстоящего обеда. Я смотрел на груды мяса и удивлялся, как нам удалось доставить их в лагерь, однако такие мысли не приходили в голову эскимосам. Кусок за куском мясо исчезало в собачьих глотках. Щелчок челюстей, поворот шеи — так разрешалась задача поглощения пищи. Собачьи желудки стали снова расширяться. Собаки еще не насытились до предела, а масса разделанного мяса словно растаяла, и началась свалка за обладание необглоданными костями.

Оставив лишь немного мяса на нартах, мы стали спускаться, но без того воодушевления, с каким неслись вверх по склону. Насытившиеся собаки уже не бежали, а предпочитали скатываться вниз по склону, и нам пришлось толкать нарты самим. Мы подобрали быка, совершившего смертельный прыжок, и оставили его про запас. Прежде чем мы разбили лагерь, наступила полночь. Луна сияла бодрящим светом, воздух казался заполненным жидким морозом, однако не было ветра, и мы не страдали от холода.

Мы выстроили два удобных иглу, и там наш праздник соперничал по изобилию с собачьим. Так в полярной глуши мы познали великие радости первобытной жизни — охоту на мускусного быка с применением всех хитростей, накопленных забытыми поколениями. Мясо, оставшееся после пиршества, мы зарыли в снегу, завернув его в шкуры. Раскопав мясо на следующее утро, мы обнаружили, что оно было еще теплым, хотя в течение ночи термометр отметил -80°.

Во время очередного маршрута за несколько минут до наступления полдня нартовый поезд остановился. Мы уселись на тюки и, повернувшись лицами на юг, стали ждать. Эскимосы не хуже нашего знают толк в красоте. Сначала словно специально для нас в небе заиграли полосы неяркого света, небо расцветилось блеклыми красками, словно созвучными аккордам музыки, что вызвало у моих спутников крики радости.

Медленно и величественно всплыл золотой шар. Собаки приветствовали его низким, улетающим вдаль воем. Эскимосы запели свои песни. Солнце, этот сияющий малиновый шар, коснулось краем холодных контуров гор, озарив их пурпурным сиянием. Все это неожиданно скрылось за подвижной, многоцветной пеленой, в которой самые разнообразные оттенки пурпура и золота смешивались со всеми другими цветами радуги.

Вскоре небесные краски стали голубыми, а затем небо зажглось алым пламенем. Затем все так же неторопливо огромный пылающий шар погрузился в море сияющего льда. Снежные горы сверкали, они словно пели от радости. Лед сделался пурпурным, затем — голубым, а уже потом чернота отлучила наши очи от красок, а души — от радости.

Страна чудес Свердрупа.[97] Чревоугодие на пути к Свартенвогу. Первые замеры длины теней. Схватки с волками и медведями. «Прелести» самых низких температур. На пороге неизведанного

День 2 марта выдался ярким, ясным и тихим. Лед был гладок и запорошен снегом так, что собаки не ранили лапы. Тяжелые нарты, слегка подпрыгивая, легко скользили вперед. Объевшиеся мясом собаки бежали легкой трусцой. Температура была -79°. Идти позади нарт, держась за задние стойки, было легко. Несколько раз мы пересекали цепочки медвежьих следов. Это означало, что медведи выходили к побережью на разведку точно так же, как это делали теперь мы. Почуяв следы, собаки забыли о своих полных желудках и налегли на ремни упряжи. Мы поспевали за нартами бегом, однако не потели. Миновав последний мыс, мы заметили четыре стада мускусных быков. Эскимосы загорелись желанием броситься в погоню. Я разубедил их, но если бы не медвежьи следы, никакие слова не удержали бы охотников.

Через несколько часов после захода солнца мы, собираясь раз бить лагерь, заметили медведя, приближающегося к нам из-за гряды торосов.

Сумерки уже сгущались. Сбросить нашу поклажу на лед и спустить собак было минутным делом. Однако этот медведь оказался тощим и голодным. Он задал нам жару. Заметив погоню, он приостановился, а затем так заработал своими огромными лапами, что дистанция между ним и собаками стала быстро увеличиваться. Преследование продолжалось по льду целых три мили. Затем сообразительный мишка направился к суше, заставив нас двигаться по каменистым крутым склонам, лишь местами прикрытым рыхлым снегом. Зверь успел добраться до вершины высоких утесов, а мы все еще нащупывали путь на тысячу футов ниже, в темноте у подножия скал.

Мы оставили нарты и освободили собак. Они взлетели вверх но узкой расселине, где медвежьи следы указали им доступную тропу. Вскоре удовлетворенный вой собак подсказал нам, что они настигли медведя. Он занял позицию на скале, с плоской вершины которой уходили крутые снежные откосы. Собакам было трудно забраться на эти склоны, и они одна за другой скатывались вниз. С этих головокружительных высот медведь легкими ударами лапы мог сбросить всех нападающих собак, но он был отличной мишенью для снайпера Этукишука. Этот храбрец поднял ружье, раздался выстрел — и медведь скатился вниз по тому же склону, по которому летели собаки. Вскоре его тушу привязали к упряжке сильных собак, и те сволокли ее вниз до уреза воды. Медведя ловко освежевали и разделили между собаками, но на каждую вышло по куску, лишь дразнящему аппетит.

Была почти полночь, когда мы вернулись к нашим тюкам. Строительство иглу затрудняли тьма — луна не взошла — и холод. В ту ночь была зарегистрирована самая низкая для этого времени года температура -83°.

Утром 3 марта встало солнце, окрасив окружавший нас мир яркими розовыми и золотистыми красками. Казалось странным, что в этом захватывающем дух сиянии нам пришлось выдерживать такую низкую температуру.

С возвращением солнца в Арктике наступает самое холодное время года. Лучи солнца окрашивают все в пурпур, и невольно связываешь с этим представление о солнечном тепле, однако из-за небольшого угла падения лучей холод остается прежним. Большие затененные площади не позволяют новорожденным солнечным лучам рассеять какое-либо значительное количество тепла, и неизменно падающая температура указывает на то, что земная кора продолжает выхолаживаться. Именно во время восхода солнца наблюдается самая холодная погода.

К счастью, природа принимает свои меры предосторожности, и эти леденящие дни, когда солнце набирает высоту, обычно сопровождаются штилем. С ветром и штормом температура быстро повышается. Вряд ли есть какая-либо форма жизни, способная противостоять шторму при температуре -80°. Очаровательное умиротворение природы наступает в период, так сказать, пробуждения солнца. Человек испытывает тогда радостное волнение, и хотя еще холодно — замерзает даже ртуть, — человек, если он одет подобающе, чувствует себя хорошо. В то время как мягкий пурпурно-золотистый свет, который кажется лиловым или розовым на снежных склонах, рассеивает хронический мрак долгой ночи, бодрящий, чистый морозный воздух возвращает румянец на бледные щеки. Тишина добавляет многое к картине очарования природы, способствует игре воображения. Это вовсе не та музыкальная тишина, которая присуща золотому лету, не безмолвие черной, невозмутимой ночи, родственное бездыханности смерти. Это тишина морозного воздуха, тишина, наделенная особой, собственной красотой.

Остроконечные вершины окаймлены, словно инеем, переливающейся всеми цветами радугой. Поступь приглушается пуховым снежным покровом. Горы, которые кажутся приподнятыми в этом сиянии, расцвечены яркими тенями, они с величием скульптурных сооружений вырисовываются на фоне яркого неба.

В это время года медведь как бы любуется собственной тенью, песец посматривает из-под укрытия собственного хвоста на солнце — новый культ почитания, потому что искусство жить ночью вскоре станет чем-то ушедшим в прошлое. Благоговейно скрестив передние лапки, сидит заяц, он словно возносит благодарственную молитву солнцу. Овцебык в великолепном черно-голубом одеянии греется под лучами яркого солнца — он принимает первую, ниспосланную свыше солнечную ванну. Человек мечтает о счастье.

Тени всегда привлекают внимание коренных жителей Арктики. В том мире, куда мы вторглись, где так мало того, на чем можно остановить взгляд, чтобы отдохнуть душой от вечного сверкания снегов, тени стали вызывать у нас удвоенный интерес. Когда 3 марта мы впервые обратили внимание на собственные тени, я еще не думал о том, что такое простое явление, как тень, станет для меня доказательством покорения полюса. Однако я давно пришел к выводу, что если вообще можно доказать столь спорную проблему, то только благодаря такой простой «улике», как длина теней.

Конечно, я изучил все доступные записи и впечатления исследователей о явлениях природы, которые встречаются в этих местах. Во время переходов от бухты Бей-фьорд тени превратились для нас в нечто весьма значительное и примечательное.

Душа эскимоса существует вне его тела. Он верит, что его душа следует за ним в виде тени. Вот почему пасмурные, штормовые дни — мрачное время для эскимосов. В такие дни душа не выдает своего присутствия. Ночь производит тот же эффект, хотя в лунном свете предметы нередко отбрасывают четко очерченные тени. Эскимосы верят, что порой душа бродит вдали от тела. Когда она покидает тело, многие противоборствующие духи, которые, по их убеждениям, также живут в теле человека, претерпевают всякие несчастья. Каждый человек и животное имеет не только душу — хранительницу его судьбы. Рука, нога, нос, глаз, ухо, то есть каждая анатомическая часть тела, обладающая индивидуальностью, также имеет собственного духа. Однако обособленная блуждающая душа, обитающая в тени, главнее их всех.

У эскимосов не существует концепции об абсолютно неодушевленных вещах. Суша, море, воздух, лед, снег — все они имеют своего великого духа, и эти духи то и дело вступают в противоборство друг с другом. Даже горы, долины, скалы, айсберги, лес, железо, огонь имеют собственных духов. Все это вызывает у эскимосов острый интерес к теням, имеющим, по их понятиям, прямое отношение к миру мрака и смерти.

Разобраться в системе религиозных воззрений эскимосов довольно трудно, это отняло бы слишком много времени. Даже та часть их верований, которая связана с тенью, совершенно вне моего понимания. Как я заметил во время наших последующих переходов к Свартенвогу, зоркие глаза эскимосов распознавали по теням всевозможные происшествия в жизни, знамения, целые истории, которые могли бы составить тома. Тень бывает длинной или короткой, резко очерченной или размытой, темной или светлой, голубой или пурпурной, фиолетовой или черной. Каждая фаза имеет особое значение. Она предсказывает удачу либо неудачу в охоте, болезнь или смерть, которые случатся в будущем, состояние душ умерших близких. Души живущих иногда смешиваются. Тогда приходит любовь или возникают интриги. Все перипетии жизни могут быть прочитаны по теням. Самые патетические тени — это смутные, слабо очерченные темные пятна, которые в октябре следуют за человеком примерно за неделю до захода солнца. В это время года весь мир Арктики исполнен печалью, и слезы сами собой навертываются на глаза.

Тень не спешит появиться с возвращением солнца. Постоянные штормы так часто скрывают светило, что лишь мутный, рассеянный свет достигает осененных ночью снегов. Когда радость от свидания с первой, внезапно появившейся тенью охватила моих спутников, я не понял сначала, отчего нечто вроде опьянения охватило весь лагерь. Наполнив желудки филе только что добытых овцебыков, мы уснули. Неожиданно солнце прорвалось сквозь лабиринт пылающих облаков и словно наэлектризованными стрелами зажгло наш ледяной дворец. Температура воздуха оставалась очень низкой. Полуодетые люди выскочили наружу и стали танцевать от радости.

Их тени были длинными, резко очерченными, глубокого пурпурно-голубого оттенка. Тени и люди плясали вместе. Эскимосы вернулись к нормальному для них психическому состоянию — присущей им жизнерадостности. Затем последовали солнечные дни, пробудившие в нас радостное волнение, дни с кристально чистым воздухом и ослепительным сиянием; однако эти незабываемые дни с самой низкой температурой -83° отнимали у нас физические силы все без остатка.

При продвижении на север я заметил, что в течение долгого времени тени, на мой взгляд, не укорачивались и не становились ярче. Однако эскимосы черпали в них всевозможнейшие темы для разговоров. Они предсказывали штормы, местонахождение добычи, читали по теням сообщения о домашних затруднениях в Эдеме, покинутом Адамом, то есть в Анноатоке, оставшемся далеко позади на берегах Гренландии.

Встречи с медведями подсказали нам более удобные маршруты, и мы продвигались сравнительно легко. Все дальше и дальше, с каждой пройденной вперед милей высота снежного покрова увеличивалась — и вот уже пройдена первая миля с помощью снегоступов. Как-то раз в полдень, когда нас совершенно неожиданно атаковали пятеро волков, мы сделали привал и приготовились к обороне, однако стрелять не собирались до начала активных военных действий. Волки спустились с гор. Издали они казались белыми, но вблизи было видно, что шерсть у них светло-кремовая и только вдоль спины немного серая. От их голодного завывания кровь стыла в жилах, а по спине бежали мурашки. Собаки, казалось, проявили к зверям интерес, но не слишком рвались в бой.

Волки обошли передовые нарты на приличном расстоянии и собрались вокруг концевых, которые приотстали. Передовые каюры повернули упряжки и бросились на помощь. Когда нарты сблизились и упряжки остановились, волки уселись на снег и, выражая сожаление, запели сводящим с ума хором. Мы стояли неподвижно, взяв ружья на изготовку. Собаки вели себя беспокойно, но лишь крутили хвостами. Хор смолк. Так было объявлено об окончании еще не начатого сражения. Увидев, что противник добился численного превосходства, воющие твари развернулись и со скоростью штормового ветра бросились вверх по склонам, туда, откуда пришли. Нартовый поезд выстроился цепочкой, и мы снова стали перепахивать снега, следуя на запад.

За два трудных перехода мы достигли пролива Эврика. Все это время, пока мы ехали вдоль западного берега Акпохона и Северного Девона, волки шли по нашим следам.

На Крайнем Севере волк, подобно песцу, имеет чисто-белый окрас, только кончики ушей у него черные, и вокруг глаз темные пятна. Южнее мех у него слегка сереет. Волк немного крупнее эскимосской собаки — его туловище длиннее, более поджарое, и он держит хвост опущенным. Подобно медведю, волк — неутомимый бродяга во все времена года.

Зимой волки собираются в стаи по шесть — восемь особей и нападают на овцебыков и вообще на все без разбора, что встречается на пути. Однако летом они бродят парами и становятся как бы уборщиками мусора. Волк тщательно оценивает количество противников и их бойцовские качества. Он никогда не подходит на расстояние ружейного выстрела к большим группам людей с собаками, удовлетворяясь при этом лишь пронзительным воем, и решается приблизиться на опасное для себя расстояние лишь к отставшим нартам.

Встречались многочисленные следы медведей. Однако мы слишком устали, для того чтобы гнаться за ними. Неподалеку от безымянного мыса в проливе Эврика, когда мы остановились, чтобы нарезать снежные блоки для иглу, Этукишук заметил двух медведей, которые брели по суше неподалеку от нас. Наблюдая за ними в бинокль, мы заметили, что звери подкрадывались к спящему овцебыку. Нас не слишком привлекали медведи, но овцебыка мы сочли за собственную добычу и не собирались делиться ею с кем бы то ни было. Тюки были сброшены с нарт, собаки ринулись вперед по голубому снегу через ледяные торосы и скалы к ползущим медведям. Когда медведи обернулись, наша атака с тыла показалась им чем-то вроде игры, и они поднялись на задние лапы, чтобы встретить нас. Но как только звери увидели, что одна упряжка за другой перепрыгивает через ближайший к ним холмик, они кинулись наутек вверх по крутым склонам. Теперь мы насчитали около двадцати быков, которые спали рассеянными группами. Они интересовали нас гораздо больше, чем медведи. Собаки, казалось, разделяли наше мнение, поэтому нам не составляло большого труда заставить их развернуться в сторону быков.

Когда мы окружили холм, на котором отдыхали быки, они все разом поднялись, отряхнули с себя снег, потерлись рогами о колени, а затем построились в огромное звездообразное каре. Очень скоро все они стали нашей добычей. Мы разделали туши, завернули мясо в шкуры, слегка покормили собак и отволокли все в лагерь. Затем мы закончили строительство иглу. Медведи и волки бродили вокруг лагеря всю ночь, однако под охраной сотни собак, глаза которых были устремлены на наши наполненные кладовые, мы их не опасались.

Рано утром 4 марта нас разбудил сердитый лай собак. Кулутингва выглянул наружу и увидел медведя, пытавшегося украсть отборную филейную часть из наших запасов. Ловкий надрез ножом — и выпавший снежный блок оставил в стене иглу окно, в которое просунули ружье, нацеленное на зверя. Это был крупный упитанный зверь — он снабдил нас отличным жиром для светильников.

Были объявлены каникулы. Потребовалось время, чтобы скормить собакам 20 быков и медведя. Кроме того, мы пообносились. Обувь, рукавицы и чулки нужно было высушить и залатать. Вся наша одежда была порвана и пропускала ветер. Упряжные ремни тоже нуждались в починке. Некоторые эскимосские сани получили повреждения. Позднее в тот же день мы заметили другое стадо из 20 овцебыков. Вот теперь эскимосы наконец-то утолили свою «жажду крови». Горшки продолжали бурлить, а в иглу звенели песни, в которых звучала первозданная радость.

7 марта мы начали прямой пробег по полярному морю — расстояние в 170 миль. Погода стояла великолепная, и лед снова был свободен от глубокого вязкого снега. За шесть переходов мы достигли острова Шай, который оказался полуостровом. Мы остановились там, и был объявлен выходной день. Только за одну послеобеденную охоту добыли 27 овцебыков и 24 зайца. Этого мяса должно было хватить нам до берегов полярного моря. Гора свалилась с моих плеч. До сих пор я сомневался в том, что мы найдем добычу так далеко на Севере. Температура оставалась все еще низкой -50°, однако ночи прояснились, а днем было светло уже в течение двенадцати часов. Наши перспективы действительно выглядели обнадеживающими.

В полярной кампании мы подсознательно считали медведя нашим лучшим другом, а сознательно — злейшим врагом. Нередко мы восхищались этим зверем, хотя он сам никогда не относился к нам по-дружески. Иногда медведь вызывал в нас дикую ярость. Он преследовал нас с необъяснимой настойчивостью, и только на Крайнем Севере мы избавились от его общества. Под покровом ночи и шторма он напал на первую партию, высланную на разведку маршрута. Тогда один эскимос был ранен, а другой отделался порванной одеждой и потерей кусочка своей анатомии.

В стране мускусного быка медведь стал нашим соперником и оспаривал наше право не только на охоту, но и на добычу. Однако у нас были собаки и ружья, и мы справлялись со зверем довольно легко. Мы ревновали медведя к овцебыку, который, как нам казалось, должен был целиком и полностью принадлежать человеку. Всякий раз задача была нам по плечу, и мы обходились без помощи медведя.

Медведи, видимо, умели хорошо считать и быстро сообразили, что наши силы превосходили их. Поэтому они как бы присоединились к нам, чтобы тоже принимать участие в дележе добычи. Однако эта благая миссия, которую взяли на себя медведи, всегда нас настораживала. Мы с удовольствием делились с ними костями, оставшимися от добычи, и они с радостью подбирали их. Мы были всегда готовы защитить нашу добычу с помощью собак, которые понимали, что гарантировать себе пропитание можно, только проявляя бдительность. Однако медведи не всегда относились к нашей политике с пониманием. Позднее мы узнавали, что и сами не всегда догадывались об их намерениях — ведь они загоняли для нас крупную дичь. Однако человек чаще плохой игрок, так как видит только свою сторону игры.

Во время перехода на север у нас с медведем выработались более дружественные взаимоотношения. Наши точки зрения на этику во многом сходились, и наши стычки, удачные или неудачные, были слишком многочисленными и неприятными для того, чтобы полностью полагаться на этикет. Только одна из таких стычек будет описана здесь для того, чтобы спасти репутацию человека как самого драчливого существа.

Мы совершили долгий переход приблизительно в 40 миль. Тусклый полярный отблеск сумерек тяжело ложился на потемневший снег. Температура была -81 при безветрии. Воздух казался почти жидким от рассеянных в нем кристаллов. Даже не двигаясь, мы чувствовали себя вполне комфортабельно, хотя струи пара из ноздрей образовывали полумесяцы инея вокруг наших лиц.

Вот уже более часа, как мы подкрадывались к стаду овцебыков. У нас выработалась привычка жить от охоты к охоте, пополняя запасы мяса после каждой успешной операции. Наши нарты и без того были тяжело нагружены, и мы не могли везти дополнительный груз. К тому же температура была слишком низкой для разделки мяса. Мы уже сломали несколько топоров, разрубая мясо для собак. Так что питаться еще теплым мясом сразу же после того, как с животных снята шкура, означало для нас экономию топоров и топлива.

Уже двое суток мы не пробовали аппетитного, горячего мяса. Ни единое живое существо не показывалось на горизонте, и поэтому, когда мы по облачку пара, поднимающемуся со склона холма, догадались, что там было стадо овцебыков, у нас потекли слюнки. Мы отыскали место для лагеря и соорудили два иглу.

В бинокль мы насчитали 21 быка. Одни животные разрывали снег в поисках травы, другие спали. Они ни о чем не подозревали. Мы накопили большой опыт в этом виде охоты и поэтому считали быков уже нашими. Следующий день был объявлен выходным для потребления излишков мяса. Предвкушая угощение, сотня собак, подгоняемая бичами, вприпрыжку помчалась вперед. Наши нарты стали издавать треск, напоминающий выстрелы охотничьего ружья. Когда мы проносились по невысоким холмам, собачьи носы уткнулись в медвежьи следы. Проехав чуть дальше, мы поняли, что у нас объявились соперники. Два медведя опередили нас и приближались к овцебыкам.

Собаки тоже почуяли соперников. Прыжки, которые совершали нарты, посрамили бы само сальто-мортале. Однако мы подоспели слишком поздно. Медведи ринулись в самую гущу овцебыков. Они испортили нам охоту, но и сами остались с носом. Медведи преследовали быков как-то нехотя, а затем залезли на снежный холмик, чтобы посмеяться над нами.

Бегство быков не умерило пыл собак. Медведи быстро оценили энергичность наших намерений. Они разделились и продолжали подъем. Медведь — прирожденный альпинист, ему не нужно ни ледоруба, ни фонаря. Появилась луна, и заснеженные склоны засверкали словно лампочки накаливания.

В этом жемчужном сиянии белый медведь кажется черным, и его легко обнаружить. Один медведь скользнул в расселину и потерялся из виду. Все наше внимание теперь обратилось на другого, который в это время поднимался по ледяному барьеру к обрыву. Мы отвязали собак. Они взлетели на белые склоны, как будто у них выросли крылья. Медведь добрался до гребня как раз вовремя — теперь он мог сбрасывать вниз лапой каждого приближающегося к нему врага. Собаки сбились в кучу, давя друг друга в нескольких сотнях футов ниже зверя, а потом покатились кубарем на несколько сот футов вниз, в застланную снегом лощину. Другие собаки продолжали подниматься на гребень, держа зверя настороже. Собаки, скатившиеся в яму, отыскали другой маршрут и напали с тыла. Мишка изумился этому и повернулся навстречу новым врагам. Оступившись, он шагнул в пропасть и кубарем покатился в усеянную собаками лощину. Битва была теперь в самом разгаре. Решив, что четыре лапы более эффективны, чем одна пасть, медведь опрокинулся на спину и довольно успешно заработал конечностями. Собаки, невзирая на это, не оставили поле битвы, но рассеялись, потому что бьющие по воздуху лапы зверя расстроили их тактику боя. Усевшись на свернутые хвосты, они огласили окрестности убийственным воем и подняли облака пара в морозном воздухе, и без того переполненном снежной пылью.

Мы присутствовали при этой сцене, держась на безопасном расстоянии, и каждый из нас крепко сжимал в руках винтовку, ожидая, когда медведь совершит неожиданный бросок. Однако он был стеснен в движении, и мы не могли стрелять в полную мечущимися собаками лощину без того, чтобы не ранить хотя бы одну из них. В этот момент подошел Авела — самый молодой эскимос в нашей партии. Оставив винтовку, он прорвался сквозь ряды собак в лощину, держа в руках гарпун. Медведь отбросил назад голову, приготовившись к новой встрече. Авела занес руку и неожиданным, неистовым по силе броском вонзил острый стальной наконечник медведю в грудь. Щелкая бичами, мы разогнали готовых броситься на добычу собак. Приз был вскоре освежеван и поделен между ними.

Приближаясь к полярному морю, я обнаружил, что для строительства иглу требуется значительное искусство. Случайный наблюдатель, вероятнее всего, подумает, что сложить друг на друга снежные блоки, придавая сооружению форму купола, довольно легко. Однако для того, чтобы сделать это правильно и добротно, чтобы иглу могло противостоять напору ветра, требуются особые навыки. Прекрасно сознавая, как важно уметь защитить себя на пути к полюсу, я стал учиться этому делу у моих спутников.

Прежде всего необходимо найти подходящий снег. Для этого приходится выбирать сугробы с достаточно твердым снегом. Если снег чрезмерно плотен, его трудно нарезать ножом. Если он слишком рыхлый, блоки могут рассыпаться и обвалить иглу.

Ножи с лезвием длиной 10–15 дюймов — самые подходящие инструменты. Для того чтобы выстроить дом площадью 10 х 10 футов, необходимо от 60 до 70 блоков. Размеры блоков зависят от качества снега, однако самый приемлемый размер — 15 х 24 х 8 дюймов.

Нижние ряды блоков устанавливаются в неглубоких пазах — канавках, прокопанных в снежной поверхности для того, чтобы предотвратить выскальзывание блоков. Придание легкого наклона начинается уже с первого ряда блоков; следующий ряд придает стене жилища еще больший наклон и так далее. Блоки устанавливаются таким образом, чтобы верхние накрывали стыки нижних. Блоки подгоняют, когда все они установлены на место. Тогда нож просовывается между блоками, и их начинают поворачивать то в одну, то в другую сторону, одновременно надавливая на них свободной рукой. Самое трудное — подогнать блоки так, чтобы не развалить верхние ярусы. Это достигается умелыми разрезами ножом и легким постукиванием по блокам.

Сложнее всего строить купол. При этом все блоки выравниваются и тщательно устанавливаются на место, чтобы образовалась арка крыши. Когда сооружение закончено, зажигается свеча, свет которой позволяет увидеть трещины. Затем трещины заделывают. Для этого надрезают края соответствующих блоков и с помощью рукавиц засовывают в трещины снежную стружку.

После этого занимаются устройством интерьера. Если, как это часто случается, иглу стоит на склоне, блоки, которые устилают поверхность, образуя пол, выравнивают — нижние приподнимают, а верхние подрезают.

Пол очень важен и для удобства сидящих в иглу, и для того, чтобы освобождаться от углекислого газа, который при низкой температуре быстро оседает и тушит пламя. Конечно, это имеет большое значение для нормального дыхания.

На вдыхание очень холодного воздуха тратится очень много энергии, хотя человек может и не подозревать об этом. О величине этого, так сказать, «налога» можно судить только по огромной разнице между температурой тела и температурой воздуха. Допустим, температура воздуха —72°, тогда разница составит 170°. Трудно подумать о нормальном дыхательном процессе при такой разнице. Когда человек подобающим образом одет и сыт, какие-либо неудобства или опасные симптомы нарушения дыхания не отмечаются. Однако ткани человеческого организма, находящиеся под воздействием холодного воздуха, требуют дополнительного притока крови. Кровь в грудной полости циркулирует на пределе, усиливается и учащается сердцебиение. Органы кровообращения и дыхания, выполняющие 90 % работы всего организма, обретают дополнительные нагрузки, которые необходимо учитывать при оценке деятельности человека. Расход энергии при дыхании на крепком морозе неумолимо приводит к уменьшению общей работоспособности, что выражается в вынужденном сокращении рабочего времени и истощении сил.

Земля, вдоль берегов которой мы следовали к полярному морю, расположена в западном полушарии. Это один из крупнейших архипелагов в мире. Он простирается на 30° по долготе и на 7° по широте. Каково же его название? На этот вопрос ответа нет, потому что нет общепринятого названия не только у архипелага, но и у его многочисленных островов. Из-за капризов исследователей, побывавших здесь,[98] карты испещрены именами, которые отличаются друг от друга.

Южная часть архипелага называется Землей Линкольна, выше находится Земля Элсмира, затем идет Земля Шли, Земля Гринелла, Артура и прочие земли, которым позднее дали названия Свердруп и другие исследователи.[99]

Ни единое человеческое существо не обитает там. Ни одна нация не берет на себя ответственность за установление протектората над этими областями.[100] Из-за того что на юго-восточных берегах этой земли в изобилии водятся кайры, эскимосы называют эту страну целиком Акпохон — «земля кайр». Вот почему во избежание конфликта я употребляю Акпохон в качестве общего названия этих земель.

Мы уже покинули пределы распространения человеческой жизни. В этих краях ни единый человеческий голос не нарушает морозную тишину. Эскимосы лишь изредка забредают сюда по следам овцебыков. Свердруп нанес на карту проливы западного побережья. Однако и там нет следов человеческой жизни. Непонятно почему люди не занимаются охотой на мускусных быков в этих краях; ближайшие американские эскимосы обитают на берегах пролива Ланкастер.

Оказавшись в этом уголке земли, я воодушевился. Голые скалы, просторы снежных полей, горы, изрезанные молодыми ледниками, — каждая черта ландшафта вызывала во мне интерес. В природе зазвучала нотка полного запустения, безжизненности. Если у нас иссякнут запасы или нас постигнет несчастье, от наших могил не останется и следа, они будут навеки недоступны для наших близких.

Мои товарищи эскимосы были настоящими исследователями-энтузиастами. Следы животных вызывали у них воодушевление, что было очень важно для успеха всей экспедиции. Мы видели не только большие стада овцебыков, но и следы медведей и волков. На морском льду всюду чернели небольшие полыньи, проделанные тюленями для дыхания. Эскимосы уже поговаривали о том, что сюда стоит наведаться на следующий год, чтобы попытать охотничьего счастья в этой неизведанной глуши.

Живописный мыс острова Шай оказался огромной скалой триасового возраста, который указан на карте пролива Эврика. Западный берег мыса — это травянистые, оголенные постоянными ветрами склоны, где животные легко находят «заготовленный на зиму» корм.

Узкий перешеек соединял то, что казалось островом, с главным массивом земли. Здесь на случай возвращения были оставлены запасы мехов и топлива. Проходя Снегс-фьорд, мы заметили, что геологические породы изменились. Здесь на протяжении нескольких переходов мы редко встречали живность. По мере того как мы приближались к полярному морю, температура воздуха повышалась. Снег стал намного глубже, но плотнее благодаря более сильным ветрам и большей влажности воздуха. Высокие, разработанные ледниками долины с пологими склонами, нисходящими до самого уреза воды, придавали берегам Аксель-Хейберга в проливе Нансен иной вид, отличный от противоположного берега. Всюду мы находили куски лигнита, и по мере нашего приближения к Свартенвогу породы каменноугольного возраста появлялись все чаще.

Берега, казалось, указывали на то, что мыс Аксель-Хейберг — остров, однако мы не были абсолютно уверены в этом.

Расположившись лагерем в низине, южнее утеса Свартенвог, мы добыли 7 овцебыков и 85 зайцев. Постоянные зимние штормовые ветры обнажили здесь большие участки, поросшие травой и мхом.

Этот оазис, цветущий на берегах полярного моря, к вящей радости животных, оказался для нас большой неожиданностью. Наши охотничьи трофеи обеспечивали нас дополнительными запасами, которые мы оставляли по дороге на случай возвращения после выполнения нашей миссии.

Через припайный лед с ледорубом. Самая трудная часть маршрута позади. Трогательное прощание с эскимосами

Самая северная точка Земли Аксель-Хейберга — огромный утес Свартенвог, который словно в прыжке обрывается к полярному морю. Его черное, как у негроида, лицо испещрено шрамами. Утес напоминает высеченного из камня, искалеченного, пришедшего в ярость Титана. Его лик словно выражает неописуемые страдания этого края с его ужасными холодами. Отсюда до полюса 520 миль.

Именно от этой точки планировал я совершить бросок напрямик к полюсу. Выступив из нашего лагеря в Анноатоке в последних числах февраля, когда занавес полярной ночи только поднимался, когда морозы свирепствовали всего сильнее, мы прокладывали путь сквозь глубокие снега по суше и по замерзшему морю, бросая вызов самым жестоким штормам, продвигаясь вперед, несмотря на ночную тьму, и менее чем за месяц покрыли около 400 миль, почти половину расстояния между нашим зимним лагерем в Анноатоке и полюсом.

Добравшись до края земли, я ощутил, как мое сердце преисполнилось благодарностью судьбе. Мы перенесли жесточайшие штормы. Долгая ночь подошла к концу. Дни стали длиннее и вытесняли своим сиянием укорачивающуюся ночь. С каждым днем солнце, излучая тепло, поднималось все выше и выше над горизонтом навстречу продолжительной вечерней заре, выдержанной в радостных голубых тонах, и погружалось в ярко расцвеченное море с каждым разом все позднее. Наши надежды, подобно надеждам людей на земле, воспряли навстречу солнцу. Мы успешно продвигались вперед по земле, которая давала нам пищу и одежду. Наши запасы практически оставались нетронутыми. Питаясь в изобилии сырым свежим мясом, мы прекрасно выглядели и словно набирались сил от добытых нами животных. Решимость наделяла нас выносливостью. Наши мускулы сохраняли прекрасную форму, несмотря на непрерывное трудное путешествие.

Умственное развитие человека — результат многолетней учебы, а физическое состояние человека — результат его питания за предыдущую неделю. Снова воспылав честолюбием, которое формировалось во мне в течение двадцати лет, и сохраняя великолепное самочувствие, я думал теперь, что полюс совсем близко.

Когда огромные утесы Свартенвога выросли перед нами, мое сердце запрыгало от радости. Я почувствовал, что первая ступень на лестнице успеха пройдена. Стоя у подножия черных утесов этой самой северной земли, я ощутил, что смотрю на них глазами немало повидавшего человека. Преодолев пролив Нансен, имея слева Свартенвог и высокие нахмуренные утесы Лендз-Локк справа, я впервые в жизни смотрел на неровные тяжелые льды полярного моря, по которому, как подсказывала ледовая обстановка, нам придется проделать самую трудную часть путешествия. Вообразите поля битого льда, искрящегося в лучах восходящего солнца как сапфиры. Эти поля вытеснялись медленно к югу сильным течением с севера. Наползая друг на друга, они громоздились зазубренными горами на целые мили вдоль побережья. Как мне было известно, за пределами этого труднопроходимого льда лежали более ровные поля, путешествие по которым, за исключением задержек из-за штормов и разводьев, будет сравнительно легким. Таким образом, очередным шагом к достижению цели станет преодоление этих лежащих передо мной ледяных глыб. Я чувствовал, что нельзя терять ни минуты. Мне предстояло ступить на лед полярного моря. Гонка ради удовлетворения моих честолюбивых намерений начиналась здесь. Однако прежде всего было необходимо еще раз продумать все детали кампании.

Исходный пункт маршрута к полюсу — мыс Свартенвог. Эскимосские собаки Лагерь на дрейфующем льду

Я решил сократить численность партии до минимума и упростить все снаряжение. Запасные нарты были оставлены на этом мысе в убежище на случай, если по возвращении двое нарт, которые мы брали с собой, придут в негодность. Я решил взять с собой только двоих эскимосов. Внимательно присмотревшись к каждому человеку, я наконец остановил свой выбор на Этукишуке и Авела — двоих двадцатилетних эскимосах, которые больше других подходили мне в спутники.

Мы отобрали 26 лучших собак, а на двое нарт погрузили все самое необходимое для похода, который, по предварительным расчетам, должен был длиться 80 суток.

При увеличении численности партии наших запасов могло хватить на меньшее число дней. Нарты можно было нагрузить еще тяжелее, однако это сократило бы скорость передвижения в первые дни пути.

Ледовая обстановка делала невозможным создание опорных станций впереди. Многочисленная экспедиция с громоздким снаряжением была нерациональна. Мы могли победить либо потерпеть поражение, но так или иначе действовать нужно было с ходу. В силу этого самыми ценными качествами в нас становились абсолютное самообладание и способность приспосабливаться к изменяющейся обстановке.

По прошлому опыту я знал, насколько трудно в Арктике руководить белыми людьми с их сложными характерами. А в этих двоих эскимосских парнях я был уверен — они последуют за мной до пределов моих собственных возможностей. Итак, на наши нарты были погружены только предметы самой первой необходимости.

Сознавая всю важность легкости и надежности снаряжения, мы проявили немало изобретательности для того, чтобы сократить его вес. Нарты были сделаны из дерева гикори, самого легкого и весьма прочного, поэтому всю ненужную древесину в нартах, там, где было возможно, выдолбили. Очень тонкие железные полозья, прейдя половину арктического пути, до настоящего времени выдерживали испытания.

Исключив все лишнее и оставив самое подходящее продовольствие, я завершил последние приготовления.

Наше лагерное оборудование включало следующие предметы: один примус, три алюминиевых ведра, три алюминиевых кружки, три алюминиевых чайных ложки, одна столовая ложка, три оловянных тарелки, шесть карманных ножей, два кухонных ножа (с лезвием длиной 10 дюймов), один нож-пила (с лезвием 13 дюймов), один длинный нож (с лезвием длиной 15 дюймов), одна винтовка (шарпа), одна винтовка (винчестер), 110 патронов, один топорик, один альпинистский ледоруб, дополнительное количество морского линя и ремней, три вещевых мешка.

Оборудование для передвижения состояло из двух нарт весом по 50 фунтов каждые; одна двенадцатифутовая складная парусиновая лодка, деревянный набор которой входил в составные части нарт; одна шелковая палатка, два парусиновых чехла для нарт, два спальных мешка из оленьих шкур, меха для подстилки, дерево для ремонта нарт, винты, гвозди и заклепки.

Я взял с собой следующие инструменты: один полевой бинокль, один карманный компас, один жидкостный компас, одну алюминиевую астролябию с накладным азимутальным кругом, один французский секстант с посеребренным 7,5-дюймовым лимбом с разбивкой по 10 , с отсчетом по верньеру 10" (из дополнительных приспособлений к секстанту были взяты трубы для ночных и дневных измерений в алюминиевой оправе, линзы, термометры и так далее. Все инструменты были изготовлены фирмой Херлемана и закуплены у «Кейфаль и Эссера»), один стеклянный искусственный горизонт, три карманных хронометра Говарда, одни часы фирмы «Тиффани»; один шагомер; материал и инструменты для топографической съемки; три термометра; один барометр-анероид; одна фотокамера и пленки, записная книжка и карандаши.

В каждом мешке были: четыре запасные пары камиков с меховыми чулками, шерстяная рубашка, три пары рукавиц из тюленьей шкуры, две пары меховых рукавиц, одеяло, куртка из тюленьей шкуры (нетша), запасные песцовые хвосты и собачья упряжь, набор инструментов для починки одежды и другой необходимый материал.

Во время перехода мы надевали защитные очки, куртки из голубого песца (капитас), рубашки из птичьих шкурок (ате), штаны из медвежьей шкуры (наннука), сапоги из тюленьей кожи (камик), заячьи чулки (атеша) и перевязь из песцовых хвостов под коленями и выше пояса.

Запас продовольствия состоял главным образом из пеммикана: 805 фунтов говяжьего и 130 фунтов моржового. Кроме того, в него входили: 50 фунтов филея овцебыка, 25 фунтов сахара, 40 фунтов сгущенного молока, 60 фунтов молочных галет, 10 фунтов концентрата горохового супа, 50 фунтов «сюрпризов», 40 фунтов бензина, 2 фунта древесного спирта, 3 фунта свечей и фунт спичек.

Мы составили запас продовольствия так, что пеммикан стал практически нашим единственным продуктом питания, а все остальное служило гурманству. Запасы, рассчитанные на 80 суток, распределялись следующим образом: по одному фунту пеммикана на человека в день в течение 80 суток — итого 240 фунтов, на шестерых собак по одному фунту пеммикана в сутки в течение 80 суток — 480 фунтов. В целом это составляло 720 фунтов пеммикана.

Из 26 собак, которых мы брали с собой, 16 предполагалось использовать на всем переходе до полюса и обратно, однако при окончательном подсчете оказалось, что мы могли рассчитывать только на шестерых. Двадцать менее выносливых собак мы собирались использовать одну за другой в качестве корма для их же собратьев на переходе,[101] как только уменьшится вес нарт и позволит ледовая обстановка. Мы рассчитывали, что это даст нам лишнюю тысячу фунтов свежего мяса. Мы везли примерно 200 фунтов сверх расчетного количества, и в итоге, как оказалось, мы использовали собак для тяги дольше, чем предполагали. Однако проблема питания собак была решена более экономично, чем мы рассчитывали.

Каждый предмет снаряжения по возможности нес двойную службу, у нас не было ни одной унции мертвого груза.

Мы совершили несколько исследовательских поездок по Свартенвогу, во время которых устраивали склады и изучали состояние льда и суши. Наконец я назначил старт на 18 марта 1908 г.

Наступило время расстаться с нашими преданными эскимосскими друзьями. Взяв по обыкновению на прощание их руки в свои, я поблагодарил их как только мог за преданную службу. «Тигиши айаунг улук!» (Большой гвоздь) — повторяли они, желая мне удачи.

Затем почти при ураганном норд-весте со снегом они повернулись ко мне спиной и двинулись в обратный путь. Кроме снаряжения они взяли с собой немного продовольствия, потому что знали, что на обратном пути можно будет успешно охотиться.

Даже тогда, когда они скрылись из виду, сквозь шторм и метель до меня все еще доносились их приветливые голоса. Эти преданные люди сопровождали меня до тех пор, пока я не сказал им, что их услуги мне больше не нужны. Они помогали не только ради скромной оплаты — ножей и ружей, они по-настоящему хотели быть полезными мне. Прощание с ними вызвало щемящее чувство тоски.

Мы тщательно обшарили окрестности Свартенвога, потому что Пири заявлял, что оставил здесь склад. Это заявление Пири использовал для того, чтобы убрать с карт название Свартенвог, которое было дано Свердрупом. Когда Пири достиг этой точки, он поставил на карте иное название — «мыс Томаса Хаббарда» — в честь того, кто с легким сердцем вложил деньги в его руки. Однако указанный склад Пири не был найден, и я сильно сомневаюсь в том, что Пири когда-либо достигал этой точки, а если и достигал, то только с помощью бинокля, да и то с большого расстояния.[102]

Снежные заряды хлестали нам прямо в лицо, и стартовать сразу же после ухода эскимосов было невозможно. Вернувшись в иглу, мы влезли в наши спальные мешки и проспали еще несколько часов. В полдень горизонт очистился. Ветер зашел на зюйд-вест и подул с умеренной силой. Поскольку прошлой ночью мы выдали собакам двойной рацион, теперь их можно было не кормить два дня. Наступило время старта. Мы быстро погрузили нарты. Пристегнув упряжки, мы опустили бичи на спины собак, и они понеслись прыжками, огибая глубокие ледяные расселины в больших па-леокристических ледяных полях.[103]

Наше путешествие началось. Грубый лед, снег с которого был сметен в предыдущий сильный шторм, звучно хрустел под полозьями быстро скользящих нарт. Даже на этой неровной поверхности собаки тянули нарты достаточно быстро, и мне было трудно шагать впереди. Лай звенел вокруг нас и отдавался эхом от утесов, которые остались позади. Проносясь прозрачными ультрамариновыми узкими ущельями, огибая миниатюрные ледяные горы, мы вскоре затерялись в волнистых торосах. Неровный твердый лед временами угрожал сломать нарты. Мы карабкались на ледяные горы, стоявшие стеной, перепрыгивали через опасные провалы, держа на один румб от норда к весту. Вскоре земля позади нас словно растаяла в плывущих по небу облаках и насыпанных ветром заносах. Оглянувшись, я увидел нечто похожее на декорацию — кружащую, как в водовороте, туманную серую пелену. По обе стороны от нас ледяные торосы выгибали к небу свои горбы, как бы корчась от боли. За мной следовали четверо плотно упакованных нарт, влекомых 44 собаками, которых подгоняли четыре опытных каюра. Собаки гарцевали на льду, раздавались возбужденные крики эскимосов. Мое сердце колотилось в груди, душа пела. Я ощущал, как в такт прыгающей собачьей упряжке пульсирует моя кровь. Легкий топот собачьих лап, вид их косматых, устремленных вперед тел наполняли меня радостью. С каждым пройденным футом, с каждой минутой, проведенной в действии, я приближался к своей цели.

Наш первый переход, за который мы продвинулись на 26 миль, был удовлетворительным. Казалось, это предвещало успех.

Мы разбили лагерь на необычно высоко приподнятом ледяном поле. Вокруг нас высилось много больших торосов, с подветренной стороны которых образовались сугробы из плотного снега. Вообще на морском льду трудно найти снег, пригодный для нарезания снежных блоков. Здесь же такого снега было в изобилии. Мы прилежно трудились в течение часа и соорудили комфортабельное иглу. Мы заползли в него, благодарные за то, что оно укрыло нас от пронизывающего ветра.

Собаки, зная, что не получат корма до утра, свернулись в клубки и погрузились в сон. Мои спутники прикрыли лица своими длинными волосами и спокойно уснули. Мне же заснуть так и не удалось. Следовало снова продумать все касающееся нашей кампании, чтобы принять окончательное решение, и не только ради достижения места нашего назначения. Приходилось думать о судьбе двух эскимосов, которым вскоре предстояло самостоятельно возвращаться в Анноаток, о запасах, оставленных на случай нашего возвращения. Их следовало хорошенько защитить от волков и медведей.

Я снова задумался о нашем возвращении к земле. Мне было трудно предугадать, каким курсом мы это проделаем. Многое будет зависеть от того, с чем мы столкнемся на пути к полюсу и обратно. Хотя мы и оставили склады с запасами для возвращения по маршруту вдоль пролива Нансен через Кенон-фьорд и по Земле Артура, но я сильно сомневался в возможности возвращения именно этим путем. Я знал, что в случае сильной подвижки льдов на восток мы лишимся возможности выбирать маршрут возвращения. Вполне возможно, что нас неумолимо отнесет к Гренландии, и тогда придется искать дорогу вдоль ее восточного или западного берега.

На мой взгляд, этот дрейф совсем не угрожал нам какой-то неминуемой бедой. На западном берегу Гренландии нам помогут сохранить жизнь овцебыки, а что касается восточного берега, то там мы сможем добраться до острова Шаннон, где экспедиции Болдуина и Циглера[104] оставили большие запасы. Казалось вполне вероятным, что большая протяженность берегов Америки на севере предоставит нам возможность избрать безопасный маршрут с отклонениями на запад. Я уснул, размышляя обо всем этом. К утру воздух очистился от морозных кристаллов. Было очень холодно, но не только потому, что температура была -56°, а из-за сырости, которая пронизывала до костей. С запада дул легкий бриз. Солнце сияло в морозном голубом небе.

Пристегнув собак, мы стартовали. В течение нескольких часов нам казалось, что мы парим в каком-то белесом пространстве. Затем лед изменился. Обширные поля мощного, похожего на глетчерный, льда уступили место полям, меньшим по площади и с менее мощными льдами. Они были отделены друг от друга полосами битого льда, который имел вид гребней сжатия. Это были трудно проходимые барьеры, причинявшие нам много хлопот. Нам удалось значительно продвинуться вперед, прорубая дорогу ледорубом. Во время нашего второго пробега по полярному морю мы покрыли 21 милю. Сначала я намеревался как можно скорее отослать назад эскимосов Кулутингва и Инугито, которые остались помочь нам преодолеть тяжелый паковый лед, однако продвигались мы не так успешно, как я рассчитывал. Итак, хотя мы едва могли поделиться с ними кормом для их собак, эти двое вызвались идти с нами еще сутки.

Воспользовавшись преимуществом многочисленных сильных упряжек и взрывом энтузиазма, мы приготовились преодолеть большое расстояние по крайне тяжелому льду, который скопился здесь, уперевшись в далекую землю. Запасы, предназначенные для финального броска, были распределены по четырем нартам. С ледорубом и компасом в руке я шел впереди и с невероятными усилиями прорубал проходы в одном барьере за другим. Пока мои спутники проводили нарты через препятствия, я сам прокладывал дорогу. Так мы одолели всего 16 миль и, встретив еще более труднопроходимый лед, разбили лагерь. Несмотря на усталость, мы построили небольшое иглу. Я приготовил на печурке котелок дымящегося мяса овцебыка, бульон и чай двойной крепости. Разделив с нами трапезу, двое наших помощников приготовились к возвращению. Их дальнейшее пребывание с нами означало бы серьезное сокращение наших запасов и сильно затруднило их возвращение к земле.

С этими людьми я отослал инструкции Рудольфу Франке. В них я просил его остаться присмотреть за моими запасами в Анноатоке до 5 июня 1908 г., затем, если мы не вернемся к этой дате, оставить вместо себя Кулутингва и возвращаться домой на китобойце или на любом датском судне. Я знал, что, если мы попадем в беду, он не сможет ни помочь нам, ни хотя бы облегчить нашу участь, поэтому его ожидание в течение неопределенного времени в одиночестве станет для него неоправданно тяжелым испытанием.

Путь, предстоящий Кулутингва и Инугито, которые с такой радостью оставались помочь нам, был далеко не из легких. К тому времени их друзья, торопясь в Анноаток, ушли далеко вперед, и им приходилось стартовать с пустыми нартами, без провизии и с голодными собаками.

Они надеялись преодолеть льды полярного моря и вернуться на сушу одним длинным суточным переходом. Даже если это удастся, их собаки будут оставаться без пищи еще четверо суток. В случае шторма или подвижки льда на их долю вполне может выпасть и более продолжительный голод. Однако они скорее предпочитали смотреть в лицо опасности, чем просить у меня что-нибудь из наших запасов, предназначенных для дальнейшего пути к полюсу и обратно. Меня глубоко тронула такая сознательная преданность. Они уверили меня (и были правы), что имеют достаточно продовольствия — 18 собак и в случае необходимости в любое время могут пожертвовать несколькими ради благополучия остальных, как это часто делается в Арктике.

Расставаясь на пустынном льду, мы обошлись без формальностей. И все же, когда мы, трое оставшихся, смотрели вслед уходящим товарищам, мы ощутили боль в сердце. Вокруг нас была безрадостная пустыня изломанного сжатого льда. Колючий ветер кусал нам лица. Солнце было завешено облаками, которые тяжело громоздились по всему горизонту. Краски холодного, словно покрытого драгоценными камнями моря поблекли, затерявшись в отвратительной белесой пелене. Свартенвог, куда держали теперь путь наши товарищи, обозначался лишь черным пятнышком на горизонте. В той стороне, где лежала цель нашего путешествия, нас ждала неизвестность. Может случиться так, что мы никогда не увидим своих ушедших товарищей. Эта мысль и воспоминание о любимых мной существах, которых я покинул на родине, больно сдавили мне сердце. До сих пор мы продвигались успешно и преодолели половину расстояния до полюса, но что нас ждало впереди — предсказать было невозможно. Мои эскимосы начали выказывать признаки беспокойства, которое невольно испытывает каждый абориген в Арктике, когда земля скрывается за горизонтом. Эскимосы, как правило, не отваживаются заходить далеко во льды полярного моря. Когда они теряют из виду землю, паника охватывает их. Прежде чем покинуть нас, один из уходивших эскимосов указал на низкое облако, которое было на севере. «Нууна» (Земля), — сказал он, кивнув другим. Я подумал, что во время путешествия мне придется использовать миражи и низкие облака у самого горизонта, выдавая их за землю, чтобы подбодрить моих спутников, вселить в них спокойствие и радость.[105]

Однако страхи и раскаяние недолго одолевали меня, потому что путешествие поглощало все мое внимание. С неимоверными усилиями мы продвигались по льду более 16 миль, и невозможно себе представить что-либо труднее этого перехода. Из девяти градусов широты, которые отделяли нас от полюса, мы преодолели один. Мы сделали это, не израсходовав ни фунта продовольствия из запаса, предназначенного для 80-дневного пути.

Гонка к полюсу продолжается. С двумя спутниками-эскимосами по труднопроходимому льду. Земля исчезает из виду. Очарование миражей. Головокружительные эффекты подвижек льда. Черная извилистая полоса далеко впереди. Большая полынья. Ночь, полная волнений. Пройдено 500 миль. До полюса 400 миль

Наша партия из трех человек продвигалась вперед. Хотя чувство одиночества стало более гнетущим, мы получили и некоторые преимущества: наше продвижение стало более безопасным, быстрым и оперативным — это результат сокращения численности участников перехода. В многочисленной экспедиции всегда больше трудностей и проблем. В начале полярного предприятия эти трудности исключаются необходимостью пополнять запасы попутной охотой и вступлением в силу закона «выживает сильнейший». Однако позже, когда возвращается домой последняя партия поддержки, оставшиеся люди должны сплотиться для того, чтобы выжить. Они больше не имеют права существовать обособленно. Раненую либо ослабевшую собаку можно скормить ее собратьям, однако нельзя съесть или бросить раненого или слабого человека. Возможности любой экспедиции прямо зависят от состояния слабейшего участника, и поэтому увеличение ее численности, подобно увеличению звеньев в цепи, уменьшает, если можно так сказать, ее прочность.

Более того, всевозможные идиосинкразии отдельных личностей, скажем прямо, капризы неминуемо сокращают дневной переход. Но самое страшное — в многочисленной экспедиции люди быстро делятся на группировки, враждующие между собой. У них возникают разногласия с начальником экспедиции, что вредит общему делу. Однако с двумя спутниками, для которых наше путешествие было лишь привычным эпизодом в жизни, я не знал трудностей личностного характера, тех самых, которые немало способствовали провалу многих арктических экспедиций. По моему мнению, когда численность полярной экспедиции удваивается, ее шансы на успех сокращаются наполовину, когда же вы сокращаете число людей — ваши возможности и безопасность увеличиваются.

Мы продвигались со скоростью две с половиной мили в час. С учетом обходов и задержек у гребней сжатия количество часов на ходу давало нам довольно точную оценку пройденного расстояния по прямой за день. В этом мне помогали и шагомер, и компас, так что я мог прокладывать курс на карте-сетке.

Итак, по счислению наши координаты на 20 марта — 82°23 с.ш., 95° 14 з. д. Наше местоположение, казалось, указывало на то, что мы прошли прибрежную зону сжатия льда. Огромные торосы и мелкие ледяные поля остались позади; впереди расстилались радующие сердца просторы крупных ровных полей, обещающих служить нам хорошей дорогой.

Место нашего назначения находилось теперь в 416 милях от нас. Наша жизнь на паковом льду изменилась. До сих пор мы позволяли себе некоторую роскошь: ежедневно сжигали фунт бензина и порядочное количество сала овцебыка для того, чтобы согреть иглу и приготовить обильную пищу. Иной раз мы приготовляли дополнительное питание, и каждый получал все, что желал. Если промокали чулки и рукавицы, мы не жалели топлива, чтобы высушить их. Теперь все должно быть по-другому. Мы будем расходовать запасы строго по норме: фунт пеммикана в день для собак, примерно столько же — для людей и лишь немного всего прочего. К счастью, благодаря удачной охоте мы обеспечили себя свежим мясом в начале путешествия. Экономя топливо, мы стали разрубать пеммикан топором. Позднее топор сломался об пеммикан. Сначала мы не испытывали особых трудностей. Мы были сыты каждый день, видимо, и за счет накоплений организма. Однако мы уже не могли позволить себе такую роскошь, как отдых на нартах, чтобы хоть немного перевести дыхание.

Теперь наше путешествие стало длительным, тяжким, изнурительным испытанием. Каждый день давали себя знать ледовая обстановка и погода. Немало усилий мы прилагали к тому, чтобы защититься от сильного холода, но это придавало нашему предприятию дополнительный спортивный интерес.

Так мы преодолевали трудности одну за другой, всегда предвидя борьбу с ними и в последующем. Это волнует, и такого рода волнение словно пришпоривает исследователя во имя свершения великих подвигов, которые в сущности являются истинной победой над силами природы. Теперь каюры должны были толкать или тянуть нарты, чтобы помочь собакам. Мне было поручено искать удобные проходы в тяжелом льду и время от времени прорубать дорогу.

Отдавая походу все силы, человек и собака должны были идти бок о бок сквозь штормы и мороз к достижению цели. Успех и неудача теперь зависели главным образом от нашей способности в течение долгого времени транспортировать продовольствие и поддерживать в себе физические силы.

Когда утром 21 марта мы проснулись и выглянули из окошечка иглу, солнце на северо-востоке касалось своим краем горизонта. Теплое оранжевое сияние румянило льды и согревало наши сердца. Температура была 63° ниже нуля. Стрелка барометра устойчиво держалась на высоких отметках. Ветра почти не было. Ни единое облако не обрамляло бледного пурпурно-синего купола небес. Однако полоска, похожая на дым, закрывала горизонт на западе, предвещая открытую воду.

Наш завтрак состоял из двух чашек чая, галет размером с ручные часы, полоски мороженого мяса и куска пеммикана. Выползая из спальных мешков, мы просовывали наши дрожащие ноги в цилиндры из медвежьей шкуры, которые служили нам брюками, впихивали ступни в промерзшую обувь и, облачась в меховую одежду, начинали колотить в стену нашего снежного дома и плясать вокруг него, чтобы стимулировать сердечную деятельность. Затем мы быстро швыряли на нарты лагерное снаряжение и надежно закрепляли его. Энергичное щелканье длинных бичей — и послушные создания — собаки нажимали на плечевые ремни. Нарты стонали. Неподатливый снег издавал металлический звон. Весь поезд трогался скорым шагом.

«Am-my noona tertonga dozangwah» (Наверное, земля скроется из виду сегодня), — сказали мы друг другу.[106] Однако за этими словами не крылось ничего серьезного. По правде сказать, каждый по-своему чувствовал, что мы покидали мир, полный жизни и связанных с ней привычек, и вступали в мир страданий. Земля Аксель-Хейберга к югу была теперь всего лишь мутной голубой дымкой, а Земля Гранта, к востоку, обозначалась какими-то фантастическими фигурами, формами, составленными из пиков и ледяных стен. Лед расстилался перед нами голубыми волнами,[107] залитыми потоками золотого света. Позади нас последние видимые зубцы земли падали и вздымались как в прощальном танце марионеток. Сердцем мы тянулись назад, к земле, воля подталкивала нас вперед.

Странный белый мир стал для нас мрачной действительностью. Но вот некий невидимый маг взмахнул своей волшебной палочкой — и этот мир внезапно преобразился в страну чудес. Явившись из какого-то сказочного королевства, спрятанного за горизонтом, огромные миражи соткали паутину чудесных иллюзорных картин по всему горизонту. Снежные пики преобразились и стали вулканами, исторгавшими дым. Из жемчужной дымки родились волшебные города со сказочными замками. Среди красочных облаков затрепетали золотые, розовые и малиновые стяги, которые развевались на великолепных мозаичных шпилях и куполах. Огромные, бесформенные, гротескные существа то корчились в муках по всему горизонту, то гримасничали с забавными ужимками. Эти призраки, населяющие Север, сопровождали нас в течение всего путешествия, а много позже, когда я, утомленный умственно и истощенный физически, чувствовал, что куда-то плыву по морю беспамятства, миражи приводили меня в ужас, производя впечатление монстров из кошмарных снов.

Теперь при каждой передышке (краткой, на миг, чтобы только перевести дыхание) в этой сумасшедшей гонке мы то и дело оборачивались и смотрели назад, в сторону земли. И каждый раз вознаграждались новым зрелищем. Извергающиеся вулканы, города, окутанные клубами дыма, бурлящие современными суматошными толпами, — все эти миражи наполняли меня благоговением и восторгом.

Трудно было себе представить более пустынное прибрежье. Вдоль его кромки стояли обдуваемые и отполированные ветром горы. Их разделяли долины, наполненные глубокими снегами и ледниками.

Линия горизонта на севере была свободна от привычных вершин айсбергов. Однако поблизости от нас их было предостаточно, но небольших размеров. Некоторые из них сидели на мели; таким образом, поставленный на якорь паковый лед был весь загроможден гигантскими торосами. Это означало, что море здесь, на большом удалении от суши, очень мелкое.

Снега, скопившиеся внутри материка, медленно движутся к морю, где образуют низкую ледяную стену — ледник типа Маляспина.[108] Его льды скорее напоминают тяжелый морской лед, отсюда название — «палеокристический». Это осколки ледника, айсберги, которые плавают в море Линкольна, где их принимают за старые ледяные поля, продукты древнего льдообразования в Северном полярном море.

Подгоняя собак щелканьем бичей, мы продвигались вперед до позднего вечера. Миражи постоянно то появлялись вокруг нас, то исчезали. Земля, которая маячила позади, неожиданно будто провалилась в результате землетрясения. Жемчужное сияние, которое увенчивало ее, потемнело. Словно пурпурная ткань затянула горизонт, и краски незаметно слились со светлыми пурпурно-голубыми тонами верхней части небосклона. Однако еще несколько дней временами мы видели землю. Это случалось всякий раз при тихой погоде, когда благодаря рефракции контуры земли приподнимались над горизонтом.

Все благоприятствовало нам. Ветер был не слишком силен и налетал сбоку, что позволяло нам защищать носы с помощью рукавицы, подсунутой под капюшон, или попросту одетой в мех рукой.

Мы пробыли «в поле» сравнительно недолго, когда ветер, этот непременный демон-хранитель владений невидимого полярного монарха, начал высасывать из нас силы. Вскоре, прежде чем Земля Гранта окончательно растаяла у нас за спиной, монстр ветер, словно подлизываясь, стал нежно ласкать нас. Снег был плотный, а лед, лежавший довольно большими полями, разделенными гребнями сжатия, почти не препятствовал нашему продвижению. 21 марта, после четырнадцатичасовых усилий, шагомер отсчитал 29 миль.

Мы слишком устали для того, чтобы строить иглу, и завалились спать прямо на нарты. Из полуобморочной дремы меня вывело удушье. Будто чья-то жесткая рука сжимала мне горло. Это был ветер. Дышалось с трудом. Я едва поднялся на ноги. Вокруг слышалось шипение и отвратительные завывания. Это было серьезным предупреждением — ночевка вне укрытия грозит гибелью.

На тяжелом поле, где мы отдыхали, было несколько больших торосов. С подветренной стороны одного из них мы нашли подходящий снег для сооружения иглу.

Мела поземка. Ветер давил все сильнее. Настрадавшись, мы соорудили иглу и, укрывшись в нем, как в гнезде, от шторма, завернулись в теплые меха.

Ветер свирепствовал всю ночь, но утром 22 марта он превратился в легкий устойчивый бриз. Температура была -59°. Мы выбрались из иглу в полдень. Хотя безрадостная серая вуаль исчезла с замерзшего купола неба, к северу, поверх жемчужного облака, показалась низкая черная полоса, что нас обеспокоило. Это был узкий пояс «водяного неба», указывающий, что совсем недалеко открытая вода или очень тонкий лед.

Земля Гранта превратилась теперь в тонкую, словно проведенную пером, черточку на горизонте. Однако изгибы облаков, громоздившихся над ней, — эти последние признаки земли — притягивали к себе наши взоры. Теперь мы с особой остротой ощутили пронизывающий холод полярного моря. В полдень температура постепенно поднялась до -46°, однако было все так же смертельно холодно, когда мы оказывались на длинных полосах тени, которые удлинялись по мере опускания солнца.

Изматывающий наши силы сквозняк, который словно запечатывал глаза и отбеливал носы, по-прежнему хозяйничал над замерзшим морем. Мы надеялись, что ветер смилостивится к полудню. Вместо этого он ударил с еще большей, какой-то режущей силой. Мы настойчиво прокладывали курс в зубы ветру, слегка отклоняясь от северного направления к западу, тогда как ветер дул с запада, слегка отклоняясь к северу. Под таким углом атаки мы были весьма уязвимы. Слезы навертывались на глаза. Влажные ресницы быстро смерзались, а когда мы протирали глаза, разъединяя веки, крохотные кусочки льда ранили нежную ткань роговицы. Дыхание одело наши лица в иней. Мы часто останавливались, сдергивали рукавицы и прикладывали теплые ладони к глазам — только так можно было заставить их хоть что-нибудь видеть. Каждая потерянная на это минута наполняла меня нетерпением и тревогой. Каждый шаг вперед был для меня так же дорог, как золотые слитки — скряге.

Вскоре наши носы побелели и тоже потребовали к себе внимания. Все мое лицо было обрамлено льдом, однако с этим приходилось мириться. Раз уж мы решились продолжать путешествие, то волей-неволей придется подставлять лица укусам стихии. Итак, нам предстояло страдать. Мы продолжали путь, понукая собак, сражаясь с ветром на манер утопающего в штормовом море.

Примерно в 6 часов, когда солнце было на западе, мы достигли гребней очень сильного сжатия. Дальше лед был словно аккуратно нарезан на большие участки или безобразно нагроможден. По моим догадкам, активный пак и морские волны были не так уж далеко от нас. Водяное небо стало шире.

Мы медленно, с трудом прокладывали путь среди торосов и гребней сжатия, которые издали казались непроходимыми. Собаки тяжело дышали от напряжения, все мои мышцы ныли от усталости. Через несколько часов мы оказались на вершине необычно высоких ледяных глыб. Посмотрев вперед, я почувствовал, как мое сердце сжалось, словно его схватили железной рукой. Все мои надежды рухнули. Извиваясь змеей между белыми полями паковых льдов, впереди виднелась темная полоса свободной воды в несколько миль шириной, которая, как показалось мне в то мгновение, надежно преграждала нам путь. Это была Большая полынья — огромная река, отделяющая береговой припай от обширных перемолотых сжатием паковых полей центрального бассейна, лежащего за ее пределами. Здесь терпели неудачу многие герои. Я ощутил ужас и сердечную слабость, я словно очутился на месте всех этих людей. Ветер дул с мстительной злонамеренностью и сардонически хохотал мне в лицо.

Конечно, у нас была складная парусиновая лодка. Однако при 48° ниже нуля ни одно судно нельзя спустить на воду без роковых последствий. Льдины вокруг нас были сцементированы, и мы направились к кромке воды. Миновав торосы и мелкие поля, которые причинили нам много хлопот, мы достигли Большой полыньи.

За два бодрых перехода мы преодолели 50 миль. Первая сотня миль нашего путешествия по полярному паковому льду была пройдена. Полюс находился в 400 милях от нас.

Мы разбили лагерь на надежном старом поле. Темнея среди огромных ледяных утесов, трещина казалась длинной рекой, извивающейся между частоколом из голубых кристаллов. Тонкая корка льда успела покрыть таинственные глубины. На ее отполированной словно зеркало поверхности фантастические морозные кристаллы собрались кустами, напоминающими белые и кремовые цветы.

Над отверстиями в молодом льду курились испарения, проникающие сквозь плотную ткань. Они снежными хлопьями оседали на сверкающие берега. Проглотив по куску пеммикана, Этукишук отправился на восток, а я — на запад изыскать возможности для переправы. Мы обнаружили несколько узких мест. Авела остался в лагере строить иглу.

Долгое время эта огромная линия раздела пакового льда оставалась для меня загадкой. С первого взгляда казалось, что не существует причин для ее образования. Пири обнаружил подобное разделение севернее пролива Робсон. Мне показалось весьма вероятным, что виденная нами полынья являлась продолжением того разлома во льдах, который окаймлял северную оконечность земли на некотором расстоянии от нее.[109]

Это явление воспроизводится в миниатюре, когда два паковых поля сходятся вместе. То же происходит и здесь — паковый лед центрального бассейна полярного моря встречает береговой припай, который обычно движется неравномерно вдоль побережья. Севшие на мель льды и выступающие мысы земли нарушают устойчивый дрейф. Движение пака центрального бассейна всегда постоянно в любом направлении. Приливы, течения и ветер приводят массы льда в движение. Таким образом, полынья — линия раздела двух масс льда. Полынья расширяется или сужается при западном или восточном дрейфе в зависимости от силы давления паковых полей центрального бассейна. В начале зимы, когда пак испещрен расселинами и не эластичен, полынья достигает, по-видимому, максимальной ширины; позднее, когда все море льда становится активным, полынья может исчезнуть.

При низких температурах молодой лед формируется быстро. Это препятствует дрейфу старого льда. Когда тяжелый пак центрального бассейна прижимается к неподатливому береговому паку, небольшие поля крошатся на куски, но иногда это же происходит и с тяжелыми полями. Уменьшенные в массе ледяные поля словно склеиваются, а затем цементируются вдоль берегов Большой полыньи, оставляя свободной широкую полосу воды, которая служит серьезным препятствием для путешествия на нартах. Вполне вероятно, что полынья тянется вокруг всего полярного моря, как буферная зона между паком береговым и центрального бассейна.

Исследуя полынью, мы нашли место примерно в миле от лагеря, где ее берега частично соединялись молодым льдом. Все же он был слишком тонким для безопасной переправы. Однако после захода солнца температура быстро падала, и ветер был достаточно силен для того, чтобы разогнать теплые испарения. Я понимал, что едва ли можно ожидать более благоприятного состояния атмосферы для быстрого утолщения молодого льда.

Вернувшись в лагерь в ту ночь, мы доставили себе удовольствие, наполнив свои желудки филеем и салом овцебыка — единственным деликатесом, имевшимся в нашем распоряжении. Затем мы улеглись спать. Лед служил нам постелью. Снежный купол над нами сдерживал опускающийся, словно жидкость, морозный воздух. Снаружи стонал ветер. Бередя душу, надо льдами катился низкий собачий вой. Лежа над покрытой льдом бездной, я слышал шум движущегося, перемалывающегося, трескающегося пака. Это звучало так же грозно, как и отдаленный грохот орудий. Я не мог уснуть. Болезненное беспокойство овладело мной. Сможем ли мы пересечь ужасную реку завтра? Станет ли лед? Не вздумает ли черное пространство расшириться за ночь? Я бодрствовал и дрожал от холода. Я ощущал всю неумолимость одиночества и тысячи пустынных миль вокруг. Было преодолено 700 миль неизвестности. Впереди нас ждали еще 400 миль неизвестности. Ни одно из заветных мечтаний человечества не казалось мне таким далеким.

Форсирование полыньи. Две мили ползком по тонкому льду. Быстрое продвижение по прочному льду. Первый ураган. Замерзшие собаки, погребенные снежными заносами. Лед расступается под иглу. Пробуждение в ледяной воде

Мне явно не по себе, я весь дрожу. 23 марта мы поднялись с наших ледяных постелей и выглянули наружу через пробитый шестом иллюминатор. Отовсюду исходило слабое, чуть ли не мистическое сияние. Из огромных кипящих котлов полыньи к небу поднимались мутные пурпурные колонны парообразного тумана. Стуча зубами, мы снова погрузились в наши безрадостные постели, трепеща перед этой призрачной, почти нереальной неизведанностью.

Задолго до того как сдержанный сумрак ночи, словно освещаемый лампой накаливания, сменился неровным сиянием дня, мы были уже на ногах, выискивая дорогу на ненадежном молодом льду, отделявшем нас от пака центрального бассейна. Осторожно ступая на снегоступах, широко расставив ноги, привязавшись друг к другу длинными страховочными веревками, мы отважились направиться к противоположному берегу. Впереди за молодым льдом, словно ртуть, переливаясь всеми цветами радуги, сверкал паковый лед.

Большая полынья казалась крапчатой и походила на огромного удава. Покуда мы стояли на месте и глядели через ее широкий простор на поля крепкого льда, которые были всего в двух милях от нас, мной овладело предчувствие надвигавшейся опасности. Выдержит ли нас лед? Если не выдержит и не помогут страховочные веревки, нас ожидает неминуемая смерть. Зонтаг, астроном экспедиции доктора Хейса, расстался с жизнью при таких же обстоятельствах. Многие отправились в бездонные глубины точно так же. Дважды я проваливался сам, но веревка спасала меня. Что ждет нас теперь? Однако была ни была — так или иначе придется переправляться. Я знал, что задержка может оказаться роковой: даже при слабом ветре или изменении направления дрейфа молодой лед будет смят, что надолго задержит нас, и тень неудачи ляжет на все наше предприятие.

Мы прибегли ко всем предосторожностям. Надо было так распределить вес, чтобы по мере возможности создать равномерное давление на лед. Мы распрягли собак и двинулись вперед, держась за длинные веревки, которыми каждый из нас обвязался вокруг туловища, а также привязал их к связанным длинной веревкой нартам.

Затаив дыхание, с бьющимся сердцем, я удалился от передовых нарт на длину страховочного линя и стал нащупывать дорогу в битом, труднопроходимом льду, скопившемся вдоль нашего берега полыньи. Обвязавшись веревками, проявляя сверхосмотрительность, мы застраховались от возможной опасности. Страховочный конец тянулся от нарт к нартам, от собаки к собаке, от человека к человеку и давал нам шанс вытянуть провалившегося под лед. Казалось маловероятным, что лед внезапно провалится под всей нашей цепочкой разом, однако вполне мог треснуть, провалиться под каждым из нас. Осторожно ощупывая лед рукояткой ледоруба, широко расставив ноги в снегоступах, я медленно продвигался вперед длинным скользящим шагом.

Сознание опасности, которое сопровождается ощущением трепетного возбуждения, наполняло мое сердце восторгом.

Тревожное потрескивание льда распространялось из-под моих ног во всех направлениях. Эскимосы следовали за мной. С каждым шагом тонкая простыня льда заметно прогибалась под моими ногами, бугрилась волнами, словно была из резины. Так, по-воровски, будто пытаясь украсть у кого-то победу, мы ползли вперед. Мы покачивались на вздымающемся льду, как лодки на волнах. Время от времени нам попадался более толстый лед, и тогда мы торопились вперед уверенным шагом. Во время этой опасной переправы никто не проронил ни слова. Я отчетливо слышал прерывистое дыхание собак, постукивание их когтей о лед. Мы благополучно преодолели две мили, однако ощущение было такое, что этот зигзагообразный путь длился годы, полные тревог и волнений.

Не могу описать охватившую меня радость, когда мы завершили переправу. Я испытывал такое чувство, будто цель моей жизни сама протягивала руки навстречу мне. Ощущая безграничное удовлетворение, я был готов петь от счастья. Словно пьяные, мы бросились вперед — радостные восклицания ускоряли наши шаги. Опасности, с которыми нам еще предстояло встретиться, не казались столь уж страшными, и сознание того, что мы взяли такой барьер, как Большая полынья, придавало нам новые душевные и физические силы для преодоления еще более серьезных преград.

В этом и заключается истинная радость победы, единственная радость и волнение от покорения Северного полюса. Сам по себе факт достижения этой мифической точки на Земле ничего не значит. Я никогда не считал полюс сокровищницей научных тайн.[110] Побывав на полюсе, можно было достичь только одного — триумфа победы, выполнения урока преодолевания трудностей, продемонстрировать, что человек способен подчинить себе самые ужасные силы слепой природы, если он достаточно решителен, мужествен, неустрашим и настойчив перед лицом неудачи.

Во время путешествия на Север я неизменно ощущал присутствие моих предшественников, тех, кто погиб, не дойдя до цели. Это сродни ощущению, которое испытываешь от присутствия людей в соседней комнате. Я ощущал в себе побудительные мотивы их надежд. Куда бы ни ступала моя нога, я ощущал поступь их ног. Всякий раз, когда я, испытывая нечеловеческие муки, готов был поддаться искушению повернуть назад, я чувствовал, как неукротимая решимость моих погибших предшественников давала мне новые силы. Я чувствовал себя в этом ряду покорителей полюса замыкающим, на долю которого выпало достижение цели, обязанным оправдать погибших перед лицом всего человечества. Я должен был увенчать успехом их усилия, которые в общей сложности длились уже три столетия.

Оставив позади все опасности Большой полыньи, мы проложили курс так, чтобы достичь точки пересечения 85-й параллели с 97-м меридианом. Небольшие подвижки льда, которые мы замечали, происходили в восточном направлении.[111] Чтобы учесть дрейф, мы нацелились несколько западнее полюса. Мы быстро продвигались на север. Наши торопливые шаги по льду порождали эхо, похожее на грохот далеких разломов.

Солнце погрузилось в перламутровую дымку. Наш путь сиял пурпурными и оранжевыми красками. Мы остановились только тогда, когда ночь окрасила пак бледной багровой синевой.

Продвигаясь вперед 24 марта, мы пересекли множество небольших полей со следами торошения, разделенных узкими поясами молодого льда. Наша скорость возросла. Порой мы едва поспевали за собаками. Температура поднялась до —41°. Небо на западе слегка прояснилось. Вдоль горизонта стелились туманные образования, напоминающие о земле. Этот низкий туман так и не рассеялся за все время, пока мы преодолевали первые 200 миль по льду Полярного бассейна. Мы то и дело ожидали увидеть новую землю.

Однако очень долго природа не хотела удовлетворить наше любопытство. Авела и Этукишук оба были уверены в том, что земля постоянно находится поблизости. Зная, что эскимосы, оказавшись вне пределов видимости земли, впадают в панику, я вселял в них эту убежденность и поступал так всякий раз, когда наблюдал кажущиеся признаки земли дальше на севере. Я знал, что лишь внушая моим друзьям иллюзии близости земли, я мог заставить их следовать за мной навстречу неизбежным трудностям.

Замер высоты солнца в полдень 24-го показал, что мы находимся на 83°З1 широты. Расчетная долгота оказалась равной 96°27 . Облака над Землей Гранта все еще были видны. Низкая облачность на западе временами рассеивалась, но иногда я начинал верить, что это признаки Земли Крокера.[112]

До полудня я вел астрономические наблюдения и попытался изучать признаки появления земли. Собаки нюхали воздух, будто чувствуя близость диких животных. После старательных поисков мы обнаружили тюленью полынью, а позднее — старые следы медведя. Однако на поверхности воды, в трещинах, мы не увидели ни водорослей, ни других признаков жизни. В Большой полынье мы собрали немного водорослей. Однако здесь море оставалось стерильным. Тем не менее следы тюленя и медведя, казалось, обещали нам в будущем пополнение запасов. Я рассчитывал, что на обратном пути весна будет в самом разгаре и животные, возможно, продвинутся дальше на север, позволив нам растянуть наши продовольственные запасы на более долгое время.

Хотя солнечное тепло едва ощущалось, лучи солнца весьма болезненно начали действовать на наши глаза. Даже эскимосы не могли выносить этот яркий свет, отражающийся от безукоризненно чистой поверхности наметенных штормами снегов. Наступило время испытать простейшее приспособление, которое я придумал в Анноатоке. Испытание защитных очков, закопченных стекол или обычных автомобильных очков принесло неутешительные результаты. Все эти средства не подходили то по одной то по другой причине, в основном из-за того, что сокращали поле зрения; из-за их неудачной конструкции такие очки можно было терпеть не более нескольких минут, после чего их приходилось снимать и протирать скопившуюся на стеклах влагу. В Анноатоке я изготовил очки янтарного цвета из стекла, найденного в моих фотопринадлежностях.

Вправив в очки эти стекла, я обнаружил, что это бесценное открытие. Такие очки надежно спасали нас от одной из самых мучительных арктических пыток. Эффективно защищая глаза от солнечных лучей, они в то же время обладали неоценимым преимуществом — не ограничивали угла зрения.

Избавленные от снежного сияния, глаза оказывались способными видеть отдаленные предметы даже лучше, чем в бинокль. Облачным днем очень трудно заметить неровности на поверхности льда. Янтарные стекла устраняют это неудобство, позволяя тщательно обследовать каждый закоулок, каждую впадину во льду, проникать взглядом сквозь рассеянное сияние, которое слепит даже в туманную погоду. Такие очки не сокращают количества света, как это делают закопченные стекла, но изменяют его качественно. Мы не только избавились от боли в глазах и утомления — холодные синие тона окружающего пространства обрели для глаз радостную, теплую окраску. Обычные «снежные» очки усиливают неприятный серо-голубой цвет замерзшей поверхности моря, который один способен вызвать ледяные импульсы в нервах.

Мы были так довольны этими очками, что позднее не снимали их даже во время сна в иглу, чем достигали двойной цели: защищали глаза от сильного освещения и сохраняли лоб в тепле.

Во время перехода 24 марта погода стояла хорошая. Состояние льда, хотя и покрытого свежими трещинами, улучшилось. Из-за позднего старта наш дневной маршрут затянулся до морозной полуночи. Ветер щадил нас. С легким сердцем, без задержек мы продвигались вперед. Я слышал приглушенное постукивание собачьих когтей по льду и громкий, режущий слух скрип нарт. Поля льда вращались вокруг меня, словно я сам мчался на карусели с головокружительной скоростью. Мы неудержимо продвигались вперед 23 мили, но поскольку старались следовать по гладкому льду, то по прямой я отсчитал только 18 миль.

Ночь была великолепной. Солнце погрузилось в пурпурную дымку. Вскоре на небе появились три солнца, сверкающие всеми цветами радуги. Затем они медленно погрузились в замерзшее море и скрылись за неумолимой дымчатой завесой, вечно висящей над паком при низком солнце. Узкая, похожая на ленту, полоса оранжевого цвета пронеслась по небу на севере. Поверхность пака сверкала всеми возможными оттенками фиолетового, лилового и бледно-пурпурного цвета. В Арктике постоянно наблюдаются подобные великолепные явления. Тогда я упивался этим зрелищем, но вскоре голод и усталость заморозили мою чувствительность, приведя ее в состояние безразличного оцепенения, при котором прекрасное уже не замечалось.

Не успели мы стать лагерем, как на западе обнаружились признаки урагана.[113] Небольшие, черные как сажа облака с рваными краями неожиданно стали заволакивать небо. Огромные дымчатые облака с устрашающей скоростью зачернили его жемчужное сияние. Мы стали искать подходящую площадку для лагеря и в течение часа построили иглу крепче обычного. Возвели двойные ярусы снежных блоков с наветренной стороны и, чтобы сцементировать блоки, слегка полили их сверху водой. Мы закрепили собак с подветренной стороны торосов и крепко привязали ко льду нарты.

Мы приготовились встретить ураган, и нам не пришлось долго ждать, чтобы испытать его свирепость. Не успели мы заползти в спальные мешки, как ветер начал мести снег с неимоверной силой. Воздух потемнел от пурги. В течение нескольких минут собаки и сани оказались похороненными под снежными сугробами, огромные заносы окружили иглу. Сцементировавшиеся блоки купола хорошо выдерживали порывы ветра. Однако время от времени ветру все же удавалось просверлить небольшие отверстия в стене нашего иглу, и тогда врывавшийся снег засыпал нас. Я провел без сна долгие часы, ощущая ужасный гнет этой бешеной, подобно вампиру, высасывающей тепло жизни силы, свирепствовавшей над отчаявшимся миром. Мне казалось, что какие-то бестелесные существа, возможно души погибших в этих местах, неистово взывали ко мне в порывах ветра. Я ощутил под собой волнения мятущегося ужасного моря. Чувство было такое, будто пустота этого штормового мира гнездилась в моей трепещущей душе, и в то же время я преисполнился решимости утвердить превосходство человека над этими слепыми, неодушевленными силами, доказать, что ограниченное в своих возможностях, но думающее существо может противостоять враждебной природе, которая восстала, чтобы убить. Я лелеял мечту оправдать тех, кто погиб здесь, исполнить их надежды, ниспослать мир на их взывающие ко мне души. Шторм пробудил во мне злую, вызывающую решимость.

Рано утром 25 марта шторм прекратился так же внезапно, как и начался. Воцарилась тревожная тишина. Казалось, будто шторм, уловив мои мысли, лишь приостановился для того, чтобы придумать еще более ужасное злодеяние. Отчаянно завыли собаки, будто на них напал медведь. Схватив ружья, мы выбежали из иглу. Зверя поблизости не оказалось, однако собаки совершенно несчастными голосами подавали сигнал серьезной опасности. Наметенные снегом сугробы засыпали их, приковав к неподатливому льду. Правда, им удалось частично откопать себя. Связанные постромками и упряжью, собаки вмерзли в массу снега. Не многие сумели выбраться и размяться. Они испытывали страшные мучения.

Мы поспешно освободили собак от постромков и выбили палками смерзшийся в их шкурах снег. Освободившись, собаки радостно запрыгали, их лай, загнутые кольцом хвосты и вздернутые кверху носы выражали благодарность. Покуда мы танцевали на льду, разминая мышцы и потирая руки, чтобы восстановить кровообращение, над голубыми северными просторами поднялось солнце, окрасив недавно наметенные сугробы в теплые тона. Во время шторма температура воздуха поднялась только до —26°, но вскоре снова упала ниже —40°. На западе все еще стоял туман, и погода казалась неустойчивой. Трогаться в путь было еще слишком рано; мы снова заползли в наши мешки, ища успокоения во сне.

Ужасная бессонница, которая преследовала меня во время путешествия, на этот раз не пришла, и я уснул с блаженством невинного ребенка. Должно быть, я пребывал в забытьи несколько часов, но когда неожиданно открыл глаза, ужас охватил мое сердце. Громкие взрывы отдавались эхом у меня под головой. Казалось, будто в глубинах моря подо мной разлетались на куски бомбы. Я лежал неподвижно, размышляя, уж не приснилось ли мне это. Звуки, отдаваясь эхом, замерли вдали. Осмотревшись, я не заметил в иглу ничего необычного. Я увидел, что Авела и Этукишук смотрят на меня испуганными, широко открытыми глазами. Я поднялся на ноги и выглянул наружу через глазок в двери. Ледяные поля отражали теплый свет восходящего солнца, который растекался волнами коричневатого цвета. Ничто, казалось, не тревожило лед. Вокруг царило неземное спокойствие. Решив, что лед, как обычно, трескался от внезапной перемены температуры, я вернулся к своим товарищам, ободрил их и быстро заснул.

Неожиданно я пробудился снова. Ошеломленный, я услышал под собой серию отдающих эхом громоподобных звуков, почувствовал, как лед заходил ходуном, и ощутил внезапное головокружение, которое испытываешь на раскачивающемся корабле в море. Через какую-то долю секунды я увидел, как Авела вскочил на ноги. В то же самое мгновение купол снежного дома раскрылся над моей головой, и я успел разглядеть подернутое золотом небо. Инстинкт подсказал мне вскочить на ноги, но я успел лишь приподняться, когда совершенно неожиданно все, что находилось подо мной, куда-то ушло, поехало. Я ощутил захватывающее дух падение, а затем, к моему неописуемому ужасу, мне все тело что-то сдавило, словно я оказался внутри холодной стальной раковины, которая, сжимаясь, перекрыла мое дыхание, чтобы выгнать из меня саму жизнь.

Еще мгновение, и стало ясно, что трещина прошла как раз там, где лежал я, и я, совершенно беспомощное создание, в своем спальном мешке при температуре —48° барахтался в морской воде, а сверху на меня валились снежные блоки иглу, лед и снег.[114]

С боем сквозь пронизывающий холод и штормы. Жизнь — монотонное чередование трудностей. Неумолимое влечение полюса. Открытие но вой земли за 84-й параллелью. Более двухсот миль от Свартенвога. Первые шестьсот миль позади

Видимо, я был на грани потери сознания, когда почувствовал, как чьи-то руки подхватили меня под мышками, затем я услышал смех. С ловкостью, присущей эскимосам, мои спутники вытащили меня из воды и, покуда я, распростершись на льду и тяжело отдуваясь, оправлялся от испуга, бросились спасать снаряжение. Все произошло настолько быстро, что я пробыл в воде какое-то мгновение. Мои спутники усмотрели что-то забавное в случившемся и смеялись от всей души. Хотя я пробыл в воде совсем немного времени, мой спальный мешок[115] мгновенно покрылся коркой льда. К счастью, оленья кожа оказалась совсем сухой, когда с нее сбили лед. Происшествие, так сильно испугавшее меня, явилось очень поучительным опытом, потому что продемонстрировало, какую опасность таит лед во время затишья после шторма.

Чувство благодарности судьбе наполнило мое сердце. Я целиком и полностью сознавал, что наши жизни висели на волоске. Проспи мы несколько мгновений дольше — и все мы исчезли бы в разверзшейся трещине. Вечно голодный Север вновь принял бы человеческие жертвы.

Лед вокруг нас был изломан. Многочисленные черные трещины с открытой водой окружали нас, источая струйки морозных, похожих на дым испарений. Разница между температурами воды и воздуха составляла 76°. При таком контрасте вода казалась кипятком.

Мы торопились как можно скорее уйти из этого опасного места и поэтому упростили завтрак. Растопив снег, мы выпили немного этой ледяной жидкости в качестве возбудительного средства и приступили к поглощению рациона, состоявшего из полуфунта смерзшегося пеммикана. Наши пальцы окоченели от холода, губы посинели, у нас не было укрытия, и поэтому процедура оказалась для нас слишком тяжелой. Чтобы согреться, мы принялись готовить нарты. Понукаемые бичами, собаки, казалось, сами впрыгнули в упряжь. Пеммикан, который в самом деле оказался слишком твердым, пришлось крошить на кусочки топором, и мы медленно перемалывали его зубами, уже тронувшись в путь. Наши зубы еще стучали от холода, а в желудках постепенно разливалось тепло от этого потребленного топлива.

Состояние льда заметно улучшилось. После недолгих поисков нам удавалось находить безопасные места для переправы через трещины. Сильный западный ветер дул с неумолимой настойчивостью.

Мы заметно продвинулись вперед, но ни на минуту не забывали, что вступили в область, доселе не изведанную человеком. Дни стали походить один на другой. Выше 83-й параллели жизнь лишена какой-либо привлекательности. Холод и голод лишают человека каких-либо волнующих, радостных ощущений. Даже солнечный день и слабый ветер не излечивают душу подобно бальзаму.

Пробудившийся ото сна сначала осознает, что ветер стих, и замечает, как по стене ледяного убежища скользят лучи безрадостного солнца. Потом он расталкивает пинками жертву, которой в это утро предстоит подняться первой (мы пытались соблюдать равенство в разделении тягот жизни). Тому, на чью долю выпадает выполнение утренних обязанностей, приходится потерять два часа отдыха. Он колет лед, наполняет им чайник, разжигает огонь и нередко отмораживает себе пальцы. Затем он торопится снова забраться в мешок, где отогревает закоченевшие руки на собственном животе. Иногда, если это двухспальный мешок и его товарищ тоже проснулся, арктический этикет позволяет положить закоченевшие руки на живот сожителя по мешку.

Через должное время кровь снова приливает к рукам, и бедняга принимается за уборку в лагере, но в первую очередь — за капюшон собственного спального мешка. Тот весь в сосульках и инее — результат дыхания во время сна. Дежурный сбивает с мешка сосульки и снег. Тем временем лед успевает осесть в чайнике. Нужно наколоть еще немного льда и положить его в чайник. Вероятно, при этом дежурный нарушает одну из заповедей и крадет то, что считается у нас большой роскошью, — добрый глоток воды, чтобы освежить свое пересохшее горло. Из-за необходимости экономить топливо мы установили лимит на питьевую воду.

Затем наступает время обратить внимание на огонь. Пламя не разгорается — необходимо прочистить газовое отверстие. Дежурный беззаботно хватается рукой за небольшой кусочек металла, к концу которого прикрепляется игла примуса. Металл обжигает ладонь, и бедняге приходится расстаться с кусочком собственной кожи. Затем надо разделить на порции пеммикан. Он тверд как гранит, но не замерзает, потому что в нем нет влаги. Конечно, его можно размягчить на огне, однако у нас нет для этого топлива. Затем оба сони получают пинок и открывают очи, для того чтобы лицезреть камнеподобный кусок пеммикана. В перерыве между зевками зубы принимаются дробить пеммикан. Закипает вода, туда бросают чай, затем чайник снимают с огня.

По-прежнему оставаясь в мешках, мы приподнимаемся на локтях для того, чтобы насладиться единственным небесным даром в нашей жизни — чашкой чая, которая согревает одновременно наши руки и желудки. Затем мы одеваемся. Удивительно, насколько мороз способен ускорить этот процесс.

Теперь вышибается наружу дверь нашего дома, — и все начинают скакать, чтобы согреться и умерить дробь, которую отбивают зубы. Разборка лагеря — дело одной минуты, потому что предметы словно сами собой, почти автоматически попадают в нужные тюки. Проходят несколько минут, и нарты загружены, тюки закреплены. Затем собаки пристегиваются в упряжку, и мы отправляемся в путь бегом. Скорость для собак и для людей одинакова — две с половиной мили в час, при этом неважно, какой лед — плохой или хороший, снег рыхлый или плотный, неважно, что приходится переваливать через неровности, рискуя сломать себе шею. Мы не останавливаемся ради ленча, не сбавляем хода, не отдыхаем и лишь погоняем, погоняем, погоняем.

Временами наши тела совершенно не выделяли пота и токсина, словно генерируя в мышцах прямо-таки неземную усталость, наполняя и мозг утомлением. Когда мы с усилиями шаг за шагом пробиваемся вперед и пот все же выделяется у нас из пор, он замерзает на складках одежды, и тогда разгоряченные части тела покрываются инеем. Такие муки терпели мы ежедневно.

Стартовав в то время года, когда к концу подходила полярная ночь, останавливаясь на ночлег под открытым небом, нам пришлось приспосабливать наше зрение сначала к полной темноте, а затем к постоянному солнечному свету. Весна оказалась самым холодным временем года, и мы, по-видимому, уже испытали все возможные пытки, которым может подвергнуть человека Арктика. Однако все до конца человек испытывает в Арктике лишь тогда, когда почти перестает биться его сердце.

В упорных маршах на Север, следовавших один за другим, вдали от земли, от цивилизации мы не встречали ничего, что могло бы согреть наши души. У берегов земли были ураганы, штили, и контраст между ними, даже в непроглядной ночи, был чем-то вроде вдохновляющего начала, однако здесь, в этих местах, закоченевший мир представал перед нами во всех своих худших проявлениях. Ветер, который настойчиво дул с запада, то сильный, то слабый, но всегда пронизывающий, причинял нам страдания, привыкнуть к которым мы так и не смогли.

Самая страшная пытка, которой нас подвергали ветер и влажный арктический воздух, — это ледяная маска вокруг лица. Такая маска была до абсурдности живописной, но причиняла сильную боль. Каждая капля выдыхаемой влаги конденсировалась и примерзала либо к волоскам на лице, либо к меху песца, окаймляющему капюшон. Это превращало нас в карикатуры.

Часто изменяя курс, мы обращались к ветру то одной, то другой щекой, и в результате сосульками покрывался каждый волосок, предоставлявший удобное место для них. Эти ледяные обрамления отбрасывали ослепительные разноцветные лучи, однако они не представляли никакого удобства своему владельцу. Сначала сосульками покрывались усы и бороды, затем движение воздуха переносило влагу на наши длинные волосы, которыми мы защищали от холода лбы, — образовывалась масса инея. Влага, аккумулированная от глаз, оседала на бровях и ресницах, покрывая их инеем. Ледышки скапливались вокруг лба, образуя сверху нечто вроде снежного полумесяца, а влага, накапливающаяся под подбородком, в сочетании с дыханием образовывала и там полукруглое ледяное обрамление. Однако самыми неудобными сосульками оказывались те, что формировались на грубых волосках внутри ноздрей. Для того чтобы предохранить лицо, эскимосы удаляют волосы на лице с корнем — видимо, поэтому среди них так редко встречаются усачи и бородачи. Таким образом, при низких температурах и постоянных ветрах наше существование во время переходов превратилось в непрерывную пытку. Однако, забившись в иглу, словно в курятник, наевшись сушеной телятины с салом и напившись горячего чая, мы иногда наслаждались «животным» комфортом.

В течение двух дней, невзирая на бушевавшую пургу, нам удалось, подгоняя собак, добиться ободряющих результатов. Временами мы бежали перед упряжками, призывая животных двигаться вперед. Вечером 26 марта, учитывая показания шагомера и прибегнув к другим методам счисления, я определил, Что мы находимся на широте 84°24 и долготе 96°53 .

Горизонт на западе был неизменно окутан мраком. Надвигался шторм, который медленно перемещался на восток. Поздно вечером мы приготовились встретить ожидаемый шквал. Мы возвели иглу крепче обычного, надеясь на то, что свежий ветер очистит горизонт к утру и таким образом предоставит нам день отдыха. Длинные утомительные переходы без остановок, необходимых для восстановления сил, неизбежно подрывали наш энтузиазм и время от времени вызывали в нас физическую депрессию, которая, как правило, продолжалась недолго.

Изо дня в день мы все больше и больше радовались нашим спальным мешкам. Только «животный» комфорт давал нам передышку, облегчал нашу полную забот и холода жизнь. Как часто во время длинного перехода при мысли о комфорте мы старались внушить усталому телу предвкушение радости отдыха.

Вечерами, когда снежные блоки купола смыкались над нашими головами и мы могли беспрепятственно дышать недвижным воздухом, лампа, источавшая голубое пламя, пела песни о гастрономических радостях. Прежде всего мы не могли отказать себе в удовольствии напиться ниспосланной небом ледяной воды, чтобы утолить страшную жажду, которая наступает после многих часов физического напряжения и потения. Затем приходило время раздевания — по очереди, потому что теснота в иглу не позволяла проделывать это всем сразу.

С ног стаскивались подбитые изнутри мехом унты, стягивались брюки из медвежьей шкуры. Затем нижняя половина туловища быстро запихивалась в спальный мешок. Тут же появлялась глыба пеммикана, и зубы приступали к перемалыванию этой твердой, как кирпич, субстанции. Мы не страдали отсутствием волчьего аппетита, однако полфунта холодного, засушенного мяса с жиром до удивления эффективно меняет направление мыслей голодного человека.

Чай, приготовление которого занимало целый час, всегда был желанным даром, и мы приподнимались на локти, чтобы принять его. Под влиянием согревающего напитка мы приступали к сниманию меховой куртки вместе с примерзшим к ней льдом. Затем наступала очередь рубашки, опоясанной на талии кольцом льда. Тело в последний раз вздрагивало от холода, затем, протолкнув его поглубже в мешок, мы стягивали капюшон и… оказывались потерянными для ледового мира.

Ощущение физического тепла, общее расслабление, удовольствие, которое испытываешь от этого, — интересная тема для изучения. Общество товарищей, бодрящий холодный воздух, вой мучителя-ветра, слепящие, но лишенные тепла лучи солнца, боль, причиняемая метелью, и прочие проявления жестоких стихий — все куда-то пропадало. Сознание человека, освободившегося от волнений и страданий, направляет мысли к родному дому, навевая воспоминания о лучших временах. Испытываешь приятное ощущение от собственных рук и ног, освобожденных от бремени неуклюжих мехов, от прикосновения к собственной теплой коже.

Рано утром 27 марта задул ураганный ветер, однако к полудню он утих. Яркое солнце и повышение температуры были слишком привлекательны, и мы не смогли пребывать в бездействии. Хотя на западе из-за множества грозных облаков было по-прежнему темно, мы пристегнули собак к нартам и впряглись сами. Раздалось «Хук! Хук!», и мы, подпрыгивая, понеслись между обдуваемыми ветром торосами. Трещины во льду извивались словно корчащиеся в муках змеи. Вскоре ударил первый порыв ледяного ветра. Бросившись ничком на нарты, мы переждали его. Поблизости не было подходящего снега для того, чтобы соорудить убежище. Однако в нескольких милях впереди нам привиделось удобное место для лагеря. Мы надеялись достигнуть его после краткого отдыха. Неожиданно шквал утратил свою силу. При установившемся ветре нам без особых усилий удалось значительно продвинуться вперед. Температура была -41°, показание барометра — 2905.[116]

Обретя походное настроение, каюры уже не нуждались в понукании для того, чтобы совершить переход, соответствующий хорошей погоде. Когда солнце погрузилось на западе в сумрак, ветер рассвирепел и вынудил нас заняться устройством лагеря. Прежде чем строительство иглу завершилось, скрежещущий ветер прочесал торосы и намел сугробы величиной с песчаные дюны, что у меня на родине.

На этот раз мы не сцементировали иглу водой как обычно. Тон ветра, казалось, не предвещал опасности. Кроме того, поблизости не было открытой воды. Когда нас не мучила жажда, мы считали неблагоразумным расходовать бензин на приготовление воды.

Не испытывая особого беспокойства по поводу шторма, с притупившимися от усталости чувствами, окоченевшие от холода, мы поспешили залезть в свои спальные мешки. Проснувшись через несколько часов от тяжести наваленного на ноги снега, я заметил, что ветер просверлил дыры в стене иглу. Однако мы не собирались лишаться еще нескольких часов сна, поэтому, приоткрыв глаза, мы перевернулись на другой бок. Однако вскоре я был разбужен падающими на меня снежными блоками.

С трудом высунув голову из своего облепленного снегом капюшона, я увидел серое, подернутое облаками небо. Купол иглу куда-то смело. Нас быстро заваливало снегом. Во сне я часто ворочался с боку на бок и поэтому оказался наверху накапливающейся массы снега, но мои спутники исчезли из виду. Вокруг меня на многие мили расстилались пустынные снежные белые просторы. Мое сердце дрогнуло от страха, я испустил вопль отчаянья — громкий призыв, но не услышал ответа.

После отчаянного поиска я обнаружил дыру в снегу. В ответ на следующий зов до меня донеслись приглушенные крики эскимосов, идущие словно из-под земли. Расшвыривая и разбивая на куски снежные блоки, я приложил отчаянные усилия, чтобы освободить товарищей, заживо погребенных в спальных мешках. Однако, к моему ужасу, рыхлый снег все плотнее сжимался над нами.

Когда я, проделывая над их головами отверстия для дыхания, почувствовал, что они сами пытаются откопаться, то немало изумился. Дело в том, что они залезли в свои мешки не раздеваясь. Полуодетые, в одних только рубашках и штанах, но с босыми ногами, они корчились и извивались в мешках, чтобы пробиться вверх к дыхательным отверстиям.

Еще немного — и была найдена их обувь, а затем, когда ноги были защищены, мешки я освободил от снега и разложил у стены иглу. В них и заползли ребята полностью одетые, скинув только верхнюю куртку. Я закатался в свой мешок рядом с ними. Так совершенно неподвижно мы пролежали на свирепом ветру целых 29 часов, пока не ослабли его леденящие порывы. Ветер шипел словно струи пара в паровой машине.

29 марта, вскоре после полудня, прояснилось. Можно было свободно дышать, не глотая плавающих в воздухе ледышек. Нам удалось освободиться ото льда, покрывавшего меховые опушки вокруг наших лиц. На западе в небе показалось небольшое синее пятно. Освободив из снежного плена собак и покормив их, мы соорудили укрытие, где можно было растопить снег и вскипятить чай. Съев двойной рацион, мы запрягли собак и понеслись дальше. Монотонно белые снежные поля проносились под нартами. Вскоре солнце прорвало завесу облаков и приподняло ледяные шпили, маячившие перед нами. Ветер замер. Подметенные штормом снежные поля преобразились от величественной игры кристаллов льда. Казалось, что мы едем по россыпи алмазов, люминесцирующих подобно белому блестящему меху. Весьма любопытно наблюдать это интенсивное неистовое сияние (так бывает только на Севере), которое не создает даже иллюзии тепла. Даже пламя кажется здесь холодным. Сытые, воодушевленные отличной погодой, мы продвигались, предвкушая желанный отдых. Собаки рвались вперед, выпрямив хвосты и навострив уши. А мы радостно, как бегуны, побеждающие в соревновании, бежали позади упряжек. Мы в самом деле чувствовали себя бодрее, словно приняли освежающую ванну.

Однако мы потеряли много времени, объезжая препятствия. В полночь мы разбили лагерь. Оказалось, что, несмотря на все наши усилия, было пройдено всего девять миль. Условия, в которых мы прошли эту вторую сотню миль, оказались во всех отношениях самыми волнующими из всего 500-мильного пробега по льду полярного моря. Обыкновенное чувство удовлетворения вдохновляло нас, помогало нам ежедневно преодолевать преграды и решать ставившие нас в тупик проблемы. Погода и показания барометра были неустойчивыми. То и дело разражались штормы, температура колебалась в пределах 20–60° ниже нуля. На льду обнаружились признаки недавней подвижки.[117]

Новые разводья и недавно образовавшиеся пласты льда в сочетании с глубоким снегом затрудняли наше путешествие. Настойчиво пробиваясь только вперед, делая остановки лишь на короткое время, мы почти загнали собак. Одна за другой они отправлялись в желудки своих оставшихся в живых голодных собратьев. Штормы нередко сметали наши иглу. Лед часто трескался у нас под ногами, и нередко укрытием нам служила обыкновенная яма, вырытая в снежном сугробе. На наших телах появились болезненные язвы — следы обморожения. Вечная пустота в желудках вызывала в нас гастрономические вожделения, которые было невозможно удовлетворить. Тяжелая работа и сильные ветры иссушили наши глотки, нас мучила жажда; сумрак и вечно завешенное облаками небо доводили нас до крайней степени отчаяния.

Однако во всем этом не было однообразия. Мы страдали по разным причинам, мучения атаковали нас с разных направлений, но всякий раз в нас возникал бойцовский дух сопротивления. Подталкивая нарты или подтягивая их на веревке, мы помогали собакам, изнемогавшим от встречного ветра, заставляя их поворачивать носы навстречу метели, которая неумолимо, миля за милей, подметала лед. День за днем мы углублялись все дальше и дальше в мир ледяного отчаяния и штормового ветра.

В течение всего нашего перехода на север я считал, что имел некоторое преимущество в том, что мои спутники-эскимосы получили представление о цели моего путешествия. Несомненно, что благодаря информации, которая «просочилась» от исследователей многих поколений к эскимосам, в конце концов они поняли, что на вершине мира есть некая точка, в которой находится нечто, чего так долго домогаются белые люди и что сами эскимосы называли «Большой гвоздь». Конечно, я поддерживал в них это убеждение — надо же было мне как-то питать в них интерес к делу и мужество для преодоления столь долгих тягот и лишений. Естественно, я не рассчитывал возбудить в них особый интерес к самому полюсу. Их живо интересовало обещанное мной вознаграждение: по ружью и ножу на брата.

После казавшейся бесконечной войны на небесах, которая длилась семь суток, 30 марта небо на востоке покрылось синими полосами. Вскоре, словно подгоняемые бичом, облака рассыпались и унеслись прочь. Полные таинственности небеса на западе прояснились. К моему удивлению, под ними открылась новая земля. Кажется, я испытывал волнение самого Христофора Колумба, впервые заметившего зеленые берега Америки.

Обещанная моим добрым, доверчивым спутником земля невольно явилась им, и тот восторг, который был вызван представшими перед нами самыми северными скалами, рассеял все физические страдания, перенесенные нами во время затяжного периода штормов.

Насколько я мог заметить, земля представляла собой непрерывное побережье, которое простиралось примерно в 50 милях к западу параллельно нашему маршруту. Она была покрыта снегом, льдом и совершенно пустынна. Однако это была настоящая земля, которая внушала ощущение безопасности, какую только может предложить человеку земная твердь. Для нас это кое-что да значило, потому что по воле наших мучителей — ветров нас дрейфовало в море подвижного льда. У нас тут же возникло неодолимое желание ступить ногами на эту землю, но я понимал, что удовлетворить его — значит отклониться от прямого пути к цели. В любом случае задержка сулила новые опасности, да и запас продовольствия не позволял нам выкроить время для исследования новой земли.

Тень — 39 футов (от тентового шеста высотой 6 футов над снежным покровом). Направления магнитные.

В силу невозможности внести правильные поправки на рефракцию я принимал поправку на рефракцию и параллакс равной 9 во всех моих расчетах. Тентовый шест — это планка из дерева гикори, снятая с одних из нарт. Она была 6 футов 6 дюймов высотой, 2 дюйма шириной и 72 дюйма толщиной. Шест был маркирован в футах и дюймах для использования в качестве измерительного средства. Он также служил гребным и рулевым веслом для лодки. Я втыкал шест на 6 дюймов в снег, 6 футов его служили для замеров длины тени. Такие измерения записывались в бланки наблюдений. Я не претендую на абсолютную точность измерений из-за трудностей, которые возникали при определении границ длинных, неясно очерченных теней; однако мои дальнейшие объяснения покажут, что измерения длины тени важны для контроля за всеми наблюдениями солнца, по которым я определял широту и долготу.

Эта новая земля никогда не обозначалась отчетливо. Низкий туман, исходивший, по-видимому, от открытой воды, скрывал очертания берегов. Мы видели только верхние склоны. Отчетливо наблюдались два массива земли. Самый южный мыс южного массива находился по пеленгу один румб от веста к зюйду, однако еще дальше к югу тоже угадывались неясные признаки существования земли. Самый северный мыс того же массива просматривался по пеленгу один румб от веста к норду. Севернее четко обозначался разрыв миль на 15–20, а за ним, за 85-й параллелью, на норд-весте простирался северный массив. Все это побережье, положенное на карту, тянулось вдоль 102-го меридиана приблизительно параллельно нашему маршруту. Временами некоторые признаки указывали на существование двух других островов. Тем не менее мы наблюдали эту землю настолько редко, что так и не смогли определить, состояла ли она из островов или же из обширного цельного массива. Это едва видимое побережье своими характерными горами и долинами напоминало остров Аксель-Хейберг. Я оценил высоту ближайшего побережья примерно в тысячу футов, и мне казалось, что оно покрыто льдами. Я записал на карте название: «Земля Брэдли» — в честь Джона Ар. Брэдли, благодаря щедрости которого стала возможной первая стадия экспедиции. Открытие этой земли в самый нужный момент сыграло роль положительного заряда, который ободрил нас в наших усилиях, сгладив отрицательный эффект, вызванный неделей, насыщенной штормами и всяческими трудностями.

Хотя я смотрел на эту землю с любопытством и вожделением, все же полюс оставался для меня вершиной моего честолюбия. Мои «мальчики» не были, как я, помешаны на полюсе, но я сказал им, что на обратном пути мы, возможно, наведаемся на эту землю. Больше мы ее никогда не видели. Эта земля послужила для нас удобной вехой, так как начиная с того времени мы отсчитывали от нее пройденное расстояние. Хорошее полуденное наблюдение показало, что мы находимся на широте 84°50 и долготе 95°36 . Мы преодолели вторую сотню миль от Свартенвога. До зовущей меня таинственной цели оставалось еще около 300 миль.

Второе дыхание. Земля Брэдли остается позади. Каким был мир до сотворения человека. Гримасы полуночного солнца. Наши страдания. Невероятные усилия — и еще одна сотня миль позади

31марта, днем, новая земля скрылась в тумане, и как мы ни пытались ее разглядеть на западе, так ничего и не увидели.[119] День за днем, прилагая отчаянные усилия, мы пробивались на север. Сильные ветры, изломанный, неровный лед увеличивали наши трудности. Несколько дней мы продвигались медленно, но в промежутках между штормами, которые бушевали через каждые сутки, нам все же кое-что удалось. Когда на короткое время наступало леденящее душу безмолвие природы, в небе разворачивали свои фантастические картины миражи.

Они словно развлекали нас. Утесы и горные вершины со странными очертаниями, опрокинутые ледяные стены представали перед нами в самой разнообразной расцветке. Нередко нам казалось, что мы снова открываем новую землю, однако при ясной погоде обнаруживали, что обманывались.

Мальчики верили, что «знамения» были признаками реальной земли. Я неутомимо поддерживал в них эту убежденность, так как она не позволяла им впадать в панику перед неизведанным.

3 апреля стрелка барометра оставалась неподвижной, а температура упала. Погода стала устойчивой и довольно ясной, горизонт очистился от дымящихся испарений, и паковый лед засверкал. Теперь в полдень нас окружало ослепительное сияние, а по ночам солнце целовало замерзшее море, спрятавшись за мышиного цвета экраном из облаков и тумана. Небо над нашими головами вспыхивало красками, характерными для приближающихся радостных «двойных» дней.

По мере нашего удаления от Земли Брэдли и продвижения на север подвижка пакового льда, вызванная близостью земли, прекратилась.[120] Поля стали крупнее и причиняли меньше хлопот. Погода улучшилась, температура колебалась от —20° до —50°. Стрелка барометра поднялась и оставалась устойчивой. Днем небо прояснилось, играя красками с большей силой, однако по ночам низкий туман часто заслонял это великолепие, которое сопутствовало погружению солнца за горизонт. Собаки с лаем рвались вперед, и мы быстро продвигались, однако необходимость постоянно волочить нарты и монотонность работы снижали в нас интерес к жизни.

Ледяная пустыня, которая не давала пищи мыслям, выглядела устрашающей. Ничто не изменялось вокруг нас, отодвигался только горизонт. Твердый, надежный ледяной покров, по которому мы шли, постоянно дрейфовал на восток, а вместе с ним дрейфовали и мы.

В конце дневного перехода мы нередко так уставали, что даже не пытались строить иглу; мы попросту располагались с подветренной стороны тороса. Мое натруженное тело молило о сне, однако мозг запрещал смыкать глаза. Мои ребята обладали тем преимуществом, что имели право уснуть. Я завидовал им. Всякий, кому доводилось страдать от бессонницы, когда сон становится невозможным, сможет хоть в какой-то степени представить себе мое состояние. Достичь цели путешествия — эта мысль преследовала меня словно призрак во время моего вечного бдения.

Пока я лежал без сна, мучительно пытаясь уговорить себя вздремнуть, мой мозг работал словно шестерни какого-то механизма. Мои мысли в каком-то головокружительном коловращении возвращались к событиям прошедших дней. Я снова и снова форсировал Большую полынью, барахтался в ледяной воде. Какие только опасности ни обретали форму в моих мыслях, пугая меня. Вместо сна мной овладевал бред, полный страстей и волнений.

За 84-й параллелью мы оказались за пределами доступной для человеческого глаза жизни. В долгие часы бессонницы, пока мои товарищи спали, я думал о том, что едва ли горожанам знакомо ощущение трагической изоляции человека — состояние, постоянное I размышление о котором может привести к сумасшествию. Думаю, что я постиг тоску и безысходность нашего мира, каким он былсразу после сотворения, прежде чем в нем появился человек.

В течение многих дней мы не наблюдали никаких признаков жизни, ни следа животных. На смерзшейся груди океана не было заметно ни единого облачка пара, возникающего от дыхания тюленя. Не обнаруживалась даже микроскопическая жизнь глубин. Мы были совсем одни в этом безжизненном мире. Мы добрались до этого пустынного пространства, медленно, но неуклонно продвигаясь вперед. Отплыв от берегов суровой земли, там, где на задворках цивилизации обитают только рыбаки, мы расстались со сложной жизнью метрополии. Далее, в полудикой датской Гренландии, мы столкнулись с образом жизни, полным примитивной простоты. Еще дальше, в Ултима-Туле,[121] населенной эскимосами, мы словно вернулись к доисторическому способу существования. Углубившись в области, лежащие за пределами посягательства человека, мы достигли полуденного мертвого мира, напрочь лишенного жизни.

По мере того как мы углублялись в эти стерильные просторы, наши ищущие глаза с жадностью обыскивали сумеречные морозные равнины, но не находили там ни крупицы жизни, которая могла бы скрасить пурпурную дорогу смерти.[122]

Во время этих отчаянных маршей, когда мои ноги ступали механически, мои глаза изо всех сил старались отыскать хоть что-нибудь, на чем можно было бы остановить мысли. Я пристально вглядывался в горизонт. Изо дня в день, час за часом я видел только ледяные холмы и обширные равнины, то мертвенно белые, то скучного серого цвета, то покрытые туманным пурпуром, то подернутые золотом, то сверкающие ультрамариновыми озерами, которые словно двигались мне навстречу или проплывали мимо. Это была вечно меняющаяся и в то же время однообразная панорама, которая утомляла глаза точно так же, как это происходит в поезде, когда глядишь из окна вагона на однообразный ландшафт. К счастью, я забыл о боли в ногах, ощущение было такое, будто они несли меня вперед помимо моей воли.

Преодоление расстояний приносило удовлетворение, но какое-то притуплённое. Только катастрофа, неожиданное, ошеломляющее препятствие, страх перед возможным поражением смогли бы пробудить меня к интенсивной умственной деятельности, к эмоциональному отчаянию.

Я становился бессознательной игрушкой собственного честолюбия. Какая-то неосознанная сила, направленная в сторону далекой цели, не требуя от меня волевых усилий, несла вперед мое тело. Иногда в течение долгих минут мое внимание приковывал болтающийся собачий хвост. Это было увлекательной игрой для моего опустошенного воображения. Через час я уже забывал, о чем только что думал. Сегодня я уже не в состоянии вспомнить смутные, затейливые видения, которые вызывались удивительно незначительными явлениями, занимавшими тогда мой ум. Однако солнце все же скрашивало монотонность существования и рисовало в этом осененном самой смертью мире небесные райские цветы, которые не снились даже Аладдину.

Мои чувства временами странно притуплялись. Я слышал скрип нарт. Их острые стальные полозья резали лед, распластывая снег подобно большому разделочному ножу мясника. Я привык к их скрежету. Во время мертвых штилей я с большим вниманием прислушивался к мягкому постукиванию собачьих лап. Иногда мне казалось, что я слышу, как впивается в лед каждый отдельный их коготок, и — не странно ли? — я размышлял только об одном — о собственной амбиции, и это хрустящее твердое постукивание, напоминающее клепку, вызывало во мне восхитительное ощущение продвижения вперед, ощущение преодоления расстояния, приближающего меня к полюсу.

В этой части полярного бассейна лед не взламывается сам по себе. Вероятно, он находится в движении во все времена года. В процессе преобразования ледяных полей в них появляются полыньи, которые быстро покрываются новым, молодым льдом.

В этих неспокойных районах я часто имел возможность измерить толщину льда. На основании моих наблюдений я пришел к выводу, что за один год толщина такого льда достигает не более 12–15 футов. Иногда мы пересекали поля в 50 футов толщиной. Такие поля неизменно выказывали признаки многолетнего прироста льда на их поверхности.

Очень трудно оценить величину подводного промерзания, которое продолжается после образования годовалого льда, однако равномерность толщины морского льда, наблюдаемая в Антарктике, подсказывает, что предел «насыщения» достигается на второй год, когда лед со своим снежным покровом оказывается настолько толстым, что впоследствии снизу он не нарастает.

Дальнейшее утолщение льда — вероятнее всего результат его прироста. Частые снегопады в сочетании с периодическими оттепелями и заморозками летом вызывают процесс, сходный с наращиванием ледникового льда. Это основные причины роста толщины льда на полярном море.[123]

Очень тяжелые, волнистые поля, которые придают свое- , образный характер полярному льду в центральной части арктического бассейна, спускаясь на юг, дрейфуют вдоль восточного и западного берегов Гренландии и увеличивают свою толщину с поверхности.

Во время нашего продвижения на север горизонт никогда не был абсолютно чистым. Однако погода была достаточно ясной, для того чтобы производить частые астрономические обсервации. Я прокладывал курс на чистых листах бумаги. Достаточно часто наблюдались едва уловимые признаки земли,[124] которые вызывали в нас энтузиазм первооткрывателей, что помогало мне также поддерживать бодрость духа в своих спутниках. Всякий раз мне удавалось убедить их в близости земной тверди. Когда мы останавливались для того, чтобы передохнуть и немного поболтать, Авела обычно указывал пальцем вытянутой руки в сторону какого-нибудь пятна на горизонте или низкого облака и вскрикивал: «Нууна?» (Земля?), на что я неизменно отвечал утвердительно, однако я тут же с помощью бинокля или позднее, определив местоположение, рассеивал для себя эту иллюзию.

Под давлением обстоятельств человек может приспособиться к крайне тяжелым условиям жизни. Для меня этот словно потусторонний мир полярного пака, не обладающего крепостью континентального льда, начал казаться совершенно естественным.

День за днем мы шли и шли вперед. Мы двигались до тех пор, пока собаки не выбивались из сил, а у нас не подкашивались ноги. Ледяные холмы вздымались и падали перед нами. Миражи, словно удивляясь, гримасничали при виде наших мчащихся упряжек. Я ежедневно записывал все события и определения местоположения, так как все, что происходило накануне, словно обесцвечивалось в памяти и быстро, буквально уже на следующий день, забывалось.

Ночью было теперь так же ясно, как и днем. Мы выползали из наших иглу с каждым разом все позднее и позднее. 5 и 6 апреля мы медлили со стартом до полудня, чтобы получить обсервацию, однако, как часто бывало, солнце неожиданно скрывалось за облаками. Из-за таких поздних стартов приходилось переносить время остановок чуть ли не за полночь, и поэтому я стал проявлять интерес к полуночному солнцу. Однако неумолимый черный туман, заслонявший горизонт, и низкое солнцестояние лишали нас возможности пользоваться для обсервации ночным светилом.

Ночь 7 апреля особенно запомнилась нам. В полночь солнце впервые описало дугу над обычно заслонявшей его дымкой, за которую оно погружалось в предыдущие сутки. Из ночи в ночь оно только и делало, что мрачно усмехалось нам при заходе. Дразнящая нас дымка, раскинувшись подобно занавесу поперек моря в полночь, придавала небесному спектаклю особое очарование. Мы не могли четко наблюдать полуночное солнце, однако расцвеченные облака и туман, куда светило быстро погружалось, представляли собой живописное зрелище.

Иногда великое светило сжималось, принимая форму яйца, испещренного разноцветными горизонтальными линиями. Моему воображению в этот момент оно рисовалось великолепным многоцветным фонарем, выставленным в окне Небес. И снова этот светильник опускался в ледяной бассейн, полыхающий магическим пламенем. Временами солнце становилось голубым и, являясь в виде огромной вазы из люминесцирующих кристаллов, казалось вызванным неким злым духом. Тогда не нужно было напрягать воображение для того, чтобы увидеть роскошные пурпурные, фиолетовые, малиновые цветы, рассыпающиеся в небе.

Эти перемены происходили очень быстро, словно по волшебству. Напоследок нам рисовались какие-то искаженные физиономии — животных или полулюдей — огромные, гротескные, подергивающие мышцами из облаков и пламени. Временами эти образы напоминали скрежещущих зубами отвратительных восточных дивов, которые, воздев к небу узловатые руки с огненными кинжалами, в клубах дыма вставали навстречу нам из-за горизонта.

Эти лица то вызывающе смеялись, то зловеще хмурились. Какова реальная сущность этих видений, я не знаю. Полагаю, что в этом перевернутом шиворот-навыворот мире двое людей, наблюдавших один и тот же мираж одновременно, увидят его каждый по-своему.

Порой в небе обретали формы какие-то воздушные красавицы. Они словно спешили куда-то, соблазняя нас остановиться и посмотреть на них. Облака пара, поднимающиеся с поверхности замерзшего моря, как гейзеры, обретали форму огромных фонтанов из радужного пламени. Когда вставало солнце, его лучи подобно ртути дрожали и прыгали на горизонте и, плавно кружа, смыкались вокруг нас на осененном самой смертью льду. Однако солнце, кружащееся посреди этого пурпурного танца, вместо того чтобы вдохнуть в наши дни радость, наполняло нас болезненным ощущением головокружения и тошноты. Какими бы великолепными ни были эти цветовые видения, очень часто наши чувства оставались глухи к ним.

Пожалуй, нигде в мире небесные спектакли не поражают таким великолепием. Сверхъестественная игра света в облаках и на поверхности льда производит впечатление пребывания в волшебном королевстве.

С первого робкого появления солнца в полдень в южных воротах Севера до того момента, когда оно ровно в полночь подмело своим краем горизонт на севере, мы двигались словно вослед светилу. Со дня окончания полярной ночи в феврале, до рождения первых полярных дней и появления полуночного солнца, мы прокладывали путь сквозь мрак и холод, от которых стыла кровь в жилах, мы двигались через неизведанный мир нагромождения, льда, где было нетрудно свернуть себе шею, и мы прокладывали путь к точке, откуда до полюса оставалось ровно 200 миль! До пор судьба была благосклонна к нам. Казалось, удача совсем рядом, стоило только протянуть руку. Однако мы не закрывали глаза на длинную цепь отчаянных усилий, которые нам предстояло приложить, прежде чем мы преодолеем эти последние мили.

Теперь, когда мы окончательно уверовали в то, что солнце не заходит вовсе и остается над горизонтом в полночь, его великолепный диск, освещавший нам дорогу, стал нашим проводником. Однако когда солнце висит низко над горизонтом и влажность воздуха высока, то над паковым льдом из смерзшихся водяных кристаллов всегда образуется густое облако, которое стелется над поверхностью льда и завешивает горизонт. До сего времени солнце ныряло в эту морозную дымку и скрывалось из виду на несколько часов.

Определение места 8 апреля показало, что наш лагерь находится на широте 86°36 и долготе 94°02 .

Тени — 32 фута (от шеста высотой 6 футов над снежной поверхностью).

Хотя мы проделывали длинные переходы на большой скорости, за девять дней нам удавалось продвинуться всего на 96 миль. Много сил ушло на огибание извилистых линий сжатия и высоких неровных полей очень старого льда. Дрейф льда незаметно отбрасывал нас к востоку,[126] что беспокоило. Однако если закрыть глаза на все опасности и трудности, можно сказать, что полярные дни быстро пролетали один за другим.

Все благоприятствовало нам, однако именно сейчас мы ощутили усталость — следствие длительных мучительных усилий, предпринятых нами в этом мире, где стихия была против нас. Человеческая выносливость имеет предел. Мышечное истощение может в течение долгого времени компенсироваться восстановительными процессами, однако рано или поздно наступает момент, когда измотанные вконец клетки требуют остановки.

Неделями мы сидели на неизменной диете: сушеной говядине и жире. Перемен не было, мы не пробовали горячего мяса и не съедали больше того, что было абсолютно необходимо для поддержания сил. Мы были глухи к постоянному зову наших пустых желудков. Мы подчинили каждый орган тела только одной цели — вырабатывать энергию для самого важного — движения наших ног. Истощение мышечной энергии, утомление перенапряженных мускулов сказывались все сильнее. Эскимосы вяло размахивали бичами и подгоняли собак с каким-то безразличием. Собаки вели себя точно так же. Это было видно по их опущенным хвостам, поникшим ушам и носам, когда они, нажимая на плечевые ремни, волокли нарты все дальше и дальше от земли обетованной.

Легкий, высасывающий жизненные силы ветер постоянно дул с запада.[127] Приходилось сражаться и с ним. Мы барахтались в его потоке, словно пловцы в воде. Иногда он чуть сдвигался по часовой стрелке и тогда поражал под углом цель — наши лица. От этого коченел нос. Он становился словно инородным телом на физиономии. Наши щеки тоже белели, и кожа на лице в конце концов покрывалась безобразными шрамами. Мы нередко слепли — наши глаза запечатывались смерзшимися ресницами. Слезные мешочки в уголке глаз производили крошечные ледышки. Каждая выдыхаемая частичка влаги тут же замерзала, не успевая вылететь из ноздрей, отчего лицо покрывалось ледяной маской.

Временами солнце как бы поджигало облака, и тогда снега под ними тоже горели, ослепляя глаза. Перед всеми этими явлениями мы ощущали холодок смерти. Вся природа словно впала в состояние экзальтированного восторга. Оптические обманы зрения обретали форму вокруг нас — на облаках и в море. Мы двигались в мире миражей. Солнце лишь притворялось добрым — его свет причинял страдания. Какой странный мир, думалось мне, когда мы толкали нарты и подстегивали собак, еле волочивших ноги. Мы ступали по твердой поверхности, но казалось, будто мы стоим на месте.

На горизонте громоздились горы, расстилались долины и равнины, текли реки, однако все это покоилось на вздымающихся водах моря. Хотя мы и не замечали никакого движения, тем не менее оно происходило. Твердая корка льда, которая покрывала здесь поверхность океана, все же незаметно для нас двигалась, подчиняясь каждому дуновению ветра. Мы перемещались вместе с ней, ни на минуту не расставаясь с призрачными ландшафтами миражей.

Я никогда не забывал об опасности, которую таило для нас это движение. Я понимал, что нас может унести от нашей цели безнадежно далеко. Я помнил также и о вероятности голодной смерти.

Иногда вместо иглу мы пользовались палаткой. Через океан к верхушке земной оси За мелким ремонтом вблизи полюса

Теперь, когда мы зашли так далеко и каким бы малым ни казалось расстояние, оставшееся до полюса, эти последние 200 миль представлялись совершенно неодолимыми. Теперь наши онемевшие ноги начали болеть, едва мы начинали очередной переход, и мы тут же забывали о честолюбии. Однако мы шли вперед — и миля за милей убегали назад.

Иной раз мне кажется, что нас поддерживали какие-то неведомые силы, о существовании которых мы даже не подозревали. Я почти уверовал в присутствие каких-то существ-невидимок, голоса которых подбадривали меня, заставляя идти навстречу воющему ветру. Эти существа, которые содействовали моему успеху, сами искали душевного успокоения и, желая, чтобы я добрался до цели, помогали мне странным, мистическим образом.

Сводящий с ума мир, в котором ледяная вода и сталь обжигают руки. Мучительное преодоление оставшихся двухсот миль. По поверхности материкового льда, сидящего на мели. Дни отчаяния. «Лучше умереть. Дальше идти невозможно», — говорит Авела.

Мы продвигались вперед. Мы щелкали бичами, понукая уставших собак, принуждая собственные ноги двигаться шаг за шагом быстрее. Миля за милей лед оставался позади. Сводящая с ума, доводящая до отчаяния подвижная ледяная пустыня стала невыносимой. Подстегиваемые чувством долга, мы поддерживали в себе интерес к делу. Безжалостные морозы принуждали нас прилагать физические усилия. Нас одолевало отчаяние — результат хронического переутомления.

И все же у нас появилась причина для ликования. Небо прояснилось, погода улучшилась, над этим странным, словно потусторонним, миром разливались размытые очаровательные краски. Мы значительно продвинулись, но уже не воспринимали всей красоты окружающего. Вокруг расстилалась безжизненная пустыня. Мозг, прежде озабоченный лишь движением наших рук и ног, которым приходилось пробивать дорогу через миниатюрные горные хребты вздыбленных ледяных полей, теперь, после улучшения состояния льда, расслабился, однако отказывался искать пищу для размьш1ле-ния. Несмотря на то что идти стало легче, в нас копился яд переутомления, и теперь, вспоминая о тех днях, я отказываюсь понимать, каким образом нам удалось сохранить трудоспособность. Когда мы прошли 86-ю параллель, ледяные поля увеличились в размерах — они стали шире и толще.

Маршрут к полюсу и возвращение (карта Ф. Кука)

Большие торосы и зоны сжатия встречались реже.[128] Уверенное продвижение вперед было достигнуто благодаря самому экономному расходованию сил. Температура колебалась в пределах -36 —40°, достигая максимума или минимума в полдень и в полночь соответственно. Здесь годились только спиртовые термометры, ртуть была близка к точке замерзания.

Хотя солнце светило теперь постоянно и скрашивало безрадостную пустыню, мы все еще не испытывали ощущения теплоты. В самом деле, солнечные лучи, словно противореча себе, казалось, сами вызывали мороз, который причинял мучительные боли в легких; он словно жалил. Когда мы двигались в этом золотистом сиянии, снег ошпаривал нам лица, и наши носы становились белыми от мороза. Хотя солнце в охваченном пламенем небе принялось жечь ледяные поля, мы продолжали вдыхать тлетворный холод смерти. Стоило схватиться за лезвие ножа, как на коже появлялись болезненные ожоги. Ледяная вода казалась замерзшим пальцам кипятком. Мы получали огонь, разжигая винный спирт, и жир ласка.! наши желудки. Небо было горячим только в мечтах, на самом деле все оставалось холодным. Природа притворялась во всем; казалось, мы приближались к охваченному хладным пламенем Гадесу.

Теперь мы начинали маршрут в 22 часа и заканчивали в 7. Большие длительные переходы, которыми судьба дарила нас прежде, стали невозможными. Пройденное нами расстояние определяли не столько стрелки хронометров, сколько погода.

Серьезным дополнением к моим повседневным обязанностям стали постоянные записи и обсервации. Я никогда не позволял себе относиться к ним с безразличием, так как никогда не забывал о важности таких данных для прокладки курса.

Я вел записи в двух маленьких записных книжках, очень мелкими буквами твердым карандашом на обоих сторонах листа. В начале путешествия я обычно заносил дневные наблюдения при свече, но позднее, когда солнце сияло и днем и ночью, мне не нужно было дополнительного освещения даже внутри иглу. Солнечный свет проникал сквозь толстые снежные стены. Когда он был особенно ярким, я пользовался случаем, чтобы измерить тени. Изменение их длины означало, что мы приближаемся к полюсу.

При надвигавшемся шторме мы оставались на месте, при ураганных ветрах переходы наши сокращались. Однако так или иначе мы все же умудрялись изыскать несколько часов в сутки хотя бы для короткого перехода. Любое время суток нас одинаково устраивало, ведь у нас не было верстовых столбов и установленных часов для отдыха, воскресений, каникул.

Идти вперед, экономно расходуя энергию, накопленную в течение сна и питаемую фунтом пеммикана, — это было нашей единственной задачей. День за днем наши ноги неумолимо несли нас вперед, и однообразные панорамы расстилались перед нами.

Определение местоположения 11 апреля дало нам широту 87°20 и долготу 95° 19 . По мере того как мы уходили на север, активность пакового льда у новой земли ощущалась все меньше и меньше. Поля стали массивнее, обширнее, на них было меньше трещин. Все реже встречались старые поля, причинявшие нам много хлопот, и молодой крошеный лед. С улучшением ледовой обстановки нас снова охватил азарт, присущий всякой гонке.

Мы миновали самые высокие широты, которых когда-либо достигали наши предшественники. Зов Крайнего Севера на короткое время воодушевил меня. Однако пришло время серьезно обдумать возможности более раннего возвращения.

Почти половина наших запасов была израсходована. На длительные переходы продовольствия ушло больше, чем предполагалось. Наши упряжки сильно поредели. Согласно жестокому закону — выживает сильнейший, менее выносливые собаки пошли на корм своим более стойким собратьям. Правда, одновременно уменьшился и вес нашего груза на нартах. Теперь, с приближением лета, при ограниченном питании мы могли продвигаться вперед не более двух недель.

За 24 дня мы прошли по полярному морю 300 миль. С учетом задержек и обходов препятствий наша средняя суточная скорость по прямой составила 13 миль. От полюса нас отделяли 160 миль, полных неизвестности. С такой средней скоростью продвижения мы смогли бы добраться туда за 13 суток. У нас оставалось достаточно продовольствия и топлива, чтобы рискнуть. Казалось, стоило протянуть руку — и приз будет нашим. Однако шторм, сильный снегопад или активизация пака означали бы неудачу.

В свежих трещинах я измерял толщину льда и пытался обнаружить в воде признаки жизни. Изучая процессы образования и ломки льда, я обратил внимание на неровности в ледяном покрове. Я измерял температуру воздуха, воды и поверхности льда, отмечал показания барометра, форму облачности, погодные условия и вычислял дрейф льда. Все эти действия были рутиной, однако подобно физическим усилиям, которые приходилось прилагать во время перехода, они тоже стали выполняться автоматически.

Я стал тщательнее изучать наше физическое состояние. Ежедневно я следил за появлением признаков физического истощения в любом из нас: подобное состояние означало бы фатальный исход. При физическом истощении человек не смог бы ни двигаться вперед, ни вернуться назад. Однако каждое наблюдение вселяло в меня уверенность в наших силах. Выносливость человека испытывалась в условиях крайнего напряжения.

Я пришел к выводу, что долгое пребывание человека на Крайнем Севере полезно для его здоровья, если он нормально питается и не переутомляется. Ослабевший неминуемо гибнет в этих местах, а человек с хорошим здоровьем в этом лишенном микробов воздухе крепнет физически и обретает отличную спортивную форму. Однако мы работали на пределе физических возможностей, а наш рацион постепенно уменьшался. И все же мы держались великолепно. Чрезмерные физические усилия, которые нам приходилось прилагать во время наших спешных маршей под эпизодическим обстрелом сверкающих солнечных лучей, вызывали интенсивную жажду. По примеру верблюда мы умудрялись поглотить необходимое количество воды еще до старта. Однако когда мы добирались до лагеря, медленное таяние льда в чайнике вызывало неудовольствие. Ежедневно в два приема, вечером и утром, каждый из нас выпивал по три кварты[129] воды, включая чай, а также ставший для нас роскошью суп. Пресная вода была вокруг нас в изобилии, лежала грудами, но прежде чем утолить жажду, надо было израсходовать несколько унций драгоценного топлива, которое мы везли на нартах сотни миль. И все же столь дорого обходившаяся вода стала причиной больших неудобств. Выделяясь в виде пота, она делала влажной обувь, образовывала ледяной пояс под коленями и на пояснице, сковывала наши лица маской мелких льдинок. Но мы научились по-философски относиться к этим мучениям.

Собаки рвались прыжками вперед, и за двое суток мы прошли от 87-й до 88-й параллели по льду, вовсе лишенному торосов и линий сжатия.[130] Нельзя было не только различить границы отдельных полей, но и установить, на каком, морском или материковом, льду мы находились. Барометр не указывал на какое-либо значительное повышение местности, однако лед имел прочную волнистую поверхность глетчера с редкими поверхностными трещинами. Вода, которую мы получали из этого льда, была пресной. Мои обсервации, казалось, не указывали на наличие дрейфа, но тем не менее и мои комбинированные расчеты не позволяют утверждать, находились ли мы на суше или в море. Я склонен думать, что это был лед, лежавший на низкой суше или даже на отмели.

Лед становился все более ровным, и это вселяло радость. Вокруг легкими волнами простиралась пурпурно-синяя равнина, на ней не было обычных барьеров из вздыбленных блоков льда. Можно было прокладывать совершенно прямой курс. Однако продвигаться по ней оказалось так же трудно, как и по неровному льду. Твердый, из крупных кристаллов наст был неудобен и для нарт, так как из-за трения снижалась их скорость, и для снегоступов. В то же время он был слишком хрупким для ног. Мы остро ощутили одиночество, монотонность, тяготы непрерывного путешествия.

День за днем размеренными шагами мы продвигались вперед по замерзшим равнинам, ощущая душевную пустоту. Открыв глаза после вызывающей озноб дремоты, когда мало-помалу разгоралось пламя, мы наполняли наши желудки жидкими и твердыми веществами (преимущественно холодными — ведь мы не тратили топливо на приготовление обеда) в количестве, достаточном для того, чтобы выдержать день пути без остановок. Мы впрягались в лямки упряжки и, подгоняемые чувством долга, отмеривали ногами суточную порцию шагов, пока нам не изменяли ноги.

Я шагал впереди словно во сне, точно так же я помогал разбивать лагерь, ел, пытался отдыхать. Механически я определял и наше местоположение: в тех условиях едва ли возможно проявить интерес к математическим расчетам. Даже поглощение пищи вызывало трудности, потому что пеммикан, эта безвкусная и твердая, как металл, субстанция, был холодным. Наши ноги онемели — они даже отказывались болеть — и это казалось удачей. Постройка иглу стала нам не по силам. Внутри иглу наши веки, неспособные больше моргать, быстро слипались. Вскоре пустые желудки начинали свои жалобы. Тогда наши гастрономические инстинкты кое-как удовлетворялись. Дробно стуча зубами от холода, испытывая волны дрожи, которые, подобно электрическим разрядам, пробегали по коже, мы заползали в мешки, пытаясь вызвать в теле ощущение тепла. Мои «мальчики» тут же впадали в забытье, но мои веки смыкались с трудом. В то время как мысли о способах достижения успеха, о том, как бы растянуть продовольствие, как внушить мужество моим помощникам, держали мой мозг в состоянии активности, циркулирующая кровь наполняла ноги энергией.

У нас не было возможностей для умственной разрядки, не было ничего, что вывело бы наши души из состояния оледенения. Есть, спать, бесконечное число раз переставлять ноги вперед одну за другой — это было все, на что мы были способны. Мы напоминали лошадей, которые устало тянут тяжелую телегу, но у нас не было их преимущества проделывать это в приятном климате, не было предвкушения отдыха в комфортабельной конюшне. Наши дневные марши походили друг на друга. Проглотив холодную пищу, мы запрягали собак и сами тоже впрягались в нарты.

Ежедневно мы испытывали такое физическое напряжение, какое невозможно ни описать пером, ни изобразить кистью. Сводящее с ума однообразное сверкание снегов, резкие ветры с сильными морозами истощали мышцы, жгли глаза, заставляли зубы выбивать дробь. На меня еще действовала притягательная сила конечного успеха, но для моих молодых товарищей все это было пыткой. Однако они были храбрыми, преданными ребятами, готовыми оставаться со мной до самого, пусть горького, конца, и редко позволяли голоду, усталости, эгоистичным желаниям и прочим страстям мешать успеху экспедиции.

Утром 13 апреля напряжение от этой возбуждающей нервы пытки достигло предела, точки взрыва. Уже несколько дней, как с запада дул режущий ветер, доведший нас до крайней степени отчаяния. Небо на западе снова почернело, с новой силой возобновились приводящие душу в оцепенение порывы ветра. Морозное сверкающее небо стало угнетающе серым, потом подернулось черным покрывалом. Снега скрылись за уродливыми испарениями. Наш путь был абсолютно безрадостным. Все это было жуткими предзнаменованиями шторма и невыносимых страданий.

Может ли быть что-нибудь хуже, чем ни на минуту не прекращающееся струение ледяного воздуха? Он словно впитывался в нас, высасывая из нас саму жизнь. Авела приник к нартам и отказался дт1гаться дальше. Я подошел и стал рядом с ним. Его собаки повернули морды и вопрошающе смотрели на нас. Этукишук подошел ближе и стоял без движения, словно в трансе, уставившись отсутствующим взором в небо на юге. Крупные слезы, замерзая, катились по щекам Авела. Мы не произносили ни звука. Я понял, что страшная минута крайнего отчаяния наступила. Молча в сгущающемся мраке все мы посмотрели на юг, куда уходили мертвенно-белые просторы. С мокрым от слез, сморщившимся, словно потухшим, лицом Авела тихо сказал со странным, проникающим в душу подвыванием: «Unne — sinig-po. Oo-ah-tonie i-o darice. Oo-ah-tonie i-o darice» (Лучше умереть. Дальше идти невозможно. Дальше идти невозможно).

Через золотые долины и моря трепещущих красок. Собачьи упряжки с воодушевлением рвутся вперед словно кони, запряженные в колесницу. Эскимосы идут следом, распевая любовные. песни. Новое проявление величия природы. Шаг за шагом, с бьющимися сердцами мы приближаемся к вершине мира. Наконец-то! Цель достигнута! Звездно-полосатый флаг развевается на Северном полюсе

Я никогда не забуду тот ужасный час. Я никогда не забуду тусклый пейзаж, окружавший нас, тусклое небо над головой, ту вызывающую тошноту черноту на западе, бесконечные пространства серого или мертвенно-белого снега, которые словно проникали в душу, порождая в ней сумрак. Я не забуду зловещего, тоскливого, ужасного ветра, несущего на своих крыльях террор арктического шторма. Яникогда не забуду печальную группу людей — кошмарную картину отчаяния, словно олицетворяющую поражение человека, конец его устремлений в тот час, когда победа уже так близка. Авела, изможденный полуголодным существованием человек в истрепанных мехах лежал на нартах, сломленный, лишенный мужества. Мне до сих пор слышатся его прерываемые рыданиями слова, я, как сейчас, вижу слезы, катящиеся по его пожелтевшему, изборожденному морщинами лицу. Я вижу Этукишука, с вожделением смотрящего на юг, мрачного, исхудалого, тяжело вздыхающего по дому, по своей возлюбленной Аннадоа, которая осталась там и которую, как я догадывался, он уже не чаял увидеть.

Момент был критический. До сих пор — а шла уже вторая неделя апреля — мы, находясь на пределе человеческой выносливости, крайним напряжением воли вынуждали наши натруженные ноги двигаться вперед. Вопреки ветру, который дул нам прямо в лицо, пронизывая до костей, высасывая энергию и тепло из нашей плоти, мы настойчиво продвигались к цели, испытывая нестерпимую боль в груди от каждого вдоха. Несмотря на все растущее отчаяние, я подбадривал своих спутников как только мог, заставил их поверить в то, что наша цель постоянно приближается к нам, поддерживал в них веру в близость земли, каждый день я опасался того, что наконец-то наступило, — полного истощения духовных сил.

— Unne singro ashuka (Да, уж лучше умереть).

— Awonga up dow epuksha (Вчера я тоже чувствовал себя так), — сказал я сам себе. Внезапное угасание сознания, подумал я, действительно может дать благословенное облегчение. Но до тех пор пока во мне теплится жизнь, пока не исчерпались доведенные до предела силы, я решил продолжать путь. Каким бы отчаянным ни было мое собственное состояние, какие бы адские муки ни терзали меня при виде отчаяния моих спутников, я снова воспрянул духом. Неужели мы должны потерпеть неудачу теперь, после стольких мытарств, теперь, когда цель так близка?

Полюс находился всего в ста милях от нас. Его достижение казалось делом почти совершенным.

— Завтра станет лучше, — настаивал я, пытаясь изобразить на своем лице улыбку. — Веселее!

Я простер руку в сторону полюса, загнул пять пальцев один за другим, пытаясь довести до сознания товарищей мысль, что через пять ночевок «Большой гвоздь» будет достигнут, и тогда мы повернем назад — я указал направление к дому.

— К дому, к своим любимым и обильной пище, — сказал я.

— Земля пропала, любимые потеряны, признаки жизни исчезли.

— Я буду возвращаться, я не понимаю погоду и небо. Очень холодно, — сказал Авела.

— Давай пройдем еще немного вперед, — умолял я. — Чуточку дальше.

— Я не понимаю солнце, — сказал Этукишук.

Он жаловался так каждый день — одинаковая длина дневных и ночных теней озадачивала его. Когда солнце перестало прятаться за горизонт, эскимосы лишились возможности определять направление. Они растерялись в этом лишенном земной тверди бездушном мире, в котором все — погода, небо и солнце — превратилось в тайну.

Мне была известна храбрость моих спутников. Я был уверен в их преданности. Если бы мне удалось облегчить их душевные страдания — я был убежден в этом, — они смогли бы взять себя в руки и найти в себе новые силы. Я ласково заговорил с ними; я рассказал им о том, что мы уже совершили, что они были добрыми, хорошими людьми, что их родители и любимые станут гордиться ими, что мы не должны сдаваться, так как это дело чести.

— Полюс близок, — сказал я.

— Нехорошо быть все время на льду. Болят кости, — ответили они.

Тогда я сказал:

— Лед ровный, снег хороший, небо ясное. Великий дух с нами. Полюс близок!

Авела печально покачал головой. Однако я заметил, как он вытер слезы.

— Вставай, пройдем еще немного вперед, — продолжал я. — Если считать с завтрашнего дня, через два месяца мы вернемся на землю эскимосов.

— Наконец-то. Тогда можно будет смеяться, — сказал Авела. — Там мы встретимся с отцом и матерью и с маленькими женами!

— Да, через два месяца будет и вода, и мясо в изобилии, — поспешил ответить я.

Этукишук пристально посмотрел на меня. Его глаза засияли.

Покуда я говорил, мое собственное настроение улучшалось, и безразличие уступило место энтузиазму. Я почувствовал, как пламень, пожиравший меня долгие годы, разгорелся с новой силой. Цель была близка, оставался всего один шаг до вершины моего честолюбия. Я быстро заговорил. Эскимосы слушали меня внимательно. Медленно, но верно мое воодушевление стало передаваться им. Никогда мне не приходилось проявлять столько красноречия, говорить столь страстно.

Этукишук схватился за свой бич.

— Давай, поехали, — сказал он.

Авела с решительным, но мрачным выражением лица выпрямился и закричал на собак: «Хук, хук, хук», а затем сказал нам:

— Поехали!

Взмахнув бичами, мы пустились в последний, томительный путь.

Животные, сторожко прядая ушами, свернули хвосты кольцами и натянули постромки. Разражаясь криками, чтобы не угас наш энтузиазм, мы побежали впереди нарт. Нечто вроде животного удовлетворения наполняло мое сердце. Я понимал, что только высокий душевный настрой, энтузиазм смогут предотвратить поражение, которое можно потерпеть, если наши мышцы откажутся ташиться дальше. Теперь мозг должен возобладать над мышцами. К счастью, ощущение близости победы было для него сверхстимулом.

Серые ледяные торосы проносились мимо. Мои ноги настолько устали, что казалось, будто я шагаю по воздуху. Мое тело стало настолько легким от слабости, что я не удивился бы, если бы оно взмыло вверх от порыва ветра. Я чувствовал, как кровь бежит по венам и, подобно остриям множества иголок, впивается в суставы, а это уже ощущение человека, страдающего неврастенией. Я размахивал ледорубом. Мои спутники секли воздух бичами. Собаки перепрыгивали через ледяные препятствия, с хрустом ломая лед. Они перебирались через торосы, подобно кошкам, карабкающимся на дерево. Миги таяли позади.

14 апреля мои наблюдения показали широту 88^^Г и долготу 95"52 . Ветер с сатанинской силой дул с запада. Дрейфа почти не наблюдалось. Однако с большим сожалением я стал замечать признаки недавней активности льда. Он стал более неровным, с открытыми трещинами то тут то там.[131] Нам приходилось объезжать их, однако нарты скользили превосходно, и измотанные собаки развили большую скорость.

Стиснув зубы, вооружившись новой решимостью, мы продолжали путь, одну за другой поглощая последнюю сотню миль. Все больше и больше собак попадали в желудки своих голодных собратьев, однако на каждые нарты приходилось достаточно тягловой силы. Хотя собаки постепенно утратили способность шумно выражать свое настроение, все же время от времени они разражались лаем. Любая вспышка энтузиазма каюров тут же отзывалась в них активностью.

Мы были в достаточно хорошей форме, чтобы покрывать расстояния, экономя силы. Наши нарты стали легче, тела исхудали. С тех пор как мы покинули зимний лагерь, каждый из нас, судя по внешности, потерял в весе около 25–40 фунтов. Наши мышцы как бы ссохлись. Собаки сохранили силы, и это было изумительно. Словно готовясь к последнему представлению, новые горизонты один за другим раскрывались перед нами.

Из подлинных полевых записей. Обсервация 14 апреля 1908 г. Долгота 95°52 . Давление — 2990, падает. Температура — 44°. Облачность — кумуло-стратусы и альто-стратусы 4. Ветер 1–3. Ост — Магнитный.

Длина тени — 30 1/2 фута (от тентового шеста высотой 6 футов над снежным покровом).

От большого напряжения мы часто перегревались и потели. Температура воздуха устойчиво держалась на уровне ^4 '. Пот выделялся совершенно свободно, и мы испытывали при этом некоторое удовольствие. Однако последовало несколько дней, ставших для нас цепью страданий. Наши восхитительно теплые рубашки из птичьих шкурок превратились в нечто вроде холодного влажного одеяла, куртки и штаны — в жесткие ледяные доспехи. Мы могли приступить к одеванию, лишь размягчив задубевшие меха и согрев их теплом наших тел. Рукавицами, обувью и меховыми чулками без просушки вообще нельзя было пользоваться.

К счастью, солнечного тепла оказалось достаточно, чтобы мы за трое суток просушили меха. Во время маршрутов мы привязывали меха с солнечной стороны нарт, и, как ни странно, они высыхали не оттаивая. В эти последние дни мы гораздо сильнее страдали от пота. Мы не снимали янтарные очки, которые предохраняли глаза. Но, несмотря на все меры предосторожности, наши искаженные, замерзшие, обожженные и иссохшие лица превратились в подобие географической карты — так их изрезали морщины: это были следы перенесенных лишений. Мы выглядели дикарями. Яркий свет, отраженный от кристаллической поверхности снега, стянул нам мышцы вокруг глаз, зрачки сократились до размера обыкновенной булавочной головки.

Сильные ветры и метель развили в нас способность бокового зрения. Организм, стараясь предохранить глазное яблоко от отвердения, подергивал его кровью. Для того чтобы держать, так сказать, зрительные ворота мозга открытыми, приходилось прибегать к волевым усилиям. В результате на наших лицах появилась печать перенесенных тягот, которую можно назвать полярным кривоглазием.[132] Оно лишь составная часть буровато-бронзового портрета каждого полярника. Сначала ветры и низкие температуры вызывают на лице алый румянец, а частые обмораживания оставляют черные пятна. Потом яркое солнце покрывает кожу загаром, сильные ветры высасывают из пор влагу, кожа твердеет, и на ней остаются открытые трещины. Так человеческое лицо обретает качества и наружность того пустынного, овеянного ветрами мира, на который приходится смотреть человеку.

Из-за непосильной работы и недостаточного питания мышцы теряют свою эластичность, кожа обезжиривается и покрывается морщинистыми складками. Отпечаток очков, застывшее выражение лица без тени одухотворенности — это результат непомерных трудов наших, однообразия и безжизненности окружающего мира. Наши почерневшие, сморщенные, как высохшее яблоко, лица легко сошли бы за мумифицированные физиономии предысторических прародителей человечества.

Когда нам пришлось делать над собой усилие, чтобы передвигать наши онемевшие ноги, и не стало хватать сил, чтобы возвести иглу, мы пустили в ход шелковую палатку. Хотя температура воздуха оставалась по-прежнему очень низкой, благодатные солнечные лучи проникали сквозь шелковую ткань и мягко касались наших сомкнутых во время сна век. Если дул по-настоящему сильный ветер, нам все же приходилось возводить защитную стену.

Однако стоило нам преодолеть оставшиеся сто миль, как мой мозг очнулся от летаргии. Я все-таки взял себя в руки. Мои чувства вновь обрели остроту, и теперь я с большим любопытством наблюдал странный мир, в который судьба забросила нас — первых людей.

Шаг за шагом я вторгался в неисхоженный, неизведанный мир. Каким усталым ни чувствовал я себя, я трепетал от возбуждения. Этот трепет испытывает каждый исследователь, вступивший на новую землю. Его приносят великие открытия и победы. Как сказал Ките,[133]

Я чувствовал себя как астроном, Звезду открывший в месиве Вселенной.[134]

Я был хозяином ледяных просторов, их единственным покорителем. Я шагал вперед с неукротимым ощущением, что добываю славу.

Признаки земли, в которые я заставлял верить своих спутников, все еще появлялись каждый день, но я, конечно, знал, что это обман. Мне казалось, что вот-вот должно случиться нечто необычное, что некая линия должна пересечь наши горизонты, отмечая тот важный район, куда мы вступали.

Сквозь кристально чистый воздух мой взгляд перебегал от равнин, клубящихся красочными сверкающими волнами, к словно танцующему горизонту. Миражи переворачивали все вверх ногами. Опрокинутые земли и странные предметы падали и вздымались, окутанные собственной тайной. А причина сих магических свойств атмосферы — это постоянная насыщенность ее великолепным полуночным сиянием солнца, которое пронзало своими лучами слои воздуха с разными температурами и плотностью.

Ежедневно посредством тщательных измерений я обнаруживал, что ночные тени стали короче и, как указывал теневой циферблат, почти одинаковой длины с тенями последующих дневных часов.

С помощью серии удачных астрономических наблюдений я определял наше местоположение на каждой стадии продвижения вперед.

С приближением полюса мое воображение взыграло. Нас всех охватило почти истеричное возбуждение. Моим «мальчикам» казалось, что они видят медведей и тюленей. Нам часто являлись новые земли, однако с изменением местоположения солнца горизонт всякий раз прояснялся. Нас охватило сильное желание пробиться к заветной тайне. Карабкаясь по длинной лестнице широт, мы ощущали, что каждый час работы придвигал нас все ближе к полюсу — к полюсу, обладания которым люди добивались три столетия и который, с благоволения судьбы, должен был стать моим!

Однако я чувствовал себя настолько усталым, что иногда, когда проходило мимолетное возбуждение, на меня словно находило отупение. Однако я все же обрел привычку подмечать увиденное. Так миля за милей передвигая ноги по ужасной ледяной пустыне, я смотрел больными, затуманенными глазами и запоминал все, что увидел.

От 88-й до 89-й параллели лед лежал большими, более ровными полями, чем это было южнее.[135] Я также заметил, что здесь улучшилась видимость. Казалось, я перекрывал глазами большие расстояния, и лед на горизонте имел менее угловатые очертания. Цвет неба и льда сменился на более глубокий, от пурпурного до голубого. У меня не было никаких способов проверить эти впечатления. Страстное желание найти что-нибудь необычное зажгло мое воображение. Однако, поскольку поверхность земли у полюса становится более плоской, вполне возможно, что здесь горизонт как бы естественно отодвигается.[136]

19 апреля в 8 часов утра мы расположились лагерем на живописном старом поле с торосами, на их верхушки было удобно взбираться для того, чтобы посмотреть вокруг. Мы разбили палатку и успокоили собак кусками пеммикана. Новая вспышка энтузиазма была вызвана неограниченной порцией горохового супа и несколькими полосками мороженого мяса. Затем мы купались в дарующих жизнь лучах солнца, отгородившись от пронизывающего ветра шелковой стеной палатки.

День был прекрасным. И если бы не усталость, которая несколько притупляла ощущение красоты, мы смогли бы в полной мере насладиться игрой света и красок на этой постоянно меняющейся, сверкающей сцене. Однако в нашем положении держать глаза открытыми только для того, чтобы продлить удовольствие, означало бы презреть жалобы ноющих от усталости мышц.

Авела и Этукишук вскоре забылись в глубоком сне, что было их единственным утешением при такой тяжелой жизни. По выработавшейся привычке я продолжал бодрствовать, чтобы провести астрономические наблюдения. Мои расчеты долготы показали 94°03 1. В полдень высота солнца была тщательно установлена секстаном, и широта после вычитания редукции оказалась равной 89°ЗГ. Дрейф отнес нас слишком далеко на восток, но тем не менее наше продвижение воодушевляло.

Я отложил в сторону инструмент, записал цифры расчетов в записную книжку. Затем, словно зачарованный, посмотрел на цифры. Мое сердце забилось в груди, голова закружилась от возбуждения. Ликуя, я поднялся на ноги. Мы были в 29 милях от полюса[137]

Я, кажется, наделал шума в маленьком лагере. Этукишук проснулся, приподнялся и протер глаза. Я сказал ему, что за два обычных перехода мы, вероятно, сможем достигнуть «Tigi shu…»— «Большого гвоздя». Он вскочил на ноги, закричал от счастья и, не слишком нежно пнув ногой Авела, сообщил ему радостную новость.

Вместе они поднялись на торос и в бинокль попытались отыскать такое важное место, как земная ось!

— Если бы она лежала на расстоянии всего одной ночевки, тогда бы мы ее могли увидеть! — сказали они, и я рассмеялся. Ощущение, которое принес смех, было столь необычным, что поначалу я испугался: ведь я не смеялся уже много дней. Представления эскимосов были забавными, однако для них эта мысль была исключительно волнующей.

Я пытался объяснить им, что полюс невидим для глаз и что его положение определяется только с помощью инструментов. Хотя все это было за пределами их понимания, объяснение вполне удовлетворило их любопытство. Они разразились радостными криками. Часа два они распевали, кричали, плясали и всячески выражали дикую радость. Однако я пришел к выводу, что они веселились при мысли о скором возвращении домой.

Тем не менее эта радость была первым проявлением положительных эмоций, которые прорвались наружу за последние недели. Некоторое время меня обуревали страхи, что мы не сможем вернуться на землю, что у нас не хватит на это сил. Взрыв энтузиазма рассеял мои опасения. Мое сердце стучало от радости. Внутри меня, казалось, забил источник новых сил. Думая о тех мытарствах, через которые мы прошли, я удивляюсь теперь тому запасу сил, которые дремлют внутри нас, и иногда чувствую, что мне нужно писать не о слабости человека, а петь хвалу во славу его возможностей.

Теперь, когда до полюса осталось всего 29 миль, сон как рукой сняло. Мы приготовили внеочередной чайник чая, нашу излюбленную похлебку из пеммикана, откопали бисквиты — подарок самим себе — и насытились этими деликатесами, оставив немного для победного пира. Собаки, которые присоединили свои голоса к нашему радостному хору, получили по дополнительному куску пеммикана. Мы приятно провели в палатке еще несколько часов и затем, воодушевленные, стартовали.

С радостным сердцем шагая впереди, я почувствовал новый стимул для размышлений. Я представил все проделанное нами. Одно препятствие за другим были преодолены. Каждая одержанная победа придавала нам новые душевные силы для преодоления очередной преграды. В неравной борьбе человека с неживой природой так было всегда. Это было побудительным мотивом к продвижению вперед и только вперед, к самому подножию ступеней, ведущих к окончательному успеху. И теперь, после нашей самоотверженной борьбы со стихиями — противниками нашего продвижения вперед, размеренной поступью по 15 миль в. сутки к нам пришел триумф!

Мы были возбуждены до крайности. Наши ноги ощущали непривычную легкость. Даже собаки заразились нашим энтузиазмом. Они неслись вперед так быстро, что мне стоило больших трудов опережать их, чтобы прокладывать курс. Мы с жадностью осматривали горизонт в поисках чего-то, что бы говорило о приближении полюса. Однако вокруг не было ничего необычного. Те же просторы подвижных ледяных полей, которые мы видели на протяжении 500-мильного пути, расстилались вокруг.

Окружающий ландшафт, на который мы смотрели теперь радостными глазами, представал перед нами в новом величии. Однообразные синие, голубые и пурпурные просторы теперь преобразились в золотые равнины, на которых сверкали сапфировые озера и журчали ручейки из рубинового пламени. Их опоясывали пурпурные горы с позолоченными гребнями. Это был один из тех немногих дней, проведенных нами на паковом льду, когда вся природа радостно улыбалась нам.

Далеко за полночь, когда великолепие летней ночи перешло в более спокойное продолжение ясного дня, золотые лучи солнца, сверкавшие на снежной равнине, стали почти жаркими. Тени торосов и ледяных гребней окрасились в более глубокий пурпур, и горящий оранжевый мир замаячил перед нами какими-то титаническими формами, разукрашенными по-королевски.

Продвигаясь в нескольких сотнях ярдов впереди нарт с компасом и ледорубом в руках, я, как обычно, не мог противостоять искушению и часто оборачивался, чтобы наблюдать, как движется нартовый поезд — вереница собак, словно обжигаемых небесным пламенем. Ледяные стены по всему горизонту сияли червонным золотом, в которое словно драгоценные камни были вправлены пятна горящих красок. Ледяные равнины переливались всеми оттенками пурпура и голубизны, а над ними, словно широко раскинутые крылья огромного ангела, развевались золотые стяги. Собаки бежали рысью сквозь море трепещущих красок, опустив вниз носы, вытянув хвосты, упираясь в постромки плечами, словно кони, запряженные в колесницу. Здесь они казались гораздо крупнее. Молодые эскимосы, распевающие о любви, следовали за ними легкими, скользящими шагами. С резким щелканьем взмывал в воздух бич. Над людьми и собаками плыло облако пара, которое, подобно ладану, серебрилось в воздухе, — это был верный признак быстрого движения.

Мы двигались к цели по гладкому льду, и от этого легкого путешествия наша застоявшаяся кровь взыграла с удвоенной силой, наши глаза широко открылись навстречу цвету и красоте, и присущее человеку преклонение перед чудесами нового и удивительного мира овладело нами. Когда полуночное солнце поднялось до уровня полуденного солнца, изменчивая полярная пустыня покрылась миллионами сверкающих алмазов, через которые мы пробивали дорогу навстречу величественной славе.

Судороги прекратили сжимать наши ноги, и те, словно сбросив груз дряблости, перестали жалко волочиться и понесли нас вперед в унисон с биением наших сердец. Поля, одетые в богатый пурпур и словно окаймленные потоками жидкого золота, вспышки радужных красок дарили нам радость, которая так давно не гостила в наших сердцах. Лед стал намного лучше, но мы все еще прокладывали дорогу через крупные поля, небольшие районы сжатия и узкие полыньи. Однако когда успех близок, препятствия не кажутся трудными. Мы исхудали, наши обмороженные и изборожденные шрамами лица были обожжены, высохли. Одежда безобразно висела на нас. Однако никогда еще людям не приходилось испытывать такой гордости, какую испытывали мы, делая свои последние шаги на вершину мира!

Лагерь разбили рано утром 20 апреля. Солнце было на северо-востоке. Пак сиял лиловыми тонами. Привычный западный ветер овевал наши обмороженные лица. Благодаря взрыву энтузиазма мы совершили длительный переход по вполне приличному льду, но чрезмерно устали, устали даже для того, чтобы дождаться чашки чая. Сонные, мы влили в глотки растопленный снег и размолотили пеммикан топором, чтобы облегчить работу нашим челюстям. Однако наши веки сомкнулись прежде, чем мы добрались до конца своей незатейливой трапезы, и мир потерялся для нас на восемь часов. Проснувшись, я определил наши координаты. Широта была равна 89°46 .

Поздно ночью, после продолжительного отдыха, мы запрягли собак и нагрузили нарты. У нас было ощущение, что теперь нельзя терять ни минуты. Лихорадочное нетерпение охватило меня. Защелкали бичи, мы помчались вперед. Мальчики пели. Собаки выли.

Северный полюс. 21 апреля 1908 г. В безжизненном мире снега и льда

Миновала полночь 21 апреля. Ночное солнце сияло над сверкающими снегами словно луна. Мне казалось, что я шагаю по великолепной золотой стране чудес. Покуда мы неслись вперед, лед словно плавал вокруг кольцеобразными золотыми реками.

Этукишук и Авела, худые и оборванные, держались с достоинством героев битвы, которая завершилась полной победой. Все мы словно возвысились до райского состояния победителей. Мы ступали по снегам судьбы. Ради выполнения ее предначертаний мы рисковали жизнью и добровольно переносили страдания ледяного ада. Лед под нашими ногами, ступить на который мечтали многие храбрецы, герои, претерпевшие ради достижения этих просторов ужасные страдания и погибшие мученической смертью, казался почти священным. Я тщательно и регулярно наблюдал за своими инструментами, записывая каждый шаг этого последнего марша. Все ближе и ближе — показывали они — подходили мы к цели. Удар за ударом мое сердце полнилось восторгом победы.

И вот мы зашагали по ярким полям, стали карабкаться по стенам из пурпура и золота и наконец под кристально чистым небом и плавающими в нем пламенеющими облаками славы мы коснулись вожделенной отметки! Душа распахнулась для достижения триумфа; в нас и самих словно всходило солнце, мир, окрашенный ночью невзгод, померк. Мы на вершине мира! Под порывами морозного бриза звездно-полосатый флаг развевается на Северном Полюсе!

Обсервации на полюсе. Метеорологические и астрономические феномены. Исключительное постоянство температуры и давления. Место, где тени круглые сутки одинаковой длины. Восемь меридиональных высот солнца

После первых удовлетворивших меня наблюдений я окинул пытливым взглядом пустынные просторы. Первое осознание победы — достижение цели всей моей жизни — заставило мое сердце бешено забиться в груди и словно огнем опалило мой мозг. Я ощутил, как меня осенили крылья славы, подобной той, которая является пророку и о которой иногда тщетно мечтает поэт. Мое воображение рисовало величественные картины, простиравшиеся за этими замерзшими равнинами. Я видел нерукотворные серебряные и хрустальные дворцы, замки с башнями, над которыми гордо развевались «золотые стяги славы». Миражи, казавшиеся призрачными подобиями солдат погибших армий, искаженные, огромные, двигались вдоль линии горизонта, вознося над собой развеваемые ветром обагренные кровью знамена.

Тихое завывание ветра словно обретало ритм военной музыки. Смущенный, я оценил все то, что мне пришлось перенести, всю боль борьбы, всю глубину усталости, и почувствовал, что это и есть моя награда. Я взобрался на вершину мира, я стоял на полюсе!

Исходя из результатов целых серий обсерваций и расчетов и всякого рода соображений, я знал, что несомненно нахожусь в точке, отстоящей на 500 миль от Свартенвога, — в точке, к которой на протяжении трех столетий стремились люди. Я первый из белых людей стоял в точке, известной под названием Северный полюс!

В этот головокружительный момент жизни я ощутил, что все те герои, которые прежде меня отваживались штурмовать суровые арктические области, воплотили в моем личном достижении свои надежды.

Я осуществил их мечты. Я увенчал успехом усилия тех храбрецов, которые потерпели неудачу. Я безоговорочно оправдал принесенные ими жертвы и саму их смерть. Я показал человечеству его триумф над враждебной ему, смертоносной природой. Мне чудилось, будто души погибших торжествовали вместе со мной, вместе со мной распевали паэн,[138] более нежный и благозвучный, чем самые известные музыкальные пьесы.

Мы достигли цели. Трудно описать то облегчение, которое я испытывал. Приз этого международного марафона достался нам. Прикрепив звездно-полосатый флаг к палаточному шесту, я подтвердил это достижение от имени 90 миллионов соотечественников. Когда я смотрел на этот бело-малиновый стяг, я испытывал гордость, которую не смогут отнять у меня никакие достижения каких бы то ни было последователей.

Мое, так сказать, умственное опьянение не помешало мне выполнить всю необходимую работу. Достигнув цели, я понимал, что прежде всего надо тщательнейше произвести все научные наблюдения. Я немедленно принялся за дело, а мои спутники начали разгружать нарты и возводить иглу.

На подходе к полюсу, насколько точно это можно было определить, наш курс пролегал по 97-му меридиану. Было 21 апреля 1908 г., полдень по местному времени. Солнце висело на высоте 11°55 над северной частью горизонта, если смотреть по магнитному компасу. Моя собственная тень — темная пурпурно-синяя полоска на снегу с плохо очерченными контурами — оказалась равной в длину 26 футам. Маркированный палаточный шест, служивший мерной линейкой, я воткнул в снег так, что 6 футов его торчали в воздухе, и он дал тень длиной 28 футов.

Несколько измерений высоты солнца дали широту на несколько минут южнее 90° — результат неизвестной величины рефракции и неточности в отсчете времени, так что она была принята за 90". (Другие обсервации на следующий день принесли схожие результаты, хотя мы передвинули лагерь на четыре мили.) Сломанное топорище, привязанное к страховочному концу, было спущено в воду по свежей трещине. Угол, который оно составило с поверхностью воды, указал на дрейф в сторону Гренландии. Температура по спиртовому термометру была -37°7 . Ртутный термометр показал -36°. Атмосферное давление по барометру-анероиду было 2983. Давление падало, предупреждая о перемене погоды. Ветер был очень слабым, он зашел по часовой стрелке, с норд-оста на зюйд, если судить по картушке компаса.

Небо было почти чистым. Темное, пурпурно-синее с жемчужным отсветом льда или серебристым его отражением, оно простиралось на восток. На западе оно было словно задымлено и обозначалось темными узкими полосами неопределенных очертаний, что указывало на сплошные льды или землю в стороне Берингова моря и активный пак.[139]

Поле, на котором мы расположились лагерем, было примерно три мили в длину и две в ширину. Толщина льда по кромке свежей полыньи— 16 футов. Самый высокий торос возвышался на 28 футов над уровнем воды. Снег лежал тонкими, похожими на перья, кристаллами без обычной корки на поверхности. Под слоем рыхлого снега толщиной три дюйма была «подповерхностная корка», достаточно прочная для того, чтобы выдержать вес человека. Под ней находились другие слои, тоже покрытые коркой, и пористый ноздреватый снег в виде грубых кристаллов. Общая толщина всего снежного покрова — 15 дюймов.

Наше иглу было возведено с подветренной стороны старого тороса высотой примерно 15 футов. В этом месте недавно наметенный сугроб предоставил нам тот самый материал, который наиболее пригоден для нарезания блоков. Пока наше укрытие обрастало стенами, я бродил по соседству, снимая показания с моих приборов и тщательно изучая местность.

С точки зрения географии можно сказать, что мы прибыли в точку, где сходятся все меридианы. Долгота, таким образом, была равна нулю. Здесь такое понятие, как время, перестало существовать.

Астрономические наблюдения на Северном полюсе (фото Ф. Кука с оригинала)

Раз нет долготы, значит, нет времени. Часовые пояса Гринвича, Нью-Йорка, Пекина и всего света сливались здесь вместе. Если уж говорить об измерении времени, я находился на вершине земной оси, где можно наступить разом на все меридианы и соответственно одним шагом переступать от полночи к полудню, из часового пояса Сан-Франциско перейти в пояс Парижа и так далее, из западного полушария — в восточное.

В этом месте год состоит только из одной ночи и одного дня, шесть ночных месяцев компенсируются почти сотней суток с непрерывной освещенностью. Опять же с точки зрения географии здесь существовало только одно направление (сторона света) — юг, а север, восток и запад исчезли. Мы достигли точки, где истинное направление превратилось в парадокс, загадку. Юг лежал перед нами, позади нас, справа и слева. Однако компас, указывающий на магнитный полюс вдоль 97-го меридиана, оставался полезным как всегда (чтобы избежать непонимания, оговорюсь, что все направления в районе полюса снимались с компаса, и я просто не ссылаюсь всякий раз на то обстоятельство, что истинный географический юг был по всем направлениям).

Мое первое полуденное определение места принесло следующие результаты, которые приводятся из моих полевых записей в том виде, в каком это было записано на полюсе.

21 апреля 1908 г. Долгота 97° западная; давление — 2983; температура —37,7°; облачность — альто-стратусы — l; ветер — Зюйд магн, ледяной отблеск на Осте; водяное небо на Весте.

Длина тени; 28 футов (от 6-футового шеста).

Воспользовавшись краткой стоянкой, мои мальчики развесили на рукоятке топора-ледоруба и планках, поставленных вертикально, свои пропитанные потом, смерзшиеся меха. Американскому флагу как-то не соответствовали развешанные вокруг мокрые одеяла, и все это выглядело весьма несуразным. Мои эскимосы были явно озадачены и никак не могли постичь, какую же выгоду можно извлечь, достигнув пресловутого «Tigi shu» (Большого гвоздя), они никак не могли, даже из уважения ко мне и моим суждениям, скрыть своего разочарования, и их изумление забавляло меня. Когда мы находились в пути, я рассказал им, что в действительности «Большой гвоздь» не будет найден — это всего лишь точка, которая находится там, где ему следует быть. Однако, как я полагаю, они все же считали, что раз уж Большой гвоздь куда-то исчез, они все же станут свидетелями того, как он вернется на прежнее место в конце концов!

Занимаясь постройкой иглу, они то и дело с любопытством оглядывались вокруг. Они часто прекращали нарезать снежные блоки и взбирались на торос, чтобы осмотреть горизонт и увидеть там нечто такое, что, по их представлению, должно отмечать это важное место, ради достижения которого мы так настойчиво сражались со стихией, лишая себя всяческих удобств. При каждой передышке их ищущие глаза подмечали некие знаки в небе, означавшие для них сушу или воду либо игру какого-либо божества суши или моря. Искренний интерес, который эскимосы временами проявляют к тайнам мира духов, объясняет их образное трактование природных явлений, и их воображение зачастую превосходит воображение белого человека.

Прибыв в таинственное место, где, по их ожиданиям, должно было что-то произойти, эскимосы дали волю своему воображению, и теперь на их лицах лежала печать разочарования. Находясь в критическом состоянии, эскимосы позволили всем своим предрассудкам овладеть их сознанием.

В одном месте вздымающиеся пары оказывались дыханием великого подводного бога «Ко-Коу», в другом — недвижимое маленькое облако отмечало землю, где обитает «Turnah-huch-suak» — великий бог Земли, а духи, обитающие в воздухе, мужские или женские, были представлены различными ветрами.

С проницательностью, присущей эскимосам, читающим природу словно книгу, Авела и Этукишук отметили, что воздушные потоки наверху не соответствовали ветрам у поверхности земли. Например, хотя ветер дул в сторону дома и изменял свою силу и направление, несколько высоких облаков двигались в другом направлении.

Это указывало, что между воздушными духами идет война. Лед и снега тоже одухотворялись. По представлению эскимосов, весь мир населен конфликтующими духами, и духи были для этих простодушных людей постоянным предметом для разговоров.

Когда ступни ног давили на снег, его состояние — рыхлость, или упругость, или металлическое поскрипывание — указывало на настроение духов — дружелюбие или враждебность. Лед своим цветом, движением или звуками говорил им о своем расположении духа, о жизни беспокойного моря. В интерпретации знаков, которые подавали духи, эту «двоицу» часто одолевали серьезные разногласия: Авела был склонен драматизировать ситуацию и от волнения доходил почти до истерики, Этукишук видел только однообразное течение событий, перипетии обыденной жизни.

Вопреки нашей обычной практике собакам было позволено отдохнуть в упряжи. Они не проявляли характерного злокозненного любопытства, они слишком устали для того, чтобы попытаться стащить корм с нарт. Однако теперь, когда иглу было закончено, мы проделали ножами сквозные отверстия в ледяных гребнях, сквозь которые пропустили ремни упряжи и таким образом надежно прикрепили каждую упряжку к ледяным глыбам. Затем каждая собака получила двойную порцию пеммикана. Они выразили свою признательность частым дружелюбным помахиванием хвостов, а в звуках, исходивших из их сократившихся желудков, послышались нотки радости. Покончив с едой, собаки свернулись в клубки прямо па снегу и, растопив своими телами, изредка хватали его пастью, чтобы добавить необходимое количество влаги. Для собак наступили двухдневные каникулы, так что и они отпраздновали достижение Северного полюса.

Мы удалились в иглу, закрыли входное отверстие блоком снега, расстелили наши спальные мешки на полу и, стянув, обувь и брюки, наполовину залезли в ощетинившийся олений мех. Затем по-приятельски поздравили друг друга с успешным завершением нашего долгого пути на край света.

Пока мы развлекались подобным образом, наша маленькая печь насвистывала радостную мелодию утоления хронической жажды. Тем временем Авела и Этукишук все глубже и глубже погружались в свои мешки, затем они набросили капюшоны и закрыли глаза, подчинившись всесильной усталости. Однако мои веки сомкнулись не с такой легкостью. Я еще долго наблюдал за огнем, потом добавил снега в чайник. С чувством удовлетворенного честолюбия время от времени через отверстие, проделанное в стене шестом, я выглядывал наружу и осматривал сверкающий золотом и пурпуром горизонт. Радость судорожно пробегала по позвоночнику, снимала отупение с мозга, смерзшегося за время долгого предвкушения встречи в полюсом.

Через какое-то время с чувством удовлетворенной благодарности мы от души напились воды, которая была для нас слаще любого вина. Дымящийся суп из пеммикана, заправленный филеем мускусного быка, — роскошь, которую мы редко позволяли себе на стоянках, — отправился вслед за питьем добрыми согревающими глотками. За этим последовали кусочки мяса и по куску пеммикана. Позднее несколько кубиков нутряного сала мускусного быка завершили наше пиршество. А уж под конец три чашки чая расправили складки наших желудков. Вкусно поев за многие недели, мы упивались ощущением сытости и отдыхали. Мы, достигшие зенита, «Ултима Туле», пытались заснуть в комфортабельных снежных постелях, вращаясь вместе с осью земли.

Однако для меня сон стал делом невозможным. В 6 часов, то есть через шесть часов после нашего прибытия, перед наступлением полудня по местному времени, я встал, вышел из иглу и провел двойную серию наблюдений. Вернувшись, я выполнил кое-какие расчеты, улегся на свой мешок, а уже в 9 часов, оставив Авела охранять лагерь и собак, вместе с Этукишуком отправился разбить палаточный лагерь примерно в четырех милях южнее по магнитному компасу. Мне хотелось переместиться на другую позицию для проведения последовательных наблюдений.

Погрузив палатку, мешки и лагерное снаряжение на нарты, мы стали толкать их по ледяному полю; мы пересекли узкую полынью, скованную молодым льдом, и двинулись к другому полю, как нам показалось, гораздо больших размеров. Часа через два мы установили палатку как раз к сроку полуденных наблюдений. Замеры высоты солнца секстаном продолжались все последующие 24 часа.

В перерыве между обсервациями я прошел к новой трещине между нашим полем и тем, где Авела сторожил собак. В этом месте по мере подвижки мощного поля заново сформировавшиеся пласты льда наползали друг на друга. Послышался странный звук, напоминающий плач ребенка. По всей вероятности, он исходил отовсюду. Он иногда прерывался и снова возрастал плачущими нотами. Распластавшись на льду и приложив свое защищенное мехом ухо к его поверхности у края старого ледяного поля, я услышал грохот, напоминающий раскаты отдаленного грома, — реверберацию двигающегося, перемалываемого пака, который, подчиняясь порывам ветра, дрейфовал по поверхности невидимого моря тайн. Пытаясь определить, откуда исходил плач, я тщательно осмотрел кромку полыньи и подошел к месту, где две крошечные льдины образовали нечто вроде рупора. Почти каждые пятнадцать секунд из него вылетали два-три громких крика. С помощью ледоруба я отделил одну льдину, и крики прекратились, однако дальше, вдоль кромки, слышались другие звуки.

Подошло время наблюдения, и я поспешил к своему секстану. Вернувшись позднее к полынье, чтобы наблюдать, как дышит море, я обнаружил, что крики прекратились. Тонкие пласты льда сцементировались. Но, глядя на открытую поверхность воды по соседству, я все же изучил манеру образования и ломки полярного льда.

Эта тонкая пленка льда, способная издавать крики ребенка, несет в себе заряд самой неодолимой силы в мире. Она образует зародыш настоящего полярного пака, этой обширной подвижной корки льда на поверхности земного шара, которая раздавливает корабли, перемалывает скалы, опрокидывает в море горы. Все начинается с сотворения обыкновенного микроскопически малого кристалла, затем последовательно образующиеся кристаллы благодаря своему сродству объединяются, чтобы создать ледяной блин.[140] Эти блины, подчиняясь тем же самым законам сцепления, сближаются и соединяются. Получается тонкий пласт первичного морского льда. Он либо сохраняется, чтобы затем создать большое поле, либо расползается по поверхности от одного блина к другому и от поля к полю, словно мостом соединяя или латая дыры в огромных движущихся массах льда, покрывающего середину Полярного бассейна.

Действие другого закона природы мы увидели в совершенно незначительном явлении. Растягивая вещи для просушки (они хорошо высыхают под солнцем и на ветру даже при очень низких температурах), мы не заметили, как два брезентовых полотнища — белый чехол для нарт и почерневший кусок, в который мы заворачивали лодочные принадлежности, — сорвало ветром и бросило на торос. Когда мы сняли с тороса эти полотнища, то обнаружили, что в том месте, где лежал темный брезент, который покоился там под прямым углом к солнечным лучам, снег подтаял, а затем смерзся снова. Под белым брезентом снег не изменился. Температура была -41°. Нам было холодно, однако черный брезент, поглотив достаточное количество тепла, растопил под собой снег. Этот небольшой урок физики заинтересовал меня, и на обратном пути мы проделали много подобных экспериментов. Во время длительных утомительных переходов я задавал самому себе такие вопросы: отчего снег белый? отчего небо голубое? почему черная поверхность съедает снег, а белая — нет?

Постепенно в нашей монотонной жизни на эти вопросы нашлись удовлетворительные ответы. Таким образом, в поисках абстрактных знаний я невольно исследовал законы радиации. Так, постепенно, мне стали понятны некоторые проблемы животной жизни и, по-видимому, прояснились некоторые удивительные откровения природы. В чем секрет расцветки меха арктических животных? Я обнаружил, что мех животных и перья птиц были окрашены в соответствии с их нуждами для абсорбции внешнего и сохранения внутреннего тепла. Факты, указанные здесь, будут рассмотрены далее, когда мы будем иметь дело вплотную с животными, приспособленными для жизни на снегу.

Одно из впечатлений, которое я вынес из этого ночного похода, состояло в том, что солнце казалось низким, висящим гораздо ниже, чем в полдень, что на самом деле не соответствовало действительности, так как замеры высоты показывали, что оно (солнце) находится на 9 выше. Возможно, такое восприятие наблюдалось в силу привычки. Дело в том, что во время переходов на север мы отмечали значительную относительную разницу в высотах ночного и дневного солнца. Несмотря на то что эта разница теперь исчезла, мозг временами отказывался воспринимать такую значительную перемену.[141]

Во время пребывания на полюсе я был поражен необычным равенством температур[142] атмосферного воздуха в течение всех 24 часов, а также странной монотонностью окраски и освещенности моря и неба. Я стал наблюдать это явление уже на подходах к центру полярной области. Странная равномерность цвета и освещенности, влажности и температуры воздуха проявлялась в районе вокруг полюса в радиусе примерно сто миль. Это было отмечено дважды — при приближении к полюсу и при уходе из этой области.

По мере того как мы приближались к полюсу, а ночное солнце i постепенно поднималось над горизонтом, последовало всевозрастающее уравнивание ночных и дневных температур воздуха. В 300 милях от полюса ночью термометр указывал температуру на 10–20° ниже, чем днем. Вызывающая озноб полночь представляла собой сильный контраст словно горящему, сверкающему полудню. На полюсе температура практически не колебалась, она оставалась неизменной в течение всех 24 часов.

То же самое относится и к давлению. Там, на юге, отмечалась разница в дневных и ночных показаниях. Здесь же, хотя активность ветра в ночные часы была выше, стрелка барометра была более устойчива,[143] чем в какое-либо иное время в течение моего путешествия.

На полюсе не отмечалось тенденции к перемене силы и направления воздушных потоков утром и вечером, как это наблюдалось южнее. Однако когда сильный ветер подметал пак, явление приполярного «уравнивания» уступало место радикальной перемене — появлению периодов с высокими и низкими температурами. Однако эти периоды не были приурочены к дневным или ночным часам. По-видимому, ветры доносили до нас, так сказать, субполярное «неравенство» атмосферных вариаций температуры и давления. Множество факторов, имеющих отношение к этой проблеме, были изучены позже. Соответственно я узнал также, что сильные ветры часто вторгаются в район полюса и нарушают атмосферное равновесие; все это я привожу здесь потому, что в свое время это произвело на меня сильное впечатление.

Смешение красок в небе вокруг полюса очень заметно. Там при появлении облачных эффектов отсутствовали контрасты, столь ярко выраженные южнее.

Распределение красок характерно для всей арктической зоны. Свет, источаемый низким солнцем, отражается от поверхности льда с неописуемо ярким сиянием. С миллионов ледяных склонов-плоскостей, с миллиардов отражающих крошечных поверхностей (каждая из которых зеркало, одно больше, другое меньше крупицы алмазной пыли) этот свет горящими волнами посылается обратно в небо в различных направлениях. Как будто жидкий свет льется с небес в каждую крошечную впадину этой, словно выложенной драгоценностями страны чудес. В какой-то определенный отрезок времени доминирует только один цвет. Небо, лед и воздух подергиваются то розовым, то оранжевым, то каким-то желтым, то голубым оттенком, и по мере того, как мы продвигались все дальше на север, чаще всего доминировал пурпур. Южнее мы наблюдали цветовые эффекты, гораздо более впечатляющие, чем в районе полюса. Там восходящее или заходящее солнце при огромном количестве перемен в поляризованном воздухе, проходя сквозь слои атмосферы с различной глубиной и различной плотностью, вызывает калейдоскопические эффекты.[144]

На полюсе наблюдались возмущения на солнце, однако благодаря слабому смещению солнечного диска к горизонту преобладают тона, близкие к пурпуру. Поначалу мое воображение рисовало глазам более яркие чудеса, чем в действительности, но со временем, по мере того, как самоутверждались насущные потребности моего собственного тела, я начал воспринимать окружающее более реально.

Приведенная здесь серия наблюдений, проделанных через каждые шесть часов, начиная с полудня 21 апреля до полуночи 22 апреля 1908 г., установила наше местоположение с достаточной точностью.

Конечно, цифры не дают точной позиции при нормальном спиралеобразном восхождении солнца, которое составляет примерно пятьдесят секунд в час, или пять минут за каждые шесть часов. Неизвестная величина поправки на рефракцию и дрейф льда вообще не допускают высокой точности наблюдений.[145] Поэтому эти цифры представлены здесь не с целью доказательства абсолютной точности (наша позиция — укол булавочной головки на карте), а чтобы удостовериться, что мы приблизительно достигли того места, где солнце в течение всех 24 часов в сутки кружит в небе по линии, параллельной горизонту.

При использовании секстана, искусственного горизонта, карманного хронометра, обычных инструментов и методов, применяемых исследователями, наше местоположение было определено со скрупулезной точностью, какую только можно проявить во избежание возможных погрешностей. Ценность подобных обсерваций в качестве доказательства достижения полюса, однако, остается уязвимой для таких толкований, какие только может предъявить будущее. Это справедливо по отношению не только ко мне, но и к любому исследователю, который основывает свои заявления на подобных расчетах.

Во время нашего продвижения на север я отметил немало научных фактов. Другим они могут показаться незначительными, но во мне оставили след, подобный вехам. Наши ноги отметили дорогу, которая все время вела только вперед, в неизвестность. Многие почти бессознательно проводимые расчеты обрели форму игры воображения и не были даже занесены в записную книжку.

Истинная высота центра солнца на полюсе

21 апреля ^ 22 апреля 1908 г.

Семь последовательных обсерваций, выполненных через каждые шесть часов. При каждой обсервации принималась в расчет инструментальная поправка, равная + 2 .

Поправка на полудиаметр солнца, а также на рефракцию и параллакс принималась равной —9 . Приведение к меридиану каждый раз рассчитывалось по двум отсчетам секстана, снятым с лимба и верньера. (Выдержка из полевых записей).

21 апреля 1908 г., 97 меридиан, местное время — 12 часов, полдень — 11°54 40". 6 часов вечера (тот же лагерь)— 12–00—10.

Сместили лагерь на 4 мили южнее по магнитному компасу. 12 часов (полночь) 12–03 — 50

22 апреля, 6 утра — 12–09 — 30

12 часов, полдень— 12–14 — 20

6 часов вечера 12–18 — 40

12 часов, полночь 12–25—10

Температура — 41°. Давление — 3005. Длина тени от 6-футового шеста — 27 1/2 фута

В первых появившихся в печати сообщениях о моем достижении не оставалось места для мелких подробностей, да и сами по себе они не позволяли останавливаться на всех тонкостях собранного материала. Однако теперь, в книге, мне представляется важным поведать о каждой фазе похода к полюсу в мельчайших подробностях. Только при тщательном изучении природных явлений, наблюдавшихся в пути, можно прийти к истине и решить так широко дискутируемый вопрос о приоритете в достижении Северного полюса.

И теперь я хочу, чтобы вы, дорогие читатели, тщательно обсудили вместе со мной одну деталь моих наблюдений, которая убедила меня в том, что я все-таки достиг Северного полюса. Я говорю о тени — нашей собственной тени на заснеженном льду. Это явление, кажущееся не столь важным и много раз оговоренное, настолько банально, что я лишь изредка ссылался на него в своих записях. Однако именно наши собственные тени на снежной поверхности льда рассказывали о продвижении на север и в конце концов, К моему удовлетворению, доказали, что полюс был достигнут.

Долгое время после того, как мы стартовали из Свартенвога, наши тени, по моим наблюдениям, не сокращались заметно и не становились ярче. Однако эскимосы извлекали из этих теней неисчерпаемые темы для разговоров. Они предсказывали штормы, местонахождение добычи, как по книге, читали события, происходившие у них дома. Вдали от земли, от самих ее признаков, пробираясь вместе с собственной тенью по безнадежно голой пустыне, я тоже проявил острый интерес к тем голубоватым пятнам на снегу, которые отбрасывали наши тела. В полдень они были гораздо резче очерченными, короче, чем в иные часы, темными, спокойного голубого цвета. В это время суток атмосфера свободна от густых кристаллов, все они покоятся на паковом льду. Когда же солнце погружается за горизонт, самые интенсивные пурпурные лучи не проникают сквозь морозную дымку. Задолго до захода, даже в ясные дни, солнце терялось в низкой облачности из взвешенных в воздухе игольчатых кристаллов.

После того как мы прошли 88-ю параллель, было замечено значительное изменение наших теней. Ночная тень удлинилась, дневная тень по сравнению с первой стала короче. Эскимосы видели в этом нечто необъяснимое. Яркий голубой оттенок тени сменился на постоянный пурпурный, а четкие очертания уступили место размытым.

Теперь же, когда мы оказались на полюсе, разницы в длине теней не наблюдалось, так же как в цвете и четкости контуров днем и ночью. «Что это означает?» — спрашивали эскимосы. Они пытливо посматривали на меня, ища объяснений, однако мой запас эскимосских слов был недостаточно обширен для того, чтобы дать им истинно научное объяснение, а кроме того, мой мозг, отравленный усталостью, был слишком неповоротлив для того, чтобы подобрать нужные слова.

Полуночные и полуденные тени стали одинаковыми. Солнце описывало окружность над горизонтом, и глаз не обнаруживал разницы в его высоте над поверхностью льда, будь то днем или ночью. В течение всех 24 часов в сутки не замечалось заметного подъема или опускания солнца. Теперь длина тени в полдень отражала высоту солнца над горизонтом — около 12°. То же самое наблюдалось в 6 часов вечера, в полночь и в 6 часов утра.

Фотографии снежного домика и наших персон, отснятые тогда же и проявленные годом позже, показывают одинаковую длину теней. Компас указывал на юг. Падения температуры ночью не наблюдалось. Давайте же в порядке дискуссии допустим, что все наши инструментальные наблюдения были неправильны. Однако на полюсе сложилось положение вещей, в которое я верил и продолжаю верить, — человеческий глаз (без помощи инструментов) в любой час суток замечает солнце на одинаковой высоте и днем и ночью. Только на земной оси возможно подобное.

Вокруг нас не было земли, не было ни одной точки с определенными координатами. Не было абсолютно ничего, что бы позволяло сориентироваться или определить расстояние.

На полюсе все находится в движении. Море дышит, взламывая ледяной покров, который в свою очередь приводится в движение ветром. Пак, подчиняясь напору воздушных масс, постоянно дрейфует в направлении морских течений. Даже солнце, единственное четко определимое пятно в этом беспокойном подвижном море, где все, на чем бы вы ни остановили взгляд, хотя и кажется неподвижным, на самом деле движется подобно кораблю в море, — даже оно быстро перемещается по золотому обручу, невысоко подвешенному над бесконечными полями пурпурных кристаллов. И этот обруч для глаза, не замечающего никаких перемен, не приподнимается и не опускается — он остается неподвижной тропой солнца. Лишь инструментальные наблюдения день за днем обнаруживают едва приметные спиралеобразные траектории светила и колебания его высоты.

Хотя я измерял длину наших теней и во время переходов на север, на полюсе я наблюдал за тенями с такой же тщательностью, с какой проводил измерения высоты солнца секстаном. Серия наблюдений над тенями была проделана 22 апреля, после того как Этукишук и я оставили Авела охранять наш первоначальный лагерь на полюсе. Мы вытоптали в снегу небольшую окружность, Этукишук встал в центре этой окружности. В полночь в снегу была прорезана первая линия до конца его тени, где я вырубил глубокую дыру ледорубом. Каждый час проводилась подобная линия из-под ног эскимоса. Через 24 часа с помощью Авела я провел окружность через все точки, которые отмечали концы теней на каждый час. Результат представлен диаграммой (см. рис.).

Пока мы шли к полюсу, мы не отрывали времени у сна ради того, чтобы позабавиться с этим теневым кругом. Однако на полюсе наблюдения за длиной теней вызвали необычный, прямо-таки мистический интерес Этукишука. Для меня это было частью доказательства, что Северный полюс достигнут, так как только на полюсе тени могли быть одинаковой длины. Поскольку наши интересы совпали, нам удалось найти повод для того, чтобы даже в отведенное для сна время каждый час чертить линии на нашем теневом циферблате.

Я почувствовал, что мы проводим очень важные наблюдения, которые помогут отыскать точку полюса, и в отличие от всех других наблюдений они не были основаны на домыслах, связанных с абсолютно точным отсчетом времени или точной поправкой на рефракцию.

Круг теней. Изменение длины тени по мере приближения к Северному полюсу

в) Круг теней на полюсе. Если находиться в одной и той же точке, с течением времени длина тени остается практически неизменной

Как положение Солнца над горизонтом фиксирует место Северного полюса

Теневой циферблат на полюсе. На полюсе тень, отбрасываемая человеком, примерно одинаковой длины в течение каждого часа в период удвоенного светлого времени суток. Если провести на снегу линию от ног человека по направлению его тени, подобно стрелкам часов на циферблате, то окажется, что тень может отмечать время словно компасные направления. Относительная длина этих теней дает также широту места или, что то же самое, положение этого человека по отношению к экватору (к югу или к северу). Местоположение Северного полюса можно считать найденным, если тени от предмета, фиксирующего его, окажутся одинаковой или почти одинаковой длины в течение двух оборотов Солнца.

Записка Ф. Кука, оставленная им на полюсе в специальном пенале

Как по высоте солнца над горизонтом определить положение Северного полюса? В полдень 22 апреля 1908 г. на полюсе солнце поднялось на высоту 12°09 16", но из-за дрейфа льда, незнания точного времени и поправки на рефракцию нельзя было произвести абсолютно точную обсервацию. Однако каждый час солнце, кружащее над горизонтом, отбрасывает тени одинаковой длины.

С того места, где Этукишук и я разбили лагерь, в пределах нашей видимости было только два больших тороса и более обширное пространство открытой воды, чем у нашего первого лагеря. После полуночной обсервации 22 апреля мы вернулись в лагерь. Когда собаки издали заметили наше приближение, они привстали и хоровым завыванием огласили окрестности, где до сих нор не доводилось лаять ни одной собаке. Поскольку все научные наблюдения были закончены, мы стали спешно готовиться к возвращению.

В районе Северного полюса мы провели около двух суток. После того как улеглось первое возбуждение, вызванное достижением цели, после отдыха и проведенной работы приподнятое настроение иссякло, пока мы крепили наши пожитки на нартах, я, как ни пытался, уже не мог вызвать в своей душе ощущения новизны. Опьянение успехом прошло. Я полагаю, что сильные эмоции неизменно сопровождаются обратной реакцией. Нам, утомленным, вдруг открылась бесполезность всего содеянного, и ощущение пустоты стало наградой за перенесенные тяготы — вот что последовало за восторгами. Я получил свое. Горе тому, кто бежит судьбы.

В те последние часы на полюсе я спрашивал себя: почему эта точка на Земле вызывала у людей такой энтузиазм? Почему в течение нескольких столетий люди старались отыскать это неуловимое для них место на Земле? Каково должно быть тщеславие, думал я, чтобы умереть ради этого! Для чего трагически бесполезные героические усилия путешественников, — усилия, которые сами по себе — пародия, ирония, сатира на многие тщеславные устремления человека. Я думал о том энтузиазме, какой, должно быть, охватывает людей, когда они читают о попытках достичь эту еще никем не занятую, отливающую серебром точку смерти. Но я думал и о людях науки, которые посвятили себя изучению микробов, изготовлению вакцин для того, чтобы спасать нас от болезней, о людях, которым нередко приходилось жертвовать жизнью, о людях, чей мир замыкался в сумрачных лабораториях, о людях, в чью честь не раздаются панегирики. Я ощутил горечь в душе при мысли о том, как часто восхваляются показные деяния тщеславных людей. Единственно ценная работа, единственно ценные усилия — это те, которые приносят пользу всему человечеству. Это работа благородных женщин, когда они идут в трущобы больших городов ухаживать за больными, обучать неграмотных, заниматься скромным трудом исправления других социальных недугов терпеливо, не ожидая никаких наград! Это работа ученого, исследующего разрушительное воздействие зловредных микробов, ученого, который излечивает от недуга инвалида-ребенка или выделяет вакцину, очищающую кровь от ужасной и смертельной болезни!

В то время как мои глаза, обозревая расстилающуюся вокруг серебристо-пурпурную пустыню, искали хоть какой-нибудь объект, на котором можно было остановить взор, я ощутил жалкое чувство неприкаянности, невыносимого одиночества. Я не мог говорить на эту тему со своими спутниками. Они бы не разделили мои мысли и эмоции. Я был одинок. Я был победителем. Однако какой ужасно чуждой мне показалась эта победа! Вокруг нас, единственных созданий из трепетной плоти, не было ни признака жизни, ничего, что могло бы скрасить эту монотонность мира льда. Дикое, нестерпимое желание поскорее вернуться к земле охватило меня. Казалось, будто нечто огромное, губительное… невидимое… и все же вызывающее ужас, словно выжигающее глаза, вынырнув из-подо льда, витает над нами. Я чувствовал, как некий смутный, ужасный, бестелесный дух, может быть, дух-хозяин этого места, осужденный за какой-то неведомый грех к одиночному заключению здесь, на вершине мира, распространяет вокруг свои злобные, страшные чары и столетиями заманивает людей на гибель… Пустынность здешняя была почти осязаемой. Мне казалось, что до нее можно дотронуться, увидеть ее. Мои спутники тоже ощущали тяжкое бремя этого духа, и из немногих слов, которыми они обменивались, я узнал, что они рисовали в своем воображении картины простых радостей жизни в Эта и Анноатоке. Я помню, как и сам мысленно рисовал себе свой дом на Лонг-Айленде. Все это возникало в мозгу совершенно естественно, как реакция на столь долгое напряжение, неистовые усилия достичь цели и сознание постоянно грозящей опасности. До чего же безрадостным оказалось это место, столько лет будоражащее человеческое честолюбие!

Затем сама по себе, как-то нехотя, пришла мысль о том, что, несмотря на открытие полюса, он в сущности еще не может считаться открытым. Таковым он станет только тогда, когда мы вернемся в лоно цивилизации и расскажем людям о том, что мы совершили. Если мы затеряемся в этой пустыне, замерзнем в этих снегах или нас поглотит полынья, никто никогда не узнает о том, что мы были здесь. Возвращение к людям стало такой же жизненной необходимостью, как и достижение полюса.

Прежде чем тронуться в обратный путь, я заложил в металлический пенал записку, написанную накануне, и захоронил его в полярных снегах. Конечно, я знал, что этот пенал не долго будет оставаться у полюса, так как лед медленно дрейфовал. Я чувствовал, что очень важно узнать направление дрейфа льда, и пенал, если его отыщут на юге, укажет его. Вот точная копия записки:

21 апреля. Северный полюс

В сопровождении эскимосских юношей Авела и Этукишука сегодня в полдень я достиг 90° северной широты — места в полярном море в 520 милях к северу от Свартенвога. Мы были в пути 35 суток. Надеюсь завтра выйти обратно курсом немного западнее того, каким мы шли на север.

Вдоль 102-го меридиана между 84-й и 85-й параллелями была открыта новая земля. Лед — в довольно хорошем состоянии; сжатие не вызывает хлопот, полыньи небольшие, снег плотный. Мы в добром здравии, у нас есть продовольствие на сорок суток. Если придется пожертвовать собаками, мы сможем продержаться еще пятьдесят — шестьдесят суток.

Эта записка вместе с небольшим американским флагом вложена в металлический пенал на дрейфующем льду.

Буду благодарен за его возвращение в Международное бюро полярных исследований в Королевскую обсерваторию в Аккле, Бельгия.

Фредерик А. Кук

Мы повернулись спиной к полюсу. Почуяв дорогу к дому, собаки разразились радостным лаем. Страдания от сильной усталости. Страх перед подвижкой льда, штормами и неминуемым голодом. Отчаяние из-за предстоящего пятисотдвадцатимильного пути до берегов земли

Оглянувшись всего несколько раз, мы заторопились домой вдоль 100-го меридиана, пересекая по пути множество недавно образовавшихся трещин.[146]

Страстное желание разрешить проблему полюса сделало свое дело. Какое-то время мы еще вспоминали перипетии похода к полюсу, но по мере нашего продвижения на юг все осознаннее становились предстоящие трудности. Хотя ртуть все еще замерзала и вечно сияющее солнце терялось в голубоватой морозной дымке, не за горами было то время, когда в более низких широтах взламывается лед и начинает дрейфовать на юг.

По вполне понятным причинам наши предшественники планировали возвращение на сушу к первым числам мая. Мы, если нам все-таки удастся ступить на землю, могли рассчитывать только на начало июня. Вполне вероятно, что лед на окраинах полярного моря будет сильно изломан и открытая вода, мелкобитый лед и сильный дрейф скорректируют наши планы возвращения на твердь земную у берегов пролива Нансен. И хотя мы предвидели это, как и многое другое, но риск был, а без него невозможно покорение полюса.

Мы стартовали раньше всех прочих арктических экспедиций и в пути не теряли времени даром. Если и случались неприятности, то они происходили не из-за неоправданной траты наших сил, а из-за непредвиденных обстоятельств. В последние дни нашего броска к цели у нас не было ни времени, ни возможности подумать о всех трудностях предстоящего возвращения. Однако теперь, когда над нами раскрывалась южная часть небосклона, под которым лежали наш родной дом и все то, ради чего мы жили на свете, обратный путь казался нам неимоверно долгим. Теперь, когда пьянящий энтузиазм иссяк, наше воображение рисовало трудности все в более мрачных красках. Мы ясно понимали, что критическая стадия кампании не совпадает с достижением полюса. Проверкой нашей состоятельности как полярных исследователей будет исход финальной битвы с холодом и голодом за жизнь.

Осмысливая все трудности и опасности нашего — положения, я пришел к выводу, что возвращение тем же маршрутом, каким мы шли к полюсу, не сулит нам больших преимуществ, потому что поиск наших собственных следов займет много времени. Непрекращающийся слабый снегопад наверняка засыпал следы так называемого наезженного пути. Не привлекала нас и возможность использования на обратном пути уже выстроенных иглу. Возвращение в брошенный лагерь, когда мы на пути к полюсу привыкли проводить каждую ночь под новым, чистым и прозрачным куполом, навеяло бы мрачное настроение. Почти всякий раз мы оставляли лагерь в таком состоянии, что исходя даже только из соображений гигиены, им не следовало бы пользоваться вторично. Нельзя было рассчитывать и на сохранность иглу — в двух случаях из трех солнце и шторма полностью разрушат их за двое-трое суток. К тому же теперь мы отдыхали в шелковой палатке и не нуждались в убежище. В то время года, когда мы путешествовали, активность пака южнее и бессистемность дрейфа отдельных его полей на запад или на восток делали возвращение по прежним следам невозможным. Наиболее важной причиной изменения маршрута было мое страстное желание сделать какие-либо новые открытия к западу от нашего предыдущего маршрута. Именно это обстоятельство привело к тому, что нас унесло дрейфом и задержало в ледовом плену еще на год.

Однако первые дни прошли быстро. Ледяные поля сгладились. 24 апреля мы преодолели пять трещин. При хорошей погоде и благоприятном состоянии льда нам удавались длинные переходы. 24-го мы продвинулись на 16 миль, 25-го — на 15, 26, 27 и 28-го — на 14 миль. Затеплившийся в наших сердцах огонек надежды на скорую встречу с близкими и домом разогнал ощущение невыносимой усталости. Собаки нюхали воздух. Эскимосы распевали охотничьи песни. У меня в голове бродили радостные мысли о предстоящей встрече с друзьями и родными. Я мечтал о роскошных обедах, о волнующей душу музыке. Высокая скорость передвижения наводила на размышления об удовольствиях другого мира. Какое-то время мы оставались слепы ко всем признакам надвигающейся опасности (то же самое происходило с нами при броске на север).

Возвращаясь вдоль 100-го меридиана, мы преследовали три цели: скомпенсировать усиливающийся восточный дрейф; как можно ближе подойти к новым землям для того, чтобы исследовать часть их побережья; вычеркнуть из списка не исхоженных человеком пространств значительный пояс арктической зоны.

30 апреля шагомер зарегистрировал 121 милю, и по нашей системе счисления, которая обычно не подводила нас, мы получили широту 87°59 , долготу 100°. Астрономические наблюдения показали широту 88°0Г, долготу 97°42 . Нас относило на восток со всевозрастающей скоростью.[147] Для того чтобы скомпенсировать этот дрейф, мы двинулись на юг, отвернув немного западнее.

На нас снова давило бремя каждодневной рутины. Ощущение новизны от успеха, вся сила страсти, которую мы направляли на его достижение, словно куда-то провалились. Колеблющаяся синева утомляла глаза, подвижка льда не воодушевляла, не радовала сердца. Температура колебалась между 30 и 40° ниже нуля при постоянном ветре. 1 мая было не за горами; эта дата наводила на воспоминания о цветах и улыбках в ином, добром мире. Но здесь вокруг нас вся природа была ограничена рамками горизонта.

Вот наступило 1 мая. Оно ознаменовалось более яркими обильными вспышками на солнце, что, однако, не доставило нам никакой радости. Великолепие этого полярного пламени было обманом. Над горизонтом словно в истерике плясали миражи. Солнце описывало полные круги в небе, однако излучаемое им тепло было тоже притворством, а его свет причинял страдания. Лед был тяжелый, но гладкий.

2 мая облака закрыли небо, густой туман пал на лед. Мы с трудом прокладывали себе путь, но все же преодолели 19 миль. 3 мая пошел снег, однако к концу перехода небо прояснилось, и меня одолела тоска по родине, где уже цвели яблони и вишни.

С измотанными нервами, вооружившись компасом, я изо дня в день шагал впереди нарт. Скорость продвижения была удовлетворительной. Мы миновали 89-ю и 88-ю параллели. И 87-я, и 86-я будут скоро у нас под ногами. Кроме того, новые земли ободрят нас. Эти тяжелые дни надолго сохранятся в нашей памяти. Недостаток стимулов и нехватка питания лишали нас энергии для запоминания всех событий того драматического, холодного времени.

Напряжение длительного перехода связало наше трио узами мученичества. Собаки, эти домашние животные, которые так и не расстались за века с волчьими инстинктами, приняли нас в свое братство. Мы не слышали от них ни звука неудовольствия или несогласия, а их глаза участливо смотрели на нас, покуда мы устраивались поудобнее на отдых, зарываясь в снег. Если им случалось располагаться поблизости от нас, они окружали нас, прижимались к нам, словно пытались согреть своим звериным теплом. Порой, напоминая нам о своем присутствии, они совали свои холодные, покрытые инеем носы в спальные мешки и, тыча ими в нашу теплую кожу, будили нас.

Мы любили этих тварей и восхищались их великолепной звериной выносливостью. Их превышающая всякие человеческие возможности способность приноравливаться к любым условиям часто служила нам темой для разговоров. Собаки, одетые в шкуры, защищавшие их от любой непогоды, кидались навстречу порывам ветра, бросали вызов смертоносному шторму. Съедая только фунт пеммикана в день и не требуя от нас ни питья, ни укрытий, они охотно выполняли колоссальную работу, а затем на отдыхе предлагали нам — своим двуногим собратьям — свой мех для защиты от холода, а свои тела — в качестве изголовий. Мы научились уважать их. Узы их звериной дружбы связывали нас все крепче и крепче. Теперь, больше чем когда-либо, у нас появились основания уважать их, потому что мы совместными усилиями искали выход из этого мира, не предназначенного для обитания существ из трепетной плоти.

В районе 88-й параллели мы преодолели большие массивы тяжелого льда. Ровные поля, которые встречались нам на пути к северу, куда-то исчезли.[148] Погода заметно изменилась. Пронизывающие ветры с запада усилились, и шквалы налетали все чаще. Чистый пурпур и синева небес постепенно уступили место безобразно серому тону. Поток смерзшихся иголок по нескольку часов подряд ежедневно проносился над паком. Искушение укрыться от непогоды в сцементировавшихся снежных стенах иглу было очень велико. Однако такая задержка могла ускорить пришествие голода. У нас было достаточно пищи для того, чтобы достичь земли при хорошей погоде, но даже короткие задержки угрожали самой возможности возвращения. Поэтому нам приходилось принуждать себя бороться с дрейфом и как можно скорее продвигаться против ветра, не обращая внимания на неизбежные при этом физические страдания. У нас не было другой альтернативы, и мы старались убедить самих себя в том, что обстоятельства могли сложиться еще хуже.

Ушла в прошлое тяжелая работа по возведению иглу. С тех пор как мы покинули полюс, мы соорудили только одно и при этом потеряли драгоценные сутки, за которые неузнаваемо изменился лик безграничного пространства льда.

Небольшая шелковая палатка надежно прикрывала нас от потоков ледяного воздуха. Было по-прежнему около 50° мороза, однако наша задубевшая кожа и ставшие нечувствительными нервные волокна помогали нам не слишком остро ощущать эту пытку. Наша неизменная диета из пеммикана, чая и галет не удовлетворяла нас. Мы постоянно ощущали недоедание, однако дневной рацион пришлось не увеличить, а слегка сократить. Переход от зимы к лету мы отметили сменой иглу на палатку и мягкого снежного ложа на твердое ледяное, подметаемое ветрами.

Пытаясь поймать для обсервации солнце, я был вынужден бодрствовать в часы, отведенные для отдыха. Чтобы скоротать время, я то и дело переводил глаза с храпящих собак на храпящих людей. Однажды во время бдения меня осенило, и я разрешил загадку собачьего хвоста, загадку, над разрешением которой я бился вот уже несколько суток. Я пишу об этом здесь, рискуя подвергнуться нападкам цензуры, потому что такие моменты были характерны для нашей жизни, которую иначе не проиллюстрируешь. Подобные тривиальности давали пищу нашим мозгам. Для чего — спрашивал я себя — собаке хвост? Медведь, мускусный бык, карибу и заяц обходятся, каждый по-своему и довольно хорошо, крошечным обрубком. Зачем же, создавая собаку, природа приложила такие большие усилия для того, чтобы снабдить отличным мехом, по-видимому, совершенно бесполезный костяной отросток? У собаки хвост настолько приметен, что едва ли можно представить ее себе без этого атрибута, тем не менее арктическая природа не часто тратит силы на создание каких-либо украшений или удовлетворение капризов. Пушистый хвост имел важное назначение, в противном случае он отпал бы, отрезанный ножами морозов и времени. Да, хвост был занесен в Арктику предком собаки — волком из более теплых краев, где он предназначался для отпугивания докучливой мошкары. А здесь… Нос, уж так он создан, что может дышать только теплым воздухом. На Крайнем Севере он требует определенной защиты, и собака обеспечивает ее своим хвостом. Когда я сделал это открытие, холодный ветер, заряженный острыми снежными кристаллами, подметал пак. Все собаки лежали на льду, подставив ветру согнутую аркой спину и эффектно, словно веером, закрывая морду хвостом. Так с помощью этого придатка животное комфортабельно защищало нос от ледяной пытки.

Во время долгих переходов по снежной пустыне я заинтересовался доселе неизвестными мне явлениями в человеческом организме. Поначалу стремление отыскать приемлемую дорогу через торосы требовало и от тела и от мозга предельной сосредоточенности. Однако постепенно все изменилось. С помощью чего-то вроде подсознания или интуиции глаза теперь сами находили удобный путь, а ноги лишь механически отмеряли ярды, мили, градусы, почти не испрашивая советов у мозга, тогда как туловище, стараясь сохранить энергию, необходимую ногам, словно чемодан, оставалось в состоянии покоя на протяжении многих миль пути.

Мышцы, настроенные на чисто механическую работу, оставляли мозг в покое, чтобы тот мог развлекаться и работать. Сводящая с ума монотонность нашего бытия вместе с затратами энергии вызывала тошноту от ощущения пустоты в голове. Надо было что-то предпринять, чтобы вывести душу из арктического оцепенения.

Превосходство мозга, его власть над лошадиными силами тела продемонстрировали себя во всей красе. Плоть проявляла лояльность к серому веществу только тогда, когда нам приходилось прилагать умственное усилие. Так изнывающие от усталости мускулы выполняли двойную работу, не жалуясь на усталость. Занятость мозга своими собственными развлечения ми — большое преимущество в жизни, которого стоит добиваться всегда. Наш мозг словно приумножал жизненные силы, помогая нам увеличивать расстояния дневных переходов. Наука, искусство и поэзия были теми вершинами, над которыми парили крылья моих мыслей. Начав свои развлечения с любопытных размышлений о назначении собачьего хвоста и расцветки животных в Арктике, мой мозг завершил первую стадию упражнений постановкой на воображаемой сцене драм, комедий и трагедий из жизни эскимосов.

Пытаясь сбалансировать свое мышление, я составил для себя довольно странный список тем, которыми и занимал свое воображение. Когда я находился в более приятном расположении духа, я всегда воссоздавал картину полярного восхода солнца — времени, когда природа пробуждается от зимней спячки. Совсем не трудно было заставить Этукишука и Авела пускаться в подобные экскурсы воображения. Самый простой повод мог породить поток приятных мыслей и питать его несколько дней. Таким искусственным стимулированием мозга отключались центры утомления мышц. Мы пересекли 87-ю параллель и приближались к 86-й. Но вот настало время, когда наши тела тоже отказались прикладывать усилия.

6 мая в 6 часов утра нас остановило приближение необычного урагана. Всю ночь дул сильный ветер, однако мы не проявляли страха перед его крепчавшими порывами до тех пор, пока не стало слишком поздно. Шторм надвигался с запада, как обычно, взвихривая грубый игольчатый лед. Лед вокруг нас был старый и заторошенный, труднопроходимый, но зато он предоставлял нам хоть какое-то укрытие. Когда налетали самые сильные порывы, мы бросались ничком на нарты в ветровой тени торосов и переводили дыхание, чтобы набраться сил и преодолеть еще несколько миль.

Наконец, когда мы уже не могли заставить собак пробиваться вперед сквозь слепящую метель, мы отыскали вздыбленную ледяную глыбу. Здесь с подветренной стороны мы нашли снег, подходящий для строительства иглу, нарезали и установили несколько блоков, однако ветер разметал их словно щепки. Мы попытались воспользоваться палаткой, но заставить ее стоять в этом бешеном смятении вихрей было невозможно. Тогда, оставив все попытки поставить палаточный шест, вконец отчаявшись, мы заползли в спальные мешки, позволив снегу медленно погребать хлопающий на ветру шелк. Вскоре вой ветра и все связанное со штормом нас уже перестало касаться — мы наслаждались комфортом ледяной могилы./Мы заботились лишь о том, чтобы отверстие для вентиляции было открытым, а сметать с палатки чрезмерный груз снега мы предоставили достаточно сильному ветру. Этот шторм преподал нам полезный урок борьбы за жизнь, который впоследствии весьма пригодился.

Дни ледового отчаяния теперь пролетали быстро. Шторм кончился, но ветер был все же слишком сильным и холодным для того, чтобы мы могли продолжить путешествие. Запас продовольствия заметно уменьшился. Наши дневные переходы сократились. При такой погоде голод казался неизбежным. Мы разбивали лагерь на новом месте почти каждый день, однако наши надежды, которые можно сравнить разве что с приливами, теперь находились в стадии самой малой воды. К плохой погоде прибавились подвижки льда. Действовала на нервы и неизвестность нашего местоположения. В течение нескольких суток были невозможны астрономические наблюдения, и мы могли лишь гадать, где находимся.

Сквозь штормовые шквалы, под стоны ветра, который с силой давил на наши барабанные перепонки, оглушая нас, под ужасный вой голодных собак мы с нечеловеческими усилиями пробивались вперед. Перед нами лежал неизведанный путь, а дрейфующий лед крепко держал нас в своих объятиях. Я мог только гадать, куда мы направляемся. Временами надежда добраться до земли покидала меня. Мы устали. Наши ноги онемели. Мы оставались глухи к сумасшедшему зову наших желудков. Мы тянули на полурационе и с каждым днем слабели.

Иногда я останавливался, одолеваемый почти ошеломляющим, импульсивным желанием лечь и дать дрейфу отнести себя в Лету. К счастью, в такие моменты мысли о доме, как весенние птицы, распевающие в середине зимы, начинали пульсировать у меня в голове, наполняя ее нежными воспоминаниями. И хотя страстное желание достичь полюса, стимулировавшее нас при движении на север, теперь угасло, мы всегда помнили о том, что никто никогда не узнает о наших сверхчеловеческих усилиях, о нашей окончательной победе, если мы не вернемся домой.

Каким бы тщетным ни казалось мне все это, я, как и надеялся, сумел перебороть себя. Я оправдал три столетия человеческих усилий; я доказал, что человек, его мозг, его ограниченные в своих возможностях, наполненные пульсирующей кровью мышцы могут победить жестокость и смертоносность природы. Это я должен был донести людям и с гордостью в сердце надеялся передать моим маленьким детям.

Возвращение. Обманутые дрейфом и туманом. Заблудшие над невидимыми глубинами. Двадцать суток под страхом смерти в тумане. Пробуждение от звуков небесной музыки. Первая птица. Вслед за крылатым квартирьером. Мы достигаем земли. Выцветший, голый остров кажется раем. Сырая собачья плоть — пиршество голодных

24 мая небо прояснилось, и мне удалось проделать серию обсерваций. Я вычислил, что мы находимся на 84-й параллели, вблизи 97-го меридиана. Новая земля, которую я приметил по пути на север, была скрыта низким туманом. Лед был сильно изрезан трещинами и дрейфовал на восток. Большие разводья угадывались на западе по пятнам водяного неба. Достаточно активный пак доставлял нам неприятности, хотя торошение и полыньи не препятствовали нашему продвижению.

На нартах оставался скудный запас продовольствия, достаточный для того, чтобы мы дотянули до наших складов, но это могло стать реальностью, если бы нам удалось продвигаться со скоростью 15 миль в сутки, а пока мы делали всего лишь 12 миль. Теперь даже при хорошей погоде наших сил, казалось, хватит лишь на то, чтобы идти со скоростью не более 10 миль. Такая перспектива таила серьезную опасность, однако прояснившееся небо нас приободрило.

Лучшее, что мы могли сделать, — это как можно скорее добраться до пролива Нансен. Новая земля на западе оставалась невидимой и не сулила нам пополнения запасов. Попытка исследовать ее могла бы привести к роковым последствиям.[149]

Мы по-прежнему зависели от устойчивого восточного дрейфа, поэтому прокладывали курс несколько западнее Свартенвога — самой северной оконечности Земли Аксель-Хейберга. Все это время преобладали переменчивые ветры и густые туманы. Лед быстро превратился в более мелкие поля. Температура поднялась до нуля, воздух стал по-настоящему теплым. У нас прекратился хронический озноб. С легкими нартами, при сносной погоде мы продвигались довольно споро, невзирая на все усиливающуюся неровность пака.

Когда мы пересекли 83-ю параллель, то оказались западнее Большой полыньи. Ее берега окаймляла полоса ломаного и крошеного льда шириной в несколько миль. Бесчисленные неровности и несцементировавшиеся разломы создавали такие трудности, что не хватало сил ни у нас, ни у собак, для того чтобы тащить по ней нарты или лодку. Вынужденные следовать по пути наименьшего сопротивления, мы проложили курс на юг вдоль этой полосы. Ветер изменил направление, теперь он дул с востока, однако не было никакого спасения от тяжелого тумана, сгустившегося вокруг.

Последующие дни стали для нас днями отчаяния. Рацион пришлось сократить и людям и собакам, тогда как трудности путешествия непомерно возросли. В течение двадцати суток мы шли, не имея представления о своем местонахождении. Серая таинственная пелена окутывала нас словно саваном. Под нами волновалось море, но куда оно несло нас, я не знал. Однако более или менее точно я знал, что мы двигались навстречу бескрайнему, безнадежно открытому морю, где мы неминуемо погибнем медленной, голодной смертью. Каждая минута жизни приносила нам боль, отчаяние и страх.

Мир серого тумана безмолвствовал. Мои спутники обращали ко мне свои исхудавшие, сморщенные, как мумии, лица. Охватившее их отчаяние нельзя было описать словами. Все мое красноречие иссякло. Собаки присмирели. Понурив головы, опустив хвосты, они тащили нарты без всякого воодушевления. Мы, словно приговоренные к какой-то бесконечной, дантовой муке, напоминали мучеников, бредущих по загробному миру.

После душевной пытки от предчувствия надвигающегося голода, несмотря на боль в измученных мышцах, я не мог глаз сомкнуть. После изматывающих душу и тело переходов, острого голодания и неутолимой жажды опрокинувший все наши расчеты туман, словно отгородивший от нас все человеческие знания, однажды утром все же рассеялся. Наши сердца забились учащенно. Я ощутил такое облегчение, какое, должно быть, испытывает заживо погребенный человек, когда над ним неожиданно раскрывается его могила. Земля маячила к западу и югу от нас.

Однако судьба сурово обошлась с нами. После того как 84-я параллель осталась позади, мы, двигаясь вместе с массой льда, покрывавшего полярные воды, сами того не замечая, оказались унесенными океанским течением далеко в сторону. Наконец-то я, сделав обсервацию, определил, где мы находимся — широта 79°32 , долгота 101°22 . Как же далеко это от того места, где мы должны были находиться! Наше положение было действительно безнадежным. Результаты обсервации почти потушили тлевшие в нас угли надежды.

Мы находились в море Кронпринца Густава.[150] К востоку были низкие горы и высокие долины Земли Аксель-Хейберга, вдоль кромки которой и должен был пролегать наш обратный маршрут. Там были наши склады, полные всевозможных приятных вещей, и изобилие дичи. Однако мы были начисто отрезаны от всего этого.

Между нами и землей пролегали 50 миль мелкокрошеного льда и непреодолимых разводьев. Все наши многочисленные атаки на них были отбиты. Я понимал, что, если даже нам и удастся форсировать разводья, впереди нас будут ожидать 80 миль неизведанного пути до ближайшего склада на восточном берегу Земли Аксель-Хейберга.

У нас не было серьезных оснований считать, что на западном берегу Земли Аксель-Хейберга мы сможем как-то пополнить запасы продовольствия. Вот уже три недели, как мы существовали на три четверти рациона, а на последующие 10 суток у нас оставалось лишь по половине его. О том, чтобы возвращаться, повернув на восток или даже на север, не могло быть и речи, но и вперед идти мы уже не могли, потому что не имели достаточного количества продовольствия для поддержания своих сил.

Земля к югу от нас была ближе. К югу, как это, впрочем, и должно было быть, лежала широкая полынья, которую мы приняли за пролив Хассел. Справа и слева от нас виднелись низкие, покрытые льдом острова,[151] за ними — более крупные, которые Свер-друп назвал Землей Эллеф-Рингнес и Землей Амунд-Рингнес. Лед к югу выглядел довольно сносным, а направление дрейфа было юго-юго-восток.

В надежде на появление молодых тюленей мы двинулись в пролив Хассел по направлению к восточному острову. Прежде всего нам надо было поскорее избавиться от мук голода.

Переход 14 июня не измотал нас. Ярко светило солнце, и температура воздуха была чуть ниже точки замерзания воды. Узнав, где мы находимся, ступив на хороший лед и увидев землю, на короткое время мы, несмотря на пустые желудки, почувствовали себя счастливыми и сильными. Мы тщательно осматривали горизонт, стараясь обнаружить хоть что-нибудь движущееся, что-нибудь выказывающее признаки жизни. Мы забрались слишком далеко на юг, чтобы встретить медведя или тюленя. С чувством голодных дикарей мы ожидали, когда нам улыбнется удача. Мы проглядели все глаза. Казалось, сами души наши устремлялись вслед за нашими взглядами. Наши глаза болели от пристального наблюдения. Однако ни одна живая тварь так и не показалась. Мир продолжал оставаться пустынным и мертвым. Наши сердца казались единственными пульсирующими существами в этих краях.

Мы установили палатку под лучами вездесущего солнца, забрались в нее и, съев всего по четыре унции пеммикана, выпив по две чашки ледяной воды, попытались отдохнуть. Собаки, справившись с таким же рационом, но обойдясь без воды, тут же уснул! Я смотрел на этих несчастных созданий с нежностью и сожалением. Вот уже более двух недель, как они не издавали ни звука. Когда ездовая собака молчит и не дерется с соседями по упряжке — значит ей очень плохо. Наконец мне тоже удалось заснуть.

Примерно в 6 часов нас разбудил странный звук. Мы с удивлением озирались по сторонам. Мы не проронили ни слова. Снова послышался этот звук — серия тихих, серебристых ноток, песня какого-то живого создания, которая, по-видимому, нисходила с небес. Я слушал с восторгом. Мне казалось, что все это происходит во сне. Чарующая песня не умолкала. Я лежал как в трансе и не мог поверить, что божественное поющее создание принадлежало нашему реальному миру. Я не верил этому до тех пор, пока слегка не дрогнул шест нашей палатки. Затем прямо над нами послышался трепет крыльев. Это была птица — снежная овсянка, выводящая трели своей эфирной песни — первые звуки жизни, услышанные нами за многие месяцы.

Мы вернулись к жизни! Слезы радости катились по нашим изнуренным лицам. Если бы я мог поведать о воскрешении наших душ под звуки этой птичьей трели, о том новом интересе к жизни, который она принесла, я знал бы, что обладаю сверхчеловеческим умением выражать свои чувства.

С пением этой чудесной пташки на нас нахлынуло острое чувство ностальгии. Мы не обмолвились ни словом — тоска по дому сжала наши сердца.

Мы были голодны, однако нам не пришло на ум убить маленькое пернатое создание. Пташка казалась нам такой же божественной, как и та птица, которая явилась Ною в его ковчеге. Собрав немногие оставшиеся у нас крошки, мы вышли покормить птицу. Маленькое щебечущее создание весело танцевало по хрустящему снегу, по-видимому тоже обрадованное встрече с нами. Я наблюдал за ней словно зачарованный. Наконец-то мы вернулись туда, где была жизнь!

На пути домой. Первый лагерь на суше.

Мы снова ощутили прилив энергии. И когда наша маленькая гостья взвилась в воздух и полетела домой, наше настроение поднялось. С бьющимися сердцами мы следили за ее полетом, будто она была добрым знамением.

Мы настолько обрадовались визиту этой пташки, что у нас не возникло даже мысли о продолжении сна или отдыха. Теперь, зная, что находимся на припайном льду, мы направились прямиком к земле. Наши шансы добыть мяса могли бы возрасти, если бы мы двигались вдоль кромки воды, однако из-за состояния льда это было невозможно. Искушение как можно скорее ступить на твердую землю было столь велико, что ему трудно было противостоять. В конце тяжелого перехода (последние часы нам пришлось пробиваться по глубокому снегу) мы вскарабкались на ледовую кромку и наконец-то достигли островка — пятачка твердой земли. Когда мои ноги коснулись ее, во мне словно оборвалось что-то. Мы присели и предались радостям ребенка, копающегося в прибрежном песке.

Хотелось бы знать, случалось ли когда-либо подобному, ничем не защищенному от ветра островку, лежащему в пустыне смерти, производить на людей впечатление райского уголка? На этой голой кучке песка и глины мы были наконец-то избавлены от опасности, от стерильности, от иссушающего душу однообразия дрейфующего льда и вечного холода.

Мы привязали собак к скале и поставили палатку на снегу, который прикрывал настоящую землю. При всей моей радости я не забывал, что полюс был теперь наш, но в то же время я был готов отдать другим все его кристаллические прелести и всю связанную с ним славу. Чаша наших страданий слишком часто наполнялась до краев, а наших радостей — слишком редко для того, чтобы окружающее представляло для нас интерес и вызывало в нас новую жажду к полярным завоеваниям.

С тех пор мы решили держаться подальше от ужасных просторов полярного моря и продвигаться вперед, следуя абрису земли. Держась прибрежных скал, где нам мог угрожать голод, мы избежим участи щепок, унесенных океаном, и даже если мы не увидим никаких животных, то изредка найденная креветка сумеет хотя бы ободрить нас.

Мы ступали по земле с непривычным для нас ощущением безопасности. Однако эта триасовая суша,[152] низкая, голая и бесформенная, очень похожая на большую часть Земли Аксель-Хейберга, здесь была изрядно изъедена морозами, перемолота ледниками и сглажена сильными ветрами. Внутреннюю часть островка кое-где покрывало ледяное одеяло. Берега островка не могли похвастать ни живописностью рельефа, ни многоцветностью какого-либо утеса или мыса. Здесь не было даже ледяного барьера, только монотонные, ничем не примечательные песчаные или снежные склоны отделяли морской лед от берегового. Самые тщательные поиски не дали ни единого признака живых существ. Мы не увидели даже лишайника. Трудно вообразить более негостеприимное место, и вес же эта земля вызывала в наших сердцах глубокое чувство радости. Даже частичка тропического великолепия не смогла бы произвести на нас более глубокого впечатления. Взрыв страстей человеческих вызывается контрастами, а не восхождением на пьедестал славы.

В лагере нашу радость охладили спазмы в желудках. Раненая собака, которую в течение нескольких дней мы безуспешно пытались вылечить, была положена на алтарь постигших нас неудач, и… оставшиеся в живых собаки наелись досыта. Мы тоже разделили с ними трапезу. Вкус собачьего мяса не был нам неприятен, однако многие месяцы эта собака была нашим верным товарищем, и пока наши бессовестные желудки взывали к большему количеству еще горячего, кровоточащего мяса, ощущение вины охватило меня. Мы убили живое, преданное нам существо и теперь поедали его.

На нас было страшно смотреть. Лоскуты нашей меховой одежды, продранной на локтях и коленях, развевались на ветру. Подошвы обуви, истонченные в пленку, напоминали продырявленную бумагу. Наши чулки были порваны, рубахи из птичьих шкурок скормлены собакам, а ремни, нарезанные из наших спальных мешков, день за днем шли на удовлетворение собачьих аппетитов. Все свободное время мы только тем и занимались, что латали одежду. Одетые в лохмотья, с бурыми, обезображенными морозом лицами, изборожденными глубокими морщинами, мы, судя по наружности, достигли предела деградации.

На полюсе я был худым, но теперь казалось, что моя кожа обтягивала только кости, которые, выпирая наружу, помогали мне сохранить лишь очертания человека. Эскимосы исхудали так же, как и я. Мое лицо было таким же черным, как и у них. Однако за время путешествия они поднялись на более высокий интеллектуальный уровень, тогда как я опустился. Длительное напряжение, тяжкие испытания сравняли нас. Однако мы все еще были здоровы и могли выполнять трудную работу. Не только недостаток продовольствия иссушил наши тела — самые сильные муки голода были у нас еще впереди, — мы страдали от большого переутомления.

Когда мы проходили каким-то заливом в проливе Хассел, лед дрейфовал на юг. Мы заметили множество свежих трещин, появились разводья. Там, на снегу, мы увидели крошечные следы лемминга. Мы остановились и с большим интересом разглядывали первый признак четвероногого существа. Потом мы напали на старые медвежьи следы. Нас, выходящих из пределов безжизненного мира, эти простые явления очаровывали, они говорили о том, что оставалось рукой подать до тех мест, где можно будет добыть пропитание. При мысли об этом мы свирепели, словно первобытные люди.

Мы продолжали путь на юг, подобно волкам, шедшим по медвежьим следам. Нарты, как обычно, подпрыгивали на неровном льду. В надежде добыть тюленя мы заглядывали в каждую трещину. Поднимаясь с тороса на торос, мы в бинокль обшаривали горизонт в поисках медведей.

Мы находились не далее 10 миль от земли, когда Авела с подветренной стороны приметил какое-то пятно. Взглянув в бинокль, он вскрикнул. Собаки поняли его сразу. Навострив уши, они запрыгали, натянув упряжные ремни. Мы взяли восточнее, чтобы медведь не учуял нас, однако вскоре поняли, что имеем дело с таким же голодным, как и мы, зверем, потому что он проделал тот же маневр относительно нашей изменившейся позиции. Мы охотились за ним, а он — за нами.

Спрятавшись за торосом, мы ждали, как разовьются события. Зверь настойчиво приближался, часто вставал на задние лапы словно для того, чтобы получше рассмотреть Этукишука, который расположился на манер тюленя на льду, чтобы служить приманкой. Когда до зверя оставалось несколько сот ярдов, мы спустили собак, которые, как солдаты в траншее, ожидали' этой атаки. В мгновение ока исхудалые псы окружили озадаченного зверя. Почти не издавая ни звука, собаки кидались на гигантского медведя и вонзали клыки в его ляжки. Авела выстрелил. Медведь упал.

Вся лагерная техника и все преимущества горячей пищи были забыты. Мы поглощали мясо сырым с поспешностью волков, и никакая тщательно поджаренная вырезка не показалась бы нам вкуснее. Вот до какой степени мы изголодались.

Затем мы уснули, и после продолжительного сна наши глаза впервые за долгое время открылись для того, чтобы взглянуть на мир, расцвеченный новой надеждой. Угроза неминуемой голодной смерти была отвращена, и мы посвятили целый день ритуалу поглощения пищи. Даже после этого мы держали мясо на нартах, чтобы без лишних забот насыщаться им, когда захочется. В последующие дни к нам приближались и другие медведи, пожелавшие исследовать наши кладовые, что позволяло нам иметь неограниченный запас свежего мяса.

Обеспечив себя продовольствием, мы взяли курс на пролив Веллингтон и далее на пролив Ланкастер, где я надеялся встретиться' в июле — августе с каким-нибудь шотландским китобойным судном, на котором мы могли бы добраться до дома уже в этом году. Если бы мы попытались достичь Анноатока, то нам, по всей вероятности, пришлось бы зимовать на мысе Сэбин. Лед в Норвежской бухте, простиравшийся к востоку от нас, был так же трудно проходим, как и в море Кронпринца Густава. Посчитав все «за» и «против», я увидел, что возвращение на нашу базу восточным путем в это время года не сулит ничего хорошего. Расстояния до пролива Смит и пролива Ланкастер были примерно одинаковыми, однако южное направление позволяло нам воспользоваться гладким льдом попутного дрейфа.

Решение пробиваться к проливу Ланкастер было принято 19 июня. Мы находились западнее острова Северный Корнуэлл, но устойчивые туманы лишь временами позволяли нам разглядеть его самые верхние ледяные склоны. К западу было чисто, и Земля Короля Христиана выделялась на горизонте голубоватой линией. Вокруг нас лежали небольшие ледяные поля, однако мы не испытывали никаких затруднений, связанных со сжатием. Мы часто видели медвежьи следы. Море сверкало. Воздух был приятным и теплым, термометр показывал 10° выше нуля.

При каждой остановке тяжело дышавшие собаки опрокидывались на спину и катались по снегу. Они совали свои разгоряченные носы поглубже в белый прохладный снег. Если позволяло время, они быстро устраивали в снегу удобную постель и вытягивались там словно мертвые, чтобы освежиться бодрящим сном. При пробуждающем ударе бича они проворно вскакивали и были готовы с вызывающим рычанием ринуться вперед, однако обязанность натягивать тугие ремни быстро снимала с них вновь обретенный ими бойцовский задор. Собаки набрались сил, бодрости духа и передвигались довольно быстро. Всего двое суток назад они, опустив хвосты и с трудом переставляя лапы, едва волочили нарты, не обращая внимания на слабину упряжи. Однако сочное медвежье мясо заставило их косматые хвосты гордо свернуться калачиком, что обещало нам несколько дополнительных миль в сутки.

Дрейф унес нас в пролив Пенни, что лежит на полдороге между Землей Батерста и полуостровом Гринелл. У небольших островов по обоим берегам пролийа массы льда разобщались, вскрывались и громоздились в огромные пирамиды. Поскольку здесь ледяные поля проталкивались сквозь узкие горлообразные проливчики, сжатие достигло огромной силы. Пройти можно было только посередине пролива и со скоростью не более нескольких миль в день. Однако стонущий лед дрейфовал на юг быстро. Устойчивый туман словно вуалью завешивал берега справа и слева, однако мы видели поодаль от берегов острова, по которым и определяли свое местоположение. У острова Дунд дрейф прекратился, и мы постарались пробраться к берегу полуострова Гринелл. Продвинувшись на восток, ближе к земле, мы увидели, что лед стал исключительно труднопроходимым. Однако погода стояла великолепная. На прогалинах между снежными наносами, на теплой почве, покрытой согревающим мхом, появились накопившие за зиму силы пурпурные и фиолетовые цветы — первые цветы, которые мы видели после долгой полярной ночи, и это глубоко взволновало меня. С окутанных туманом вершин до нас доносился вой волков. Повсюду виднелись следы песцов и леммингов. На горизонте появлялись гаги и чайки.

Вся природа сверкала радостной улыбкой середины лета. Вокруг расстилалась бодрящая, сказочная страна, по которой так истосковались наши сердца, со своей музыкой, от которой наши барабанные перепонки давно отвыкли. Это был настоящий оазис. Море являло собой постоянно движущуюся картину белого льда и сверкающей синевы. Теперь, когда наши души освободились от леденящих шор, эти солнечные мотивы входили в сердце радостными порывами. В этой словно сонной тишине мы все же держались моря, где слышали стон пакового льда, который напоминал нам о родных берегах. Снежная капель положила конец нашей жажде. Фонтаны китов и тюленей сулили нам такую роскошь, как топливо, в то время как низкие утиные крики как бы готовили нас к приему лакомства.

Когда мы, дрейфуя на юг, приблизились к покрытому мхом небольшому острову, то увидели на снегу сильно заинтересовавшие нас следы птенца снежной куропатки. Собаки навострили уши и задрали носы, а мы обшарили ясное небо глазами, силясь слухом или зрением уловить местопребывание этого полярного цыпленка. У меня выработалось особое пристрастие к нежному мясу куропатки, и оставшиеся во мне угрызения совести были приглушены для того, чтобы я мог не отказать себе в этом удовольствии.

Пока я лелеял свое чревоугодие, снежная куропатка занималась делами иного рода. Два каплуна ворковали любовные песенки застенчивой курочке, а потом, внезапно решив, что тут нет места для двоих, развернули сражение со штормом крыльев и многочисленными выпадами. Находясь в состоянии такого возбуждения, они оба скатились в трещину во льду, где могли бы стать легкой добычей для нас. Однако даже при пустом желудке иногда наступает потребность проявить великодушие, которое льстит сознанию и закрывает глаза на гастрономические прихоти.

В тот же день позднее мы увидели вдали нечто такое, что напоминало две движущиеся человеческие фигуры. Мы заторопились к ним, чтобы удовлетворить свою потребность в общении с себе подобными. Фигуры то казались очень высокими, то превращались в обыкновенные точки на горизонте, и я подумал, что это происходит из-за того, что эти двое перемещаются по неровному льду. Однако полярная оптика часто играет злые шутки с глазами человека и его восприятием перспективы. Когда мы внезапно поднялись на торос, с которого открывался более широкий обзор, объекты нашего наблюдения взлетели вверх. Это были вороны. Их размеры увеличивались или сокращались отражающими и рефлектирующими поверхностями различных по плотности слоев атмосферы, так же как вогнутое зеркало превращает человеческое лицо в карикатуру на его обладателя. Я горько рассмеялся. И все же, несмотря на разочарование, эти живые существа доставили мне радость.

Медведи больше не покушались на наш лагерь, однако тюлени с удобствами располагались на льду вдоль нашего пути. Добрый, щедрый мир округлил наши талии до вполне приличных размеров.

Теперь мы с гораздо большим вожделением охотились на уток и земноводных животных. Мы стали разборчивы в еде. Покуда мы находились в подобном расположении духа, нам удалось добыть трех карибу. Это были прекрасные создания, которые угодили нашим не только гастрономическим, но и эстетическим вкусам. К сожалению, из-за очень неровного, грубого льда мы не смогли унести мяса более чем на несколько дней. Обычно мы брали с собой только самые лакомые куски, однако каждый съедобный кусочек карибу был погружен на нарты.

С таким мобильным запасом продовольствия и топлива мы, не ^ омраченные предчувствием острого разочарования, продвигались вдоль побережья пролива Веллингтон к бухте, уверенные в том, что продвигаемся к дому.

Ледяная пытка. Студеный шторм в полярном море. В парусиновом каноэ по извилистым полыньям. Мы голодаем, но идем

Когда мы приблизились к бухте Пионер вдоль побережья Северного Девона, стало совершенно очевидно, что дальше нам пути нет. Устойчивый южный ветер напрочь забил пролив льдом, и путешествие на нартах стало делом безнадежным. Лето было в полном разгаре и не сулило хорошей ледовой дороги по берегу, а вокруг не было открытой воды, чтобы мы могли пополнить свои запасы охотой. Мы съели почти все мясо карибу и начали ощущать неумолимые позывы голода — результат сокращения рациона. Хотя до пролива Ланкастер было недалеко, путешествие по суше стало невозможным, и мы, не имея продовольствия, надеялись только на дрейф. Неуверенные в появлении животных, мы серьезно забеспокоились, а дожидаться без запасов какого-либо судна было рискованно. Если появятся животные, тогда мы сможем оставаться на льду, между делом занимаясь охотой и накоплением запасов мяса для путешествия на парусиновой лодке.[153]

Эта лодка была нашей надеждой на продвижение к югу, однако до сих пор она оставалась бесполезной. Вынужденные пробавляться главным образом охотой на птиц, мы быстро расходовали ружейные патроны, и было необходимо что-то предпринять для того, чтобы предотвратить голод.

Мы могли бы повернуть к охотничьим угодьям на полуострове Гринелл, однако нам показалось более благоразумным добраться посуху до пролива Джонс. Там, полагаясь на данные Свердрупа, мы могли рассчитывать на обильную охоту. Двигаясь на восток, мы оставляли в резерве возможность вернуться на север, если нам не удастся встретиться с китобоями. Температура почти неизменно держалась на уровне замерзания воды, а в первых числах июля установилось и давление.

4 июля мы начали подниматься на возвышенности Северного Девона, кружным путем обходя утесы, поднимаясь навстречу заманчивой земле. Утро, как и в предыдущие несколько суток, было серым, но до полудня черные тучи окутали снежные вершины, а затем стали поливать нас ледяным дождем. Мы промокли насквозь, нас бил озноб. Вскоре налетел прерывающий дыхание несильный норд-вест, от которого смерзся мокрый мех на нашей одежде, превратившись в ледяную корку. Чуть позже обильный снегопад вынудил нас разбить лагерь. Шторм со снегом двое суток не выпускал нас из занесенной палатки. У нас было немного еды и совсем не было топлива.

Несмотря на то что шторм доставил нам много хлопот, все же он принес некоторое облегчение. До сих пор земля была едва прикрыта снегом, и мы были вынуждены прокладывать курс от одной снежной банки к другой по голой земле. Теперь снегом засыпало все. Вскоре мрачные, бурые утесы Северного Девона скрасили монотонность снежного покрова, а дальше показалась радующая сердце синева пролива Джонс.

Обширные пространства открытой воды простирались вдоль северного берега и уходили дальше, за Маскокс-фьорд. Южные берега пролива словно стенами были окаймлены паковым льдом на сотню или более миль. 7 июля при ясной холодной погоде мы спустились к Айсботну. Несмотря на все наши старания, нам так и не удалось добыть продовольствия. Каждый день вой волков и крики птиц отвечали на призывный зов наших желудков. Правда, нам удалось обеспечить себя скудным запасом утиного мяса, на что пришлось потратить несколько последних ружейных патронов, однако мы так и не увидели ни моржей, ни тюленей, ни прочих крупных животных. Обеспечить продовольствием собак казалось нам делом совершенно безнадежным.

Мы словно вступили в длинную полосу неудач. Открытая вода простиралась, насколько хватало глаз. Нарты становились совершенно бесполезными. Охоты не было.

В байдарке к мысу Спарбо. Подстерегая тюленя

Мы израсходовали почти все патроны. Мы могли вверить свои судьбы только парусиновой лодке. Что же нам было делать с оставшимися в живых собаками? Они не могли отправиться с нами дальше в крохотной парусиновой лодке. Мы не могли оставаться с ними и надеяться выжить. Приходилось расставаться. Две собаки уже оставили нас, присоединившись к своим предкам-волкам. Остальным мы тоже предоставили свободу. Одни нарты мы разобрали и положили в лодку, которую брали с собой к полюсу. Наши спальные мешки и зимняя одежда пошли на корм собакам. Все остальное мы тщательно упаковали в водонепроницаемые тюки и погрузили в лодку. С печалью в сердце покидали мы берег. Собаки скулили словно малые дети. Отойдя миль на пять от берега, мы все еще слышали их лай. Мористее мыса Вера была полынья, а дальше на восток, насколько хватало глаз, — волнующаяся поверхность воды. Однако когда мы продвигались вперед, погода совершила предательство — и волны поднялись словно горбы.

Время от времени мы приставали к ледяным островкам, однако паковый лед становился ненадежным, потому что спрессовался из небольших кусков и кое-где сильно подтаял под солнцем. Даже умеренный ветер смог бы оторвать этот лед от берега, разбив его волнами на небольшие льдины. Иногда нам удавалось устроить нечто вроде лагеря в самой лодке, воспользовавшись каким-либо ящиком вместо подушки и куском медвежьей шкуры вместо одеяла.

С тревогой в сердце мы гребли к мысу Спарбо, чтобы успеть добраться до него, прежде чем шторм поймает нас в капкан. К северу вода была свободна ото льда до самых берегов Земли Элсмира, до которой было миль сорок. Чтобы избежать слепящих солнечных лучей мы предпочитали путешествовать в ночные часы, однако полярное лето с его полуночным солнцем подходило к концу. Ветры налетали внезапно и часто. Вскоре после полуночи со стороны Тихого океана[154] подул резкий, порывистый ветер. При этом затишье наступало всякий раз так внезапно, что мы начинали оглядываться в ожидании чего-то непредвиденного. Примерно в то же время с норд-веста накатилась длинная зыбь. Мы чуяли шторм, хотя не замечали признаков его приближения. Мы тщательно осмотрели лед в поисках пути к земле на случай внезапного отступления, однако из-за торосов и разломов этот путь для отступления не годился. Располагаться лагерем на ненадежном предательском льду было также опасно. Накануне мы миновали группу айсбергов, однако они лежали позади так же далеко, как и земля впереди.

Итак, мы отчаянно гребли вперед, а зыбь становилась все круче и круче, воздух словно сгустился и сделался серым. Утесы Земли Элсмира поблекли, когда торопливые облака скатились с возвышенностей к морю.

У нас не оставалось иного выбора, как искать укрытия в разводьях пака и стремиться, насколько возможно, продвинуться к земле. Не успели мы высадиться на лед и втянуть туда лодку, как ветер налетел с такой силой, что мы едва удержались на ногах. Лед немедленно тронулся в западном направлении, отходя по часовой стрелке от земли, оставляя позади большие полыньи. Теперь нам стало понятно, что эти полыньи были для нас единственно безопасными местами, потому что вода в них была спокойной, а ветер слегка отсекался торосами. Более того, время от времени эти полыньи образовывали проходы, по которым мы могли бы двигаться к земле.

Мы подложили под лодку нарты и связали их вместе. Все остальное мы прикрепили к деревянному набору лодки, чтобы ветер или волны не могли ничего унести. Мы пересекли несколько небольших дрейфующих ледяных полей, перепрыгивая через разделявшие их узкие полыньи и перетягивая за собой нарты и каноэ. Участки сжатия были для нас труднопреодолимыми барьерами. Для того чтобы перевалить через них, нам приходилось отвязывать лодку от нарт и выгружать багаж. На все это уходило довольно много времени. Ощущение безнадежности наполнило мое сердце. Тем временем ветер, зайдя с востока, налетел таким шквалом, что поставил нас в беспомощное положение. Мы заторопились под укрытие тороса, надеясь, что неистовство шторма скоро иссякнет, однако шторм не делал перерывов и не выказывал признаков скорого успокоения. Лед вокруг нас быстро двигался к западу и медленно — в сторону моря.

Прижиматься к земле уже не имело смысла, потому что полыньи были слишком широки и окаймлены небольшими белыми козырьками, а вздымающиеся волны громоздили горы льда и пенящейся воды у самой кромки. Весь пак ходил ходуном под слабой зыбью и постепенно развалился на куски. Поле, на котором мы стояли, было крепким. Я знал, что оно выдержит дольше, чем большинство льдин вокруг нас. Однако наша льдина не слишком возвышалась над водой, и ноги нам то и дело заливало.

Вдали, с наветренной стороны, мы заметили низкий айсберг, который медленно надвигался на нас. Это было многообещающее зрелище, потому что только этот айсберг мог бы вознести нас достаточно высоко над потоками ледяной воды.

Судя по ультрамариновой окраске айсберга, его лед был достаточно крепким, чтобы выстоять под напором шторма. Никогда еще моряки тонущего корабля не старались так достичь спасительных скал, как мы попасть на этот айсберг. У айсберга было несколько небольших полок, по которым мы смогли бы взобраться на него. С волнением наблюдали мы, как он вращался, расталкивая льдины. Он нацеливался прямо на нас и, вероятно, разбил бы наше поле. Мы приготовились быстро перепрыгнуть на палубу нашего будущего корабля. Надвигаясь на нас, айсберг задел соседнее поле и оттолкнул нас от себя. Тогда мы быстро подтянулись к другому блину и с ужасом обнаружили широкую полосу ледяного крошева, такого же непроходимого, как и зыбучий песок. Айсберг, проплывая мимо, оставил за собой полосу свободной воды. Мы быстро сбросили туда лодку и нарты и, отчаянно гребя, стали догонять его. Нам все-таки удалось запрыгнуть на него. Какое это было облегчение — подняться над крошеным паком и с безопасной высоты наблюдать за разбушевавшейся стихией!

Айсберг, на котором мы теперь плыли, был квадратной формы, с закругленными углами. Его самые высокие точки возвышались футов на двадцать над уровнем моря, а средняя высота была около десяти футов. Лед был толщиной примерно 80 футов и шириной примерно 100 футов. Такие размеры гарантировали устойчивость айсберга, потому что, если бы он перевернулся, как это часто бывает с ними, нам пришлось бы отдуваться в компании китов.

Это был осколок крупного айсберга, который, видимо, не один год выдерживал арктические штормы. Мы догадались об этом по темно-синему цвету льда и многочисленным впадинам и вершинам на его поверхности. Итак, мы находились на надежной ледяной глыбе, которая едва ли пострадала бы от шторма. Однако на поверхности айсберга, несмотря на всю привлекательность его бесчисленных синих оттенков, не было удобного укрытия. Три его вершины оказались слишком скользкими и крутыми для того, чтобы на них взобраться. Однако по одному пологому склону на каждой вершине все же было. Вдоль их кромки вода намыла канавки, которые вели к центральной ложбине айсберга, заполненной водой. Единственное пространство, которое мы могли занимать, напоминало ободок кратера вокруг этого водоема. Нам приходилось мириться с ледяными брызгами кипящего моря и порывами пронизывающего ветра.

Мелкобитый лед гасил волны и не позволял им вторгаться на айсберг. Для того чтобы нас не швыряло по его скользкой поверхности, мы проделали отверстие в вершинах и растянули между ними веревки, за которые и держались. Лодку мы тоже надежно закрепили, соорудив во льду нечто вроде крепежного отверстия. Затем мы стали прыгать внутри этого замкнутого веревками пространства, для того чтобы укрепиться духом и восстановить кровообращение. Хотя температура воздуха держалась на точке замерзания, было страшно холодно. Мы вымокли с головы до ног, только нательные рубашки оставались сухими. Ухватившись руками за веревки, цепляясь за выступы во льду, мы принимали на себя брызги разбивающихся волн, в то время как айсберг вспахивал рассеянный паковый лед и, слегка ныряя, продвигался в сторону открытого моря. Холод проникал сквозь нашу покрытую снегом меховую одежду и вызывал в нас озноб словно при сильном морозе.

Пока текли часы этой пытки, айсберг двигался к мрачным утесам Адских ворот. Небо на востоке побелело, на юге стало синим, однако из-за понижения температуры воздуха наша одежда превратилась в кольчуги. Мы все еще были одеты по-зимнему: в куртки с капюшонами и рукавицы из тюленьей кожи, в рубашки, тоже с капюшонами, из верблюжьей шерсти, брюки из медвежьей шкуры, а обувь из тюленьей кожи, чулки из заячьих шкурок. Под подошвы ног и ладони мы подкладывали подушечки из мха и травы. Наше одеяние не было водонепроницаемым, и, намокнув, оно пропускало ветер, отчего зубы у нас стучали как в ознобе.

Оказавшись на айсберге в относительной безопасности, мы заинтересовались нашим «кораблем», подгоняемым волнами и ветром. Его поверхность была открыта всем ветрам, а его подводная часть омывалась всевозможными течениями, которые подталкивали айсберг, сообщая ему сложное движение, сталкивая его с паковым льдом. Наш айсберг распахивал целые мили морского льда, сокрушая и дробя его.

Посте нескольких часов такой навигации, что было для нас делом нетрудным, потому что зыбь и буруны не причиняли нам хлопот, айсберг неожиданно, без всякой видимой причины, пошел под прямым углом к ветру, словно намеренно вырвавшись на простор открытого кипящего моря.[155] Такая быстрая смена обстановки — от комфорта до дикого беснования черных валов — заставила нас разинуть рты от удивления. Волны, словно нашпигованные глыбами льда, похожими на булыжники, стали перекатываться через гребень айсберга и заливать выбоины внутри его, не оставив нам сухого места. Схватившись за топоры, мы понаделали еще больше крепежных отверстий во льду, понадежнее закрепили наши «штормовые леера» и, переместившись вместе с лодкой на подветренный борт айсберга, подставили ветру спины. Долгие часы, проведенные в таком неопределенном положении, показались нам длиннее полярной зимы. Пак, оставшийся за кормой, вскоре напоминал о себе лишь жемчужным сиянием на фоне грязно-серого неба. Мы мчались сквозь беснующуюся черноту, которая выглядела еще ужаснее на фоне жемчужно-голубого айсберга и, убеленных льдом гребней.

Что могли мы сделать для того, чтобы сохранить в себе тепло жизни в том мире отчаяния? К счастью, нам было не до размышлений о собственных судьбах, приходилось то и дело уклоняться от метательных снарядов, запускаемых штормом, водяных брызг и льда. В противном случае мозг просто не выдержал бы этого адского напряжения.

Наша бронзовая кожа уже приспособилась к холоду и ветру, однако пытка вездесущей ледяной водой была нам в новинку. В течение пяти месяцев нас избивал ветер и кусал мороз, однако воду мы видели только после растапливания льда с помощью драгоценного топлива, которое мы тащили с собой тысячу миль. Имей мы эту драгоценную жидкость хотя бы для того, чтобы запивать нашу сухую пищу, мы были бы счастливы. Такая роскошь, как умывание (если не считать умывания снегом), была для нас непозволительна. Об этом мы даже и не помышляли. Теперь мы получали воду со всех сторон. Холод на полюсе не шел ни в какое сравнение с муками в этом кипящем котле. Прошли сутки, прежде чем наступили какие-то перемены. На голод, жажду или сон мы даже не обращали внимания. Мы продолжали ужасную борьбу, чтобы не оказаться смытыми в море. Наконец небо на востоке побледнело, на юге стало синим, и с обеих сторон в пределах видимости показалась земля. Резкий ветер сразу утратил силу, но его леденящее жало превратило нашу одежду в панцири.

Мы находились неподалеку от двойного прохода в проливы Кардиган и Адские ворота.[156] Мы направлялись в пролив Кардиган мимо фьордов, к которым мы спускались с запада всего две недели назад. Таким образом, за одни сутки мы потеряли то расстояние, на преодоление которого затратили две недели. По-видимому, мы проиграли гонку со временем и до наступления холодов не сможем достичь спасительных эскимосских стойбищ.

И все же подобное направление мыслей было чуждо нам. Неподалеку высились отвесные утесы, со стен которых к воде слетали птицы. От этого зрелища сердце забилось у меня в груди. Перед нами открывалась перспектива недурного завтрака. Вот если бы еще прекратили вздыматься белые гребни.

Тяжелые льды вырывались из проливов со скоростью железнодорожных составов. Пока мы наблюдали за их движением, температура продолжала падать. Вскоре на севере все почернело, скрылось «словно в клубящемся дыме. Из Адских ворот с орудийным грохотом налетал ветер. Какова же будет наша судьба? — спросил я самого себя.

Нас несло на зюйд-вест. Ледяные волны окатывали айсберг, примораживая наши окоченевшие ноги ко льду. Кстати, иначе мы не сумели бы удержаться на его поверхности. Дрейфуя в необъятном, подернутом льдом штормовом океане, я стоял неподвижно, парализованный ужасом. Через несколько часов поля пакового льда медленно тронулись в нашу сторону и взяли нас под свою защиту.

Вскоре айсберг остановился. Ветер продолжал проноситься над обезумевшим простором, но мы, укрывшись в нашем каноэ, сумели немного вздремнуть, хотя один из нас — часовой — прохаживался по льду. Среди льдин медленно раскрылась полынья, и мы услышали удивительно знакомые звуки, от которых забились наши сердца. Моржи и тюлени один за другим выходили на поверхность воды. Здесь, прямо перед нами, оказалось множество животных, суливших изобилие мяса и жира. Мы изнемогали от голода, однако были вынуждены смотреть на все это безнадежными глазами, потому что охота была для нас слишком затруднительна.

У нас оставалось всего несколько патронов и четыре банки пеммикана. Мы сохраняли их для того, чтобы удовлетворить самые невыносимые муки голода в последний момент. Это время еще не наступило. Доведенные голодом до отчаяния, после короткого отдыха мы принялись за поиски пищи. Птицы, летевшие с суши, стали нашей добычей. Мы добывали их с помощью рогатки, сделанной эскимосами, а позднее — с помощью целой системы ловушек и силков, мастерить которые нас научил голод.

Чайка опустилась на вершину нашего айсберга. Спокойно, но быстро мы положили приманку на лед, растянули силки и стали ждать, затаив дыхание. Птица повертела головой по сторонам, приметила соблазнительную приманку, затрепетав крыльями, слетела вниз и клюнула пеммикан. Послышался щелчок — чайка стала нашей. Бросившись вперед, мы в мгновение ока разорвали ее на части и с жадностью проглотили. Не многое из того, что мне приходилось есть до сих пор, казалось столь же вкусным, как это мясо, которое отдавало рыбьим жиром.

Лед вскоре прижало к перемолотому паку у кромки земли, и ветер лишь понапрасну растрачивал теперь свои силы. Мы держались там, где были, и двое из нас, подкрепившись птицей, уснули. В полночь ветер ослабел, и лед снова задрейфовал в сторону моря, на восток, вместе с приливным течением.

Это был удобный момент для того, чтобы спастись бегством. Мы находились примерно в десяти милях от мыса Вера. Если мы сумеем протолкнуть наше каноэ через открывающиеся полыньи, то сможем добраться до берега. Мы быстро приготовили лодку и с трепетом столкнули ее в черную ледяную воду. Мы боялись расстаться с нашим айсбергом, который спас нам жизнь. В конце концов он сослужил нам службу. Наступил подходящий момент для того, чтобы подыскать более надежное убежище на тверди земной.

Прыгнув в хрупкое, раскачивающееся каноэ, мы стали отчаянно грести, пробираясь по немногочисленным узким полыньям к широкому водному пространству, видневшемуся ближе к земле. Лед был справа и слева, иногда над нами нависали айсберги, а их невидимые подводные выступы угрожали нас протаранить. Иногда нам удавалось быстро продвинуться вперед. Неожиданно, к нашему ужасу, подводный ледяной выступ проделал дыру в кормовой части днища лодки, и вода хлынула в хрупкое суденышко. Через несколько минут лодка заполнится до краев, и мы утонем в ледяной воде. К счастью, я приметил по соседству плавучее ледяное поле, и, пока лодка наполнялась водой, мы успели добраться до него, и как раз вовремя. На ремонт каноэ мы пожертвовали верхом нашей обуви. Залатав дыру, мы снова спустили лодку на воду и продолжили путь.

Ледяные поля были отделены от припая широкой полыньей. Однако поднявшийся береговой бриз стал причинять нам новые неприятности. Мы не могли противостоять ветру и волнам и поэтому, осмотревшись, поспешили укрыться за блинчатым льдом, который несло со стороны суши. Наше каноэ выдерживало волнение, но мы наверняка утратили бы достигнутое преимущество, если бы повернули назад. И снова мы промокли насквозь от ледяных брызг. Снова обледенели борта лодки. В это время солнце как раз проходило над Адскими воротами. Длинные синие тени легли на жемчужно-серое море. Не прибегая к помощи компаса, мы определили, что наступила полночь.

По мере того как мы продвигались к припаю, нам стали попадаться птицы. Море бугрилось невысокой зыбью. Подойдя ближе, мы заметили, что вся масса берегового припая отдрейфовывает от берега. Открылся удобный проход, и мы, проскользнув за массу льда, быстро направились к мысу Вера и вскоре, к нашей радости, высадились на кромку прибрежных скал. Не могу описать то облегчение, которое я испытал, добравшись до земли после всех страхов, которых мы натерпелись. Хотя эти голые скалы не предлагали нам ни пищи, ни укрытия, мы чувствовали себя так, будто нам отменили смертный приговор.

Неподалеку от нас были водоемы с ледяной "водой. Мы бросились к ним прежде всего, чтобы утолить жажду. Затем мы разбрелись, тщательно обыскивая глазами землю в поисках завтрака. Вскоре мы заметили зайца, который скакал по камням. Когда он остановился, прядая ушами, один из моих парней добыл его с помощью рогатки. Заяц был сочный, мы разрезали его ножом. Итак, нас ждал королевский завтрак. Среди скал мы отыскали немного мх, а, развели огонь, положили капающее кровью мясо в котелок и с нетерпением стали наблюдать, как он закипал. Я трепетал от счастья. Мы остались в живых и утолили свой голод горячей пищей.

Пока варился заяц, мои ребята принесли двух гаг, которых они поймали силками. Теперь мы имели кое-что и на обед: освежающее питье, перспективу полных желудков и зеленую твердь в качестве постелей. Эти твердые камни казались нам привлекательнее и надежнее пуховых подушек. Мир стал приобретать для нас истинный смысл, однако перспектива окончательного избавления от голода сузилась для нас как никогда.

По дрейфующему льду штормового пролива Джонс. От скалы к скале в поисках пищи. Изготовление нового оружия

Продвигаясь вперед, мы не теряли времени зря. Пытаясь наверстать упущенное в дрейфе на айсберге, мы стали искать дорогу вдоль берега. Там, среди льда, снежного месива и водоемов с ледяной водой, мы волочили нарты и лодку, постоянно готовую к спуску на воду. То и дело встречающиеся разводья вынуждали нас совершать переправы. Однако мы обнаружили, что открытое водное пространство можно преодолеть, не отвязывая нарты от лодки. Это экономило много времени.

Ежедневно мы проходили от 10 до 15 миль, разбивая палатку на берегу или ночуя непосредственно в лодке где-нибудь в бассейне с открытой водой, если к этому нас принуждали обстоятельства. Суша вздымалась отвесными утесами на 2000 футов ввысь и была бы совершенно безжизненной, если бы не многочисленные чайки и кайры. Добывая их, мы продолжали влачить жалкое существование.

В первых числах августа мы достигли кромки припая, примерно в 25 милях восточнее мыса Спарбо. За ним раскинулось водяное небо, а к северу море было совершенно свободно ото льда. Наша глубоко таящаяся надежда на освобождение из ледяного плена снова зажглась в нас.

В конце последнего дня путешествия на нартах мы разбили лагерь на маленьком острове. Там мы впервые увидели следы пребывания эскимосов. Остатки иглу, а также камни и многочисленные песцовые ловушки указывали на то, что тут когда-то было большое поселение.

На материке мы нашли в изобилии мох и траву, следы мускусных быков, полярных куропаток, зайцев, однако мы не обнаружили ни единого живого существа. После тщательных поисков животных мы разобрали нарты, положили их на дно лодки и упаковали все наши вещи. На завтрак у нас была всего одна чайка, с которой мы разделались, не утруждая себя ее приготовлением.

Занимаясь этими делами, мы заметили тюленя. Вот то существо, которое могло бы хоть на короткое время удовлетворить наши многочисленные нужды. Мы потратили на него один из наших последних патронов. Тюлень пал. Вытащив его огромную тушу на берег, мы сняли с него шкуру, надеясь всю ее использовать. Из нее мы могли изготовить веревки для эскимосского гарпуна, которому предстояло заменить нам ружье, ставшее без патронов бесполезной вещью. Кусочками кожи мы смогли бы залатать нашу обувь — скроить новые подошвы. Из огромного количества мяса и жира мы могли взять с собой только небольшую часть, так как лодка и без того была перегружена.

Мы спрятали мясо на берегу, чтобы в случае неожиданного возвращения смогли продлить наше существование еще на несколько недель. Было удивительно ясно и почти безветренно. Ночное солнце висело над самым горизонтом, однако поблескивание колыхающегося моря скрашивало нашу жизнь новыми надеждами. На огромных грубых скалах некоего мыса восточнее мыса Спарбо мы нашли подходящее место для лагеря, где и предались продолжительному пиршеству. С полными желудками, под теплыми лучами солнца, мы даже не нуждались в палатке. Мы укрылись под одной из скал и в каком-то диком трансе проспали девять часов.

Очередные поиски в доступных уголках суши не принесли никаких результатов, за исключением уток и чаек. Приливные течения в этом месте были очень сильные, так что пришлось согласовать время старта с отливом.

Как-то, пустившись в путь ближе к вечеру, мы быстро удалились от мыса Спарбо, хотя в море катила неприятная зыбь.

Однако за пределами мыса все еще далеко в море выдавался береговой припай. Когда мы срезали расстояние, пересекая бухточку по направлению к нему, неожиданно на каноэ набросился морж и бивнем пронзил брезент обшивки. Этукишук быстро прикрыл телом пробоину, а мы гребли изо всех сил к блинчатой льдине, которая была от нас всего в нескольких ярдах. Мы спешно вытянули лодку на льдину со всеми припасами. Она уже успела наполниться водой на три дюйма. Мы снова были на волоске от гибели. Опять пришлось пожертвовать верхней частью обуви ради ремонта лодки.

Пока мы работали иглой, приливное течение вынесло нас в море. Усилившийся ветер поднял волны, которые разбивались о кромку льдины. К счастью, он погнал льдину к берегу. Чехол от нарт, растянутый вместо паруса, задержал наш дрейф в открытое море. Устранив течь, мы снова продолжили наш путь к береговому припаю. Гребля доставила нам много волнений, и мы внимательно следили за рассыпавшимися бурунами. Волны наполняли каноэ водой, которую приходилось постоянно вычерпывать. Целых восемь миль мы гребли вдоль кромки льда, а когда разводье неожиданно смыкалось, мы выпрыгивали на льдину и волочили каноэ за собой. В конце концов мы были вынуждены искать убежища на ледяном поле.

При сильном ветре с мокрым снегом наш лагерь оказался не слишком комфортабельным. С изменением направления приливного течения ветер подул с запада, вызвав в море сильную толчею. Дальнейшее продвижение стало невозможным. Проспав всего несколько минут, а затем, словно тюлень, почуявший опасность, проснувшись, я, к своему ужасу, увидел, что расстояние между берегом и морским льдом увеличивается. Нас быстро сносило, а на горизонте виднелась лишь прерывистая линия морского льда!

Льдины раскалывались о рифы, и вокруг нас образовывались новые разводья. Пробиваясь к земле, мы втаскивали лодку на лед, когда тот смыкался, и снова спускали ее на воду, достигнув разводьев.

Перенося лодку и груз от полыньи к полынье, мы наконец-то достигли прибрежных вод и сумели продвинуться еще на пять миль вперед, где расположились лагерем на гравийном ложе речонки, которая попалась нам на глаза. Там шторм задержал нас на двое суток.

Поблизости было несколько водоемов с множеством уток. Мы добыли несколько птиц с помощью рогатки. При всех наших неприятностях мы, не страдая отсутствием аппетита, насыщались, чтобы быть готовыми к очередным испытаниям.

Берег очистился ото льда, и мы, рискнув побороться с крупным волнением, пустились в плавание прежде, чем улеглась зыбь. Когда мы вышли из бухты Бранбугтен с ее многочисленными рифами и стреляющими ледниками,[157] то увидели, что волны разбиваются об отвесные стены льда и море напоминает кипящий котел. Пройти эти рифы можно было только в спокойную погоду. Продвинувшись вперед всего на расстояние полусуточного перехода, мы снова остановились.

Когда мы приблизились к нашей цели, то на прочном льду посреди рифов нас ждало радостное зрелище: как нам показалось, там было стадо мускусных быков. Здесь еще сохранилась полоса припая длиной около трех миль. Мы высадились на лед, выгрузили лодку и приготовились расположиться лагерем. Я остался охранять наши жалкие пожитки, а эскимосы бросились по льду к быкам, чтобы постараться добыть одного из них с помощью копья. Это был критический момент в нашей судьбе. Мы опробовали новые методы охоты, которые, можно сказать, изобрели после многих дней голодания.

Я следил за парнями в бинокль и видел, как они прыгали через расселины во льду, двигались в глубь суши крадучись, словно голодные волки. Был чудесный ясный день. Льды в золотистых лучах солнца, стоявшего на норд-весте, являли собой радостное зрелище. Огромные утесы Северного Девона в 15 милях от нас казались расположенными совсем близко. Однако каким бы радостным ни было это зрелище, я заметил в тени айсберга какое-то синее пятно, направлявшееся в мою сторону. Когда оно в полосе солнечного света стало кремовым, я догадался, что это полярный медведь, которого мы атаковали два дня назад.

Это зрелище вызвало во мне ощущение, похожее на душевный подъем. Однако по мере того, как мишка приближался ко мне, я задумывался о методах обороны, и холодок пробежал у меня по спине. Собак и ружья, с помощью которых мы встречали медведей раньше, больше не было. Бежать и Оставить медведю наши последние запасы продовольствия и топлива было так же опасно, как и оставаться на месте. Полярный медведь всегда нападает на отступающего, но очень осторожничает с тем, кто держит позицию. К тому же у него совершенно непонятный интерес к лодкам. Ни один медведь не прошел мимо лодки без того, чтобы не попробовать ее на зуб или не ударить лапой. В эти критические дни наша судьба связана была с лодкой более тесно, чем с одеждой, которую мы носили. Поэтому я решил оставаться на месте и сыграть роль агрессора, хотя у меня не было ничего, даже копья, для того, чтобы драться.

Затем словно молния пронзила мне мозг. Я привязал нож к рулевому веслу и втащил лодку на небольшое возвышение на льду, чтобы казаться более значительным. После этого я собрал вокруг себя все куски дерева, обломки льда и прочее, чем можно было швырять в зверя, прежде чем он подойдет ко мне вплотную и я смогу применить нож и ледоруб — мои последние резервы. Приготовившись я занял позицию рядом с лодкой и стал быстро размахивать полозом нарт.

Медведь был уже в двухстах ярдах. Он крался за грядой торосов, и время от времени я видел только его голову. Подойдя футов на триста, он стал вставать на задние лапы и вытягивать шею, замирая на несколько секунд. Он казался огромным и красивым.

Подобравшись совсем близко, он ускорил шаг. Я стал швырять свои орудия. Каждый раз, когда я попадал в него, он останавливался и исследовал угодивший в него предмет. Но поскольку ни один из них не был съедобным, медведь подошел к противоположному от меня концу лодки, на мгновение остановился, а затем уставился на меня. Его нос учуял запах тюленьего жира всего в нескольких ярдах. Я поднял полоз нарт и с силой, удвоенной отчаянием, ударил им медведя по носу. Он зарычал, но быстро отступил. Я преследовал его до тех пор, пока он не отбежал от меня на значительное расстояние. Всякий раз, когда он оборачивался, чтобы изучить ситуацию, я делал вид, что стараюсь догнать его. Это возымело нужное действие и ускорило его отступление. Однако он отошел недалеко, затем уселся, стал нюхать воздух и наблюдать за мной. Когда я обернулся, чтобы узнать, что поделывают мои ребята, то увидел, что они были совсем недалеко и направлялись к медведю. Мускусные быки оказались всего-навсего кучей камней, и парни, давно уже приметив мои маневры, торопились вступить в сражение, подкрадываясь к зверю из-за торосов. Они подобрались к медведю на несколько ярдов и одновременно метнули в него свои копья, к которым были прикреплены веревки. Медведь упал, но быстро оправился и бросился бежать в сторону земли. Он умер от ран, и месяц спустя мы нашли его труп неподалеку от лагеря.

В течение двух дней, преследуемые неудачами, мы медленно продвигались вперед. В полночь 7 августа мы прошли мыс Белчер, как раз тогда, когда солнце впервые нырнуло за горизонт. Далее раскинулась безымянная бухта, где сидели на мели многочисленные айсберги. Изогнутый дугой берег бухты был словно стеной окаймлен стреляющими ледниками. Тяжелое волнение швыряло нашу лодку словно листок. Однако, укрываясь за айсбергами и забираясь на дрейфующий лед, мы умудрились пробиться к острову, где устроили лагерь.

Спать было невозможно от скрежета ледников на суше и рева штормового моря. Множество айсбергов преследовало нас на пути в бухту, которую позднее забило льдом, пригнанным штормом. 8 августа, держась воды у берега, мы двинулись на восток. Ветер дул нам в спину, подгоняя лодку по спокойной воде вперед. Преодолев с десяток миль, мы увидели, что с востока надвигается большое количество льда. Бухта быстро заполнялась мелкими льдинами, которые поймали нас в ловушку. Затем бухта оказалась забитой паком, идти по которому было так же трудно, как и по зыбучим пескам. Мы безнадежно застряли. Мы поспешили к земле, но и там не нашлось для нас хорошего убежища: она была недостаточно плоской даже для того, чтобы можно было лечь и заснуть. Мы напрасно ожидали вскрытия льда, вместо этого все быстрее стал формироваться новый зимний лед.

Заходящее солнце словно привлекло штормы — предвестники долгой, жестокой зимы. Тем временем мы влачили жалкое существование, поглощая сырыми пойманных птиц.

К концу августа мы протиснулись через окружавший нас пак к небольшому, но прочному ледяному полю. Я рассчитывал, что мы сможем продрейфовать на нем хоть куда-нибудь, в любое место, лишь бы оказаться за пределами тюрьмы из ледниковых барьеров. Тогда мы смогли бы продвинуться на восток или на запад в поисках пропитания. Мы использовали наш последний запас мяса и поддерживали в себе жизнь только с помощью изредка попадавшихся нам чаек и кайр. Поле дрейфовало то вперед, то назад и наконец доставило нас к мысу Белчер, где мы и высадились, чтобы решить нашу участь. К востоку весь горизонт застилали льды. На мысе Белчер не было ни подходящего укрытия, ни пищи. Дальнейшие попытки пробиться в бухту Баффина[158] оказались тщетными. Наступление холодов, быстрое образование молодого льда и заходящее солнце показали нам, что мы бродили слишком долго и пора обзавестись зимним убежищем.

Нашей единственной возможностью избежать смерти от голода и холода было вернуться на мыс Спарбо[159] и бросить вызов тому моржу, который распорол днище нашей лодку, забрать его жир, а затем попытать счастья в окрестностях мыса. Это было единственно достижимое место, которое представлялось нам хоть каким-то охотничьим угодьем. Голодные, в непогоду, мы двинулись на запад искушать судьбу.

В течение всего нашего вынужденного заточения мы никогда не забывали о том, что первой жизненной необходимостью является пища. Наши мышцы отдыхали, однако пустые желудки посылали сигналы в мозг и заставляли его серое вещество напряженно работать.

Мы были неподалеку от той земли, где голодали участники экспедиций Франклина,[160] но с той лишь разницей, что у них были патроны, а у нас нет. Схожая с ними судьба, казалось, была уготована и нам. Мы не видели ничего, что обещало бы пропитание на зиму, однако эта безрадостная перспектива не мешала нашим приготовлениям для последней борьбы. Мы были готовы нападать без винтовок даже на медведей, появись только они. Жизнь никогда не кажется такой сладкой, как в дни, которые сочтены.

Охоту с применением новых типов оружия мы отложили на случай необходимости, и теперь эта необходимость уже наступила. По оплошности большая часть наших эскимосских охотничьих приспособлений была оставлена на нартах, ушедших домой от Свартенвога.

Таким образом, мы оказались не только без патронов, но и без гарпунов и копий. К счастью, у нас был материал, из которого можно было их изготовить, а парни обладали гениальной способностью создавать новые орудия. Рогатки и силки, которыми мы добывали птиц, продолжали играть для нас важнейшую роль. Наши нарты были сделаны из превосходного дерева гикори, которое мы использовали в самых разнообразных целях. Из этого дерева можно было соорудить луки и стрелы, которые в сочетании с рогаткой и силками сделали бы наши военные маневры против пернатых более результативными. На такую же эффективность этого оружия мы рассчитывали в предстоящих столкновениях с более крупными животными.

Дерево нарт в дальнейшем пошло также на изготовление древков гарпуна и копий. Понимая, что наше окончательное возвращение в Гренландию зависело от нарт, мы использовали дерево умеренно. Древесина и кора словно сами советуют пользоваться ими экономно. Они сгибаются и скручиваются, но редко ломаются так, чтобы их нельзя было починить. Мы не располагали большим количеством этого ценного материала, однако его было достаточно для наших целей. На берегу мы нашли рога мускусных быков и обломки китового уса. Из них мы изготовили наконечники для гарпунов и копий. Часть полозьев от нарт была тоже пожертвована на изготовление наконечников для оружия. Ящичные гвозди послужили заклепками. Тюленья шкура, которую мы добыли месяц назад, была тщательно поделена на куски, из которых мы нарезали гарпунные лини и изготовили лассо. Мы надеялись использовать эти лини для поимки медведей и мускусных быков. Нашу складную парусиновую лодку мы обшили кожей, взятой со старой обуви, и укрепили дополнительными связями все из того же дерева гикори. Приготовившись вступить в сражение с самыми мелкими и самыми крупными животными, которые подвернутся нам под руку, мы двинулись на запад, к мысу Спарбо. Во время нашего путешествия смерть еще ни разу не подходила к нам так близко.

Опасные приключения в парусиновой лодке. На грани голодания. Огромное животное поймано после сорока-восьми часовой борьбы. Ограблены голодными медведями

Штормовое море вздымалось тяжелой зыбью. Волны бесновались до самого горизонта. Упорно продолжая тщетные поиски пропитания вдоль южного берега залива Джонс, ранним сентябрьским утром мы огибали скалистые бухточки и мысы, где на берегу всегда можно было найти убежище, если бы с нашим хрупким суденышком, на котором мы отважились бросить вызов океанским штормам и невидимым под водой ледяным таранам, что-нибудь случилось. Мы смастерили грубое оружие и приготовились напасть на добычу, однако и суша и море были пустынны.

Мы голодали, наше положение было отчаянным. Нам часто приходилось отгребать от близкого убежища на низком берегу и проходить мимо отвесных утесов и скалывающихся ледников, которые с угрожающим видом обрывались в море. У них не было выступающих под водой поверхностей, но мы всякий раз проходили их затаив дыхание. Внезапный шквал или несчастный случай означали бы для нас смерть в ледяной воде. Но даже теперь, при всех наших страданиях и мучениях от голода, мы отчаянно цеплялись за жизнь.

Однажды мы проходили ледник, который на сотни футов вздымался ввысь из зеленого моря. Отдаленный океан злобно катил тяжелые волны. Гигантские айсберги рисовались на горизонте кораблями обреченных на гибель титанов. С громовыми раскатами волны разбивались об изумрудные стены гладкого ледяного Гибралтара. Всякий раз, когда нашу парусиновую лодку, которая словно бодала волны, подкидывало вверх и швыряло вниз, сердце уходило в пятки.

Неожиданно что-то белое, сверкающее пронзило днище лодки! Это был бивень моржа. Прежде чем мы успели сообразить, что с нами произошло, вода хлынула внутрь. Как ни тяжелы были обстоятельства, в нас мгновенно родилось сумасшедшее решение преследовать зверя. Это было влечение голодающих к пище. Однако с каждой секундой вода прибывала, минута промедления грозила гибелью. Совершенно инстинктивно Авела бросился на днище лодки и зажал коленом отверстие, частично закрыв доступ журчащему потоку. Он молча взглянул на меня, ожидая приказаний. Однако на ледниках убежища для нас не было. Осмотревшись с отчаянием погибающего, я увидел мористее, всего в нескольких сотнях ярдов от нас, небольшую блинчатую льдину. Наша жизнь зависела от нас самих, и мы стали грести к ней изо всех сил. Прежде чем мы успели вытащить лодку на скользкую поверхность льдины, ее днище покрылось слоем воды в несколько дюймов толщиной. Оказавшись на ледяном блине, раскачивающемся на волнах, мы с трудом перевели дух и залатали дырку куском обуви. Хотя мы предпочли бы обойти моржа на почтительном расстоянии, ждать было нельзя — все усиливающаяся зыбь и дрейф уносили нас прочь от опасных ледяных торосов.

Спустив лодку в волнующееся море, мы стали грести к земле. Прежде чем все наши страхи остались позади, нам пришлось, спасаясь от преследования моржей, проделать путь в четыре мили.

Наконец нас приподняло на белом гребне волны и поставило на твердую землю. Вытащив лодку, мы отъехали подальше от голодных языков волн и, совершенно обессиленные, но спасенные, бросились на траву.

Затем последовала длинная цепь неудач. Мы обыскали сушу в поисках птицы или рыбы. Исследуя на лодке пустынное побережье, мы устраивались на ночлег среди голых скал, утоляя жажду ледниковой водой до перенасыщения желудка. Приближалась та стадия голодания, когда страждущему становится все безразлично. Но все же мы вошли в безымянную бухточку, перенесли лодку на поросшую травой террасу и, забравшись в нее, забылись сном, который вполне мог стать последним.

Нас разбудили отдаленные крики моржей. С помощью бинокля мы обнаружили группу животных вдали от берега на паковом льду. Наши сердца учащенно забились. Кровь бросилась нам в головы. Наша плоть словно загорелась огнем новой жизни — жизни, которая пребывала в забвении вот уже многие луны. Наверное, даже голодный волк не среагирует на подобный призыв столь быстро, как это сделали мы. Жаждущие крови, мы проворно сбросили лодку в воду вместе с охотничьим снаряжением и оттолкнулись от голодного берега.

День был чудесный, и солнце, стоявшее на западе, проливало на море и сушу щедрые золотистые лучи. Только рябь морщила маслянистую поверхность синей воды, по которой скользила лодка. Пак находился от нас милях в пяти к северу. Мы настолько спешили преодолеть это расстояние, что нам показалось, будто оно растянулось на многие лиги.[161] На целые мили вокруг нас не было ни единого ледяного поля, на котором мы смогли бы найти убежище, если бы моржи пошли в атаку. Однако мы были слепы и глухи ко всему на свете, кроме зова наших пустых желудков.

Приближаясь к моржам, мы тщательно обсудили нашу тактику. Звери расположились на низкой блинчатой льдине, которая свободно болталась в гуще пака. Мы направились к небольшой полынье с подветренной стороны от животных, где надеялись высадиться и подобраться к ним под прикрытием торосов. Всплески весел не были слышны, они словно терялись в шуме дробящегося льда и трубных призывных криках моржей.

Эскимосы были настолько возбуждены, что чуть не позабыли про весла. За многие месяцы это был первый призыв дикой живой природы, который мы слышали. Мы достаточно исхудали для того, чтобы оценить по достоинству его значение для нас. Наконец лодка уткнулась в лед, и мы рассеялись по нему, выбирая подходящую позицию. Все благоприятствовало нам. Мы ни на секунду не позволяли сомнению закрасться в наши души, хотя в действительности наш план атаки был равноценен нападению на слона с перочинным ножом.

Мы сгрудились за необычно высоким ледяным шпилем всего в нескольких сотнях ярдов от стада. Десять огромных животных лениво распростерлись под теплыми лучами солнца. Несколько беспокойных малышей досаждали своим спящим матерям. К зверям тянулась великолепная цепочка торосов, за которыми мы могли подобраться вплотную к животным. Крепко сжимая в руках наше оружие — гарпуны и лини, мы начали атаку. Неожиданно Этукишук крикнул: «Наннук!» (Медведь).

Мы остановились. Наше оружие не могло соперничать с клыками медведя. Однако мы были слишком голодны для того, чтобы отступить. Медведь не обращал на нас никакого внимания. Его нос был направлен в сторону интересовавших его моржей. Медленно и расчетливо он подползал к храпящему стаду, а мы в бессильном гневе наблюдали за ним. Наше положение было безнадежным. Медведь вытянул свою длинную шею, сверкнули его клыки, и молодой морж забился на льдине. Все моржи разом проснулись, но слишком поздно для того, чтобы дать ответное сражение. В испуге рассерженные моржи плюхнулись в воду, а медведь отбежал на безопасное расстояние, где и уселся, чтобы с комфортом пообедать. Мы не интересовали ни медведя, ни обеспокоенных гигантов.

Мы еле волочили ставшие словно ватными ноги, когда возвращались к лодке. На сверкающие воды теперь словно легла тень опасности, поскольку в любой момент на нас могли напасть разъяренные животные. Мы переправлялись на голый берег кружным путем, держась спасительных плавающих льдин.

На сушу опустилась холодная, безрадостная ночь. Нам было не до сна. В лагуне мы обнаружили каких-то двигающихся тварей. После краткого изучения их стрелообразных движений мы догадались, что это была рыба. Тщательные поиски под камнями в воде позволили нам набрать несколько пригоршней крошечных, оперенных плавниками мальков. Я испытал чувство благодарности к судьбе, когда увидел, что нам было чем поужинать. Мы съели извивающихся рыбок сырыми. Стряпня была делом невозможным, потому что у нас не было ни жира, ни «дров».

На следующий день в полдень солнце зажглось настоящим огнем, а не тем притворным, лишенным тепла светом, которым вот уже несколько недель оно освещало все вокруг и ночью и днем. Ни единым колебанием воздух не тревожил синюю сверкающую поверхность вод. Повсюду был рассеян лед. Тяжелый паковый лед был дальше, однако на нем мы заметили несколько подозрительных темных пятен. В бинокль мы увидели моржей. По-видимому, они крепко спали, потому что мы не слышали их криков, и там, где они расположились, было достаточно места для охоты как медведю, так и человеку.

Мы отважились направиться к ним, испытывая дикое желание попробовать сырого мяса. Когда мы приблизились, то заметили в воде еще несколько групп животных. Те причинили нам много беспокойства. Они не выказывали по отношению к нам дурного расположения духа, но были опасно любопытны. Наша лодка была темного цвета и не намного больше размеров взрослого самца. Я полагаю, что она напоминала моржам их собрата, попавшего в беду или спящего. Лодка вызывала их любопытство, и они приближались к нам с игривым намерением испытать своими бивнями прочность обшивки. Мы уже были знакомы с таким проявлением любви и всякий раз находились на волосок от смерти, так что не испытывали ни малейшего желания подвергаться ухаживаниям моржей.

К счастью, нам удавалось двигаться с такой же скоростью, как и животные. Кроме того, мы то и дело приставали к рассеянным вокруг блинчатым льдинам, чтобы переждать, пока любопытство животных привлечет какой-нибудь посторонний всплеск.

С высоты айсберга мы обозрели все группы моржей, выбирая стадо, которое наиболее подходило для наших примитивных способов нападения. Мы старались обнаружить беспокойных медведей, но не увидели ни одного. Мы насчитали около сотни ворчащих, хрюкающих моржей, расположившихся, словно черные камни на берегу, на плоской поверхности льда. Здесь не было торосов, под прикрытием которых мы могли бы приблизиться к моржам на расстояние, приемлемое для наших гарпунов. Все льдины с моржами были на плаву, и противоборствующие течения гнали их в совершенно разных направлениях. Некоторое время мы изучали их движение.

Мы надеялись напасть на них на льду, имея твердую опору для ног. Так мы подвергались бы меньшей опасности, и у нас было бы больше шансов на успех. Однако скорость дрейфа в тот день лишила нас такого преимущества. Нам пришлось рисковать — атаковать с воды. В этом не было ничего необычного для эскимосов, однако они пускаются в такое предприятие на каяке с гарпуном и гарпунным линем, снабженным поплавком-буйком и чем-то вроде кошки-тормоза на конце линя. На наше оружие, имитирующее его устройство, мы не могли полностью положиться.

Перед нами была пища, которая лежала массивными кучами. Мы не пробовали сочащегося кровью мяса вот уже многие недели и должны были что-либо предпринять. Паковый лед дрейфовал на восток, но с меньшей скоростью, чем льдины с моржами. Вдоль линии пака было несколько возвышенных точек, мысами выдававшихся в море на значительное расстояние. Мы заняли свои места в лодке позади одного из таких плавучих мысов и стали ожидать, когда течение поднесет к нам спящих монстров.

Пак двигался достаточно медленно для того, чтобы позволить нам навязать животным свою тактику боя. Самым ценным в нашем оружии были лини. В случае утраты их мы лишались надежды пережить зиму. Линь нельзя было ничем заменить, а без него мы не смели состязаться не только с морским, но и с сухопутным животным. Линь представлял собой довольно длинную прочную веревку из сыромятной кожи тюленя, которую мы берегли как раз на такой случай. Прикрепленный к гарпуну с надежно прилаженным буйком, линь теряется редко, потому что буек подвижен и не допускает чрезмерного натяжения линя.

Для того чтобы не рисковать линем, мы выбрали блинчатую льдину всего несколько ярдов в диаметре, приспособив ее для роли буйка и кошки-тормоза одновременно. Мы прорезали ножами в ней две дыры и закрепили поближе к центру наш линь. Сам гарпун мы взяли в лодку. Тот конец линя, который крепится к гарпуну, мы тоже взяли с собой, а другой конец свернули и поместили в лодке, чтобы его можно было легко вытравливать. Проделывая все это, мы преследовали три цели: не подвергать линь чрезмерному натяжению, не потерять большую часть линя на случай, если он лопнет, и иметь возможность использовать его свободный конец для крепления к другой льдине, когда охота будет завершаться.

Затем мы насадили гарпун на древко, и нос нашей двенадцатифутовой лодки нацелился на моржей. Выглянув из-за ледяной стены, мы увидели, что льдины с моржами медленно приближаются к нам. Наше возбуждение достигло предела. Тем не менее наша нервная система была послушна голодным желудкам. Было очевидно, что блин пройдет от нас на расстоянии 50 футов.

Мы пропустили мимо себя группу моржей. Это было стадо из 20 мамонтоподобных существ, и если не считать риска нападения на них, их дружный бросок в воду поднял бы такую волну, которая попросту утопила бы нас.

На следующем блине было только три черных пятна. Глядя на них издали, мы позволили себе поверить в то, что моржи были небольшие, потому что мы не горели желанием атаковать гигантов. Тысячи фунтов мяса было бы для нас вполне достаточно. Однако звери оказались самыми крупными быками во всей стае. Когда они приблизились к мысу, мы сжали ладонями весла из гикори и выскочили из засады. Моржи поднялись разом, чтобы встретить нас, демонстрируя сверкающие, цвета слоновой кости, бивни, торчащие из небольших голов, насаженных на толстые морщинистые шеи. Животные угрожающе засопели и захрюкали, однако мы не сбавили скорости. Этукишук поднялся на ноги и точным броском вонзил гарпун в податливую шею зверя.

Моржи перекатились по льдине и плюхнулись в воду с ее противоположной стороны. Мы подплыли к освободившемуся куску льда, но не покидали лодку, рискуя скорее пропороть днище о льдину, чем получить удар бивня. Линь вытравился со щелчком.

Блинчатая льдина начала пахать воду и двигаться в сторону земли. Какая удача! Я загадал: подтянет ли морж нас и свой собственный труп к самому берегу? Нам очень хотелось самим помочь этому движению к дому, однако мы не осмелились взяться за весла. Другие животные проснулись при звуках битвы, и все море вокруг нас закипело и забурлило от выскакивающих на поверхность разъяренных красноглазых чудовищ.

Наш «буек» двигался зигзагами. Мы с волнением наблюдали за ним. На карту были поставлены не только очередной обед, но и все те узы, которые связывали нас с жизнью. Однако в настоящий момент ничего нельзя было предпринять.

Трое животных держались вместе, двое подталкивали раненого и поддерживали его, когда тот всплывал, чтобы глотнуть воздух. Находясь в таком возбуждении, они либо совершенно потеряли головы, либо намеревались атаковать нас. Теперь они нацелились своими безобразными рылами в нашу сторону. Это очень устраивало нас, так как, находясь на льдине, мы были хозяевами положения.

Стараясь оставаться невидимыми, мы ожидали нападения. У эскимосов были в руках копья, у меня — альпинистский ледоруб. Моржи нырнули и понеслись вперед как миноносцы. Они всплыли почти у нас перед носом с таким шумом, который заставил нас подскочить. В мгновение ока оба копья загарпунили тварей. Вода закипела. Все трое снова ушли под воду. Копья были выдернуты «возвратными» линями, и в следующее мгновение мы уже приготовились отразить нападение с другой стороны. Моржи бросились вперед и с сокрушительной силой столкнули льдину, на которой мы располагались, с льдиной-«буйком».

У нас впервые появился шанс присоединить неиспользованный конец линя, закрепленного на «буйке». Авела перепрыгнул туда и бросил мне конец линя. Остроконечное древко ледоруба было забито в лед, и конец линя прикрепили к нему, так что две льдины держались теперь вместе. Наше поле деятельности было расширено, и у нас появилось то преимущество, что звери буксировали нас.

В этой стадии сражения мы испытывали одновременно и тихое удовольствие рыболовов, и возбуждение солдат, участвующих в битве. Борьба продолжалась с переменным успехом. Время бежало быстро. Шесть часов, в течение которых солнце успело совершить четверть оборота по окружности, льдины-близнецы неслись по воде с шипением канонерки. Подрагивающий линь, прикрепленный к нашим разъяренным лоцманам, вызывал в нас волнующее ощущение жизни, от которого наши сердца учащенно забились. Мы подобрали линь, однако животные не выказывали признаков усталости и слабости. Поскольку мы были не в состоянии нанести моржам тяжелые раны, пришлось сменить тактику, то есть перейти на «осаду», и теперь мы старались не позволять животным всплывать для того, чтобы глотнуть воздуха.

До самой полуночи наш линь не давал слабины. Сражение длилось уже 12 часов. Однако мы не ощущали напряжения борьбы, и даже хронический холод не напоминал о себе. Кусочками льда мы утоляли жажду, а ночной холод не позволял нам промокнуть от пота. Теперь всякий раз, когда животное всплывало, чтобы передохнуть, линь давал слабину. Мы осторожно подбирали его и крепили. Затем, осыпая зверя целым дождем из кусков льда, которые мы швыряли не переставая, мы заставляли его нырнуть. Вскоре линь сделался настолько коротким, что мы смогли метать копья с близкого расстояния. Раненый зверь теперь причинял нам меньше хлопот, однако другие носились вокруг как подводные лодки и в самые неожиданные для нас моменты с шумом всплывали.

Мы не пытались атаковать их. Все наше внимание было сосредоточено на конце линя. Мы метали копье при каждом удобном случае и почти не промахивались. Это скорее напоминало пришпоривание лошади. Мы срывали намерения животного атаковать нас, заставляя его отчаянно нырять в глубину, что лишало его кислорода.

В конце концов после серии стычек, длившихся в целом 15 часов, морда разъяренного зверя посинела, злобные глаза его почернели — победа была за нами. Но это была нечестная схватка, так как победило не наше острое оружие, победило превосходство голодного человеческого существа в хитрости.

В течение всего этого времени мы дрейфовали. Теперь, когда сражение завершилось, мы находились неподалеку от мыса, в трех милях южнее нашего лагеря. Поблизости было много спасительного пака. Мы соорудили примитивные тали, продев линь в разрезы на морде животного и отверстия, проделанные во льду. Огромную тушу весом, наверное, в три тысячи фунтов мы вытащили на лед и расчленили на удобные для переноски куски. Прежде чем солнце пролило свои утренние лучи на лед, все мясо было перенесено на берег.

Имея такое обилие жира, мы развели между двумя скалами костер, используя на растопку мох вместо фитиля. Вскоре, котелок за котелком, мы принялись с жадностью поглощать вкусное мясо. Мы не ели, а жрали, одержимые каким-то нечеловеческим, неутолимым голодом. Мы почти не разговаривали. В перерывах пиршества мы надежно припрятали мясо в тайник под тяжелыми камнями, чтобы, как мы надеялись, уберечь его от медведей, волков и песцов.

Когда объедаться стало уже невмоготу, мы устроили себе нечто вроде берлоги в нашей маленькой лодке и там, уподобясь животным, сомкнули свои очи для того, чтобы переварить пищу. На какое-то время мы, измерив глубину гастрономического удовлетворения, наконец-то обретали мир с самими собой и немилосердной природой.

Примерно через 15 часов нас разбудила какая-то возня в лагере. Открыв глаза, мы увидели огромного медведя, который тыкался носом в землю около костра. Мы оставили там моржовую кость весом около сотни фунтов, предназначавшуюся для нашего очередного пиршества. Мы вскочили на ноги, крича изо всех сил и производя как можно больше шума. Медведь захватил мясо своими передними лапами и словно человек пошел от нас на задних лапах, угрожающе рыча. Он двигался медленно и осторожно, крепко держа мясо в лапах. Время от времени он поворачивался, словно кивая нам головой, и с вызовом рычал. Однако мы не приняли вызова. Отойдя от нас примерно на 300 ярдов по морскому льду, он спокойно уселся и сожрал мясо, на которое мы рассчитывали.

Вооружившись копьями, луком и стрелами, а также держа камни в руках, мы пересекли невысокий холм, за которым находился наш драгоценный мясной склад. Там, к нашему горю, мы увидели двух других медведей, которые, пригнув головы к земле и работая лапами, деловито возились у самого тайника. Мы не были оснащены для рукопашной схватки, но, поскольку наши жизни были поставлены на карту, мы поняли, что должны принять какие-то оборонительные меры. Криками и дьявольскими бросками нам удалось привлечь внимание зверей. Они подняли головы, повернулись к нам и, к нашему восторгу и облегчению, с ворчанием отошли на дрейфующий лед. Каждый из них прихватил с собой по огромному куску нашего мяса.

Приблизившись к тайнику, мы нашли его совершенно опустошенным. Здесь успели побывать и другие медведи. Песок и снег были испещрены бесчисленным количеством медвежьих следов. Наш великолепный склад, который мы устроили накануне, был полностью разграблен. Мы готовы были разрыдаться от горя, разочарования и ярости. Зато мы поняли — отныне наша жизнь превратится в непрерывную борьбу с медведями. С таким скудным снаряжением, как наше, мы были не в состоянии вступать с ними в схватки. Итак, расстроенные, неспособные противостоять грабежу, мы снова столкнулись с голодом лицом к лицу и, упаковав наши пожитки, двинулись на запад через бухту Бранбугтен к мысу Спарбо.

В поисках убежища. Исследование пещеры. Рукопашные схватки с дикими животными. Мы избегаем голодной смерти

Когда мы пересекали большой залив восточнее мыса Спарбо, то не спускали глаз с двух огромных архейских скал,[162] которые служили нам прекрасным ориентиром, напоминая два гористых острова, приподнявшихся из воды. Они совершенно отвесно вздымались на высоту около 1800 футов. Однако, приблизившись, мы обнаружили, что эти острова на самом деле соединяются с землей низкой равниной, образуя полуостров. Травяной покров обещал встречу с карибу или мускусными быками. Прилегающее к полу-

острову море оказалось мелководным. По моим расчетам, там должна была быть пища для моржей и тюленей. Медленно продвигаясь по бугрящейся зыбью кристально чистой воде, мы вскоре убедились в правильности своих догадок.

Мы подгребли к большому стаду моржей и приготовились к схватке. Однако совершенно неожиданно усилившийся ветер поднял волнение, и нам пришлось отказаться от охоты и искать убежище на ближайшей суше.

Мы достигли мыса Спарбо на берегу пролива Джонс в первых числах сентября. Мы лишились собак.

Патроны, за исключением четырех, которые я припрятал на случай крайней необходимости, тоже иссякли. Наше снаряжение состояло из половины нарт, парусиновой лодки, изорванной шелковой палатки, нескольких чайников, оловянных тарелок, ножей и спичек. Наша одежда была порвана в клочья.

Огромные гранитные стены мыса Спарбо были от нас с подветренной стороны. Мы приметили небольшую бухту, где можно было высаживаться на скалы при спокойной воде. Над скалами было небольшое пятно зелени, где мы надеялись найти мягкое ложе для лодки, чтобы разложить в ней наши меха и таким образом укрыться от пронизывающего ветра.

Когда мы высадились, то с удивлением обнаружили, что на этом месте некогда располагалась эскимосская деревушка. Частично затопленные иглу указывали на солидный возраст поселения, потому что со времени ухода его жителей берег успел осесть по крайней мере футов на пятнадцать. Выше располагались другие развалины.

Вскоре мы отыскали удобное место, хорошо защищенное от ветра и холода, где позднее могли бы выстроить себе зимнее убежище. Дальнейшие поиски привели нас к пещерообразной выбоине в земле. Над ней когда-то из камней и костей крупных животных была сооружена крыша, которая теперь провалилась.

Приближалась долгая зима. Мы были более чем в 300 милях от Анноатока, и наступление длинной ночи вынуждало нас остановиться. Необходимо было обзавестись продовольствием и одеждой. Мы обнаружили мускусных быков и пытались добыть их с помощью булыжников, лука и стрел, сделанных из дерева гикори с наших нарт. День за днем мы тщетно преследовали добычу. И если бы не утки, которых время от времени мы с помощью силков ловили, мы оказались бы абсолютно без пищи.

В середине сентября шел снег. Часто становилось так холодно, что мы, отложив на сутки охоту, очистили от обломков пещеру и нарезали дерн, опасаясь, как бы морозы не помешали нам сделать это позже. Из костей животных, найденных на берегу, мы изготовили нечто вроде лопат. Мы медленно изымали из ямы наметенные туда песок и гравий, а также мох и траву. К нашей радости, мы нашли под этим слоем то, чего желали, — приподнятую платформу примерно шесть футов длиной и восемь шириной с соответствующими углублениями для светильников. Там было достаточно места для того, чтобы просто ходить. Все это было словно приготовлено для нас. Очевидно, жилище предназначалось для небольшого семейства. Стены высотой около двух футов почти не требовали переделки, и мы, нарастив еще один фут, вывели их на уровень земли. Мы нарезали много дерна и высушили его на солнце, чтобы использовать в качестве покрытия для крыши.

Когда мы занимались удалением камней и приведением в порядок этой подземной тюрьмы, я, приподняв какие-то обломки, неожиданно ощутил холодок в сердце — из черной земли на меня смотрели пустые глазницы человеческого черепа. Напоминание о смерти, сделанное нам сим предметом, было исключительно неприятно. Это было плохим предзнаменованием. Однако сознание того, что жилище было сооружено руками человека (неважно, что из него потом получилась могила), наполнило меня трепетным чувством родства с его строителем.

На берегу, неподалеку, мы нашли ребра кита и из них соорудили стропила для крыши. Мы ее сделали из мха и блоков дерна. Вокруг убежища возвели из камней стену для защиты от штормовых ветров и медведей. Наконец наш зимний дом был готов. Продовольствие обратилось теперь в самую насущную проблему. Животные бродили вокруг нас в изобилии. Большинство из них были крупными. На суше водились мускусные быки и медведи, в море — моржи и тюлени. Но что было делать без собак и ружей?

Первым оружием, которое мы изобрели, были лук и стрелы. С их помощью мы могли по крайней мере обеспечивать себя мелкой дичью. У нас был достаточно большой запас дерева гикори. Никакое иное дерево не могло подходить для этого лучше. У нас были жилы и кожа тюленя для изготовления тетивы, однако не имелось металла для наконечников стрел. Мы пробовали использовать кости, рога, бивни моржей, однако все это оказалось неэффективным.

Однажды Этукишук, разглядывая свой карманный нож, предложил использовать в качестве наконечников боковые лезвия ножей. Итак, лезвие вместе с пружиной было насажено на костяное древко. Таким образом мы заострили две стрелы. Когда оружие было готово, эскимосы отправились на охоту. Они вернулись через несколько часов с зайцем и гагарой. Веселье царило в нашем лагере, пока мы разделывали тушки. Мы распорядились мясом, не утруждая себя приготовлением пищи.

Сутками позже мы заметили двух мускусных быков, которые паслись вдоль ледниковой морены. Мускусный бык — миролюбивое животное, предпочитающее не вступать в бой, однако, когда его к этому принуждают, он становится одним из самых отчаянных и опасных бойцов, известных в природе. Оп способен наносить роковые удары своими рогами. Никакой испанский бык, пойманный в пампе, никакой бизон прерий не имеют такого изгиба рогов и такого ума, чтобы бодать врагов, как этот смирный обитатель ледяного мира. Если в течение некоторого времени понаблюдать за мускусным быком в разных состояниях, начинаешь восхищаться его поистине человеческим интеллектом, а также его физической силой, намного превышающей физическую силу человека.

Нашим единственным оружием был лук со стрелами. Парни подползли под укрытием камней на несколько ярдов к ничего неподозревающим созданиям. Они натянули тетивы — и стрелы засвистели в воздухе, направляясь к цели с такой скоростью и точностью, с которой их способны запустить только эскимосы. Однако шкура животных оказалась слишком прочной. Быки вздрогнули от неожиданности и повернулись к нападавшим. Каждая выпущенная стрела была разломана на кусочки ногами и зубами животных.

Когда были использованы все стрелы, мы испробовали еще более примитивное оружие — пращу (рогатку), заряженную большими камнями. Эти метательные снаряды быки восприняли довольно добродушно — они попросту сделали несколько шагов к большой гранитной глыбе, о которую точили рога, и стали ожидать дальнейшего развития событий. Нам не удалось причинить им сколько-нибудь серьезного вреда; они даже не попытались спастись бегством.

Затем мы поменялись ролями. Когда мы решили оставить место охоты, быки в ярости кинулись на нас. К счастью, вокруг было множество крупных валунов, и мы запрыгали вокруг них с крупными камнями в руках, которые метали в быков с близкого расстояния. При стремительном нападении мускусный бык не может быстро поворачиваться, и от него легко увернуться. Среди скал две ноги были лучше, чем четыре. Это и спасло нам жизнь.

Через некоторое время животные устали, и мы поспешно ретировались, выучив новый урок из учебника охотничьих приключений. По-видимому, лук и стрелы не были тем оружием, которым можно было добыть мускусного быка. Мускусный бык с берегов пролива Джонс в отличие от своего собрата, обитающего севернее, всегда готов к драке. Он нередко вынужден противостоять медведю и волку, что отнюдь не легко, и тактика, которую он применяет в таких случаях, продиктована необходимостью. Он редко становится жертвой своих врагов. Нам пришлось долго и тщательно изучать тактику защиты мускусного быка, и если бы между делом мы не добывали себе другую дичь, наша судьба стала бы плачевной.

Наконец-то были изготовлены гарпуны и копья, и, вооружившись ими, мы поспешили вернуть себе утраченную в охоте на «амингма» честь. В конце концов даже один добытый бык мог бы удовлетворить наши нужды. Неумолимо приближались зимние штормы. Мы оставались не только без пищи, но и без топлива, и без одежды. Прилагая отчаянные усилия для того, чтобы выбраться из областей, где мы были бы обречены на голод, мы побросали наши зимние меха, включая спальные мешки. Наша летняя одежда совершенно износилась. Мы нуждались в топливе и в жилах, жире и рогах.

Однажды мы заметили стадо мускусных быков — 20 животных спокойно паслись на лугу, подобно коровам в прериях Запада. Это было восхитительное зрелище. Они разделились на семейные группы. Шерсть на самцах была слегка коричневатой, а самки и молодняк были облачены в великолепные черные мантии.

Заполучить хотя бы одного из них казалось делом безнадежным, но наши насущнейшие нужды приказывали нам двигаться вперед. Поблизости не было нагромождения каменных глыб, однако каждый из нас прихватил с пригоршню крупных камней, так как нашей целью было произвести внезапную бомбардировку, чтобы заставить их отступить в беспорядке и рассыпаться среди скал.

Мы приблизились под прикрытием невысокого, поросшего травой холма. Когда нас обнаружили, бык издал громкое сопение и бросился к своим сородичам, после чего все стадо встало в круг, разместив молодняк в центре.

Мы совершили свое «притворное» нападение и забросали животных камнями. Быки продолжали стоять почти неподвижно, пригнув к земле головы. Когда камень попадал в одного из них, бык издавал короткое фырканье и чуть заметно переступал ногами, но тут же застывал, продолжая наблюдать за нами. Вскоре наш запас камней иссяк, а животные стали понемногу перестраиваться. Мы истолковали это как подготовку к активным действиям и поспешили ретироваться.

Дни были еще долгими, а ночи достаточно светлыми для наших охотничьих операций, если мы были в состоянии не смыкать глаз. Однако бич голода лишил нас сна. Итак, мы решили разыскать менее внушительную группу животных в более благоприятном для нас положении. Мы продолжали поиск до тех пор, пока уходящее за горизонт солнце, его отблески не отмерили время полуночи. Компас служил нам указателем времени.

Когда Этукишук добыл зайца с помощью лука, мы поднялись на скалистую возвышенность и уселись, чтобы умиротворить наши голодные желудки, не прибегая к помощи костра. С вершины этой возвышенности мы заметили группу из четырех мускусных быков, которые спали неподалеку от кучи камней.

Это послужило для нас призывом к выступлению. Планирование операции заняло немного времени. Ветер позволял нам атаковать со стороны скал, на которые мы рассчитывали в случае отступления. Мы также набрали мелких камней. Камни превратились для нас в необходимую часть нашего вооружения. Наша первая попытка была основана на предположении, что животные продолжали спать. Однако они попросту пережевывали жвачку и, когда мы приблизились, тут же поднялись на ноги, образовав круг. Мы обрушили на них шторм камней, и они встали под укрытие скал. Мы продолжали медленно наступать, время от времени швыряя в них камни для того, чтобы предотвратить атаку с их стороны, прежде чем мы сами сможем воспользоваться укрытием скал.

Теперь кроме лука, стрел и камней мы имели еще и копья. Эти копья мы метнули, когда быки бросились на нас. Два копья бьли разбиты в щепы, прежде чем мы успели выдернуть их с помощью линя. Копья нанесли животным лишь легкие ранения. Отметив невероятную силу животных, мы поначалу посчитали неблагоразумным рискнуть гарпуном и его драгоценным линем. Однако гибель двух копий не оставляла для нас другого выхода.

Авела метнул гарпун и попал в ребро животного. Гарпун отскочил, высек искру на скале и был уничтожен. К счастью, мы имели при себе запасной наконечник, который быстро приспособили к делу. Затем мы стали двигаться так, чтобы спровоцировать нападение быков.

Двое быков бросились на нас одновременно — старый и молодой. Этукишук метнул гарпун в молодого, и оружие вонзилось в тело животного. Линь был предварительно закреплен за скалу, и животное, раненное, по-видимому, недостаточно серьезно, побежало к своим соплеменникам. Линь лежал на земле со слабиной, и один из быков немедленно атаковал его рогами, копытами и зубами. Однако линь ему не удалось порвать.

Теперь надо было отделаться от трех других животных, чтобы они не мешали нам иметь дело с быком на лине. Нам оставалось только забросать быков камнями, что оказалось весьма эффективным средством. Трое быков разбежались и взобрались на усеянный камнями мыс-утес, где самый старый бык задержался, чтобы наблюдать за нами. Молодой бык делал отчаянные попытки спастись бегством, однако линь из кожи тюленя был прочным и эластичным. Удачное попадание копья с близкого расстояния завершило битву. Затем мы стали наступать на старого быка, который был в одиночестве и в удобной для нападения позиции. Мы набрали камней и стали приближаться, швыряя их в животное. Как мы обнаружили, это вовсе не причиняло ему вреда, однако напасть на нас он не решался. Покуда мы теснили его, он, зловеще всхрапывая, постепенно отступал к самому краю утеса, не предпринимая никаких попыток для того, чтобы спастись бегством по боковой полке утеса или напасть на нас. Он уставился на нас большими карими глазами, нацелившись своими мощными острыми рогами. Очевидно, он собирался неожиданно броситься на нас и пятился, стараясь выиграть время и пространство, однако каждый из нас держался так, чтобы не отходить далее чем на несколько ярдов от ближайшего большого камня.

Неожиданно для быка мы, держась поближе к длинной скале, которая могла бы послужить нам укрытием, открыто напали, забрасывая быка камнями. Каменный шторм возымел свое действие. Бык, придя в раздражение и потеряв самообладание, нетерпеливо отступил на один шаг назад и совершенно неожиданно упал с утеса, приземлившись на скалистый гребень внизу. Посмотрев на него сверху, мы увидели, что он сломал переднюю ногу. Обрыв был не более 50 футов высотой, и мы воспользовались копьем, чтобы прекратить страдания бедного животного. Теперь мы были богаты и могли позволить себе поразмять желудки, сократившиеся от продолжительного голодания. Разделанный бык одарил нас 300 фунтами мяса и сотней фунтов сала.

Мы взвалили на спины столько мяса и сала, сколько могли унести, и направились к нашему зимнему лагерю, находившемуся в десяти милях от нас. Оставленное мясо было тщательно накрыто тяжелыми камнями. На следующий день мы вернулись с парусиновой лодкой, высадившись на берег примерно в четырех милях от места сражения. Когда мы приблизились к тайнику, то, к нашему ужасу, обнаружили несметное количество медведей и песцов. Медведи разворотили камни и забрали так тяжело доставшуюся нам добычу, а песцы и вороны подобрали все остатки, уничтожив даже шкуры. Песец поплатился позднее своей шкурой, а медведь всякий раз переигрывал нас.

Мы были готовы продолжать охоту, однако отказались от использования гарпуна. Для топлива нам нужен был моржовый жир, и если бы мы лишились гарпуна, то потеряли бы всякую надежду атаковать другими приспособлениями столь мощное животное, как морж. Высаживаясь на сушу, мы приметили небольшое стадо мускусных быков, однако ветер дул с нашей стороны, и они исчезли. Мы решили преследовать их. Через несколько дней мы нашли их среди волнистых холмов, где отступившие ледники оставили множество эрратических валунов.[163] Быки по своему обыкновению выстроились в круг, как только обнаружили нас. Их было семь, все очень крупные, с огромными рогами. Дул пронизывающий ветер, он наметал снег, что затрудняло нашу задачу.

Начинать сражение градом камней стало нашей обычной тактикой, и мы никогда не отказывались от нее, продолжая совершенствовать свое охотничье искусство. Однако манера, в которой мы швыряли камни, зависела от того, какого результата мы желали добиться. Если мы хотели, чтобы быки отступили, мы совершали комбинированное нападение, швыряя камни в стадо. Если же мы желали, чтобы быки оставались на месте, и сами провоцировали их на нападение, то приближались медленно и бросали камни несистематически, более или менее наугад. Если же мы хотели, чтобы животные атаковали нас, тогда один из нас подходил как можно ближе и запускал здоровенным куском скалы в голову животного. Камни были дешевым и очень эффективным оружием.

Животные находились в удобной для нас позиции, и мы стали приближаться, учитывая обстановку. Они позволили нам подойти на расстояние 15 футов, но не ближе. Мы то и дело пробовали воспользоваться копьями, но безуспешно, и вскоре два копья было сломано.

Испробовав лук и стрелы, камни, копья и гарпун, теперь мы испытали другое оружие — мы метали лассо, однако тоже безуспешно из-за густой шерсти вокруг головы и округлости горба у шеи. Тогда мы попытались спутывать им ноги с помощью силков, как проделывали это с чайками. Это тоже не увенчалось успехом. Затем нам пришло в голову набрасывать им на рога петли. Привычка быков бросаться головой вперед на все предметы, которые швыряют в них, подсказала нам эту идею.

В центральной части линя мы сделали большую скользящую петлю, и эскимосы заняли позицию по обе стороны от намеченной жертвы. Затем они бросили линь вместе с петлей на землю перед носом быка, в то время как я провоцировал его на нападение спереди. Поскольку голова быка была приподнята над землей, петля была тоже приподнята, и бык просунул туда свои рога один за другим. Мы быстро прикрепили линь к камням, и бык затянул петлю. Мы выбирали слабину линя при каждом удобном случае, до тех пор пока животное не потеряло возможность куда бы то ни было двигаться.

Во время этой схватки все животные, за исключением одной самки, отступили. Самка вела себя безобидно, и несколько камней, которые мы швырнули в нее, заставили ее удалиться. Затем мы загнали быка туда, где могли достать его с расстояния вытянутой руки копьем, чтобы вонзить его в жизненно важные органы животного.

Теперь мы запаслись мясом в более или менее достаточном количестве и действовали более осторожно. Убедившись в том, что мускусный бык добровольно просовывает рога в петлю, я задался вопросом; а нельзя ли сделать так, чтобы петля проскользнула на шею животного, перекрывая доступ воздуху. Намереваясь испробовать новый метод, мы удлинили линь.

Из встреченных нами стад мускусных быков мы выбирали те, которые находились хотя и довольно далеко, но в наиболее удобном для нас положении. Мы осуществили наш новый план, успешно напав на самку. Когда она стала задыхаться, бык забодал ее, чем помог нам. Атака камнями рассеяла стадо, оставив нас завершить дело с помощью ножей.

Теперь мы довели охоту на мускусных быков до совершенства. В течение нескольких недель мы добыли достаточное количество этих животных, чтобы обеспечить себе примитивный комфорт и облегчить долгую зимнюю ночь. Так собственными усилиями мы покончили с голоданием. Именно наши желудки своей хронической пустотой подстегивали мозг и мышцы для отчаянных действий, заставив нас бесстрашно смотреть в лицо опасности. Как я убедился, голод — намного более сильный стимулятор, чем бочонок виски. Начав с лука и стрел, мы затем испробовали буквально все наши изобретения, однако нашим самым ценным достоянием стало знание методов обороны и нападения самого животного.

Мы теперь интуитивно чувствовали, когда ожидать атаки. Если животное делало движение вперед, мы никогда не жалели сил для того, чтобы вовремя унести ноги. Скалы, возле которых животные держались для более надежной обороны, были хороши и для нас. Позднее мы так же успешно научились загонять животных в воду или в глубокий снег. С помощью камней, используя повадки самих животных, мы стали добывать их там, где нам было удобно. Затем, опять же используя повадки быка, мы вынуждали животных душить самих себя, что в конце концов оказалось самым милосердным способом убийства. Таким образом, три человеческие жизни были спасены благодаря изобретению нового вида охоты.[164] Это поощрило нас к нападению на более яростных, но менее опасных животных — медведей и моржей.

Мускусные быки теперь удовлетворяли многие нужды нашего робинзоновского существования. Из костей мы изготовляли наконечники для гарпунов и стрел, ручки для ножей и капканы для песцов. Мы использовали кости и для ремонта нарт. Шкуры быков с их великолепным мехом служили нам постелью и покрытием для крыши дома. Из их шкур мы шили различную одежду, но главным образом куртки с капюшонами, чулки и рукавицы. Удалив со шкур волосяной покров, мы шили из них обувь, нарезали ремни, ими же латали нашу лодку. Волосы и шерсть, которые мы срезали с кожи, шли на подкладку в рукавицы и на стельки в обувь вместо ранее использовавшейся травы.

Мясо мускусных быков стало нашей основной, неизменной пищей на протяжении семи месяцев. Это был деликатес со сладковатым ароматом, напоминавшим конину, и все же он был приятен на вкус и ни на что не похож из того, что мне доводилось раньше пробовать. Само животное пахнет как обыкновенный домашний крупный рогатый скот. (Кстати, непонятно, почему это необычное создание получило название «мускусного» быка? Оно вовсе не бык и, уж конечно, не источает запах мускуса. Эскимосское название «амингма» подошло бы ему гораздо больше.) Кости мы использовали как топливо, когда разводили огонь снаружи нашего жилища, а >;:ир — как топливо и продукт питания.

Такое изобилие было для нас приятным сюрпризом, потому что при отсутствии сахара, глюкозы и крахмала человек испытывает потребность в жирах, которые играют важную роль в разви-. тип и жизнедеятельности человеческого организма. Сахар и крахмал легче перерабатываются в жиры в лаборатории живого организма, жиры — это кондитерские изделия для нецивилизованного человека, а на нашу долю выпала судьба далеких от цивилизации людей, живущих и процветающих исключительно на продуктах охоты без единого кусочка растительной или переработанной пищи. При нашем робинзоновском образе жизни мы особенно наслаждались салом мускусного быка и его мозгом, который высасывали из костей с такой жадностью, с какой малолетний ребенок набрасывается на леденцы.

Накануне захода солнца 1908 года. Пиршества в охотничьем Эдеме. Особенности арктических животных. Как природа раскрашивает животных. Поиски мелкой дичи

За два месяца — с сентября по октябрь — мы перешли от голода, жажды и презренной нищеты к изобилию. Период, когда животные мало активны, еще не наступил. До сих пор мы были чересчур заняты решением своих насущных проблем и не понимали, что действительно открыли новую страну чудес. Удача, которая сопутствовала Робинзону Крузо, не превосходила нашу, хотя он и не знал, что такое укусы мороза, долгая полярная ночь и белые медведи, которые мешали бы ему развернуться. Так постепенно перед нашими глазами открывался доселе неизвестный мир.

Обыскивая каждый закоулок этой земли, мы постигли искусство жизни, перед нами раскрылись новые перспективы полной чудес природы. Мы пережидали штормы в пещерах, прятались от сильного ветра с подветренной стороны айсбергов или приклоняли голову на мшистых подушках в расселинах земли. Там мы научились присматриваться к самым незначительным проявлениям животной или растительной жизни, изучать их.

В Арктике природа старается прикрыть наготу земли там, где жестокие ветры еще не сгладили ее поверхности. Эти усилия природы очень интересно наблюдать не только потому, что сотканный ею зеленый покров полон очарования, но и потому, что они — свидетельство ее материнской заботы о тех крошечных созданиях, которые изнемогают в неравной борьбе со стихиями. Природа старается соткать эту ткань повсюду, где впадинка на земной поверхности открыта лучам солнца. В этих выбоинах земной коры, укрытых от штормового ветра, словно чья-то щедрая рука постелила великолепную многоцветную мантию из трав, мхов, лишайников и цветов. Под ее бархатным покровом роет себе норку лемминг, там он может полакомиться корешками и укрыться от долгой морозной ночи. В складках покрова матери-земли под теплым снежным одеялом зверек спит мертвым сном, а снаружи бушуют враждующие между собой стихии.

Здесь арктический заяц играет летом со своими зайчатами. Прежде чем наступает зима, малыши подрастают, становятся взрослыми, одеваются в шелковистый белый мех. Они роют норы в глубоком снегу, прокладывая длинные туннели, поедая свои излюбленные перины из уже замерзших растений и отсыпаясь на них же. В то время как глубоко под снежными одеждами матери-земли спят зверьки, губящие все живое порывы ветра тратят понапрасну свою энергию.

Здесь добывает пропитание полярная куропатка, пасутся мускусный бык и олень-карибу, а ворон, у которого для всех найдется доброе слово, тоже собирает себе пищу. Медведь и волк время от времени посещают такие места, чтобы собрать свою дань. Сокол и песец даже во сне не закрывают один глаз, держатся настороже ради исполнения своего охотничьего назначения.

В этих крохотных, словно улыбающихся выбоинах, сделанных природой, когда солнце начинает ласкать пологие склоны, снег тает и растекается журчащими ручейками (море все еще крепко сжато железными объятиями зимы), арктический «инкубатор» работает сверхурочно, чтобы вызвать к жизни из глубины сна малышей. Таким образом, эти выбоины в скалах являются полярной колыбелью жизни.

Освободившись от всепоглощающей заботы о пропитании, теперь я часто, как завороженный, наблюдал за этими чудесами природы. Фазы жизнедеятельности, которые прежде не интересовали меня, теперь приковали к себе мое внимание. Чуть в стороне от этих мягко постланных природой лощин противостоит стихиям «пограничная зона». Дарующая жизнь природа летом расцвечивает долины и лощины словно сады, а зимой хоронит эту роскошную растительность под глубоким снегом. Таким образом, зимой мускусный бык и олень-карибу лишаются обычных средств к существованию. Однако природа-мать не забывает о своих детях. Те же самые ветры, которые вынуждают человека и более слабых животных искать убежища от их смертоносного нападения, предоставляют пропитание лучше приспособленным к холоду мускусному быку и карибу. Летом растения, подобно животным, карабкаются на скалы, пригорки, горные склоны, чтобы выбраться на простор, к свету, теплу, приносимому солнечными лучами. Однако жизнь здесь из-за ветров и морозов дается тяжело, и только очень сильным растениям. Их ткани становятся здесь цепкими, крепкими, живучими; сами растения — узловатыми и шишковатыми от затяжного конфликта со стихиями, а их корни вгрызаются в землю на целые ярды. Это заставляет дышащую часть растения принимать карликовые размеры всего в несколько дюймов высотой. Здесь зимние ветры сметают снег, открывая доступ к пище мускусному быку и карибу. Так ветер-разрушитель дает животным средства к существованию. Этот уравнительный процесс природы по-настоящему удивляет. На небольших, ограниченных участках мы чувствовали себя словно в новом Эдеме первобытной жизни.

Топография Северного Девона, однако, строго ограничивает пределы распространения живой природы. Только на узкой полосе побережья в районе мыса Спарбо, которая простирается примерно на 25 миль к востоку и на 40 миль к западу, можно отыскать признаки жизни. Остальная часть побережья пролива Джонс еще более безжизненна, чем берега полярного моря.

Несмотря на то что наши кладовые были теперь заполнены мясом и жиром, нам все еще были нужны меха и шкуры для изготовления нового снаряжения, без которого мы не смогли бы возвратиться в Гренландию. Интересующие нас животные бродили вокруг в изобилии, однако они были слишком подвижны для того, чтобы мы могли поймать их с помощью нашего оружия и теми же способами, какими охотились на моржей и мускусных быков.

Мы несколько раз пытались добыть песца, зайца, полярную куропатку и тюленя. Надо было придумать какие-то особые методы и приемы для отлова этих животных. Зайцы были, пожалуй, наиболее нужны нам, и не только из-за своего нежного мяса, которое могло бы так приятно разнообразить нашу диету из мяса мускусного быка, но и из-за их шкурки, совершенно незаменимой для пошива чулок. В поисках мускусных быков мы много раз вспугивали стайки этих зверьков. Однако их мех достигает высокого качества только к середине октября, поэтому охоту на зайца мы отложили до захода солнца, а пока лишь примечали их повадки.

Мы научились уважать этого маленького аристократа. Это самое красивое и деликатное создание Севера. В первые дни лета мы встречали зайцев, когда те паслись на зеленых лугах у подножия птичьего базара. В то время крошечные серые зайчата играли со своими мамашами около хрустальных пещер. Теперь малыши совсем выросли и, так же как и их родители, оделись в безукоризненно белые шубки. Мы распознавали молодняк только по большей активности и неуемному любопытству.

Поблизости от лагеря мы находили зайцев сначала в лощинах, где прошлогодний снег исчез совсем недавно и все поросло молодой, нежной, ароматной травой, которая пришлась им весьма по вкусу. Чуть позднее зайцы последовали за мускусными быками к берегам лагун или на подметенные ветром холмы. Еще позднее, когда зимние снега словно одеялом покрыли пастбища и жестокие ночные штормы намели безрадостные сугробы, они для добывания пищи вырыли под снегом длинные туннели, логова, кормушки и, пока свирепствовали штормы, оставались в них, как дома.

Наделенные редкими для животных умственными способностями, зайцы быстро схватывают все, что несет им выгоду или преимущества. Мы заметили, как с приближением зимы они присоседились к мускусным быкам. Этот маневр, по-видимому, связан с пищей: подле мускусных быков зайцам достается достаточно пищи.

Несмотря на то что у зайца хрупкий, подобно птичьему, скелет и тонкая, как бумага, шкурка, он приспособлен к жизни в Арктике не хуже медведя с его массивной анатомией. Заячий организм способен работать в режиме жесткой «экономии». Он тратит максимально возможное количество энергии, а восполняет ее минимальным потреблением пищи. Белизна меха сродни белизне полярного снега, и заяц обретает эту характерную окраску прежде, чем выпадает снег. В потоках малинового солнечного света он кажется красным и белым одновременно. В тени ледяного склона или в темноте ночи он обретает смягченную синеву полярного мира. Природа выбелила его мех, по-видимому, для того, чтобы защитить от жестокого холода, так как белый мех позволяет сохранять тепло гораздо лучше, чем мех иной расцветки или оттенка.

Песец — единственный враг зайца, и он может рассчитывать на успех только благодаря своей хитрости. Когда зверек чувствует опасность, он проделывает серию стрелообразных бросков, и догнать его при этом могут только птицы. Он расходует мускульную энергию настолько экономно, что может бежать почти неограниченное время. Проделав несколько сот прыжков, он поднимается на задние лапки, чтобы отдохнуть в вертикальном положении. Заяц с черными кончиками на ушах представляет собой прекрасный образчик искусницы-природы. Во сне он поджимает лапки под себя, а его вечно подвижный нос с раздвоенной губой утыкается в длинный мягкий мех на груди, который прекрасно защищает его и от холода и от снега. Заяц — это жизнерадостный пушистый комочек, который вызывает восхищение.

Лишенные обычного комфорта, мы многому научились от окружавших нас животных. Например, от зайца, необыкновенного аккуратиста, мы узнали, как надо очищать руки и лицо. Не имея мыла и полотенец, располагая небольшим количеством воды, нам с трудом удавалось поддерживать хотя бы сносный внешний вид. У зайца те же проблемы, однако природа снабдила его, так сказать, гигиеническим аппаратом. В его распоряжении для умывания — передние лапки, тогда как задние конечности служат снегоступами и поэтому покрыты жестким мехом, обладающим свойствами обыкновенной губки. Этой своеобразной губкой можно эффективно пользоваться, не прибегая к мылу или воде. С помощью заячьих лапок мы и содержали себя в чистоте. Эти же лапки служили нам салфетками. Таким образом, заменив тазик для умывания и полотенце заячьими лапками, мы запасли их в количестве, достаточном для того, чтобы поддерживать личную гигиену по крайней мере в течение шести месяцев.

Этукишук расставлял для зайцев силки, и многие зверьки пали жертвой его примитивного орудия. Авела, который так и не научился пользоваться пращой, стал великолепным лучником. Он никогда не возвращался с охоты без зайца. Но настоящий успех пришел к нам, когда мы применили еще более примитивное устройство. Рассчитывая на любопытство зверька, мы додумались расставлять вдоль регулярных заячьих троп целую цепочку ловушек. Прыгая и резвясь на такой тропе, зверьки попадались в силки.

Охота на полярных куропаток находилась исключительно в ведении Авела. Эти птицы далеко не пугливы и частенько наведывались к нашей берлоге, рассеиваясь стайкой на снегу, словно куры. Куропатка слишком мелкая цель для пращи, и только Авела умел придавать стреле точное направление. Всего было добыто 15 птиц в окрестностях нашего обиталища, и все они пошли на десерт мне. Согласно эскимосскому обычаю, молодому, неженатому мужчине или незамужней женщине не разрешается лакомиться куропаткой, или, как они ее называют, «арришша». Право на подобное удовольствие предоставляется старшим, и я не стал нарушать это священное право старейших и изменять обычаю. Обычай этот был мне на руку, потому что не только подчеркивал мой статус старшего эскимоса, но и позволял мне одному насладиться этими птицами, а не довольствоваться лишь соблазнительным кусочком.

Полярная куропатка — очаровательное создание, однако нам она показалась таинственным существом. Совершенно неожиданно опускаясь с небес на землю, она снова отправлялась в какие-то неизвестные просторы своего обитания. Иногда мы видели множество этих птиц. Иногда не видели их целыми месяцами. Летом птица имеет буро-коричневое оперение с вкраплением белого. Она держится ближе к ледникам внутри побережья, занимаясь своими делами вдоль заснеженного побережья, где нет ни людей ни песцов. В последних числах сентября куропатки появляются на прибрежных низменностях, лежащих на уровне моря.

Подобно зайцам и мускусным быкам, куропатка предпочитает находиться там, где ветер сметает снег. Свой аппетит она вполне удовлетворяет остатками мха и высохшими растениями. Летним оперением она на первый взгляд напоминает обыкновенную куропатку, но если присмотреться, то окажется, что ее белые перья подернуты бурой краской только сверху и на кончиках. Зимой полярная куропатка, подобно зайцу, становится белой, сохраняя черную окраску только на перьях хвоста. Ее лапки, так же как и лапы зайца, нередко докрыты грубым мехом. Ее нежное мясо — настоящий деликатес. Это самая красивая птица из тех пернатых, которые остаются в мире, когда все тускнеет под покровом полярной ночи.

Однако наиболее ревностно мы охотились за песцом. У нас был стимул для его поимки. Мы очень нуждались в песцовых шкурках. Этукишук и Авела считали песцовые ляжки настоящим деликатесом — деликатесом, который я разделял с ними с большой неохотой в тех случаях, когда в изобилии имелись филейные части мускусного быка. У нас не было стальных капканов, и, прибегая к своей обычной хитрости, песцам удавалось избежать наших грубых приспособлений, попросту держась от них подальше. Из костей животных мы сделали капканы по образцу стальных, причем рог мускусного быка использовали в качестве пружины. Однако с этими приспособлениями нам везло далеко не всегда. В качестве последнего средства мы стали строить небольшие куполообразные сооружения наподобие тайников с каменными капканными дверьми. С помощью такого устройства мы умудрились заполучить 14 белых и двух голубых песцов. После этого песцы, проявив еще больше мудрости, стали избегать таких ловушек.

Песец становится робким только в конце октября, когда его шкура начинает действительно чего-то стоить. До сих пор песцы следовали за нами повсюду, потому что очень скоро узнали, насколько им выгодно держаться поближе к полям наших сражений с мускусными быками. Мы часто оставляли лакомые кусочки на радость песцам — одолжение, которое зверьки, по-видимому, оценили, так как установили тщательное наблюдение за местами наших стоянок. Хотя песец куда более хитрый вор, чем медведь, мы попустительствовали его грабежам, потому что он не проявляет такого острого интереса к жиру и его возможности в воровстве вообще ограниченны. Таким образом мы хорошо познакомились.

Пока нам не удавалась добыча тюленей. Летом, не имея каяка, мы просто не могли сблизиться с этими животными. Весь сентябрь и октябрь мы были слишком заняты добычей сухопутных животных для того, чтобы наблюдать за дыхательными дырами в молодом льду. Когда море начинает покрываться тонкой простыней бесцветного льда, который со временем становится толще, тюлени поднимаются на поверхность, проделывают отверстия для дыхания, затем опускаются на свои пастбища в морские глубины примерно на 15 минут и снова всплывают и проделывают новое отверстие. Такие отверстия во льду располагаются в форме круга или в виде серии соединяющихся продолговатых линий, которые как бы обозначают излюбленное пастбище зверя. Прежде чем молодой лед успевает покрыться снегом, эти дыхательные отверстия можно легко обнаружить по кольцу белых снежных кристаллов, которые конденсируются в воздухе и оседают на воду, когда тюлень дышит. Однако теперь, когда черный лед покрылся ровным слоем белого снега, эти тюленьи дыры, хотя и оставались открытыми, обнаружить было трудно. Мы не нуждались ни в мясе, ни в жире, однако тюленьи шкуры были необходимы нам для пошива обуви и изготовления санной упряжи. Но как добыть их?

Из укрытия нашей подземной берлоги мы ежедневно наблюдали за передвижениями медведей. Они бродили определенными маршрутами, которые, как мы уже знали, вели к излюбленным местам пребывания тюленей, однако казалось, что и медведям не везло с тюленями. Нельзя ли нам воспользоваться великолепно развитым обонянием медведей для отыскания этих отверстий во льду? Медведи были нашими злейшими врагами, но в то же время они оказались и нашими лучшими друзьями.

Мы предприняли поиск по медвежьим следам. Те привели нас к дыхательным дырам, вокруг которых медведи протоптали настоящие тропы. Многие отверстия уже не использовались тюленями, потому что у тюленя обоняние развито не хуже, чем у медведя, и все же мы нашли несколько «действующих» отверстий. Там мы воткнули в лед палки для обозначения их местоположения, и после нескольких дней тщательных наблюдений и тяжелой работы нам удалось загарпунить шестерых тюленей. Взяв только шкуры и жир, мы оставили туши медведям, чтобы те получили свою долю. Мы не охотились совместно с медведями, по крайней мере сознательно.

В странствиях по тамошним охотничьим угодьям мы имели возможность наблюдать за животными с самого близкого расстояния, и как раз в это время я пришел к некоторым выводам о преобладающей окраске наших соседей в этой полярной пустыне.

Арктические животные приобретают окраску в соответствии с нуждами теплообмена их организма. Преобладает белый цвет, потому что светлая окраска обеспечивает минимальную утечку тепла из организма. Очевидно, важнее обеспечить сохранность тепла в теле животного, чем собрать его от слабых солнечных лучей. Обесцвечивание мехового одеяния становится необходимым зимой, когда температура воздуха на 150° ниже температуры тела. Летом при постоянном солнечном освещении у животных появляется тенденция к накоплению тепла.

Сравнительные свойства светлых или темных тонов легко продемонстрировать следующим образом: если поместить кусочки белой и черной ткани на снежную поверхность так, чтобы они располагались под прямым углом к солнечным лучам, и через несколько часов убрать их, то окажется, что под черной тканью снег заметно подтаял, в то время как под белой остался почти без изменений.

Природа пользуется этим законом физики для того, чтобы облегчить тяжелую участь своих созданий, которые сражаются с непогодой в снежном царстве. Законы защитной окраски, которые диктуются правилами естественного отбора, здесь не действуют из-за жизненной необходимости экономить тепло организма. Если перейти к исследованию проблемы пигментации, то с точки зрения экономии телесного тепла наши расчеты облегчаются. Сервах — разновидность кайры, которая летом черна, как ворон, становится совершенно белой зимой. Полярная куропатка, которая зимой светится словно жемчужина, летом будто подергивается янтарем. Заяц летом слегка серый, однако зимой становится белым как снег, под которым он отыскивает себе пищу и укрытие.

Белый песец летом серый; голубой песец темнеет по мере появления солнца над горизонтом, в то время как его подшерсток светлеет с усилением холодов. Карибу окрашен в темно-коричневый цвет, когда он пасется на мшистых лугах, и становится почти белым, как только выпадет первый снег. Полярный медведь, белый настолько, насколько природа в состоянии сделать его белым (его мех словно испачкан ворванью), купается в лучах полуночного солнца в одеянии, напоминающем золото. Мускусный бык меняет свой темный подшерсток на мех более светлого оттенка. Воронзимой надевает белое нижнее платье. Лемминг, серый летом, в зимнее время выцветает до сероватой синевы. Так законы естественного отбора сочетаются с экономией тепла.

В то время как мы готовились к наступлению зимы, подыскивая животных с пушистым мехом, погода сделала нашу задачу невероятно тяжелой. По мере опускания солнца за горизонт штормы словно от злобы доводили море до белого каления и накрывали землю ледяными тучами. Природа снова наложила печать печали на жизнь в Арктике. Радость солнечного освещения была словно изгнана с небес, и наступление ночной темноты ознаменовалось началом борьбы стихий. Все враждебные нам силы природы теперь словно сорвались с цепи, чтобы истратить свой запас энергии.

В краткие периоды благословенного затишья мы отправлялись к дальним лощинам на поиски мелких животных. Эта мертвая тишина гармонировала с нашим одиночеством. Когда море утихомирилось в железных тисках мороза, когда сама жизнь искала укрытия под наметенными снегами, ветры, все более свирепея, с сумасшедшими воплями нападали на помертвевший, замерзший мир. Грохот стихий сотрясал даже скалы, на которых мы искали забвения. Затем снова наступил период краткого, странного затишья. Все вокруг было мертво, солнце уже не сверкало, все живые создания этой пустоши присмирели. Мы были одни в необъятном, белом, мертвом просторе.

Жизнь по подобию людей каменного века. Отчаяние долгой ночи на мысе Спарбо. Подготовка снаряжения. Восход солнца И февраля 1909 года

Наступающая ночь медленно скрепляла своей печатью поле нашей деятельности. В первых числах августа солнце нырнуло за ледяные контуры Северного Линкольна,[165] и ледяной покров пролива Джонс начал расширяться. Теплые солнечные лучи растворились в вечной морозной дымке. Воздух как бы сгустился. Земля потемнела. Дни стали короче. Ночи удлинились. Полярная ночь и холода шли словно рука об руку.

В конце сентября ночи настолько потемнели, что было уже невозможно ночевать на открытом воздухе из-за бродивших вокруг не в меру любопытных медведей. Вскоре штормы тоже усилились и лишили нас радости видеть над головой яркие краски. Теперь мы были вынуждены отступить в наше подземное жилище.

Мы стали привыкать к нашему логову с покорностью дикого зверя. Свыше семи месяцев мы бродили по обширным ледяным равнинам, почти каждый день разбивая лагерь на новом месте. Мы привыкли к бродячей жизни медведей, однако в нас так и не выработалась их инстинктивная привычка к зимней спячке. Мы были озабочены тем, как продолжить наше необычное существование. В октябре выпуклая поверхность моря укрылась снежным одеялом, а ломаные контуры земли на востоке чуть светились. День умирал, но на фоне неба природа даже в агонии продемонстрировала некоторые из своих самых привлекательных картин. Расцвеченный силуэт земного шара был, может быть, самым привлекательным явлением. Действительно, это была тень, отбрасываемая землей в космическое пространство. Отраженная, преломленная и поляризованная солнечным светом тень Земли горящими красками обозначалась контуром на фоне неба. Аналогичное явление можно наблюдать и в других районах земного шара, но только в полярной области с ее хрустально-чистым воздухом и зеркальными поверхностями оно особенно впечатляет.

Мы наблюдали за этим явлением с идеального места. Сверкающее море с ровной линией горизонта раскинулось к востоку и западу. Погода была спокойной, небо — ясным, и когда солнце погружалось в море, небо над ним вспыхивало оранжевыми и золотыми красками. Они постоянно бледнели, и тогда над противоположной аркой горизонта возникало слабое свечение с темно-багровым пятном над ним. По мере опускания солнца арка поднималась в небе. Багровая краска распространялась за пределы поляризованной дуги. Постепенно небо до самого зенита подернулось глубоким пурпурно-синим тоном, в то время как ореол земного шара медленно растворялся словно в собственной тени.

Расцвеченная поверхность земли, как будто намалеванная на небесном экране, производила чарующее впечатление. В конце октября разбушевавшиеся стихии, особенно штормы, словно знавшие о заходе солнца, начали перекрывать небо мраком. К этому времени мы были рады тому, что можем заползти в наше логово и там дожидаться окончательного убывания дня.

В течение полярной ночи, которая вот-вот должна была вступить в свои права, еще будут спокойные дни, когда мы сможем забыться в безмятежном сне. Медведи, которые постоянно угрожали нашему существованию, теперь из-за придуманного нами устройства держались в стороне. У нас было достаточно мяса и топлива на зиму и не было ничего такого, что могло бы вывести нас из равновесия или просто обеспокоить, однако наступление долгой ночи накладывает свою мрачную печать на всю жизнь в Арктике. В начале ноября штормы стихли, и довольно надолго, словно для того, чтобы мы могли полюбоваться в последний раз феерическим зрелищем. 3 ноября солнце встало в великолепном сиянии, некоторое время повисело в воздухе, а затем нырнуло за южные утесы. Ему не суждено было подняться вплоть до 11 февраля следующего года. Мы были приговорены к зимовке в нашем подземном логове по крайней мере на сто суток, прежде чем рассвет возвестит о приходе нового дня.

Сутки текли своим чередом. В гигиенических целях мы старались придерживаться обычного распорядка дня. Полдень теперь походил на сумерки, на небе были видны звезды и луна. Обычные признаки разделения времени, исчезли. Все обратилось в ночь, в нескончаемую темноту, будь то полночь, полдень, утро или вечер. Мы «стояли» шестичасовые вахты, чтобы поддерживать огонь, отгонять медведей и не терять жизнеспособности в этой словно опустевшей жизни. Мы знали, что нас считали погибшими. Едва ли наши друзья в Гренландии верили, что нам повезло, что после длинной цепи страданий нам улыбнулась удача. Мысль об этом вызывала самую сильную душевную боль в той жизни, которая была теперь дозволена нам. Это было как бы замерзшее одиночество. Приходилось ли людям вообще когда-либо испытывать подобное? Перенесись мы на поверхность Луны, мы вряд ли оказались бы в большем одиночестве. Я просто не в состоянии обрисовать пустоту нашего существования. В другом, отличном от нашего положении люди просто не в состоянии осмыслить до конца значение слова «одиночество». Когда у нас была возможность, не рискуя получить по шее медвежьей лапой, высовывать нос из нашего логова, чтобы погреться на солнце, хоть на мгновение можно было избавиться от хандры. Но что оставалось нам делать теперь, когда каждая скала сулила встречу с медведем (или с его призраком), как было бороться с пыткой сатанинской темнотой, ослеплявшей нас? Разве трудно обрести хорошее настроение в яркий солнечный день, в компании друзей? Простая мысль о другом человеческом существе, сердце которого бьется в унисон с твоим хотя бы в сотне миль от тебя, смогла бы снять с души гнет безмолвного одиночества. Однако мы не могли надеяться даже на это. Мы были совершенно одни в мире, начисто лишенном теперь радостей. Хотя нас было трое, жизнь загоняла каждого из нас в индивидуальный мирок собственных мыслей.

У нас не было ни дискуссий, ни обмена мнениями, ни разногласий. Мы пробыли слишком долго вместе, чтобы проявлять интерес друг к другу. Одиночка долго не выдержал бы в таком положении. Инстинкт самосохранения еще прочнее скрепил узы нашего братства. Как военное подразделение мы представляли собой страшную силу, однако у нас не было «спичек», которыми можно было бы разжечь огонь энтузиазма. Несмотря на почти полную темноту в полдень, лунный свет все еще позволял нам выползать из подземелья и проводить несколько часов на открытом воздухе. Проверка каменных и костяных песцовых капканов и пещер-западней для медведей, которые мы построили в отблесках угасающего дня, было для нас не только полезным занятием, но и некоторым развлечением. Однако вскоре мы лишились и этого.

Медведи преграждали нам путь на каждом шагу. Нам не позволялось выходить за пределы круга диаметром в сотню ярдов, очерченного вокруг нашего жилища. Ни пяди земли, ни крошки продовольствия не доставалось нам без противоборства с природными силами. Нам то и дело приходилось сталкиваться нос к носу с медведем, с его маленькими, словно обсыпанными сажей ноздрями, из которых струилось зловонное дыхание зверя, видеть очертания огромного животного, готового броситься на нас. Иногда мы попросту воображали это. Не имея достаточно надежных средств защиты, мы были загнаны в собственную берлогу.

Там, внутри пещеры, наше положение было еще более мучительным. Воры-медведи раскапывали снег над нашими головами и уносили куски жира — нашего топлива — у нас из-под носа, совсем не сознавая, что причиняют нам вред. Иногда мы отваживались выбраться наружу и метнуть копье в зверя, но всякий раз медведь совершал прыжок к двери и пытался забраться внутрь нашей пещеры и наверняка забрался бы, если бы отверстие было достаточно широким. В других случаях мы выпускали стрелы сквозь бойницы. Тогда медведь рвался к нам даже сквозь это крошечное отверстие под крышей, затянутое шелком, где при достаточном освещении вполне могли быть пушены в ход ножи, чтобы сотворить сладостный акт мести.

Нашим последним средством обороны была проделанная в крыше дыра. Когда мы слышали возню медведя, то просовывали наружу факел на длинной ручке. Тогда на целые акры вокруг снег словно вспыхивал какой-то прозрачной белизной, которая пугала только нас. Медведь спокойно пользовался преимуществом освещения для того, чтобы оторвать кусок жира побольше, того самого жира, от которого зависела наша жизнь, а затем с видом превосходства переходил в самое освещенное место, обычно всего в нескольких футах от нашей бойницы, откуда мы могли пощупать его шкуру. Однако без огнестрельного оружия мы были бессильны. Через две недели после захода солнца мы в последний раз услышали крики воронов. Выдалось несколько спокойных дней, и птицы появились неожиданно с пронзительными криками, которые разорвали гнетущую тишину. Мы быстро выбрались из пещеры, чтобы выяснить причину шума. Мы увидели пять воронов, которые расселись поодаль друг от друга на камнях. Окружающий мрак придавал им зловещий вид. Они вели себя беспокойно, им тоже не хватало пищи. У нас на крыше побывал и песец, который, однако, не оставил птицам ни крошки.

Это семейство из пяти птиц собралось примерно в октябре, когда мы, припрятывая свою добычу, поощряли птиц за их присутствие регулярным подкармливанием. Они даже нашли себе подходящую пещеру высоко на больших утесах по соседству с нашей берлогой. Мы становились друзьями. Мои эскимосы приписывали птицам почти человеческие качества и говорили о них с благоговением. Им они высказывали свои самые сокровенные пожелания. Все тайны нашего будущего представлялись на рассмотрение воронов. Не согласится ли «тулуа» отправиться на землю эскимосов и передать послание? Ворон ответил «ка-а» — «да».

Этукишук: «Лети и осуши слезы на глазах Аннадоа, скажи ей, что я жив и здоров и скоро приду к ней. Скажи Паникпа (его отцу), что я в Амингма пуна (стране мускусных быков). Принеси нам немного пороха, чтобы мы могли опалить медвежьи носы». «Ка-а, ка-а», — ответили два ворона одновременно. Авела стал упрашивать птиц отогнать медведей и приставить духа воронов охранять наши запасы. Все это высказывалось пронзительными голосами. Затем, понизив голос, Авела произнес: «Утри слезы на щеках матери и скажи ей, что мы — в стране тонду (ворвани)».

«Ка-а», — ответил ворон.

«Пойди к Серва и скажи ей, чтобы она не выходила замуж за этого лентяя Татама. Скажи ей, что сердце Авела все еще бьется при воспоминании о ней, что он здоров и вернется, чтобы потребовать ее в первую луну после восхода солнца».

«Ка-а, ка-а, ка-а», — сказал ворон и поднялся в воздух словно для того, чтобы выполнить это поручение.

Остаток дня мы видели только трех воронов. Двое других наверняка отправились к берегам Гренландии. Эти же трое после пиршества поднялись в свою пещеру и там, как мы думали, провели остаток ночи в крепком сне. Мы так и не видели их больше, пока не начало светать в следующем году.

Двое суток спустя у нас состоялось другое знакомство. Это были самые интересные образчики живой природы, которые когда-либо встречались нам, и наши ослабевающие попытки установить дружеские контакты с животными, наши огрубевшие души были вознаграждены радостями общения с четвероногими.

В течение нескольких дней подряд, часов в одиннадцать, мы слышали какой-то шорох. Это было время, избранное медведями для их ежедневных прогулок по протоптанной нами тропе. Мы просыпались и выжидали с ножами и копьями в руках, и вовсе не потому, что нам действительно угрожала опасность, а просто потому, что в боевой позиции мы чувствовали себя увереннее. Через бойницу мы наблюдали, как звери маршировали взад и вперед по нашей тропе. Медведи наслаждались запахом, который источали наши следы. Когда они уходили, наступал наш черед — мы могли отважиться вылезти наружу. Однако теперь шорох слышался внутри нашей берлоги. Стало очевидным, что какое-то существо находится совсем рядом с нами.

Мы были настолько одиноки, что с радостью пожали бы лапу самому медведю, если бы его воровство жира не угрожало нашему существованию. Дело в том, что ночью мы не могли пополнить наши запасы, а без жира, огня и воды мы оказались бы в безнадежном положении. Нет, явно человек и медведь не уживались на мысе Спарбо. Без патронов мы были почти беспомощны.

Однако возня в стенах нашего жилища продолжалась и после того, как шаги медведя постепенно замерли. Слышалось какое-то царапанье, поскребывание. У нас появился сосед и друг. Кто же это? Мы терялись в догадках. Однажды, как раз в то самое время суток, которое мы называли полночью, когда все затихло, появился небольшой голубой лемминг и начал поедать кору с небольшой веточки ивы, которой, мы снимали нагар с фитиля лампы.

Я был на вахте, не спал и подтолкнул Этукишука, не поворачивая головы. Тот открыл глаза и с удивлением уставился на деловитого грызуна, затем тряхнул Авела. Тот с шумом повернулся — и маленький зверек шмыгнул в щель.

На следующий день, рискуя попасть в невыгодное положение во время рандеву с медведем, мы отважились накопать побольше ивовых корешков для нашего нового жильца. Мы разложили их так, чтобы соблазнить зверька. Вскоре лемминг появился, но не позволял себе никаких фамильярностей. Мы полюбили это создание еще больше за его пугливость. Прыгая от разложенных на столе корешков до места укрытия, туда и обратно, зверек умудрился перетащить к своей норке все, что только смог. Затем скрылся так же неожиданно, как и появился.

Через несколько дней он вернулся, но уже в сопровождении приятеля. Это были прелестные крошечные создания, чуть крупнее обыкновенной мыши. У них был мягкий пушистый мех синевато-перламутрового оттенка и розовые глазки, но не было хвостов. Крошечные изящные лапки зверьков были покрыты до самых коготков шелковистыми волосками. Эта восхитительная сценка вывела нас из состояния отупения, зажгла в нас огонек интереса к жизни. Несколько дней зверьки изучали наши намерения. Затем они устроили себе убежище прямо над моей головой н стали нашими постояльцами.

Доверчивость леммингов льстила нам, и мы обращались с ними как с гостящими у нас членами королевской семьи. Мы ни перед чем не останавливались, чтобы обеспечить зверьков деликатесами. Мы отваживались выходить в темноту ночи и в шторм на целые часы, чтобы накопать вкусных корешков и мха. Каждый день мы словно посещали театр. Стараясь продлить представление, которое давали нам грызуны, мы снова и снова подкармливали зверьков, до тех пор пока они не растолстели и стали слишком ленивыми, чтобы выползать из своих маленьких кроватей.

Они стали нашими добрыми товарищами по лагерной жизни. Всегда знали свое место, никогда не пытались вытеснить нас из наших меховых постелей и никогда не совали нос в наши съестные припасы. С достоинством аристократов они проходили мимо наших тарелок с плотоядной пищей, даже не пытаясь отведать ее, прямиком к своим деликатесам. Примерно за десять суток до наступления середины зимы они впали в спячку и не просыпались почти целый месяц. Мы снова остались одни. Даже медведи покинули нас.

Потекли безрадостные дни. Лишь ничтожные случаи отмеряли течение времени. Холод усилился. Штормы стали еще продолжительнее и свирепее. Мы были словно посажены в курятник, откуда наблюдали за происходящим снаружи через бойницы, затянутые шелком нашей старой палатки. Мы столкнулись лицом к лицу с духовным голодом. Без развлечений, удовольствий, интересной работы и без книг, исчерпав темы для разговоров, мы несли наши шестичасовые вахты, которые, казалось, тянулись неделями.

У нас не было ни сахара, ни кофе, ни крупинки цивилизованной пищи. Мы располагали вполне добротным, полноценным питанием — мясом и жиром. Однако наши желудки устали от этой плотоядной пищи. Темная пещера с ее стенами, увешанными мехами и костями животных, и полом, вымощенным льдинами, не давала повода для радостных ощущений. Безумия, презренного сумасшествия можно было избежать, только заполнив время физическим трудом и долгим сном.

В этом подземном убежище, как мне кажется, мы вели жизнь людей каменного века. Внутри было холодно, сыро и темно, хотя постоянно теплились жалкие огоньки наших светильников. В верхней части жилища температура была сносной, однако на полу — ниже нуля. Наша постель представляла собой сложенную из камней платформу, достаточно широкую, чтобы на ней могли разместиться трое мужчин. Край постели служил местом для сидения, когда мы бодрствовали. Перед постелью было углубление в полу, которое позволяло нам поодиночке встать во весь рост. Там по очереди мы одевались и время от времени просто стояли, чтобы расправить наши онемевшие руки и ноги.

По обе стороны от этого пространства мы расположили по половинке оловянной тарелки, в которых сжигали жир мускусного быка. Фитилями нам служил мох. У нас было мало спичек, и из страха перед темнотой мы холили и лелеяли эти огоньки, поддерживая их денно и нощно. Это был тщедушный, почти неощущаемый источник тепла и света. Мы могли различать лица, только вплотную приблизившись друг к другу.

Мы питались дважды в сутки, но это не доставляло нам удовольствия. у нас не было иной пищи, кроме мяса и жира. В основном мы поедали мясо в сыром замороженном виде. Ночью и утром из небольшой порции мяса мы варили бульон, однако у нас не было соли. Я находил некоторое облегчение в этом ужасном существовании, обрабатывая свои неразборчивые записи, сделанные во время путешествия.

Моей самой главной обязанностью была обработка наблюдений для публикации. Это было полезное занятие, которое сэкономило бы мне в будущем целые месяцы. Но у меня не было бумаги. Три мои записные книжки были заполнены, у меня оставался только небольшой рецептурный блокнот и две миниатюрные записные книжечки. Я решил попытаться создать хотя бы контуры своего повествования по главам, соответствующим в этой книге. У меня было четыре хороших карандаша и одна резинка. Они сослужили мне добрую службу. Остро отточенными карандашами я записывал слова крошечными буквами. Когда план книги был готов, я с удивлением обнаружил, как много слов можно поместить на нескольких крохотных страницах. С помощью резинки я вычистил многие страницы от записей, ставших ненужными. Я поместил дополнительные строчки между уже написанными строками — и мои страницы оказались заполненными сразу двумя повествованиями или серией иных записей.

Используя сокращения и тире, я изобрел нечто вроде стенографии. Доведя до совершенства свое искусство в экономии бумаги, я, прежде чем воспользоваться карандашом, мысленно тщательно формулировал каждое предложение. Таким способом я заполнил всю записную книжку и написал несколько глав, покрыв записями карты, пленки и прочее. В целом я записал 150 тысяч слов. Так удалось отвратить отчаяние и праздность, которые открывают дверь сумасшествию.

У нас были и срочные дела. Бураны угрожали завалить вход в нашу тюрьму, поэтому нам часто приходилось разгребать заносы. Каждый день мы нарезали пласты жира и разламывали его для ламп. Время от времени мы пополняли запасы мяса, которое помещали у себя в углу, так как оно оттаивало несколько дней. Ежедневно мы собирали лед для того, чтобы всегда иметь полный чайник воды. Из-за инея, образующегося от нашего дыхания, стены и пол покрывались ледяным настилом, который время от времени нам приходилось скалывать. Когда иней засыпал наши меховые постельные принадлежности, мы выбивали их.

Примерно раз в неделю с костяных стропил нашего дома мы удаляли сажу, которую порядочная эскимосская хозяйка не потерпела бы ни минуты. При стоградусной разнице температур воздуха внутри нашего жилища и снаружи сквозь каждую щель в стенах дули настоящие бризы — так что вентиляция была хорошей. Чистота нашего дома поддерживалась в нормальном гигиеническом состоянии, хотя в течение шести месяцев мы не могли позволить себе такое удовольствие, как ванна.

Многое еще предстояло сделать в этот период ночного одиночества для нашего возвращения домой. Было необходимо спроектировать и изготовить новое снаряжение. Нарты, одежда, лагерные принадлежности — все, чем мы пользовались в прошедшей кампании, износилось. Кое-что можно было еще отремонтировать, однако большинство вещей требовало полной переделки. Поскольку в нашем новом переходе нам предстояло занять место собак в постромках нарт, необходимо было продумать загрузку. Перед нами до берегов Гренландии лежали 300 миль, полных неизвестности. Только надежда добраться до дома придавала нам силы в этом ночном кошмаре. Мы нарезали полосками мясо мускусных быков и сушили их у своих ламп. Мы приготавливали ворвань и формовали ее так, чтобы нам было удобно использовать ее в качестве топлива.

Однако, несмотря на все наши усилия, мы постепенно опускались на самое дно арктической ночи. Слабое полуденное свечение неба на юге стало почти неразличимым. Только вращение ковша Большой Медведицы и других звезд напоминало нам о времени. Ветры обычно нарушали наше душевное спокойствие. Однако теперь наступила тишина. Ни одно дуновение ветерка не тревожило тяжелой черноты. Теперь у нас тоже находились причины для недовольства. Все же штормы были предпочтительнее мертвой тишины. Мы были готовы приветствовать все, что побуждало бы нас к деятельности.

И все же тишина преобладала. Шум ветра словно плавал в морозной дали; треск раскалывающихся камней, взрывы ледников и грохот обвалов доносились до нас приглушенным шумом, который достигал наших ушей только тогда, когда наши головы покоились на каменном ложе нашей постели. Температура держалась ниже -48°, казалось, что сам воздух потрескивал от мороза. Все живые существа были заживо погребены под сугробами, вся природа пребывала в спячке. В нашей тюрьме царила сама пустота.

Только через две недели после наступления ночи мы пробудились к активной, но-настоящему сознательной деятельности. Слабое свечение неба на юге в полдень заставило нас приоткрыть глаза навстречу нашему душевному пробуждению. Отупение и мертвая тишина исчезли.

Вскоре после того, как черная полночь опустилась на землю, я начал испытывать на себе любопытное психологическое явление. Тупая усталость, накопленная в пути, рассеялась, и я словно увидел себя в зеркале — не могу объяснить это иначе. Говорят, что человек, падающий с большой высоты, за короткий период падения успевает обозреть всю свою жизнь. Я тоже испытал подобное.

Панорама открывалась случаями из моего детства. Теперь мне кажется странным, с каким бесконечным количеством подробностей я вновь увидел давно забытых людей и самые незначительные эпизоды моей жизни. Каждая фаза жизни последовательно проходила предо мной и скрупулезно исследовалась. Каждый потаенный уголок серого вещества мозга был готов изучить все подробности биографии. Надежды детства и разочарования юности переживались мной снова и снова. Все мои ощущения снова всколыхнулись картинами прошлого и приняли определенную форму. Казалось невероятным, что так много добра и зла могло сотвориться за столь небольшой промежуток времени. Я разглядывал себя не как сознательное существо, а скорее как беспокойный атом, следующий по предназначенному ему пути, уносимый вдаль по прихоти неумолимой судьбы.

Тем временем наши приготовления к возвращению близились к завершению. Мы отдавали им все наше время. Однако еще многое предстояло сделать.

Хотя наши физические усилия доставляли нам удовлетворение, наши мускулы требовали понукания. Мы нарезали соответствующими кусочками мясо мускусных быков, изготовляли свечи, кроили шкуры и размягчали их зубами[166] (пережевывали), шили обувь, чулки, штаны, рубашки, спальные мешки. Мы заново связали вместе части нарт, упаковали снаряжение в мешки. Примерно за три недели до восхода солнца все было готово. Пока наши челюсти и пальцы занимались строго определенным делом, нашим мыслям было дозволено странствовать где угодно.

Несмотря на все наши усилия не поддаваться дурному влиянию ночи, мы постепенно становились ее жертвами. Наша кожа выцвела, мы ослабели, наши нервы расшатались, а в головах царила пустота. Однако наиболее приметным симптомом нашего состояния была аритмия сердца.

В человеческом организме сердце играет роль мотора. Как и все моторы, оно требует определенной регулировки. В Арктике, где значение такой регулировки особенно велико, инструменты для нее отсутствуют. В нормальных условиях ими служат никогда не ошибающиеся солнечные лучи. Когда они исчезают, как это происходит полярной ночью, пульсация сердца становится неритмичной, временами медленной, а порой судорожной, спазматической.

Животным свет, по-видимому, так же необходим, как и растениям. Диета из свежего мяса, здоровое окружение, занятость ума, восстановление мышц и обильное тепло открытого огня могут помочь в этом, однако только возвращение солнца, этого дара небесного, должным образом отрегулирует деятельность сердца.

По мере того как удлинялся день, что отмечалось более продолжительным и более ярким сумеречным свечением неба в полдень, у нас возникло желание возобновить связи с животным миром. Немного пурпура уже отбрасывалось на черные снега. Погода стояла хорошая. Звуки, обычные в природе, не были слишком слышны, однако необычные грохотали, подобно грому. Казалось, сотрясалась сама земля, силящаяся сбросить с себя ледяные оковы. Несколько суток ни одно живое существо не появлялось в поле нашего зрения.

Примерно за две недели до наступления восхода солнца проснулись наши лемминги и, грациозно пританцовывая, начали приводить в порядок свои нарядные голубые шкурки, однако пока это было предварительное пробуждение, по-настоящему они проснулись и пришли в свои лемминговые чувства только через несколько дней. Примерно в то же время из своего укрытия стали прилетать и требовать пищи вороны. Их было только трое. Двое все еще, видимо, беседовали с далекими эскимосскими девушками, как об этом думали мои спутники-эскимосы.

Во время прогулки я нашел пещеру воронов и, к своему ужасу, увидел, что две птицы замерзли. Я не стал лишать Этукишука и Авела их поэтических грез. Печальную новость о тяжелой утрате я так и не рассказал им.

Песцы стали лаять с безопасного расстояния и осторожно подходили к лагерю, чтобы воспользоваться своей долей лагерных отходов. С ближайших скал долетали крики полярных куропаток. Мы слышали вой волков, который доносился до нас издали со стороны пастбищ мускусных быков, однако сами они так и не отваживались нанести нам визит.

Медведи, как тени преследовавшие нас повсюду до наступления полуночи, были последними животными, которые на рассвете предъявили претензии на дружбу с нами. Для этого были веские причины — прилетел медвежий аист. Однако мы изменили свое отношение даже к медведям. Задолго до того дня, когда Мишка возвратился, мы решили устроить ему теплый прием. Пребывая в философском расположении духа, мы стали думать о нем лучше. Во время наших самых тяжких невзгод прошлым летом он побуждал нас к активности, и эту функцию он сохранит за собой и в наших будущих приключениях. В конце концов Мишка не обладал наклонностями обыкновенного спортсмена: он не охотился за нами и не причинял нам хлопот просто ради развлечения или из желания досадить. Цель его жизни заключалась в добывании средств пропитания. Разве можно было винить его в этом? Разве мы не нуждались в том же самом?

Проверка наших тайников показала, что они все еще были обильно насыщены дарами жизни. Там оставались мясо и ворвань в количестве, необходимом для удовлетворения наших нужд. Итак, для того, чтобы ублажить медведя, мы выставили ему гору мяса.

В выцветшем воздухе появились новые запахи. Мы пристально вглядывались через бойницу в ожидании Мишки. На следующий день в И часов мы услыхали шаги. Характер звука указывал на осторожность и робость зверя, мы не уловили обычной, так хорошо нам знакомой быстрой смелой поступи. В бойницу можно было смотреть только одному, поэтому мы наблюдали по очереди. Вскоре мы заметили медведя, который приближался, держась в укрытии скал и камней. Синева снегов при желтоватом освещении придавала его меху приятный зеленоватый оттенок. Медведь был тощ, изможден и походил на призрак. В его бесшумных движениях ощущалась хитрость песца. Однако он не мог позавтракать после стольких постных недель без того, чтобы не предстать перед нами в открытую.

Наша берлога была похоронена под пластами зимнего снега и не беспокоила животное, однако куча мяса вызвала его любопытство. Когда до цели оставалось 25 ярдов, последовало несколько внезапных прыжков — и мощные когти вцепились в моржа. Зубы зверя заработали словно дробильные камни. Медведь простоял там с час и хорошо зарекомендовал себя. Наша ненависть к нему совершенно исчезла.

Прошло пять дней, прежде чем медведь вернулся. Все это время мы страстно ожидали его появления. Совершенно подсознательно в нас развилось поистине братское чувство к зверю. В период, который последовал за этим, мы узнали, что 11 часов было как бы назначенным часом и что пять суток — это перерыв между очередными приемами пищи. Медвежий календарь соблюдался с математической точностью.

Мы также узнали, что наш знакомый стал мамой. Во время небольшой исследовательской экспедиции в феврале в занесенной снегом пещере, менее чем в миле на запад от нашего лагеря, мы обнаружили медвежью берлогу. В ней находились два пухлых малыша в белых шелковистых шкурах, которые вызвали бы восторг любого ребенка. Матери не было дома, и мы, не уверенные в ее дружеском расположении к нам и не знавшие, как далеко она ушла от берлоги, не рискнули поиграть с близнецами.

Когда прояснился горизонт и мы расширили свой круг знакомств, наша пещера стала казаться нам более гостеприимным жилищем. Наши души пробуждались по мере того, как мрак ночи растворялся в сиянии нового дня.

11 февраля покрытые снегом склоны Северного Девона засияли в лучах восходящего солнца. Это был восход 1909 года. Солнце взломало стены нашей природной тюрьмы. Мыс Спарбо засиял золотистым светом. Замерзшее море засверкало своими мерцающими лиловыми ледяными холмами. Мы вырвались навстречу радости и свободе. С заново реконструированными нартами, новым снаряжением и вновь обретенной энергией мы были готовы продолжить обратное путешествие в Гренландию, чтобы выиграть последнее сражение Арктической кампании.

Триста миль сквозь штормы, снега, через горы и ледовые западни. Открытие двух островов. Анноатокдостигнут. Встреча с Гарри Уитни. Известие о захвате Пири наших запасов

18 февраля 1908 г. мы вытащили наши реконструированные нарты, как говорится, на свет божий и загрузили их для путешествия домой. Мы оставили идею возвращения к проливу Ланкастер, чтобы ждать там китобоев. Рассчитывать на встречу с эскимосами на американском побережье, вблизи пролива Понд,[167] не имело смысла. Путь до нашей штаб-квартиры на берегах Гренландии был несколько длиннее, но там, в Анноатоке, мы могли удовлетворить все свои нужды.

Всю долгую ночь мы думали только о возвращении. Нам удалось изготовить новое оборудование при тех скудных средствах, которыми мы располагали. Наше путешествие приходилось на самое холодное время года, поэтому необходимо было везти с собой громоздкие меха, а поскольку мы собирались занять место собак в упряжке, наше путешествие могло продлиться не менее 30 дней. За это время мы рассчитывали достичь мыса Сэбин, где, как нам было известно, отец Этукишука оставил для нас тайник с продовольствием.

Мы стартовали сразу же после появления солнца, когда день был еще очень короток. Тем не менее от восьми до четырех часов света для нашего передвижения было достаточно. Лучи восходящего и заходящего солнца словно носились взад и вперед по небу, отражаясь от сверкающих поверхностей земли, и удлиняли светлое время суток еще на четыре часа до восхода и после захода. Для того чтобы максимально использовать преимущество этой игры света, мы начали готовиться к маршруту еще при свете звезд и, когда туманное багровое сияние на северо-востоке озарило скучную синеву ночи, стартовали.

Температура была —49°. Легкий ветер словно выметал туман из пролива Джонс и колол наши почерневшие, как от сажи, лица. Нарты были перегружены, и нам, одетым в тяжелые меха, пришлось приложить огромные усилия, чтобы сдвинуть их с места. Наши лица светились энтузиазмом, однако мышцы были еще не готовы выполнять поставленную перед ними задачу.

В первые же часы собачьей работы мы взмокли от пота и решили переодеться в «нитшас» — более легкие куртки, сшитые из тюленьих шкур. В полдень все вокруг словно занялось пламенем, и небо на востоке зарделось огненными полосами, хотя ни солнца, ни тепла не было. Мы долго отдыхали, сидя на нартах, хватая ртами воздух и упиваясь этим почти забытым за долгую зиму небесным зрелищем. Когда жизнерадостные краски растворились в холодных сумеречных отблесках, мы с еще большей энергией налегли на постромки. Лед был в хорошем состоянии, однако мы, вскоре обессилев, сумели отойти всего на 10 миль от нашей зимней берлоги. С новым снаряжением наша лагерная жизнь теперь мало походила на ту, которую мы вели во время полярной кампании. Сушеное мясо мускусного быка и полоски жира были нашей постоянной пищей. Формованные куски ворвани, служившие топливом, мы сжигали в вогнутой оловянной тарелке, где тщательно обработанный, измельченный мох приспособили вместо фитиля. На этом примитивном светильнике мы умудрялись растапливать столько снега и льда, что можно было утолить жажду, а иногда и приготовить такую роскошь, как бульон. Пока наше «питье» переходило в жидкое состояние, холод, наполнявший иглу, постепенно умерялся, и мы заползали в спальные мешки из шкур мускусного быка, где приятный отдых и мечты о доме заставляли нас позабыть о муках голода.

После восьмидневного форсированного марша мы достигли всего лишь мыса Теннисон[168] — наша тягловая сила не шла ни в какое сравнение с собачьей. Лед оставался гладким, погода — сносной, однако при самом счастливом стечении обстоятельств нам удавалось продвигаться со скоростью 7 миль в сутки. Если бы у нас были собаки, мы легко преодолели бы это расстояние за двое суток.

Когда мы приближались к земле, то в створе с мысом Теннисон, примерно в двух милях восточнее его, открыли два небольших островка. Их обрывистые берега поднимались на высоту около тысячи футов. Самый восточный островок был около полутора миль длиной (с востока на запад) и примерно три четверти мили (с юга на север) шириной. В полумиле к западу от него лежал островок поменьше. Там мы не увидели никаких следов растительности или признаков жизни, хотя и обнаружили на льду цепочки песцовых и заячьих следов. Я решил назвать крупный островок именем Этукишука, а меньший — именем Авела.[169] Отныне эти скалы будут стоять как памятники моим верным спутникам, когда все остальное будет предано забвению.

Побережье Земли Элсмира от мыса Теннисон до мыса Изабелла еще в середине прошлого столетия было положено на карту с палубы кораблей, но с большого расстояния от земли. Не многое удалось добавить с тех пор. Широкий пояс берегового припая, не позволявший судам близко подойти к побережью, весьма затруднял исследования. И мы, продвигаясь на север по морскому льду, надеялись, что нам удастся приблизиться к берегам, чтобы тщательно исследовать их.

Лет пятьдесят назад нескольким эскимосам довелось бродить по льду от бухты Понд до берегов Гренландии. Они покинули Америку из-за страшного голода, который угрожал истребить все племя. Их зимний лагерь был расположен на острове Кобург. Там в течение зимы им удалось добыть много моржей и медведей, а летом на острове Кент — много кайр. Двигаясь от этого острова на северо-восток на каяках, эскимосы заметили мириады кайр, или «акпас», мористее юго-восточного мыса материка. В языке эскимосов не было слова для обозначения этой земли, и они назвали ее Акпохон — «дом кайр». Гренландские эскимосы еще ранее именовали эти земли «Амингма пуна», то есть «землей мускусного быка», но они тоже восприняли название Акпохон. Мы, европейцы, воспользовались именно этим названием, распространив его на весь остров и на большую часть северных земель, лежащих к западу от Гренландии. Пробиваясь на север, эскимосы голодали. Им, чтобы выжить, пришлось выдержать настоящее сражение с голодом и стихиями, что не миновало и нас.

У мыса Паджет, где было много медведей и нарвалов, они соорудили второй зимний лагерь. Затем через фьорд Талбот нашли короткий проход через Землю Элсмира в страну мускусного быка на западе.[170] Так в скитаниях эскимосы пережили вторую зиму и добрались до берегов Гренландии только на третье лето. Там они ввели в употребление каяк, лук и стрелы. Их потомки и по сей день здравствуют и слывут преуспевающими охотниками.

Земли, которые мы проходили, совершенно естественно вызвали в моих спутниках воспоминания об истории их народа. Мы нашли несколько древних стоянок, и Этукишук, чей прадед был одним из пионеров, подробно рассказал нам историю каждого лагеря.

Как правило, приблизиться к земле было очень трудно. Глубокие снега, гряды высоких торосов и выступающие далеко в море ледники то и дело заставляли нас отклоняться в сторону, что мешало нам осмотреть руины. Лед между мысами Теннисон и Кларенс, примыкавший к полынье, оказался очень гладким, однако по его влажной подсоленной поверхности[171] наши нарты почти не скользили. Для преодоления большого трения нам подошли бы полозья из моржовых бивней или крупных костей животных. Устойчивый северный ветер нагонял лед и неприятно обдувал наши лица. На несколько дней шторм заключил нас в ледовую тюрьму иглу. Из-за этого вынужденного безделья нам пришлось попусту расходовать драгоценное продовольствие и топливо.

Мы столкнулись с серьезными трудностями между мысами Кларенс и Фарадей. Здесь лед громоздился высокими грядами. Огромные сугробы и неутихавшие штормы, налетевшие с запада, сделали путешествие почти невозможным. Я понимал, что без пополнения запасов продовольствия пребывание в бездействии подобно самоубийству. Груз на нартах полегчал, мы выбросили каждый лоскуток меха, который не был абсолютно необходим. Промокшую обувь, чулки и куртки из тюленьей кожи невозможно было высушить, потому что топливо было для нас дороже продовольствия. От всего этого пришлось отказаться, и с облегченными нартами мы пробивались вперед по торосам и снежным заносам. За время всего нашего полярного путешествия мы не видели такого труднопроходимого льда. Порывистый ветер исхлестал наши лица. Меховая одежда висела на наших костях, обтянутых дрожащей от холода кожей, как на вешалке.

По истечении 35 суток, заполненных постоянным трудом, мы умудрились достичь мыса Фарадей. Наши запасы продовольствия истощились полностью. Мы столкнулись лицом к лицу с самой отчаянной проблемой, которая подстерегала нас в долгой цепи наших несчастий. Мы столкнулись с голодом. Мы находились далеко от мест обитания животных и уже целый месяц не видели ни одного живого существа. Каждая клеточка у нас дрожала от холода и голода. В отчаянии мы ели кусочки кожи и жевали жесткую веревку из моржовой кожи. Несколько раз нашей единственной пищей были половина свечи и три чашки горячей воды. Как-то раз нам удалось сварить немного жесткой моржовой кожи, и мы съели ее с большим аппетитом, правда пережевывая ее, я сломал несколько зубов. Кожа была слишком жесткой для зубов, но благодатной для наших желудков и обладала тем преимуществом, что на продолжительное время снимала голодные спазмы. Однако после этого «обеда» у нас осталось всего несколько обрезков веревки.

Жесткая необходимость заставила нас продвигаться окольным путем, и до мыса Сэбин нам оставалось еще 100 миль, а наш путь до Гренландии, если мы встретим большие разводья,[172] мог растянуться до 200 миль. Все эти непредвиденные трудности мы смогли бы преодолеть не менее чем за месяц. Где же, спрашивал я сам себя в отчаянии, где же заполучить средства к существованию на эти 30 суток?

Полоса темных испарений на востоке, милях в 25 от берега, указывала на полынью. На льду не было тюленей и вообще никаких обнадеживающих признаков жизни, только старые медвежьи и песцовые следы оставались на поверхности безрадостного снежного поля, когда мы разбивали лагерь. Последние куски мяса мы оставляли в качестве приманки для медведей, но ни один из них в течение нескольких дней так и не отважился нанести нам визит. Однако постоянный ветер с берега и близость открытой воды все же вселяли в нас надежду.

Однажды, когда мы, как обычно, брели по маршруту, мы увидели медвежьи следы. Эти безмолвные отметины на снегу, видимые в полумраке, возродили в нас надежду на выживание. Вечером 20 марта мы тщательно приготовились к встрече со зверем.

Мы построили иглу несколько прочнее обычного, перед ним устроили из снежных блоков полку, на которой разложили привлекательные кусочки кожи так, чтобы они имитировали лежащего тюленя. Над этим «чучелом» мы приладили петлю. В нее зверю пришлось бы просунуть голову и шею, чтобы схватить приманку. Другие петли были разложены так, чтобы захватить медведя за ноги. Все веревки были надежно прикреплены к льду. В стене дома мы прорезали бойницы и пробили заднюю дверь, через которую можно было убежать или совершить нападение. Мы тщательно заточили наконечники копий и ножи. Когда все было готово, один из нас остался на вахте, а двое прилегли немного отдохнуть. Ждать пришлось недолго. Вскоре мы услышали поскрипывание снега, что послужило нам сигналом к началу сражения. Вытянув вперед маленький черный нос, венчающий длинную шею, зверь приблизился.

В крошечные отверстия в стене он казался огромным. По-видимому, он был голоден, как и мы, и поэтому направился к приманке напрямик. Мы выбили запасную дверь. Авела и Этукишук вышли наружу, один с копьем, другой с гарпуном. Однако я знал, что наши копье, петли, лук и стрелы окажутся бесполезными.

Прошлым летом, когда я только еще предвидел голодную годину, я спрятал последние четыре патрона в своей одежде. Мои ребята не знали об их существовании. Эти патроны предназначались на самый крайний случай, чтобы убить или кого-либо, или самих себя. До сих пор такое отчаянное положение еще не наступало.

Медведь приближался медленными, размеренными шагами, обнюхивая землю там, где лежали шкуры.

Я дернул за веревку. Петля затянулась на шее зверя. Одновременно на рычащего зверя обрушились копье и гарпун.

Началась жестокая схватка. Я извлек из кармана один из драгоценных патронов, вложил его в ружье и отдал ружье Авела, который прицелился и выстрелил. Когда дым рассеялся, истекающий кровью медведь лежал на земле.

Мы ободрали зверя и начали пожирать теплую, источающую пар плоть. Силы снова вернулись к нам. Мы добыли пищу и топливо в изобилии. Мы были спасены! При таком успешном завершении охоты мы могли бы спокойно оставаться на месте и с комфортом дожидаться того времени, когда тюлени начнут принимать солнечные ванны на льду, а с их появлением обеспечить продовольствием наш поход в Гренландию не так уж и трудно.

Однако Гренландия была близка, а для любого эскимоса Гренландия значит куда больше, чем рай на небесах. К этому времени и я по своим убеждениям гоже превратился в эскимоса. Не откладывая дела в долгий ящик, мы наелись досыта отбивных и, как настоящие обжоры, отошли ко сну, чтобы проснуться с новым аппетитом и продолжить насыщение. К тому же нам действительно стоило съесть побольше медвежатины, чтобы облегчить нарты. Когда продолжать обжорство стало невмоготу, мы тронулись в путь к родным берегам, волоча за собой нарты, перегруженные спасительной добычей.

Однако нас ожидали тревожные дни. Штормы, следовавшие один за другим, высоченные торосы, глубокий снег то и дело задерживали нас и удлиняли нам путь, застилая черным горизонт. Когда после невероятных усилий мы достигли мыса Сэбин, наш запас продовольствия снова был на исходе.

На этом мысе разыгралась одна из самых печальных трагедий в Арктике. Там умерли от голода большинство членов экспедиции Грили. Несколько современных путешественников, включая мистера Пири, побывав в этих местах, не преминули резко отозваться о руководстве экспедицией. В серии своих последних статей в «Хэмптон мэгэзин» Пири снова попытался бросить тень на генерала Грили. По истечении 40 лет довольно легко указывать на ошибки предшественников и таким образом пытаться умалить достижения и усилия других. Справедливо ли это? Я оказался на мысе Сэбин, находясь, как и генерал Грили, в полуголодном состоянии. Подобно ему, я сам стал свидетелем, как черные штормовые волны крошат лед и сотрясают стены иглу. Мне тоже пришлось с надеждой и вожделением взирать через смертоносные разводья на землю изобилия. Мне пришлось испытать это, когда за моими плечами был.30-летний экспедиционный опыт, и сам я умирал от голода точно так же, как это происходило с несчастными членами экспедиции Грили. Научные результаты экспедиции в заливе Леди Франклин были настолько полны и так тщательно собраны, что ни одной последующей арктической экспедиции не удалось добиться таких результатов. Опубликованный отчет Грили полностью реабилитировал его как руководителя экспедиции и разоблачил все нечестные инсинуации его оппонентов.

На побережье Этукишук обратил мое внимание на несколько могил, некоторые из них были вскрыты. В других местах мы видели незахороненные человеческие кости. Они были разбросаны повсюду, их клевали вороны, грызли песцы и волки. С чувством скорби открыл я одну из самых мрачных страниц арктической истории. Когда в 1901 г. пароход «Эри» повернул обратно, много эскимосов остались с Пири на мысе Сэбин. Вскоре все они заболели болезнью, которую привез им корабль мистера Пири [Из-за отсутствия бактерий в Арктике защитные свойства организма представителей многих северных народов, включая эскимосов, ослаблены. После контактов с белыми пришельцами это послужило одной из причин возникновения многих губительных эпидемий. В процессе длительного общения с европейцами такая особенность организма коренных жителей Гренландии, находящихся на крайне низком уровне общественного развития, стала одним из социальных факторов, весьма неблагоприятно повлиявшим на их жизнь.

Там не было ни медикаментов, ни врача. Доктор Т. Ф. Дедрик, который преданно

служил мистеру Пири, был уволен без выплаты вознаграждения за то, что выразил недовольство по этому поводу. Однако Дедрик отказался возвращаться домой, чтобы не оставить экспедицию без медицинской помощи. Он остался в Эта, проживая с эскимосами в подземном жилище, пожертвовав домашним комфортом и личными интересами ради поддержания своей репутации врача. Когда наступила зима, доктор Дедрик получил известие об эпидемии и о том, что эскимосам нужна медицинская помощь. Полярной ночью, в шторм он пересек полный опасности пролив Смит и предложил Пири свою помощь для того, чтобы спасти эскимосов. Пири запретил Дедрику даже пытаться лечить больных людей. Многие месяцы Дедрик жил без цивилизованной пищи, он сам был нездоров после ужасного путешествия через штормовое море и льды. Прежде чем пуститься в обратный путь, он попросил немного кофе, сахара и галет. Пири отказал ему и в этом. Доктор Дедрик вернулся. Туземцы умерли от боли и лихорадки. Именно их кости и рассеяны по той дикой пустыне. Кто же несет ответственность за смерть этих людей?

«Пири тиглипо сориаксуа» (Пири украл железный камень), — повторяют теперь с горечью эскимосы. В 1897 г. случилось так, что музеи заинтересовались эскимосами и так называемым «Звездным камнем», которым те владели. Эскимосы передавали этот камень из поколения в поколение. Он был собственностью всего племени. Начиная с каменного века эскимосы откалывали от этого камня кусочки железа для изготовления оружия. Без согласия эскимосов Пири забрал этот метеорит на свой корабль. Также без согласия эскимосов были взяты на борт группа мужчин, женщин и детей. Все они были доставлены в Нью-Йорк как музейные экспонаты. В Нью-Йорке драгоценный метеорит был продан, однако барыши не были поделены с его законными владельцами. Мужчины, женщины и дети (такой же товар) были помещены в подвал, где они ожидали рыночного дня. Прежде чем наступило время продажи, все, кроме одного, умерли от болезней, которые были прямым следствием бесчеловечного обращения и преступной небрежности, диктуемой правилами коммерции. Кто несет ответственность за смерть невинных людей?]

Здесь мы нашли тюленя, которого годом раньше поймал и припрятал Паникпа — отец Этукишука. Там же был обнаружен чертеж. На нем изображалась история бесплодных поисков сына любящим отцом и друзьями. Мясо тюленя, со временем изменившее свои вкусовые качества, источало аромат лимбургского сыра, однако за неимением другого продовольствия мы были вполне довольны и этим. В пропитанном жиром мешке мы нашли фунт соли и набросились на нее как на сахар, потому что вот уже с год не пробовали ни крупинки этого драгоценного вещества.

Теперь мы поглощали со смаком кожу, ворвань и мясо. Каждая съедобная часть животного была упакована и погружена на сани, прежде чем мы окончательно распрощались с американским побережьем.

Пролив Смит был свободен ото льда на 60 миль к северу.[173] Необходимо было совершить глубокий обход для того, чтобы попасть на противоположный берег — берег Гренландии, до которого было рукой подать. Предвкушая встречу с домом, мы пробивались вдоль полуострова Ба-Бэч к точке неподалеку от мыса Луи Наполеон. Горизонт не предвещал никаких неприятностей. Восходящее солнце рассеяло зимний мрак, нависавший над землей. Потоки света прорезали себе дорогу сквозь ледяные ущелья. Лед вскрывался, солнце словно дышало. Снега сверкали в свете круглосуточного полярного дня и полуденного солнца.

Бутоны жизни раскрывались до полного цветения. На противоположном берегу, который был теперь совсем рядом, «инкубаторы» природы давно уже работали сверхурочно, чтобы заполнить мир молодью. Крошечные медвежата, резвясь, жались к бокам матери, тюленята в пушистых шкурках грелись на солнышке. Маленькие песцы косили глазенками, постигая искусство наблюдательности. На этой волне пробуждающейся жизни и наши скованные ночным мраком чувства тоже пробуждались к жизни. Мы словно очутились в арктическом раю.

Что касается наших перспектив, то Гренландия действительно имела для нас очарование садов Эдема. Гренландия была родиной моих спутников и как бы преддверием моего собственного, все еще очень далекого дома. Это была земля, где человек имел шанс выжить.

В действительности мы оказались теперь в тисках самого отчаянного голода, какой только нам пришлось испытать в течение всего нашего опасного путешествия. Гренландия была всего в 30 милях от нас. Однако нас отделяло от нее непреодолимое водное пространство — безнадежные штормовые глубины. Я сам не понимал, почему до настоящего момента мы все еще были живы и не погибли от голода и холода. У нас не было реальной надежды переправиться на другой берег, однако именно надежда — «то самое, что создано для того, чтобы творить грезы» — поддерживала в нас жажду жизни.

Итак, мы стартовали. Мы были тощи, как может быть тощ человек. Обрывки мяса, внутренности и кожа тюленя, захороненного год назад, были теперь нашей единственной пищей. Мы продвигались первые два дня на север, преодолевая дикие нагромождения торосов и глубокий снег, падая и спотыкаясь подобно раненым зверям. Затем мы достигли хорошего ровного льда, однако разводья вынуждали нас отклоняться все больше и больше к северу, все дальше от родных утесов, под которыми стояли наши дома в Гренландии, где нас ждали обильные припасы. Теперь по ровному льду, когда отпала необходимость поднимать наши усталые, натруженные ноги, мы просто волочили их за собой. Так мы прошли большое расстояние. Дни стали длиннее, гнилое тюленье мясо иссякло, добывать пресную воду стало почти невозможно. Мы съели уже многие вещи — даже обувь и кожаные ремни, которые были нашим последним резервом. Казалось, жизнь больше не стоила того, чтобы за нее бороться.

Мы настолько ослабли, что иногда ползли на четвереньках. Однажды мы взобрались на вершину айсберга и оттуда увидели Анноаток. Эскимосы, которые давно считали нас мертвыми, бросились нам навстречу. Я встретился с Гарри Уитни. Когда я сжал его руку, я словно ощутил приветствие давно забытого мной мира. Вместе с ним я прошел к своему дому, только для того, чтобы обнаружить, что во время моего отсутствия он был конфискован. Я ощутил внезапную горечь, которую было трудно скрыть. Горячая пища на время успокоила меня.

Подошло время, и я сказал Уитни: «Я достиг Северного полюса».

Впервые произнеся эти слова по-английски, я подумал, что говорю действительно нечто значительное. Однако мистер Уитни не выказал большого удивления, и его бесстрастное поздравление подтвердило то, что было на уме у меня самого: я не совершил ничего невероятного или невозможного, более поздние, последние приключения казались мне значительнее.

Мистер Уитни (это теперь хорошо известно) был спортсменом из Нью-Хейвена, штат Коннектикут, и часто проводил время, охотясь на Севере. Он избрал Анноаток своей базой и устроился в домике, который я построил из упаковочных ящиков.

Теперь мир показался мне более привлекательным. Самым главным фактором перемены настроения стала пища — сколько угодно пищи, затем — ванна и чистая одежда. Парадокс, но мистер Уитни на правах хозяина предложил мне гостеприимство в моем собственном лагере. Он заставлял Причарда — каютного юнгу с «Рузвельта» — готовить одно блюдо за другим, а также всевозможнейшие деликатесы, по которым я так истосковался за долгое время. Мои эскимосские парни были приглашены разделить со мной это пиршество.

В перерывах между едой — точнее сказать, блюдами (так как мы пировали всю ночь) — я принимал ванны, отдыхал, чтобы предотвратить спазмы челюстей. Затем наступило время настоящего отмывания с мылом в настоящей горячей воде, которую я пробовал впервые за 14 месяцев. Мистер Уитни, помогая мне отскабливать мою угловатую анатомию, даже прошелся по поводу того, что я был самым грязным человеком, которого он когда-либо видел.

От мистера Уитни я узнал, что мистер Пири прибыл в Анноаток примерно в середине августа 1907 г., захватил мои запасы и поставил заведовать ими боцмана по имени Морфи, а в помощники ему дал Уильяма Причарда. Морфи вел себя бестактно и нагло. Он как хозяин расплачивался моими запасами за меха, чтобы удовлетворить жажду Пири к коммерческой выручке. После моего прибытия Морфи отправился на юг за мехами.

Я чувствовал себя слишком слабым, чтобы заниматься расследованием обстоятельств вторжения Пири в мой лагерь и кражи моих запасов. Удовлетворив свой аппетит в компании такого приятного человека, как Уитни, я почувствовал безразличие. Наконец-то я ни в чем не нуждался.

Так с помощью моих друзей-эскимосов и благодаря использованию природных ресурсов Земли мне удалось вернуться к цивилизации.

Мало-помалу странная история «вспомогательной станции доктора Кука» была разгадана, и я привожу ее на этих страницах, не испытывая никаких горьких чувств к мистеру Пири. Я простил ему воровство, однако не могу умолчать об этой истории, так как она послужила поводом к полемике, суть которой может быть понятна только после откровенного объяснения всех обстоятельств этого инцидента. Так называемая «вспомогательная станция мистера Кука» на самом деле оказалась в некотором роде вспомогательной для меня в том смысле, что мне помогли освободиться от бесценных запасов продовольствия.

Когда мистер Пири узнал о моем намерении достичь полюса в 1907 г. (прежде чем он отправился в свою последнюю экспедицию), он обвинил меня в нарушении придуманного им самим так называемого «кодекса полярной этики». Мне поставили в вину то, что я не сделал заявления о своих намерениях достичь полюса, украл его маршруты, его полюс и его людей. Все эти обвинения были преданы с помощью прессы максимально возможной огласке. Частично заявление Пири было включено в официальную жалобу, направленную им в Международное бюро полярных исследований в Брюсселе.

Что же это такое, полярная этика? Существуют ли какие-то особенные законы чести для Арктики? Законы, которые управляют человеческими отношениями, не могут быть в Нью-Йорке одними, а в какой-либо иной части земного шара другими.[174] Нельзя быть одновременно демократом в глазах цивилизованных людей и автократом в мире нецивилизованных. Нельзя же заорать: «Держите вора!» — и тут же украсть у него добычу. Если вы член братства людей в одном месте, нужно оставаться таковым повсюду. Короче говоря, джентльмен в полном смысле этого слова не нуждается в напоминании, что такое этика. Только современному политикану нужен плащ лицемерия, чтобы скрывать свои собственные неблаговидные поступки. Исследователь не должен опускаться до такого.

Кто же выдает лицензии на покорение Северного полюса? Если вы намерены вторгнуться в запретные районы Тибета или посетить Сибирь, необходимо заполучить соответствующее разрешение у соответствующего правительства. Однако правом на обладание полюсом не владеет никто.

Если считать плавание в водах Северной Атлантики нарушением некой этики, тогда я обязан признать себя виновным. Однако корабли плавали в этих водах за сотни лет до того, как мистер Пири придумал свои притязания на Северный полюс. Если я виновен, тогда мистер Пири тоже виновен в том, что украл маршруты Дэвиса, Кейна, Грили и многих других. Как мне представляется, современный исследователь должен испытывать чувство определенной гордости, когда пользуется результатами трудов своих достойных предшественников. Я горжусь тем, что следовал их маршрутами, пробиваясь к более далекой цели. Эту, так сказать, «задолженность» и эту честь я подтверждаю теперь, как и прежде. Обвинение в том, будто бы я украл маршрут мистера Пири, совершенно нелепо — нелепо потому, что, начиная от границ судоходства вдоль берегов Гренландии, я прокладывал свои маршруты по земле (хотя в течение 20 лет она была, так сказать, под наблюдением мистера Пири), исследованной Свердрупом, который встретил со стороны Пири такой же негостеприимный прием, какой Пири оказывал каждому исследователю, имевшему несчастье очутиться в пределах круга, очерченного им вокруг своей воображаемой частной собственности.

Обвинение в том, что я воспользовался идеями Пири (под этим он подразумевал выбор продуктов питания и снаряжения, а также применение некоторых методов путешествия), не имеет под собой основания. Дело в том, что самое слабое место Пири — абсолютное отсутствие у него системы, порядка, должной подготовки и оригинальности. Это подмечалось некоторыми участниками всех его предыдущих экспедиций. Мистер Пири давно уже заявил, что система работы и методы передвижения, которыми пользовался я, заимствованы у него. Это неправда, однако когда позднее в своих отчаянных попытках высказаться обо мне только неодобрительно Пири заявил, что моя система (система, заимствованная у него же) неэффективна, подобное обвинение становится смехотворным. Что же касается полюса — если мистер Пири еще раньше застолбил его, то полюс остался на месте, мы не унесли его. Мы просто оставили там свои следы.

Что касается обвинения в использовании мной запасов мистера Пири и его людей, то на это можно ответить следующее: если согласиться с тем, что все достигнутое мистером Пири пространство дикой природы — его личный заповедник, тогда он действительно может выставить юридически оправданный иск в том, что эти земли — его личные охотничьи угодья. Если такое заявление законно, тогда я действительно виновен в нарушении границ частного землевладения. Однако сознаюсь, что это было сделано с единственной целью утолить голод.

Свои притязания на право личной собственности (это касается животных, населяющих никому не принадлежащий Север) мистер Пири с благовидными объяснениями может представить на рассмотрение Гаагского международного суда. Однако подобное заявление не станет рассматривать ни один здравомыслящий человек.

Право личной собственности не может распространяться и на человеческую жизнь.

Эскимосы — свободные и независимые люди. Они не признают даже вождей собственного племени и не подчиняются никакому внешнему диктату. Они называют пришельцев «налегаксук» — словом, которое из-за тщеславия ранних путешественников было истолковано как «великий вождь». Однако истинная интерпретация этого слова — «тот, кто обладает многими вещами для обмена» или «великий торговец». Именно так они называют мистера Пири. Подобные же комплименты они отпускают по адресу других торговцев — китобоев или путешественников, с которыми они вступают в сделки. Невзирая на заявления Пири, эскимосы считали его не большим благодетелем, чем любых иных исследователей.

В 1907 г., начав против меня необоснованную и неспровоцированную кампанию, Пири через два месяца после того, как я достиг Северного полюса, сам отправился на Север на двух судах. Он обладал преимуществами, которые были обеспечены неограниченными финансовыми средствами и влиятельными друзьями. Примерно в то же время мой компаньон Рудольф Франке по моему указанию отправился на юг, где запер мой ящичный домик в Ан-ноатоке с моим двухгодовым запасом продовольствия.

Ключ был передан доверенному лицу — эскимосу, на честность которого можно было положиться. Под его наблюдением этот драгоценный, дарующий жизнь запас мог пребывать в сохранности в течение долгого времени. С таким запасом можно было обойтись без вспомогательной экспедиции и без какой-либо помощи извне. Франке пришлось нелегко — у него не было ни лодки, ни нарт. Взяв из запасов столько продовольствия, сколько он мог унести на плечах, Франке мужественно сражался со штормами, битым льдом и волнами. Маршрут казался непреодолимым, однако он достиг места назначения — Норт-Стар, где узнал, что опоздал на китобойные суда, которые надеялся там встретить. Израсходовав в пути все запасы продовольствия и не имея возможности вернуться в наш северный лагерь, он был вынужден прибегнуть к гостеприимству эскимосов и поселился в одном из лишенных элементарных санитарных условий эскимосских жилищ. Ему пришлось питаться разлагающимся мясом и ворванью, которыми питались сами эскимосы. После длительного отчаянного перехода на лодке и нартах он вернулся в Эта, но у него не хватило сил продвинуться дальше. Состояние здоровья Франке быстро ухудшалось, и когда, как он сам думал, настало время расстаться с жизнью, в гавань вошел отлично оснащенный корабль. В течение долгих месяцев Франке не держал во рту ни крошки цивилизованной пищи, он умирал от желания отведать горячего кофе и хлеба.

У него едва хватило сил на то, чтобы подняться со своего каменного ложа. Собрав остатки сил, Франке доковылял до борта этого корабля изобилия. Переведя дух для того, чтобы заговорить, он попросил кофе и хлеба. Было время завтрака. Никто не снизошел даже до того, чтобы ответить. Его прогнали с корабля. Франке отправился обратно в свое безрадостное жилище и молил бога о том, чтобы смерть избавила его от страданий. Несколько позже, когда на корабле узнали, что в Анноатоке есть дом и большой запас продовольствия и что этот человек — владелец мехов и кости на сумму 10 тысяч долларов, сердце Пири смягчилось. Франке пригласили на борт и угостили кофе, хлебом и виски. Слишком ослабев для того, чтобы сопротивляться. Франке позволил запугать себя и по принуждению подписал какие-то документы, в которых не удосужился разобраться. Добраться до дома означало для него выжить, остаться в Гренландии — умереть. Судно Пири было его единственным шансом. При таких обстоятельствах он был готов подписать любую бумагу, которую ему подсунут. Однако ни в одной стране законы не дают юридической силы такому документу.

Так мистер Пири вынудил Франке передать ему мехов и кости на сумму 10 тысяч долларов, не говоря уже о моей станции и запасах стоимостью по меньшей мере 35 тысяч долларов, которые не принадлежали Франке и которые он не мог передать другому лицу. Так были захвачены «призовые» меха и кость и переправлены на возвращавшийся домой корабль Пири.

Один из бивней нарвала, который обошелся мне по меньшей мере в тысячу долларов, был отполирован и послан в подарок президенту Рузвельту. Итак, при сложившихся обстоятельствах президента сделали укрывателем краденого, не так ли?

Когда Франке в качестве пассажира вернулся на снабженческом судне Пири «Эрик», ему предъявили счет на 100 долларов за его содержание на корабле. Предположим, это была полная стоимость его проезда на корабле. Однако бесценные меха и кость были конфискованы без зазрения совести. Вот что случилось на корабле Пири, когда тот пошел на юг.

Теперь проследим за судном «Рузвельт» в его рейсе на север. Возглавляемый мистером Пири «Рузвельт» прибыл в Эта. Там были даны указания захватить мой дом и мои запасы, что и было сделано согласно подписанной мистером Пири бумаге, которая начиналась следующими бессовестными словами:

«Это вспомогательная станция доктора Кука…» По словам мистера Уитни, даже капитан Барлетт содрогнулся от возмущения при столь постыдной наглости. Как заявил Пири, запасы были брошены. По приказу Пири его люди отправились к Кулутингва и вынудили его отдать ключи, чтобы вскрыть охраняемый им склад.

Морфи, грубый профессиональный боксер родом из Ньюфаундленда, привычным делом которого было колотить матросов, был поставлен во главе этих запасов и наделен автократическими правами. Морфи не умел ни читать, ни писать, однако его снабдили длинной письменной инструкцией, в которой предписывалось превратить мой дом в факторию, а мои запасы использовать для торговли.

Итак, если бы Пири нуждался в моих припасах для проведения экспедиции, я был бы только рад отдать ему все до последней крошки, однако мою собственность использовали для удовлетворения корысти, для достижения коммерческой выгоды. Это известие было для меня горькой пилюлей.

Так как Морфи не умел читать, вместе с ним оставили Причар-да, который должен был помочь ему разобраться в пиратских инструкциях, то есть читать их Морфи раз в неделю. Причард должен был также вести счет мехам и бухгалтерию, то есть вести счет моим деньгам. Морфи вскоре надоело читать инструкцию, он также прекратил обмен и ведение бухгалтерии. Лицемерие всего происходившего, казалось, дошло даже до неграмотного и недалекого Морфи.

И вот этот самый Морфи, хулиган, привычный к тюремной жизни, в течение целого года, фигурально выражаясь, замахивался хлыстом на Гарри Уитни — человека культурного, владеющего миллионами. Деньги при тех обстоятельствах не имели значения. Наглость и узурпированная власть, казалось, правили там словно во времена буканьеров, которые сначала лишали своих жертв золота и затем заставляли их сойти с борта корабля в зеленую пучину. Морфи и Причард, эти оплачиваемые самим Пири торговцы, с удобствами разместились в моем лагере. Мистера Уитни приглашали туда как гостя. Эти люди прожили за мой счет целый год, однако положение Уитни как гостя было унизительным, потому что он заплатил Пири за эту привилегию, как мне рассказали, две или более тысячи долларов. Уитни решил остаться, когда испытал разочарование от безуспешной охоты в летний сезон. Он был слишком плохо экипирован для того, чтобы переносить заурядные трудности пребывания в Арктике. Не имея продовольствия и соответствующей одежды, он попал в зависимость от Морфи, который мог обеспечить его. Шло время, приближалась полярная ночь с ее ужасными холодами. Морфи владел всеми мехами, но не позволил Уитни подобрать подходящие меха для зимней одежды, и тому пришлось всю зиму дрожать от холода в своем охотничьем снаряжении из тюленьей кожи. Несколько раз он собирался схватиться один на один с Морфи, однако дружба с Причардом и джентльменские замашки помешали ему сделать это, он стиснул зубы и проглотил оскорбление.

Его охотничьи вылазки не удались, потому что мешали торговым планам Морфи. Самым ярким образчиком жестокости было лишение Уитни в течение нескольких месяцев достаточного количества продовольствия, даже из моих запасов, хотя это продовольствие использовалось обычно на корм ставшим уже бесполезными собакам.

Все это творилось при попустительстве мистера Пири грубым, чванливым Морфи, которого мистер Пири в своей книге называет «исключительно доверенным лицом». Более поздние измышления мистера Пири в его лицемерной попытке обелить себя (смотрите «Северный полюс», с. 76) выглядят так: он поставил Морфи охранять запасы, «чтобы помешать эскимосам разворовать запасы иснаряжение, оставленные доктором Куком». Это гнусная, мелкая, недостойная клевета на смелых, преданных людей, которые вообще не знакомы с воровством. Да, не знакомы, за исключением тех случаев, когда белые люди без чести и совести, не уважающие чужую собственность, попирающие обычаи эскимосов, вторгаются в их края, грабят их и своих соратников по исследованиям с беззастенчивостью пиратов средневековья.

Тысячу сто миль по суше и морю. В Эта. К лежбищам моржей. Эскимосские трагедии и комедии. Рекордный переход через залив Мелвилл. Первые известия с проходящих судов. Затмение солнца. На юг пароходом «Годхааб»

ВАнноатоке я провел несколько приятных дней в компании мистера Уитни. Тем временем эскимосы все до единого отправились на юг, к лежбищам моржей в Нуерке.[175] Кулутингва шел с большой собачьей упряжкой. Мне представилась возможность добраться до датских поселений. Я только и мечтал о том, чтобы добраться до дома. Кулутингва был рад услужить мне. Он охранял мои запасы в 1908 г., когда подошел «Рузвельт». Его вынудили отдать ключи от моего ящичного домика. Он также занимался устройством складов продовольствия для нас, разыскивал нас на американском берегу. Пири, сочинив байку о «вспомогательном складе доктора Кука», сместил Кулутингва с поста сторожа моих запасов и запретил ему, а также Морфи, Причарду и Уитни оказывать нам какую-либо помощь, если в таковой возникнет необходимость. Кулутингва щедро заплатили за то, чтобы он предал мои интересы (заплатили по приказанию мистера Пирииз моих же запасов), однако, подобно Бартлетту и Уитни, а позднее и Причарду, эскимос осудил Пири за его нечестные действия. Когда я просил его присоединиться ко мне в долгом путешествии до Упернавика, он сказал: «Пири аннути» (Пири будет взбешен). За мой же счет Кулутингва находился теперь на службе у Пири. Но я настоял на том, чтобы он служил мне, и он согласился. Затем мы начали готовиться к путешествию на юг.

Я отправился в Эта в сопровождении Уитни, и Морфи с ворчанием предоставил мне скудный запас продовольствия на одну неделю в обмен на мою расписку. Эта расписка была позднее опубликована Пири и представлена как доказательство того, что будто бы украденное было возвращено мне.

В Эта годом раньше капитан Бернье — командир северной экспедиции, организованной канадским правительством, — оставил под присмотром Уитни большой склад. Там были продовольствие, новое снаряжение, товары для торговли и новая одежда, которую миссис Кук отправила мне с канадской экспедицией. С этим запасом необходимого я завершил свои приготовления для возвращения в лоно цивилизации.

Чтобы быстрее попасть домой, я решил, что лучше сначала добраться до датских поселений в Гренландии, в 700 милях южнее, а оттуда возвращаться в Америку первым попавшимся пароходом. Из Упернавика почта доставляется на эскимосских лодках в Уманак, который напрямую связан с Европой правительственными пароходами. Совершив путешествие до Уманака, а затем пересев на быстроходный лайнер, идущий в Америку, я рассчитывал достичь Нью-Йорка в первых числах июля.

Мистер Уитни ожидал прибытия своего судна «Эрика», чтобы уехать из Гренландии в августе. Добравшись до Гудзонова залива, он рассчитывал попасть в Нью-Йорк в октябре. Хотя это был бы самый легкий и безопасный путь, тем не менее другим маршрутом я надеялся добраться до Нью-Йорка на четыре месяца раньше «Эрики».

Путешествие из Эта в Упернавик — это 700 миль, путь такой же долгий и трудный, как и путешествие к Северному полюсу. Я знал, что этот путь обязательно будет связан с риском. Меня ожидали восхождения на горные вершины и ледники, переправы через полыньи. В конце сезона, когда лед становится подвижным, когда выпадает снег, а иногда и дождь и начинается слякоть, приходится волочить нарты.

Мистер Уитни, понимая, что мне предстоит трудный путь, предложил позаботиться о моих инструментах, записных книжках и флаге и забрать их с собой на юг на своем судне. Я знал, что если во время путешествия я потеряю продовольствие, оно может быть восполнено охотой. Инструменты, потерянные на леднике или упавшие в открытое море, уже нельзя ничем заменить. Более того, мои инструменты уже сделали свое дело. Таблицы поправок, заметки и другие данные были не нужны мне: все мои обсервации были выполнены в сокращенном виде, приведены в нормальное состояние, а поправки представляли ценность только на случай возможного пересчета в будущем. Вот почему я не взял эти материалы с собой. Я всегда храню таблицы поправок вместе с инструментами.

В ящике, который я вручил Уитни, были упакованы: один французский секстан, одна буссоль (алюминиевая, со съемным азимутальным кругом), один искусственный горизонт в тонкой металлической оправе, регулируемый спиртовыми уровнями и винтами, один барометр-анероид в алюминиевом корпусе, один алюминиевый ящик с максимальным и минимальным спиртовыми термометрами, прочие термометры, а также один жидкостный компас. Все эти инструменты были со мной в путешествии.

Кроме этого Уитни были оставлены другие инструменты, которыми я пользовался на исходной базе. Там были документы и инструментальные поправки, показания приборов, сравнительные таблицы и другие заметки, небольшой дневник (в основном разрозненные листы), в котором были записаны кое-какие полевые отсчеты инструментов и метеорологические данные. Все это было упаковано в один ящик для хранения инструментов. По особой просьбе Уитни я оставил ему флаг.

В дополнение я оставил под ответственность Уитни несколько больших ящиков с одеждой и припасами, которые мне послала миссис Кук, а также этнологические коллекции, меха и образцы минералов. В одном из этих ящиков были упакованы ящики с инструментами и записи.

Позднее планы мистера Уитни изменились.[177] Его судно «Эрика» не появилось. Когда прибыл Пири, Уитни договорился с ним вернуться в лоно цивилизации на его «Рузвельте». Как я узнал позже, по прибытии «Рузвельта» мистер Уитни взял из моих упакованных ящиков инструменты и упаковал их в свой чемодан. Однако ему запретили взять мои вещи, и соответственно все они были оставлены на берегу на милость природы и эскимосов далекой Гренландии. С тех пор у меня не было возможности узнать об их судьбе, я не знаю, что произошло с ними.

Во время путешествия из Анноатока в Эта я почти не делал записей. Насколько помнится, я уехал из Анноатока на третьей неделе апреля. Прощаясь с Уитни, я обещал послать ему собак и проводников для его предполагаемой охотничьей экспедиции. Я обещал также раздобыть ему меха для пошива зимней одежды, потому что в соответствии с автократическими методами Пири Уитни был лишен привилегии торговать от своего имени и в своих интересах. Ему не разрешалось собирать охотничьи трофеи или скупать совершенно необходимые ему меха. Ему даже не позволили нанимать проводников и приобретать собак, несмотря на его страстное желание заняться большой охотой. Все это я должен был устроить для Уитни в поселениях, расположенных южнее.

Когда мы преодолели ледник Хрустальный Дворец в бухте Зонтаг, нас накрыл ужасный ураган, который буквально похоронил нас в сугробах. Спустившись к морю, мы вступили в царство полярного лета и его радостей.

Двигаясь вдоль Нуерке, мы наткнулись на большое поселение из снежных домиков. Все его жители занимались весенней охотой на моржей. Было добыто много животных, и охотники от чрезмерного насыщения пребывали в состоянии опьянения. Мы тоже насытились до предела и предались увеселениям.

Мои парни находились здесь же, и главной темой разговоров было наше путешествие на Северный полюс.

Соединившись со своим народом, Авела и Этукишук рассказывали о своем замечательном путешествии. Конечно, у них не было вполне определенного представления о том, где именно мы побывали, однако они все же рассказывали о необычном путешествии длиной в семь лун, о том, как они достигли места, где не было ни зверей, ни людей, никакой жизни вообще, о том, как они тащились по далеким морям, там, где солнце не опускается ночью за горизонт, об охоте без ловушек, силков, пружинных капканов и стрел. Таковы были их непосредственные впечатления.

Теперь мне известно, что эскимосы рассказывали своим соплеменникам о том, как они пришли к таинственному «Большому гвоздю», который, конечно, значил для них меньше, чем все трудности пути и уникальные методы охоты.

Между собой эскимосы пользуются всевозможными интимными методами передачи информации. Этими методами, полными скрытого смысла, не может овладеть ни один чужестранец. Самое большее, что доступно для понимания белых людей, — это простейшие фразы, с помощью которых эскимосы выражают свои мысли в общем. Это частично объясняет ненадежность свидетельских показаний, которые белым удается получить от них. Необходимо также учитывать то обстоятельство, что эскимосы — эти простые, бесхитростные люди — обладают прямо-таки врожденной деликатностью. Они стараются ответить на любой вопрос собеседника так, чтобы сделать ему приятное, то есть так, как это, по их разумению, может ему понравиться. У всех индейских народов желание доставить удовольствие собеседнику развито значительно сильнее, чем чувство истины. Например, когда моих эскимосов спрашивали о моем путешествии, они отвечали, что я не уходил за пределы видимости земли. Их ответы объясняются частично тем, что я давал им такие пояснения, а частично этой подобострастностью. Беседуя между собой о достижении «Большого гвоздя», они говорили то, что позднее повторили мистеру Пири, — мол, они провели всего несколько дней вне пределов видимости земли. Это заблуждение, вызванное миражами, и я его с добрыми намерениями поддерживал в них, чтобы избежать паники. Целыми неделями нас окутывал густой туман, когда не было видно ни зги. Эскимосы повсюду расспрашивали нас об этом. Почему мистер Пири «зажал» эту важную информацию? Мы путешествовали и разбивали лагеря на льду в течение «семи лун». Почему этот факт был тоже «опущен»? Мы достигли места, где солнце висит над горизонтом круглые сутки, места, где почти не ощущалось разницы в высоте солнца днем или ночью, места, где эскимосы утратили присущее им чувство ориентации. Почему это игнорировалось тоже?

Выйдя из Нуерке, мы пересекли пролив Марчисон, следуя вдоль разводий, где в полном разгаре шла охота на моржей. Оттуда мы направились к восточной оконечности острова Нортумберленд. Наша партия стала многочисленнее. Добрая половина эскимосов захотела присоединиться к нам и посетить поселения добрых и любезных датчан в Южной Гренландии. Однако приближался зимний сезон, и мы должны были следовать форсированными маршами, а так как большой нартовый поезд всегда препятствует быстрому продвижению, я сократил количество людей в партии и менял ее состав по мере того, как более опытные люди предлагали свои услуги.

Неподалеку от Итиблю мы поднялись на синие склоны ледника и, нащупывая опасную тропу вдоль кромки отвесных утесов, взошли до самых облаков, где увязли в глубоких снежных сугробах. Там в течение суток мы сражались с глубокими снегами, и только ветер указывал нам направление движения. Спустившись вниз из этой области вечного тумана и метелей, мы оказались на берегу моря в проливе Буз. Отсюда, хорошенько отдохнув, по великолепному льду при хорошей погоде мы вошли в пролив Вольстенхольм. В Умануи была настоящая ассамблея эскимосов. Мы отдохнули там, подкормились, готовясь к длительному опасному переходу, который нам предстояло совершить.

В этой местности зимовала Датская этнографическая фольклорная экспедиция под руководством ныне покойного Мюлиуса Эриксена. Их форсированный переход на север оказался настолько стремительным, что они не сумели взять с собой много самого необходимого. Однако эскимосы с присущей им щедростью снабдили датчан мясом и жиром, которые помогли им продержаться зиму.

В благодарность за эту бескорыстную помощь датчане позднее послали специальное судно с подарками, которые предназначались для распределения среди этих добродушных эскимосов, помогавших Эриксену. Когда датчане ушли, появился Пири. Он отобрал из подарков все, что ему понравилось, лишив, таким образом, эскимосов заслуженного вознаграждения. Какое право имел мистер Пири забирать подарки? Датчане, которые с тех пор учредили там миссию, проводя в жизнь политику охраны и заботы об эскимосах,[178] до сего дня дожидаются ответа на этот вопрос.

Отсюда мы направились к мысу Йорк. Миа, Ангадлу и Иокоти я принял в постоянный состав нашей партии, все члены которой, что меня изумило, были довольно враждебно настроены к мистеру Пири. Все их разговоры были пронизаны горьким критицизмом по поводу того, как людей лишили мехов и кости, как целую партию людей оставили умирать от холода и голода в Форте-Конгер;[179] как у мыса Сэбин многие умерли от болезни, которую занесли к ним, как мистеру Дедрику не разрешили спасти их; как многие были оторваны от дома и отправлены в Нью-Йорк, где умерли от варварского обращения; как «Железный камень» — их единственный источник железа, драгоценное наследие всего народа — был украден в той местности, к которой мы сейчас приближались, и так далее — длинная цепь упреков и обвинений. Однако в то время вся эта горечь, излитая эскимосами, казалось, смягчала мое собственное возмущение, и во мне зародилось чувство всепрощения к Пири. В конце концов, думалось мне, я добился успеха, не пора ли положить конец разногласиям и постараться представить жизнь в лучшем свете?

Я впервые задумался о своем возвращении домой. До сих пор все мои помыслы были заняты предвкушением встречи с семьей, однако теперь меня заинтересовало, как отнесутся ко мне люди. В самых необузданных взлетах своей фантазии я никогда не мечтал пробудить у мировой общественности интерес к полюсу. Я снова хочу подчеркнуть, что любые предпринятые мной действия доказывают несостоятельность обвинений в том, что я заранее планировал обмануть весь мир. Люди стремились к Северному полюсу годами, но ни одна экспедиция не вызывала всеобщего интереса.

Миллионы долларов, сотни человеческих жизней были принесены в жертву. Ради достижения этой цели противоборствовали многие великие нации. Я верил, что цель может быть достигнута более простыми средствами, без человеческих жертв, без финансовой помощи сильных мира сего, и с этой убежденностью отправился на Север; Теперь я возвращался домой, не ожидая никакой награды, за исключением той, которая полагается за успех частного предприятия.

Я хотел бы подчеркнуть, что всегда смотрел на свое предприятие, как на дело сугубо личное. Я предполагал, что в газетах появятся сообщения о моем возвращении, что в течение нескольких дней со страниц газет будет веять чем-то вроде внимания, и на этом все кончится. Поскольку все это касалось только меня лично, я думал о том, что наконец удовлетворил свое честолюбие, и испытывал невероятную тягу к дому.

Мы разбили лагерь на мысе Йорк. Перед нами лежали белые просторы залива Мелвилл, который простирался до побережья, населенного датчанами. Немногие отваживались пересечь эти просторы. Что готовила нам судьба — об этом можно было только гадать, однако мы приготовились к любым неожиданностям. Мы двигались на восток, направляясь к острову, где местные жители нас радостно приветствовали, затем повернули на юг. Снег был неглубоким, а лед довольно гладким. Тюлени, которые грелись под лучами солнца, пополнили наши запасы продовольствия, а часто встречающиеся медвежьи следы придали нашему путешествию дух погони, что удвоило нашу скорость. Через двое суток «Чертов палец» был уже слева от нас, а через трое с половиной суток наш взор ласкало радостное зрелище утесов датского побережья.

Путь от Анноатока до этих мест с учетом всех отклонений как в море, так и на суше оказался равным расстоянию из Анноатока до полюса, однако проделали мы его менее чем за месяц. Совершив рекордный переход через залив Мелвилл, мы избежали целого ряда неприятностей, которые после нескольких недель пыток морозами едва не погубили Мюлиуса Эриксена и его спутников. Мы проделали весь путь всего за несколько дней, роскошно питаясь обильной добычей.

За датским архипелагом наше движение стало быстрым и безопасным. По мере того как мы приближались к Упернавику, эскимосы от поселения к поселению, из уст в уста передавали историю покорения полюса. Мы быстро, уже к середине мая, пробились в Тассуасак. Это одна из небольших торговых факторий, относящихся к административному району Упернавика.

В Тассуасаке я познакомился с Чарльзом Далем, датским чиновником, у которого я остановился на неделю. Он говорил только по-датски. Несмотря на то что мы изъяснялись на невообразимом языке, мы проболтали до двух или трех часов утра, умудряясь обмениваться мыслями, и когда он понял все то, что я хотел рассказать ему, то пожал мне руку, выразив по-скандинавски свое уважение ко мне.

Здесь я разжился табаком и прочим необходимым снаряжением для мистера Уитни и приобрел для эскимосов всевозможные подарки, которые все до единого были погружены на возвращающиеся нарты. Затем подошло время сказать последнее «прощай» моим преданным эскимосам с Дальнего Севера. Слезы, навернувшиеся на глаза, заменили нам слова прощания.

Я продолжил свой путь до Упернавика на нартах и на каяке.

Упернавик — одно из самых крупных датских поселений в Гренландии, одна из важнейших факторий. Это небольшой городок, населенный примерно тремя сотнями эскимосов, которые живут в домишках из торфа, похожих на ящики. В городе проживают также шесть датских чиновников со своими семьями, которые занимают комфортабельные дома.

Я добрался туда рано утром 20 мая 1909 г. и немедленно направился к дому губернатора Кроля. Губернатор — высокий, лысый, полный достоинства 50-летний мужчина с мягкими манерами, обладающий значительными познаниями в литературе и науке, — сам открыл мне дверь. Он радушно пригласил меня войти, а затем осмотрел с головы до ног.

Я выглядел ужасно. На мне была потрепанная куртка из тюленьей кожи, потертые штаны из медвежьей шкуры, заячьи чулки и рваные ботинки из тюленьей кожи. Само собой разумеется, я был очень грязен. Мое загорелое, бронзовое лицо осунулось, а спутанные волосы были не подстрижены. Однако я несколько пришел в себя после ванны и смены белья за неделю до этого в Тассуасаке. Позднее мое одеяние было заменено: новой одеждой меня снабдил губернатор Кроль, в ней я и прибыл в Копенгаген. Я выглядел так, что не очень удивился, когда губернатор неожиданно спросил меня: «У вас есть вши?»

Несколько лет назад ему довелось принимать в своем доме подобных мне арктических пилигримов, после чего вши — эти паразиты — еще долгое время терроризировали все поселение. Я заверил его, что, несмотря на мою непрезентабельную внешность, в этом отношении он находится в полной безопасности.

В комфортабельном доме губернатора я воспользовался его большой библиотекой. У меня была огромная удобная постель с пуховыми матрацами и чистыми простынями. Я спал почти беспробудно, посвящая примерно четыре-пять часов в день работе над своими записями.

За завтраком я коротко рассказал губернатору Кролю о своем путешествии, и хотя тот держался корректно и был приятен в обхождении, я заметил, что он отнесся скептически к моему сообщению о том, что я достиг полюса. Я прожил у него с месяц, пользуясь его канцелярскими принадлежностями, когда дорабатывал свое повествование, над которым основательно потрудился еще на мысе Спарбо. Мои записи и бумаги были разбросаны по всей комнате, и губернатор Кроль прочитывал их. По мере того как он знакомился с написанным, его недоверие ко мне постепенно таяло, и в конце концов он стал относиться ко всему прочитанному с энтузиазмом.

Вот уже год, как губернатор Кроль не располагал сведениями о событиях в мире. Он, так же как и я, с волнением дожидался почты. Я с большим интересом ознакомился с новостями в газетах за предыдущий год. Мы проводили досуг как могли, когда однажды ранним туманным утром в гавань вошел большой пароход. Это было паровое китобойное судно «Монинг» из Дании. Капитан Адаме сошел на берег с письмами и новостями. Он сообщил о замечательном путешествии Шеклтона к Южному полюсу. Это было первое, о чем он рассказал, перечисляя события истекшего года. Затем он высказал мнение, что Англия, так сказать, американизиро-валась в вопросах политики, и после перечисления всевозможных новостей из области китобойного промысла и рыболовства сообщил, что самой значительной новостью из Америки был успех оперетт «Веселая вдова» и «Принцесса доллара». Я был приглашен на борт, где впервые за истекшие два года отведал настоящий бифштекс. Затем я рассказал капитану о том, что покорил полюс. Он очень заинтересовался моим рассказом — все подробности, казалось, подтверждали его собственные предположения относительно ледовой обстановки в районе полюса. Я сошел на берег, унося с собой его подарок — мешок картофеля. Для губернатора Кроля и меня самого этот картофель был самым тонким деликатесом. Подобно десерту, вкус свежего, мучнистого картофеля придавал нашим блюдам законченность.

Я сообщил капитану Адамсу кое-какие сведения о новых районах промысла и охоты, и он сказал на прощание, что обязательно исследует их.

[180]

Жизнь в Упернавике была довольно интересной. 17 июня мы наблюдали полное затмение солнца. Оно началось вечером в 7 часов 18 минут по местному времени и закончилось в 9 часов 10 минут. В течение нескольких дней эскимосы с тоской посматривали на небо, встречая наступление таинственной темноты, сопровождавшей затмение. Все были взволнованны и находились в состоянии некоторого беспокойства. Набожные люди поговаривали, что вскоре один за другим последуют штормы, как проявление небесного гнева, что исчезнут все до одного тюлени и что все добрые люди должны молиться. Хотя вскоре действительно разразился сильный юго-западный шторм, дни накануне затмения были ясными и теплыми.

Губернатор Кроль предложил устроить нечто вроде обсерватории на высоких скалах восточнее городка. Мистер Андерсон, помощник губернатора, и я присоединились к этой «экспедиции». Мы взяли закопченные и «янтарные» стекла, карандаши и бумагу, фотокамеру и полевой бинокль. Прежде чем мы успели приступить к наблюдениям, северный краешек солнца оказался словно обломанным. Ветра не было, в небе — ни облачка. Лучших условий для наблюдений быть не могло. Щебетание снежной овсянки и жужжание пчел наполняли радостными звуками арктическое лето. Крошечные песчаные мухи носились, подобно облачкам, и воды сверкали накалом середины лета. Эскимосы в ярких одеждах собрались небольшими группами в разных местах и время от времени бросали прямо-таки застенчивые взгляды на солнце, будто ожидая чего-то страшного. Они разговаривали приглушенными голосами.

Когда треть солнечного диска закрылась, заметно потемнело. Разглядеть что-либо невооруженным глазом было невозможно. Эскимосы притихли и направились к церкви. Птицы перестали петь, мухи опустились на землю. Быстро похолодало, предметы утратили четкие очертания, глубокая синева моря словно увяла, его поверхность потускнела и стала грязного пурпурно-голубого цвета. Великолепие полуденных четких теней и яркого света было утрачено. Ослепительно жгучее сияние вод, раскинувшихся под солнцем, быстро сменилось переливами серебра. Алебастровые и ультрамариновые айсберги словно скрылись за серой вуалью.

Как только наступило самое темное время, эскимосы кинулись в открытые двери церкви. Ощущение неотвратимой опасности уступило место настоящей панике. Примерно в течение минуты до полного затмения в небе была видна лишь одна звезда. Легкий светло-розовый мазок все еще держался у самого горизонта на западе, а весь остальной купол окрасился во всевозможные пурпурно-голубые тона. Но вдруг нить света прорезала темноту, и мы поняли, что полное затмение закончилось. Примерно через несколько секунд мрак ночи сменился сиянием полдня.

Когда море снова засверкало своим обычным глянцем, губернатор Кроль устроил для всех эскимосов празднество — угостил всех финиками.

Примерно 20 июня датское снабженческое судно «Годхааб» под командованием капитана Хенинга Шуби прибыло из Южной Гренландии. На борту находились инспекторы Догаард Йенсен и Хандельшеф Веке, совершавшие инспекторскую поездку по датским поселениям, а также группа ученых-наблюдателей, в их числе профессора Томпсен и Стинбси и доктор Крабб. Губернатор Кроль пригласил меня на борт «Годхааба». Там я познакомился с людьми, которые впоследствии сделали многое для того, чтобы мое путешествие в Копенгаген было приятным. Губернатор рассказал им о покорении Северного полюса. Поначалу никто не проявил особого интереса к этому известию, однако позднее мы подробно обсудили каждую фазу моего путешествия.

Через несколько дней «Годхааб» отплыл из Упернавика в Ума-нак, я тоже оказался на борту судна. Капитан Шуби настойчиво расспрашивал меня о подробностях моего путешествия. Очевидно, он пришел к убеждению, что я «говорю дело». Когда мы прибыли в Уманак, население с энтузиазмом встретило меня, потому что капитан информировал всех о моем подвиге. После бункеровки углем в местечке неподалеку от Уманака мы пошли на юг.

В «Королевском гостевом доме» — единственном отеле в Гренландии, в Эггедесминде, я познакомился с датским ученым — доктором Норманом Хансеном. Он подробно расспрашивал меня обо всем, и вскоре между нами установились дружеские отношения. Позднее «Годхааб» доставил миссионерскую экспедицию в самые северные поселения эскимосов в бухте Норт-Стар, а затем вернулся в Эггедесминде, зайдя на мыс Йорк за Кнудом Расмуссеном и другими датчанами. Они уже слышали рассказ двух моих эскимосов о том, как я водил их к «Большому гвоздю».

Предсказание будущей полемики. Банкет в Эггедес-минде. На борту «Ханса Эге-де». Телеграмма из Леруика. Овация в Копенгагене. Смущение среди всеобщего ликования. Первые послания Пири. На «Оскаре-П» в Нью-Йорк

ВЭггедесминде был устроен первый банкет в мою честь. За столом собралось около двадцати гостей. Выступил писатель Кнуд Расмуссен. В своей взволнованной речи на датском языке, пересыпанной английскими и немецкими словами, он предвещал разногласия после возвращения Пири. Тогда эти слова не произвели особого впечатления на собравшихся, но мне пришлось вспомнить их позднее.

Меня до глубины души тронуло то всеобщее внимание, которое оказывали мне в каждом датском поселении, когда мы продвигались на юг вдоль побережья Гренландии, и мне хотелось бы выразить свою признательность за это.

В Эггедесминде инспектор Догаард Йенсен попытался добыть для моего проезда какую-нибудь не занятую промыслом тюленей шхуну. На такой шхуне я надеялся добраться до Лабрадора, а оттуда до Нью-Йорка. Однако такой маршрут был чреват таможенной волокитой, и я решил, что лучше использую время, если отправлюсь в Копенгаген на борту «Ханса Эгеде».

Хотя на судне не было свободных мест, инспектор Догаард Иенсен с присущей всем датчанам любезностью, которую они проявляли ко мне, обеспечил меня комфортабельной каютой.

На борту находились люди научного мира и датские корреспонденты. История моего полярного приключения распространялась по побережью Гренландии. Поскольку теперь любой мог послать какое-либо неверное сообщение обо мне, инспектор Иенсен предложил мне самому отчитаться телеграммой перед всем миром. Волнение корреспондентов, находившихся на борту, навело меня на мысль о том, что моя история может представлять значительную финансовую ценность. Я действительно нуждался в средствах. У меня было всего 40 или 50 долларов, а мне были необходимы одежда и деньги на проезд из Копенгагена в Нью-Йорк.

Советы и помощь инспектора Догаарда Иенсена оказались весьма кстати. В обратном рейсе «Ханг Эгеде» не заходил ни в Исландию, ни на Фарерские острова, как это обычно делают датские пароходы, так как все пассажирские места были заняты и для заходов не было никакой коммерческой необходимости. Поэтому капитан решил зайти в Леруик на Шетландских островах для того, чтобы я смог отправить свою телеграмму.

Я подготовил текст примерно в 2 тысячи слов и сошел на берег в Леруике. Никому, кроме меня и представителя капитана, не разрешили это. Мы потребовали у телеграфиста соблюдения профессиональной тайны и отправили несколько официальных и частных телеграмм — одну из них Джеймсу Гордону Беннетту[181] с кратким отчетом о моем достижении. Поскольку телеграфист отказался нести ответственность за точность передачи сообщения для прессы, мы оставили текст сообщения у датского консула. Мистеру Беннетту я телеграфировал следующее: «Сообщение оставлено у датского консула. 2000 слов. Предполагаемая стоимость сообщения 3000 долларов. Случае желания можете обратиться за получением».

Небольшая шлюпка подгребла к борту «Ханса Эгеде», и судно взяло курс на Копенгаген. Прошло два дня. Мы беседовали о моем путешествии как о совершенно обыкновенном деле. Я запланировал несколько деловых встреч в Копенгагене.

Мористее Скагена, северной оконечности Дании, к нам подошел датский военный корабль. На нем было доставлено поздравительное сообщение государственного министра. Это очень удивило меня.

Тем временем к борту с пыхтением подошел моторный катер с полудюжиной страдавших морской болезнью газетчиков, которые перепрыгнули к нам на борт. Они выглядели словно вымокшие коты. Им было дозволено подняться на борт под тем предлогом, что у них было сообщение американского посланника мистера Эгана. Я пригласил их в свою каюту и спросил: публиковалась ли моя телеграмма в «Нью-Йорк геральд»? Корреспондент «Политикен» извлек экземпляр датской газеты, в которой я увидел статью обо мне. Я беседовал с корреспондентами минут пять, и главным моим впечатлением было то, что они сами не знали, чего хотели от меня. Кто-то пошутил, что Флит-стрит[182] переместилась в Копенгаген. Признаюсь, эта шутка показалась мне в то время не слишком удачной.

Мне сказали, что в Копенгагене меня ожидают приемы и банкеты. Это озадачило меня, а когда я вспомнил о своей одежде, то пришел в ужас. На мне был грязный, засаленный костюм, кепи и только один комплект чистого белья. По совету инспектора с меня сняли мерку и телеграфировали его портному в Копенгаген, чтобы тот приготовил для меня кое-что из одежды. У Элсинора стали прибывать радиограммы, и я превратился в беспомощный листочек, закруженный вихрем. Я позволил другим людям планировать все мои дела, думать за меня. Я больше ни во что не вмешивался и ни во что не вникал. Мне доставила огромное удовольствие телеграмма мистера Беннетта, в которой тот сообщил, что ему никогда не доставляло такого удовольствия заплатить за что-либо 3 тысячи долларов. Это было большим облегчением для меня, потому что мои счета в отеле Эггедесминде и на «Хансе Эге-де» остались неоплаченными.

У Элсинора на борт поднялась целая толпа, многие пожимали мне руки. Отвечая на приветствия, я говорил нечто нечленораздельное. Теперь судно атаковали репортеры, которые не страдали морской болезнью, и каждый из них настаивал на особом интервью. Собственно говоря, для чего все эти интервью? Вся эта возня казалась мне совершеннейшей нелепостью.

Телеграммы и письма громоздились в моей каюте горой. С присущей мне привычкой методично прочитывать и отвечать на все сообщения, я принялся за дело, которое оказалось безнадежным. Я зашел в тупик, меня охватило ощущение того, что я не знаю, где нахожусь и что мне делать. У меня не было ни минуты для того, чтобы поразмыслить; и прежде чем я сумел хоть приблизительно оценить ситуацию, мы прибыли в Копенгаген.

Словно гром с ясного неба, взорвались овации. Я был совершенно сбит с толку и не находил объяснения происходящему. Даже попав на Северный полюс, я так не волновался. Я не мог понять, что все это означало, что выдающегося я совершил. В течение многих суток я не мог понять причину этого вселенского волнения.

Когда мы приближались к причалам города, я издали увидел развевающиеся флаги. Словно атакуя нас, навстречу бросились целые флотилии бесчисленных суденышек, похожих на водяных жуков. Буксиры, моторные и гребные лодки, парусные суденышки вскоре окружили нас и пошли следом. Флаги всех национальностей развевались на специально убранном судне. Люди что-то кричали, казалось, на всех языках мира. Волны приветствий одна за другой катились над водой. Гудели рожки, слышалась музыка, стреляли ружья, бухали пушки. Балансируя на неустойчивых палубах, засунув свои головы в черные капюшоны, повсюду суетились вездесущие операторы кинематографа. Все это проходило мимо меня, словно в кино, а я стоял на палубе совершенно ошеломленный.

Под шум приветственных криков «Ханс Эгеде» отдал якорь. Принц Христиан, кронпринц, принц Вальдемар, брат короля Фредерика, посланник США Эган и многие другие высокопоставленные лица приветствовали меня. Особое впечатление на меня произвело именно то обстоятельство, что все они были прекрасно одеты. Я мысленно сравнивал их великолепно скроенные одеяния с моим грязным, потным, протертым на коленях костюмом. Сдернув с головы свое засаленное кепи и ответив на рукопожатие принца Христиана и принца Вальдемара (высоких, представительных мужчин), я совсем оробел и совершенно забыл о Северном полюсе — так мне было неловко.

Сойти на берег оказалось совершенно невозможно. На причале, к которому мы пришвартовались, скопились толпы людей — настоящее вавилонское столпотворение. Казалось, вот-вот люди начнут падать в воду. Стоял такой шум, что я не мог расслышать ни единого членораздельного слова. Тут меня подхватили и перенесли на берег. Кронпринц шел впереди, английский журналист Уильям Т. Стид — сзади. Я чуть было не упал, пытаясь стать на ноги. Со всех сторон вокруг меня смыкалась толпа. Я, словно пловец, боролся за жизнь в волнах и, теряя силы, позволял нести себя вперед. Мне удавалось пройти по земле пару шагов, а затем шагов пять меня несло по воздуху. Кто-то вырвал у меня кепи, другой оторвал запонку, какие-то люди отрывали пуговицы. Взамен на меня сыпались цветы. Иногда Стиду приходилось поддерживать меня. Я совсем ослабел и чуть было не задохнулся. С обеих сторон у меня перед глазами мелькали, как пятна, человеческие лица. Я был словно в бреду. Я перестал что-либо соображать, потому что это стало невозможно.

Наконец мы достигли здания Метеорологической службы. Меня протолкнули в железные ворота, и было слышно, как они захлопнулись у меня за спиной. Я остановился, чтобы передохнуть. Кто-то что-то сказал о какой-то речи. «Боже мой!» — пробормотал я. Подумать о чем-либо было для меня так же невозможно, как и взмыть в воздух. Меня вытолкнули на балкон. Помню, как я открывал рот, но не помню ни слова из того, что говорил. Затем раздался оглушительный шум. Думаю, это были аплодисменты. Стремительный поток человеческих лиц, словно внезапно вынырнувший из глубины черной арктической ночи, ошеломил меня. Одновременно я испытывал и другое ощущение — ощущение иностранца, попавшего в неизвестную ему страну. Я очутился в городе, где меня так горячо чествовали и где у меня не было ни одного знакомого. Это ощущение странным образом поразило меня.

Меня «изъяли» через черный ход, чтобы поместить в автомобиль. Ныне покойный капитан 2-го ранга Ховгард, участник экспедиции Норденшельда, принял командование, и меня доставили в отель «Феникс». Кроме того, для меня были зарезервированы номера в «Бристоле» и «Англетере». Меня ни о чем не спрашивали, и я был рад этому.

Меня проводили в номер, и у меня оказалось несколько мгновений на то, чтобы хоть немного подумать. Насколько помню, я только и говорил самому себе: «Что за чертовщина?» Я был сбит с толку. Появился парикмахер, я подвергся стрижке. Тем временем вошла маникюрша и взялась за мои руки. В течение всех тех умопомрачительных дней, которые последовали дальше, образ этой маникюрши преследовал меня словно навязчивая идея. Я не заплатил ей, не предложил чаевых, и воспоминание об этой девушке вызывало во мне ощущение смущения. «Я дурно обошелся с ней», — снова и снова повторял я самому себе. Это говорит о том, насколько я был переутомлен.

К спальне примыкала просторная, комфортабельно обставленная приемная, утопавшая в цветах. Еще дальше была комната, где я обнаружил множество костюмов чуть большего или меньшего размера по сравнению с тем, который был радирован с парохода. Вошел мистер Ральф Л. Шейнвальд — мой старый друг и товарищ по первой экспедиции на вершину Мак-Кинли. Он помог отобрать необходимые вещи. Я поспешно облачился в один из предложенных костюмов, совершенно механически при этом надев чистое белье. Скорее всего его напялили на меня мои помощники.

Теперь меня повезли в американскую миссию, где я позавтракал с посланником Эганом. С одинаковым успехом я мог бы съесть и опилки — таким было мое впечатление от пищи. В течение целого часа меня забрасывали всевозможными вопросами. Довольно странное состояние — у человека работают все мышцы, его губы сами собой формируют слова, в то время как мозг словно отключен. Я имел не большее представление о собственных ответах, чем человек с Луны.

В моем мозгу словно на киноленте, пущенной рапидом, мелькали сцены, в которых действующим лицом был я сам. Я запомнил, как вернулся в отель и прочитал затем сотни телеграмм. Читая поздравительные послания, я походил на человека, который, посмотрев на свои часы, положил их обратно в карман, так и не запомнив, который час. Фантастические суммы от издателей, приглашения в лекционные турне и прочие заманчивые предложения, приняв которые я мог сделаться звездой, подобной «звезде» мюзик-холла, не доходили до моего сознания.

Мое желание отблагодарить датчан за гостеприимство возвращением в Америку на борту датского парохода помешало мне рассмотреть некоторые из этих предложений. Если я планировал водить людей всего мира за нос ради изыскания денег, можно ли поверить в то, что я отклонил предложенные мне гигантские суммы ради проявления простой вежливости.

После завтрака с мистером Эганом я какое-то время поспешно просматривал кипы корреспонденции. Денежные предложения и важные сообщения были в силу необходимости отложены в сторону. Мне оказали честь приглашением на прием к королю и около 5 часов доставили в королевский дворец.

Мои мозговые клетки все еще сохраняют в памяти внешность самого короля, как он, находясь в окружении королевы и троих дочерей, принцесс Ингеборг, Тиры и Дагмары, встал и по-отцовски сердечно пожал мне руку. В море человеческих лиц и смотрящих на меня глаз, в котором я словно пловец боролся за свою жизнь, я неожиданно ощутил себя в безопасности. Думаю, что мы говорили о чем-то важном.

Я вернулся в отель. До моего сознания довели, что корреспонденты, представляющие крупнейшие дневные газеты и журналы всего мира, ожидают меня. Не смогу ли я принять их? Я спустился вниз по лестнице, и в течение часа меня забрасывали вопросами. Они звучали словно выстрелы, на многих языках, и лишь время от времени знакомые английские слова проникали в мой мозг, потрясая его.

Потом мне сказали, что я держался спокойно и хорошо владел собой. Действительно ли я прошел через пространство Земли площадью 30 тысяч квадратных миль? Достаточно ли умело я определял свое местоположение? Возможно ли, что я мог придумать обсервации? Если бы я целиком и полностью владел собой, я полагаю, что своевременно обратил бы внимание на эти сигналы сомнения. Не удивительно, что я был ошарашен всем происходящим до такой степени, что сознание, способное своей секретной службой улавливать все нюансы поставленных вопросов, на чем-то не фиксировало моего внимания. Когда я читал собственные ответы на эти вопросы, то удивлялся ясности одних и прозрачности других ответов, и только мое смущение ответственно, если меня правильно цитировали, за абсурдность иных ответов. У меня сохранились смутные воспоминания о банкете в Сити-холл, который состоялся в тот же вечер. Я говорил без всякой определенной цели. Были речи, тосты, мои ответы. Насколько помнится, главной темой был Северный полюс, однако я чувствовал себя настолько смущенным всем происходящим, что никогда еще не был в своих мыслях так далек от него. Если я и вспоминал о полюсе время от времени, то не мог не думать при этом, что мне следует поскорее убраться с банкета, но так, чтобы не оскорбить собравшихся. Атмосфера возбуждения изо дня в день угнетала и сокрушала меня.

Все мое время было посвящено консультациям, приемам, ленчам и обедам, в промежутках между которыми были лишь лихорадочные попытки ответить на накапливающиеся с невероятной скоростью телеграммы. Мой старый друг, господин Е. Г. Викофф, взял на себя некоторые связанные с этим заботы. Я не знал покоя ни днем, ни ночью и даже во сне. Я спал не более пяти часов в сутки, если только эти часы можно назвать сном.

Передышкой от этой суматохи стал вечер, проведенный мной в летнем дворце короля Фредерика, где я обедал с королевской семьей в присутствии многих почетных гостей. Все были так добры ко мне, обстановка была настолько непринужденной, что я чувствовал себя уверенно.

Помню, как после обеда члены королевской семьи окружили меня у фортепьяно и засыпали вопросами. Впервые я почувствовал себя непринужденно. Я рассказывал им о диких животных и волнующей охоте на Севере. В остальном мы говорили о самых обыденных вещах и редко упоминали о Северном полюсе.

Вернувшись в отель после полуночи, я беседовал с ныне покойным капитаном Ховгардом и профессором Олафсеном — секретарем Географического общества.

Я отчетливо помню тот день, когда ректор университета, профессор Тори, и профессор Элис Стремгрен сообщил мне, что университет желает вручить мне почетную награду. Профессор Стремгрен расспрашивал меня о методах обсерваций, и я подробно рассказал ему об этом. Он верил моим заявлениям. Мне вовсе не приходило в голову беспокоиться об абсолютных и детальных доказательствах. Я был уверен в собственной правоте. Я знал, что был так же точен и аккуратен в своих научных наблюдениях, как и всякий другой исследователь.

Первый публичный отчет о своем достижении я изложил вечером 7 сентября Географическому обществу в присутствии короля и королевы, членов королевской семьи и выдающихся граждан города Копенгагена. Предварительно я подготовил и частично записал текст своего доклада. В остальном я говорил экспромтом. Я ограничил свое выступление кратким отчетом, полагая, что значительная часть аудитории могла не понимать по-английски. Все слушали очень внимательно, и это доверие, казалось, служило доказательством того, что факты, приводимые мной, принимались всерьез.

Не подозревая, что мне собираются вручить медаль, я после выступления спустился со сцены. Тут я столкнулся с кронпринцем, который поднимался мне навстречу. Он обратился ко мне, но я не понял его, спустился в зал и встал перед сценой. Принц смутился оттого, что я не понял его, однако развернул бумагу и начал зачитывать приветственную речь. Сбитый с толку, я слушал, стоя внизу. Не помню, поднялся ли я снова на сцену и ответил принцу, или принял медаль там же, где стоял.

Несколько дней я занимался тем, что отвечал на письма и телеграммы, посещал обязательные общественные мероприятия. Целый день, помню, надписывал автографы для членов королевской семьи. Наконец я увидел, что мои дела достаточно прояснились. Я мог съездить в Брюссель, успеть вернуться в Копенгаген и пораньше отправиться домой.

Итак, я представил доклад Географическому обществу, удовлетворил аппетиты репортеров — они забросали меня должным образом вопросами и набили материалами свои портфели — и теперь, уставший до смерти, страдая от бессонницы, с удовольствием взирал на перспективу отъезда. По этой причине я не принял приглашение на банкет, который газета «Политикен» устраивала иностранным корреспондентам в ресторане «Тиволи».

Однако устроители настаивали, чтобы я приехал хотя бы минут на пять, и обещали не мучить меня интервью. Пришлось все же поехать. Я устало слушал речи, которые произносились на разных языках, и не испытывал никакого волнения при звуках аплодисментов. В то время как представитель «Матэн» говорил что-то по-французски, кто-то тихо подошел ко мне и положил телеграмму рядом с моей тарелкой. Я увидел, что со всех сторон в зале появились служители с телеграммами в руках, которые они клали рядом с тарелками различных репортеров. Человек из «Матэн» смолк, все стали читать телеграммы. Мертвая тишина воцарилась в зале. Можно было слышать дыхание людей. Это было первое послание Пири, которое гласило: «Звездно-полосатый флаг пригвожден к полюсу!»

Я сразу же поверил тому, что было написано в телеграмме. «Наконёц-то он добрался туда», — подумал я. Справа и слева от меня люди обсуждали новость. Кто-то заявил, что это мистификация. Я узнал фразеологию Пири. Я понимал, что телеграфисты вдоль побережья Лабрадора слишком хорошо знали Пири и устроить подобную шутку было невозможно. Я сказал об этом собравшимся. Речи продолжались, никто не упоминал послания Пири, однако сам воздух, казалось, был наэлектризован.

Насколько я способен анализировать свои чувства, могу сказать, что не испытывал ни ревности, ни сожаления. Я размышлял о многолетних усилиях Пири и был рад его успеху. Да, я не испытывал никакой ревности. Я думал, что, невзирая на всю тщетность самого факта покорения полюса, путешествие Пири должно иметь огромное научное значение. Весьма вероятно, что он открыл новые земли и положил на карту новые ледовые моря. «Славы хватит на двоих», — сказал я репортерам.

В отеле меня ожидали кипы телеграмм от различных газет. Я отобрал восемь самых представительных газет и дипломатично ответил на их вопросы по поводу того, что я думаю обо всем случившемся. Мне совсем не приходило в голову, что Пири может оспаривать мое заявление. Мне казалось и все еще кажется, что само по себе покорение полюса не столь важное событие, по поводу которого стоит поднимать много шума. Очевидно, в это трудно поверить тем, кто придает слишком большое значение такому достижению. Я не разделял эту точку зрения никогда.

На следующий день, когда я сидел за столом во время прощального обеда в Географическом обществе, мне показали второе послание Пири, в котором говорилось, что мои эскимосы заявили о том, что я не уходил далеко за пределы видимости земли. Собравшиеся приняли это с возмущением. Многие советовали послать резкий ответ. Я не сделал этого, потому что не желал ничего подобного.

Послания Пири заставили меня изменить мои планы. Прежде я принял приглашение посетить Брюссель, однако теперь, когда я подвергся нападкам Пири, я решил немедленно возвратиться домой и там лично ответить на обвинения. Я зарезервировал проезд на пароходе «Оскар И», который отплывал из Копенгагена в Нью-Йорк.

Приложения

Далее следует копия полевых записей, сделанных в одной из моих записных книжек, которые прослеживают путь экспедиции шаг за шагом от Свартенвога до полюса и обратно к суше.

Как видно из приведенного материала, первоначальные заметки (в основном они выполнены сокращенно) — это зачастую предположения, поспешно записанные памятки, данные, которые предполагалось обработать позднее. Тяжелые условия, скудость материала для наблюдения и сведенные холодом пальцы не позволяли вести обширные полевые записи. Большая часть этого материала была переписана на зимовке в проливе Джонс, другая обработана в Гренландии.

Для планирования этой экспедиции выбор каждого предмета снаряжения, любое усилие были подчинены одной цели — способствовать преодолению больших расстояний. Вооружившись решимостью победить, мы отправились к Северному полюсу намеренно, и хотя я сознаю всю важность методичных, подробных научных наблюдений, такие наблюдения не могли выполняться при осуществлении пионерного предприятия, подобного нашему, поэтому мы не обременяли себя громоздкими инструментами и не могли позволить себе проводить по-настоящему ценную научную работу — это могло помешать достижению цели. Выполненные научные наблюдения не претендуют на тщательность, и тем не менее я считаю, что характерные для любой арктической экспедиции материалы были собраны успешно.

(Обычно записи производились в конце дневного перехода.)

1908 г. 18 марта Пройдено 26 миль Свартенвог. Соорудили склад продовольствия на случай возвращения. Партия сопровождения отправляется обратно. Старт в полдень: 4 мужчин, 46 собак, 4 нарт; 26 миль. Тяжелый, волнистый лед; небольшой снегопад; крепкий лед; земля скрыта снежными наносами. Лагерь на старом поле. Беспокойная ночь; пронизывающая сырость. Дом из плотного снега сложен неудачно. (Другие записи того дня настолько неразборчивы, что их нельзя прочитать. Если не указано иначе, все направления — компасные).

1908 г. 19 марта Пройдена 21 миля Прояснилось, над землей дымка; — 56°; ветер W—2; слабое солнце; синяя дымка; во время перехода льдины становятся меньше; прибегаем к помощи ледоруба; трудные переправы. Лагерь с подветренной стороны большого тороса. Не могу отправить вспомогательную партию обратно; должны следовать за мной еще сутки.

1908 г. 20 марта Пройдено 16 миль Земля более отчетливо; обложное небо, ветер WSW— 1; ледовая обстановка ухудшилась. Небольшое иглу. Последние люди из партии сопровождения возвращаются.

1908 г. 21 марта Пройдено 29 миль Пробуждение; солнце на NE; оранжевое сияние; -63°; давление — 3010, устойчиво; безоблачно; небо бледно-пурпурное. Больше снега (на льдинах); скрип нарт; миражи — земли, горы, вулканы. Воздух прозрачный; водяное небо на N. Земля Гранта — обыкновенная линия; -46°. Пытка рыхлым снегом; переход 14 часов.

1908 г. 22 марта Пройдено 22 мили До полудня; ветер Е—3; -59°. Начало движения в 12 (полдень); небо проясняется; ветер — 2; водяное небо на N. Земля Гранта видна после полудня (позднее). Температура поднялась до -46°. Ветер от умеренного до сильного; линии сжатия; большое разводье. Лагерь на старом поле, сидящем на мели; треск льда; поиски переправы. Молодой эластичный лед.

1908 г. 23 марта Пройдено 17 миль Преодолели большое разводье. Молодой лед — эластичный и опасный; небо на западе снова выглядит угрожающе; подвижка льда на восток; небольшие поля; узкие разводья. Курс в точку 85° —97°; -40°; переход 11 часов; 23 мили пройдено, по курсу — 17. Треск льда; прекрасная ночь; солнце погрузилось в жемчужную дымку. (Позднее) оранжевое сияние; пак фиолетового и бледного пурпурно-голубого цвета; небо позднее — частичная облачность; на западе показалась земля.

1908 г. 24 марта Пройдено 18 миль Обсервация 83°З1 —96°27 ; давление — 2970. На западе облако тумана и дымка. Старт после полудня; никаких признаков жизни; старая тюленья полынья и медвежьи следы; длинный переход; состояние льда улучшается. 10 часов; по шагомеру — 21 миля; разбили лагерь при надвигающемся шторме; стремительно мчащиеся облака; признаки земли на W. 18 миль (если считать по курсу).

1908 г. 25 марта Пройдено 18 миль Разбужены рано собаками. Шторм вскоре иссяк; температура при восходе солнца —26°, позднее —42°; запад снова в дымке. Обратно в спальные мешки; трескающийся лед; ломающийся и раскалывающийся лед, эпизод с расселиной; в спальном мешке и в воде; ледяная вода и пеммикан; ледяные маски. Хороший переход по свежеломаному льду; лед в движении.

1908 г. 26 марта Пройдено 17 миль Все еще ветрено; снежные заносы; угрожает очередной шторм; нам нужен отдых! В течение всей ночи сильный ветер. Счислимые координаты 84°24–96°53 .

1908 г. 27 марта Пройдено 16 миль До полудня в лагере. В течение всей ночи сильные ветры; в полдень стихло; чуть прояснилось; солнце; неустойчивая погода. Короткий пробег; по пути шквалы; лагерь разбили рано. Давление — 2905.

1908 г. 28 марта. Погода по-прежнему неустойчивая. Температура -41°; давление — 2915; небо на западе выглядит отвратительно. Никакого продвижения. Снежные заносы. В лагере. Устойчивость иглу вызывает сомнения. Рухнувший лагерь. Середина ночи; север в облаках, однако лед блестит; множество торосов.

1908 г. 29 марта Пройдено 9 миль Старт сразу же после полудня. На западе немного голубизны; солнечные вспышки; пак ведет себя беспокойно; тяжелый переход из-за свежих расселин. Разбили лагерь в полночь; всего 9 миль.

1908 г. 30 марта Пройдено 10 миль Земля, 9 часов утра, прояснилось; видели землю; к западу над ней висели облака. Обсервованные координаты 84°50–95° 36 ; пеленги земли (южной группы) от WtS до WtN (истинные). Другие пеленги, взятые позже, определяют положение береговой линии вдоль 102-го меридиана по широте 84°20 —85°10 . Там должны быть обширные разводья, так как облако испарений постоянно скрывает часть земли. Низкий, устойчивый туман; берег невидим; в течение нескольких дней ожидали увидеть что-нибудь на западе, но горизонт был нечист. Возможно два острова на S, похожих на Землю Аксель-Хейберг, высотой 1800 футов, долины, горы, снега к N, плато 1000, тонкий ледовый покров, ясные ночи. Из журнала наблюдений; давление — 3010 — поднялось от 2950 за два часа; ветер 2–3; магнитное направление S; легкий туман на востоке, полосы воды к W; тень (от 6-футового шеста) — 39 футов.

1908 г. 31 марта Пройдено 10 миль Земля крыта легким туманом; ветер W —2–0; ломка льда; никаких признаков жизни — никаких с 83°.

1908 г. Iапреля Пройдено 18 миль (Время в пути) 9–6; ледовая обстановка улучшилась; поля крупнее, расселины менее опасные; температура — 32°; ночью не наблюдается темноты.

1908 г. 2 апреля Пройдено 12 миль (Старт) 9.30; (остановка) 8. Гладкий лед; плотный снег; толщина льда 28 и 32 фута. Ночь ясная, но облачная. Температура — 35°; давление — ЗОЮ; труднопреодолимые разводья.

1908 г. 3 апреля Пройдено 10 миль 8.30 — 6.30. Температура — 39°; давление — 3012; небо прояснилось в полдень, однако низкие облака и морозная дымка сохраняются на W иN. Ясная ночь; солнце в полночь под покровом облаков и в дымке.

1908 г. 4 апреля Пройдено 14 миль 8.45 — 6.10. Снег мягче; использовали снегоступы; пересекли 11 расселин; много работы ледорубом; мелкобитый лед и небольшие торосы.

1908 г. 5 апреля Пройдено 14 миль 9 (утра) — 5.45 (вечера). Снег лучше. Льдины крупнее. Как мы устали! Снегоступы.

1908 г. 6 апреля Пройдено 14 миль 8.10 (утра) —6.15 (вечера). Плотный снег. Плоский лед. Несколько торосов. Менее волнистый. Снег (снегоступы). Солнце прямо в глаза.

1908 г. 7 апреля Пройдено 14 миль 11–10. Прекрасная ясная погода; небо ясное даже ночью. Впервые увидели солнце в полночь. Лед 36 футов (толщина). (Другое измерение показало 21 фут.)

1908 г. 8 апреля Пройдено 9 миль. Обсервованное место перед стартом 86°36 —94°02 . Несмотря на, казалось бы, длинные переходы, за 9 дней мы проделали только 106 миль. Большие расстояния скрадываются при переправах. (Из полевого журнала: давление — 2950, растет; температура -37°; ветер NO магнитный; облачность — стратусы — 3; тень (от 6-футового шеста) 32 фута.)

1908 г. 9 апреля Пройдено 14 миль. 9 утра — 5.30 вечера; плотный снег; лед без изменения; режущий ветер; мороз кусает. Сырая одежда.

1908 г. 10 апреля Пройдено 16 миль. 10 вечера — 7 утра. Рабочее время изменилось; долгие многочасовые переходы больше невозможны; хороший снег; лед стабильно улучшается; ощущается сильная мышечная усталость; ветер SW- 1–2.

1908 г. 11 апреля Пройдено 15 миль 10.30 — 8 утра. Обсервованное место в конце перехода 87°20 —95°19 ; подвижка пака у потерянной из виду Земли Брэдли; крайний север; мелкобитый лед; старые поля встречаются более регулярно; обеспокоен продовольствием; ветер N (истинный) — 3; 300 миль за 24 дня; неритмичное продвижение; слишком устали, чтобы снять показания приборов. (Из других полевых записей: температура —39°; давление — 2990.)

1908 г. 12 апреля Пройдена 21 миля. 11 вечера — 7 утра. Мысли о возвращении. Запас продовольствия уменьшился. Надеюсь экономить в теплую погоду. Очень тяжелый лед. Сильно напоминает материковый лед. Ветер WSW—2. Ужасное однообразие!

1908 г. 13 апреля Пройдено 17 миль. 12 вечера — 7 утра. Все тот же тяжелый, похожий на глетчерный лед… Время от времени ледяная каша. Торосы высотой 15–20 футов. Авела плакал на старте. На западе чернота. Солнце скрыто стремительно перемещающейся пеленой. Лед изменяется. Расселины.

1908 г. 14 апреля Пройдено 23 мили 11 вечера-7.10 утра. 88°21–95°52 . Легкий, но пронизывающий ветер. Рядом с большим полем лед мельче. Разводья. Слабые признаки сжатия. Мягкий снег, однако, проседает меньше. Собаки набрали скорость. 100 миль до полюса. (Из других наблюдений: давление — 2990, падает, температура — 44°; тень (от 6-футового шеста) 30,5 фута.)

1908 г. 15 апреля Пройдено 14 миль 10 вечера — 7 утра. Лед без изменения. Ветер SW-1. Физическое напряжение до пределов возможного. Как мы измотаны и устали от непрерывной ходьбы!

1908 г. 16 апреля Пройдено 15 миль 10.30 вечера — 8 утра. Ровный лед пройден. Несколько труднопроходимых старых полей. Переправлялись 6 раз. Ветер WSW1-3.

1908 г. 17 апреля Пройдено 13 миль 10.15 — 8 утра. Лед без изменения. Новые разводья. 7 переправ. Видел несколько крупных торосов. Лед причиняет меньше беспокойства. Температура -40°; давление — 3000. Скольжение нарт лучше.

1908 г. 18 апреля Пройдено 14 миль 9 вечера — 6. Лед битый, но гладкий. Линия горизонта ровнее, чем на S. Небо и лед темные, пурпурно-голубые. (Давление — 3002.)

1908 г. 19 апреля Пройдено 16 миль 11 вечера — 8 утра. Местоположение 89°З1 , по счислению 94°03 . Лагерь на старом поле — единственном с крупными торосами на горизонте. Лед очень большими полями; поверхность не столь неровная, но все же не отличается от полей, встречавшихся южнее. Сообщил эскимосам, что полюса можно достичь за два перехода средней продолжительности. Позволили дополнительное питание. Лагерь — палатка. (Давление — 2998; температура -46°.)

1908 г. 20 апреля Пройдено 15,5 мили 8 вечера — 4 утра. Волнующий пробег; лед отливает пурпуром и золотом; эскимосы поют. Ветер S — 1; 89°46 . По счислению 94°52 . Вспышка энтузиазма; хороший переход. Температура -36°; давление — (неразборчиво в записях); курс на 97° долготы.

1908 г. 21 апреля Пройдено 13,5 мили 1 утра — 9 утра. Определение места в полдень: 89°59 45", по шагомеру 14 миль. Лагерь; недолгий сон в палатке; после определения места продвинулись вперед; поставили палатку; (также) разбили лагерь; снегопад; приготовился для проведения двух серий обсерваций. Температура -37,7°; давление — 2983. Ничего примечательного; полюса, как такового, нет; море с неизведанными глубинами; лед более активен; свежие трещины; разводья; однако поверхность такая же, как на юге. Переполнен радостью, но не нахожу слов для выражения своего удовлетворения. Как мы устали и измотаны! Нам нужен отдых! 12, ночь. Солнце, похоже, находится на той же высоте, что и в полдень, но все же чуть выше благодаря спиралеобразному восхождению. Приподнятое настроение — сушим меховую одежду, фотографирую — представление эскимосов о полюсе и их разочарование — мысли о доме и его радостях. Однако до чего же все однообразно: небо, ветер, лед! Опасности на обратном пути. (Из других записей: температура колеблется от -36° по ртутному термометру до -39° по спиртовому; облака — альто стратусы — 1; ветер S магнитный — 1; отблески льда к Е; водяное небо к N; тень (от 6-футового шеста) 28 футов.)

1908 г. 22 апреля. Переместили лагерь на 4 мили на S по магнитному компасу. Произвел 4 измерения высоты солнца: на S в полдень, N в 6, N в полночь, E в 6 утра. Лед в том же состоянии; больше открытой воды; ветер — 2–3; температура — 41°; (из полевых записей — ветер WSW—1–2). В поле зрения только два больших тороса. Проделал серию определений высоты солнца — 2 измерения 21-го в первом лагере, 4 —22-го в другом лагере, и другую серию в полночь с 22-го на 23-е. Прежде чем отправиться в обратный путь, заложил пенал.

1908 г. 23 апреля Пройдено 20 миль Стартовали домой. С 12.30 до полудня. Ясно, гладкий лед, чистый, однако много свежих разводьев. Температура -41°. Курс вдоль 100-го меридиана.

1908 г. 24 апреля Пройдено 16 миль 11 вечера — 9 утра. Записи, которые я делал в конце дневного перехода, дают отчет о пройденном расстоянии за предыдущие сутки, так что запись 24-го на самом деле сделана утром 25-го, когда мы отдыхали в лагере. Ветер W—1–2; температура -36°. Гладкий лед, поля крупнее; 5 переправ; предвкушение встречи с домом.

1908 г. 25 апреля Пройдено 15 миль. 8–8. Температура -37°; ветер WSW —1–2; лед в том же состоянии. Сильно обеспокоен ломкой льда; эскимосы выказывают признаки радости.

1908 г. 26 апреля Пройдено 14 миль. 9–7. Все еще сильно беспокоит проблема возвращения; вероятность ломки льда и открытой воды у берегов земли; легкий ветер; во льду образуются новые трещины; однако вскрылись немногие; сжатие, по-видимому, невелико; несколько торосов; снег плотный — о таком путешествии можно только мечтать.

1908 г. 27 апреля Пройдено 14 миль 9.30 — 8. Лед в том же состоянии; ветер SE-1 хорошая скорость; переправы не слишком утомительны; собаки в хорошем настроении; эскимосы счастливы; однако все очень устали; температура -40°.

1908 г. 28 апреля Пройдено 14 миль 9.15 — 7.45. Лед в том же состоянии; ветер W— 1; снег средней плотности; несколько торосов, нет признаков сжатия.

1908 г. 29 апреля Пройдено 12 миль Полночь — 8.45 утра. Лед проявляет большую активность; свежие трещины; некоторые трещины вскрылись, однако разводьев нет. Ветер S-1.

1908 г. 30 апреля Пройдено 15 миль Полночь — 8 утра. Шагомер отмерил 121 милю от полюса; лагерь по счислению 87°59 —100°; обсервованное место 88°01–97°01 -97°42 . Курс на полрумба больше к W. Температура -34°. Старт — еще больше к W.

1908 г. 1 мая. Пройдено 18 миль. 12.30 — 9 утра. Много красок благодаря солнечным вспышкам, однако воздух влажный; температура устойчива, порядка -40°, однако колебания температуры значительны там, где легкий ветер и туман накрывают разводья. Очень тяжелый гладкий волнистый лед, но не заторошенный, как на юге.

1908 г. 2 мая. Пройдено 12 миль. 2 утра—11 утра. Туман, облачность, сырой воздух. Температура — 15°. Трудно держаться курса.

1908 г. 3 мая Пройдено 13 миль. 1 утра—10 утра. Пасмурно; ветер E—2; скольжение улучшилось, временами легкий снегопад.

1908 г. 4 мая Пройдено 14 миль 3 — 11 утра. Воздух прозрачен, но небо обложное; лед в очень хорошем состоянии, однако на горизонте появились торосы.

1908 г. 5 мая Пройдено 11 миль 11 вечера —6 утра. Сильный ветер; временами останавливаемся под укрытием торосов, чтобы перевести дыхание; шквалит, образуя заносы.

1908 г. 6 мая В лагере. Остановились, заметив приближение шторма; пытались построить иглу, однако помешал ветер; 24 часа в обрушившейся палатке; съели только половину рациона пеммикана.

1908 г. 7 мая Пройдено 10 миль. 8 утра —3 вечера. Ветер отвратительный; лед в плохом состоянии; жизнь — пытка; небо остается неумолимо пасмурным; определений места нет; шагомер вышел из строя, теперь критерий пройденного расстояния — только время.

1908 г. 8 мая Пройдено 12 миль.2 утра — 10. Плохая погода; ветер SW; наносы; продвигаемся с трудом.

1908 г. 9 мая Пройдено 13 миль. 1–8 утра. (Погода) пасмурно; ветер спал; лед большими полями; снег немного плотнее, снегоступы держат.

1908 г. 10 мая Пройдено 13 миль. 11 вечера 9-го —6 утра. Продвигаемся с трудом, однако хорошее скольжение; наносы; видел торосы.

1908 г. 11 мая. Май 11. В лагере. Сильный ветер; сильные заносы; обложили палатку блоками из снега.

1908 г. 12 мая Пройдено 12 миль. 12.30-8.30 утра. Ветер все еще силен; труднопроходимые заструги,[183] но температура умеренная; нарты заметно облегчились.

1908 г. 13 мая Пройдено 12 миль. 11 вечера 12-го-7.30 утра 13-го. Легкий ветер SSW; снег плотнее; очень толстый лед, большие поля, туман.

1908 г. 14 мая. Пройдено 9 миль. 3 утра — 9 утра. Неба не видно; сильный ветер заставил разбить лагерь рано.

1908 г. 15 мая Пройдено 13 миль. 1 утра — 10. Туман; много расселин; пересекли несколько трещин, некоторые вскрылись.

1908 г. 16 мая Пройдено 14 миль. Май 16. 11 вечера 15-го —6 утра. Облачность — 10; ветер снова причиняет хлопоты; рассеянный свет — трудности в выборе опоры для ног.

1908 г. 17 мая Пройдено 11 миль.2 утра — 10. Пасмурно; все чаще встречается битый лед; поля меньше, но с большим количеством трещин, трещины причиняют много хлопот.

1908 г. 18 мая Пройдено 11 миль. 1 утра — 9.30. Ветер принимает южное направление, усиливается, льдины расходятся; появляются разводья.

1908 г. 19 мая Пройдено 12 миль. 11 вечера — 7.30. Ветер заходит по часовой стрелке на восток; туман плотнее; лед сильно изломан; однако хороший снежный покров.

1908 г. 20 мая Пройдено б миль. Полночь — 9 утра. Открытая вода; активный пак; идти почти невозможно.

1908 г. 21 мая Пройдено 8 миль. 11 вечера — 9. Те же условия; возвращение представляется почти безнадежным делом; определений места нет — даже не могу представить себе величину дрейфа.

1908 г. 22 мая. В лагере. Шторм от NE; высокая температура; сырой воздух; лед ломается и крошится; сильно обеспокоен проблемой возвращения; продовольствие на исходе.

1908 г. 23 мая Пройдено 5 миль. 3 утра-7 утра; по-прежнему шквалит, однако вынудил совершить короткий переход.

1908 г. 24 мая Пройдено 12 миль. Полдень 12 — 8 утра. В полдень краткое прояснение; впервые за долгое время увидели ясное небо днем; запад все еще в дымке; водяное небо на WиSW; никакой земли в пределах видимости, хотя парни видели землю позднее, когда я спал; много битого льда; 84°02–97°03 .

1908 г. 25 мая Пройдено 14 миль

10 вечера — 6 утра. Лед в лучшем состоянии; безветрие; густой туман; плотный снег; температура -10°.

1908 г. 26 мая Пройдено 12 миль. 11 вечера — 7.45 утра. Лед полями приблизительно в 1 милю в поперечнике, несколько заторошен; тяжелые переправы; безветрие.

1908 г, 27 мая Пройдено 11 миль. 11.30 вечера — 9.30 утра. Лед в том же состоянии; густой туман.

1908 г. 28 мая Пройдено 13 миль. 12 часов, полночь — 10 утра. Лед по-прежнему в том же состоянии; туман; ветер — 3 балла, меняет направление от ESE на SW.

1908 г. 29 мая Пройдено 11 миль 11.30 вечера — 9.30 утра. По мере того как мы подходили сюда, водяное небо на SW, на которое мы целились, постепенно переместилось наWи привело нас к широкому разводью, которое простиралось с юга на север. Прежде чем мы сообразили это, т. е. оценили ледовую обстановку, мы оказались восточнее этого разводья. Температура поднялась до О". Много мелкобитого льда; пасмурная атмосфера, мутное освещение; невозможно заметить неровности на поверхности льда.3/4 Рациона продовольствия; прямым курсом на пролив Нансен.

1908 г. 30 мая Пройдено 10 миль. 12–11 утра. Нагромождения льда; открытая вода; мелкобитый лед причиняет самые сильные хлопоты; небольшой туман.

1908 г. 31 мая Пройдено 11 миль. 11.15 вечера — 9 утра. Ледовая обстановка несколько улучшилась; плотный снег; нарты идут легко; приходится помогать собакам (преодолевать линии сжатия).

1908 г. 1 июня Пройдено 12 миль 10.45 — 8. Лед большими полями; много торосов; несколько тяжелых полей.

1908 г. 2 июня Пройдено 12 миль. 10 вечера — 9 утра. Состояние льда постоянно улучшается.

1908 г. 3 июня Пройдено 11 миль 10 вечера — 8 утра. На льду проявляются признаки влияния солнца. Временами температура выше точки замерзания.

1908 г. 4 июня Пройдено 10 миль 9.30 вечера — 7.30 утра. Туман; лед причиняет много хлопот, однако скольжение хорошее, груз легкий.

1908 г. 5 июня Пройдено 11 миль 9.45 вечера — 7 утра. На торосах, открытых солнцу, появились сосульки.

1908 г. 6 июня. В лагере. Сильный шторм с NW.

1908 г. 7 июня. В лагере. Шторм сопровождается обильным снегопадом; лед вокруг взламывается; обеспокоен нашим местом на карте. (Не зная ни дрейфа, ни местоположения, мы лишь гадаем, куда прокладывать курс.)

1908 г. 8 июня Пройдено 14 миль. 1 утра — полдень. Лед в плохом состоянии, однако снег плотный, после отдыха продвигаемся успешно; ветер все еще с W.

1908 г. 9 июня Пройдено 10 миль. 11 вечера — 9 утра. Труднопроходимый лед. При подобном продвижении почти невозможно судить о пройденном расстоянии.

1908 г. 10 июня. 10.30 вечера — 8. Лед в плохом состоянии; разводья; все еще нет солнца,

1908 г. 11 июня Пройдено 14 миль 10 вечера — 8 утра. Обширное пространство гладкого льда; немного снега; ветер SW—1; тумана нет; небо по-прежнему свинцовое.

1908 г. 12 июня Пройдено 15 миль 10.30 — 5. Небольшие поля, но хорошее продвижение вперед; небо черно на востоке.

1908 г. 13 июня Пройдено 14 миль 10 — 8 утра. Туман рассеялся впервые после последнего определения места. Земля в пределах видимости к югу и востоку. Земля Аксель-Хейберг и Земля Эллеф-Рингнес; водяное небо; небольшие поля; мелкобитый лед и снежные наносы к востоку. Нас унесло далеко на SW, а разведка льда к востоку говорит о том, что там только мелкие поля и открытая вода. Достичь Земли Аксель-Хейберг невозможно. Какова же наша судьба? Продовольствие и топливо почти на исходе, хотя у нас в запасе 10 костлявых собак. Рассчитывая на них и небольшой запас пеммикана, мы сможем протянуть еще суток 20. Как бы там ни было, мы должны куда-то идти. На юге наша единственная надежда.

Примечание. Все записи, начиная с 14 июня вплоть до 1 сентября, бегло набросаны в другом дневнике (собрание отдельных листков), где производились расчеты обсерваций при возвращении. Этот дневник вместе с инструментами был оставлен в Эта у мистера Уитни. Однако сами данные были переписаны на мысе Спарбо и, сослужив свою службу, больше не представляли ценности, тем более что претенциозная публикация не предполагалась.

Другие заметки были сделаны на отдельных листках бумаги или на страницах записной книжки. Многие листы были порваны, записи на других стерты, чтобы освободить место для записей, которые казались более важными, и лишь немногие сохранились совершенно случайно.

Вопросы, которые возникают в связи с полемикой по поводу точности выхода в точку Северного полюса с помощью обсерваций

В ходе дискуссии о точности выхода в точку Северного полюса с помощью обсерваций рассматривался в высшей степени трудный для понимания чисто теоретический материал. В этой проблеме много интересного. Чтобы пролить свет на нее, имеет смысл вернуться со мной в ту неуловимую, почти воображаемую точку, которая зовется Северным полюсом. В общем-то мы не найдем никакого полюса — на сотни миль вокруг нет ничего, что помогло бы отыскать это место на Земле. Мы в центре необъятного подвижного моря льда — на 500 миль в любом направлении видим лишь однообразную, безжизненную пустыню плавучего, дрейфующего льда.

Тогда я верил, что мы достигли полюса, но мне никогда не приходило в голову, что от меня потребуют абсолютных доказательств этого. Ничего подобного не было с исследователями в прошлом. Устный рассказ обычно принимался на веру.

Давайте изучим, исследуем проблему снова. Существует ли позитивное доказательство проблемы такого рода? Может ли вообще отыскаться такой покоритель полюса, в победе которого будут абсолютно уверены? Ведь там, на полюсе, нет обычных ориентиров, которые привязаны к поверхности земли координатами. Любая попытка собрать доказательства будет подобна определению места посреди Атлантического океана. Однако там, в океане, у наблюдателя есть огромные преимущества: вычисленное магнитное склонение, точный хронометр, всякого рода поправки. Там мы добиваемся точности не только с помощью тщательных наблюдений неподвижных звезд, но и использованием других астрономических данных, например всякого рода надежных таблиц приведения, которые рассчитывались десятилетиями. Там цель — берег — достижима легко и просто.

Всего этого мы лишены в центре Полярного бассейна в то время года, когда туда можно добраться и когда там нет ни ночи, ни звезд, а солнце, единственный ориентир, по которому можно вычислить местоположение, отнюдь не неподвижно. Оно висит над самым горизонтом. Его лучи, проходя сквозь густой лабиринт плавающей в воздухе влаги, преломляются прежде, чем достигнут измерительного прибора. Легкий туман парит над паковым льдом даже в ясные дни. Весьма низкая температура воздуха и все искажающий миражный эффект различных слоев воздуха с неодинаковой плотностью, температурой и влажностью — все это придает солнечному лучу, от которого и зависит расчет широты и долготы, подобно веслу, опушенному в воду, обманчивый вид. Весло кажется нам изогнутым. Солнечный луч преломляется точно так же, поскольку проходит через неизмеренную толщу воздуха, и для расчета рефракции нельзя вывести закон до тех пор, пока воздухоплавание не принесет науке данные для разрешения этой сложной проблемы географии атмосферы. По тем или иным причинам, которые мы рассмотрим, сама идея доказательства с помощью цифр, идея, надуманная мистером Пири и доморощенными географами, разбивается вдребезги.

Давайте рассмотрим наблюдение меридиональной высоты солнца. Это довольно надежный способ определения широты в большинстве зон земного шара, где за сотни лет мы научились пользоваться определенными поправками, которые в качестве законов приняты навигацией. Примерно за пять минут до наступления полудня по местному времени капитан с секстаном в руке поднимается на мостик. Он знает точное время, но, даже если бы и не знал, ему известно, что в полдень солнце набирает максимальную высоту и затем теряет ее очень быстро. Капитан сажает солнце на горизонт, получая определенный угол на лимбе секстана. Затем он откладывает инструмент в сторону. Через какое-то время он снова берет в руки инструмент, снова, посадив солнце на горизонт, снимает отсчет высоты. Однако полдень еще не наступил. Операция повторяется снова и снова — и вот наконец светило начинает опускаться. Наступил полдень по местному времени. Определение этого момента служит приблизительной проверкой времени. В течение обсервации наступает такой момент, момент абсолютно точный, когда солнце достигает высшей точки. Преимущества подобного метода сходят на нет в районах, близких к полюсу. Неделями хронометры содрогаются от трескающегося пака. Резкие перемены температуры тоже влияют на их механизм, в результате время — очень важный фактор, на котором основаны все астрономические измерения, — становится в лучшем случае величиной приблизительной. Только по этой единственной причине, если не принимать во внимание другие, например неизвестную величину рефракции и прочих оптических искажений, определение долготы у полюса становится делом трудным и ненадежным. Все соглашаются с этим, но, по утверждению доморощенных навигаторов, определить широту легко и просто. Посмотрим.

Близится полдень — время наблюдения солнца, но когда этот полдень наступит по местному времени? Хронометры либо сильно спешат либо отстают, и нет никакой возможности внести хотя бы приблизительную поправку. Я не имею в виду целые часы, но может существовать неизвестная наблюдателю разница в минутах, а каждая минута — это миля.

Давайте рассмотрим, как это влияет на наше полуденное наблюдение. За пять — десять минут до наступления полудня по местному времени наблюдатель настраивает искусственный горизонт и с секстаном в руке ложится на снег. Снегопад и ветер, от которых белеет нос, осложняют дело. Пальцы сведены холодом, работаешь в рукавицах, от холода в лучшем случае бегут по спине мурашки, глаза слепит снег. Наблюдатель на полюсе пытается проделать то же самое, что и капитан в море, однако он лишь гадает о точном времени. Он старается поймать солнце, когда оно достигнет максимальной высоты, но это так же трудно, как и угадать, когда моргнет стоящий к вам спиной человек.

Солнце не восходит и не садится, как это наблюдается в умеренных широтах, — день и ночь оно кружит над горизонтом спиралеобразно, почти параллельно горизонту, так что практически невозможно определить теми средствами, которые есть под рукой, когда же оно достигнет максимальной высоты. Вооружившись терпением Иова,[184] можно пролежать на снегу час, однако абсолютно точное определение меридиональной высоты или момента полудня по местному времени оказывается задачей неразрешимой.

В такой обсервации нет точности, и ее результат можно использовать только в сочетании с другими расчетами. Другие же расчеты в лучшем случае тоже нуждаются в введении пока неизвестных поправок на большую величину рефракции. Я уверен, что каждый, кто знаком с географией, согласится со мной, что в подобных случаях стрелка магнитного компаса может оказать значительную помощь, поскольку можно быть уверенным в том, что она указывает строго определенное направление. Тогда с ее помощью довольно просто получить приблизительное время и соответственно меридиональную высоту. Однако определение поправки магнитного компаса тоже основано на аккуратном отсчете времени, а кроме того, зависит от других местных и общих, но неизвестных условий, поэтому в полярных областях даже компас, этот становой якорь навигации, так же, как и другие средства определения местоположения, тоже ненадежен.

При таких обсервациях приходится пользоваться искусственным горизонтом. Это приводит к неконтролируемым неточностям при проведении любых определений места в Арктике, когда солнце находится низко над горизонтом.

Я производил свои обсервации, когда солнце было на высоте 12°. Под этим углом изображение солнца скользит по зеркалу или ртути, не имея четких очертаний, словно вспышка света. Это не тот совершенный, резко очерченный по краям диск, который наблюдается в нормальных условиях.

Пири брал солнце при высоте менее 7°. Хотел бы я видеть того, кто смог бы получить изображение солнца с резко очерченными краями на искусственном горизонте, когда само светило находится на такой высоте. Подобные обсервации вообще ненадежны в силу невозможности наблюдать момент касания горизонта краем солнца. Поправки на подобное явление нет.

Ошибки в определении места из-за рефракции имеют очень большое значение. В освоенных людьми широтах накопленные столетиями знания позволили создать таблицы поправок, однако даже там, обладая таким преимуществом, не многие штурманы возьмутся за определение места, когда высота солнца всего 7". Не многих удовлетворит и такой результат.

В Арктике при определении местоположения рефракция вызывает ошибки, которые исчисляются не секундами или минутами, а даже градусами. Любому полярнику приходилось видеть при некоторых состояниях атмосферы собак, словно увеличенных до размеров медведя. Ворон часто кажется ростом с человека, а торос высотой в 25 футов даже на небольшом расстоянии — настоящей горой. Миражи опрокидывают предметы вверх ногами, да и вся арктическая топография искажена оптическими обманами. Многие исследователи видели солнце, встающее над морским горизонтом, после долгой ночи за одни-двое суток до его появления в должное время. Подобные явления приносят ошибки в определении места порядка 60 миль.

Таковы загадки оптики, которые в настоящее время не может разрешить современная наука. Тем не менее, зная об этом, группа доморощенных географов из Национального географического общества объявляет серию измеренных высот солнца при высоте менее 1° положительным доказательством достижения полюса. Более того, эти люди — личные друзья Пири, а те круги, в интересах которых они действуют, заинтересованы в финансовой стороне предприятия, которое они сами же и одобрили.

Основан ли их вывод на научных данных, справедлив ли он? Когда общественность пожелала ознакомиться с этими бумагами, ей навязали еще более отвратительную ложь. Почтенный директор «Геодезических и береговых съемок»,[185] один из присяжных мистера Пири, вместо того чтобы раскрыть карты и таким образом выпутаться из затруднительного положения, сам попросил своих прислужников Э. Мичела и Дюваля дойти до такой низости, чтобы завуалировать тот вздор, который был сочинен прежде. По инструкции своего шефа отсчеты секстана мистера Пири они приняли на веру и, манипулируя ими, сработали на руку мистеру Пири, заявив, что расчеты доказывают, что тот находился в двух милях от полюса.

Возможно, мистер Пири и был в самой что ни на есть точке полюса, но когда он позволяет друзьям использовать сомнительный метод для того, чтобы ложью поддержать свое заявление, само заявление тоже звучит сомнительно.

Мичел и Дюваль приняли отсчеты секстана за чистую монету. Если бы мистер Пири либо его «вычислители» честно признали всю ненадежность обоснования, на котором зиждутся эти отсчеты, тогда можно было бы опустить некоторые сомнения. Однако вердикт Национального географического общества заботливо воспрепятствовал общественности понять всю шаткость оснований, на которых были построены эти отсчеты. Невозможность определить точно время и адекватные поправки делают такие цифры бесполезными для того, чтобы их использовать в качестве доказательства местоположения. Кстати, как насчет четкости края солнца, посаженного на искусственный горизонт?

Точное определение местоположения требует, чтобы изображение солнца в зеркале секстана было четким и ясным, в противном случае измерение высоты не имеет ценности. Мичел и Дюваль, конечно, подумали об этом. Возможно, они провели эксперимент. Но, будучи истинными поборниками науки, они предпочли экспериментировать с цифрами. Если эксперимент не был проделан, то эти люди вообще некомпетентны. Так или иначе, но был проделан трюк, чтобы навязать ложные выводы Национальному географическому обществу.

Тарелка черной патоки, фонарь «бычий глаз» и темная комната — этого вполне достаточно, чтобы доказать, как была обманута публика, обманута людьми, которым правительство платит как научным экспертам. Используя фонарь вместо солнца, патоку либо иную субстанцию вместо горизонта, имея источник освещения на высоте менее 7° над поверхностью патоки (так обстояло дело с солнцем мистера Пири), можно понять, что в подобном случае солнце — это овальное пятно света с плохо очерченными контурами. Такое изображение не может быть измерено секстаном с необходимой точностью и представлять ценность в качестве обсервации. Мичел и Дюваль должны знать это. Если они знали это, но не сказали об этом публике, значит, они нечестные люди. Если же не знали, то они просто некомпетентны и должны быть уволены с государственной службы.

При всех оговорках, линию курса, этот, так сказать, рабочий, приемлемый план действий, приходится прокладывать на карте-сетке, но таинственный дрейф льда не поддается определению. Расстояние, пройденное за сутки, рассчитывается путем умножения скорости движения за 1 час на количество часов, проведенных в пути. Это в свою очередь можно контролировать шагомером или иным автоматическим счетчиком пройденного расстояния. Укорачивание ночных теней и постепенное приближение места, где ночные и дневные тени примерно равны, — вот позитивное доказательство, которое может предложить трезвомыслящий человек, посягнувший на покорение полюса. Теперь, когда я снова исследую методы отыскания Северного полюса или определения местоположения на пути к нему, я совершенно откровенно и с самыми добрыми намерениями признаю, что любые попытки доказать что-либо с помощью цифр неизбежно основаны на непредвиденных ошибках. Цифры способны убедить доморощенного пристрастного географа, однако для истинного ученого цифры, несущие в себе вышеперечисленные ошибки, не могут служить абсолютным доказательством. Вердикт на такие данные всегда должен быть "notproven»[186] если он зиждется на истинно научном изучении материала, который не обладает точностью, потребной науке. Истинное доказательство — если оно возможно — последовательность излагаемого материала в отчетном издании, которое содержит все материалы и логически верные, последовательные их вариации.

Пири Р. По большому льду к северу. Спб., 1906, с. 405–406.

Райт Е. Большой гвоздь. Л., 1973, с. 62–63.

Амундсен Р. Моя жизнь. Собрание сочинений. Л., 1937, т. 5, с. 26.

Райт Т Большой гвоздь, с. 107–108.

Там же, с. 152.

Райт Т. Большой гвоздь, с. 152.

Там же, с. 112.

Фрейхен П. Зверобои залива Мелвилла. М, 1961, с. 119.

Тайна полюса. Пири и Кук. Кто открыл Северный полюс. Книгоиздательство «Титан», 1910.

Там же.

Ладлем г. Капитан Скотт. Д… 1972. с. 129.

Известия РГО, 1909, т. XV. вып. XI, с. 44.

Тайна полюса. Пири и Кук. Кто открыл Северный полюс; Розов-Цветков В. Таинственный полюс— Приложение к жур. «Путеводный огонек», 1910.

Райт Т. Большой гвоздь.

Херберт У. Пешком через Ледовигый океан, М., 1972, с. 23.

Там же, с. 64

Фрейлен П. Зверобои залива Мелвилла, с. 119,

Маллори Ж. Загадочный Туле. М., 1973, с. 117

Лактионов Л. Ф. Северный полюс, М., 1960, с, 182.

Koenig L. S., GreenwayК. R. Moira Danbar and G. Hattersley — Smith Araic Ice Islands. Arctic. 1952, N 2. v. 5, p. 89.

Дайсон Дж. Л. В мире льда. Л., 1966, с. 109.

ЗубковН. Н., Бадигин К. С. Некоторые предварительные итоги научных работ, проведенных на ледокольном пароходе «Георгий Седов». — В кн.: На корабле «Георгий Седов» через Ледовитый океан. М.—Л., 1941, с. 599.

Лактионов А. Ф. Северный полюс.

Пинхенсон Д. М. История открытия и освоения Северного морского пути. Л-, 1962, т. II, с. 508.

Трешников А. Ф. Послесловие к кн. Р. Пири «Северный полюс». М., 1972, с. 248.

Корякин В. С. Был ли Кук на Северном полюсе? — Природа. 1975, № 7.

Атлас океанов. Северный Ледовитый океан. М., 1980.

Указанную экспертизу провел кандидат географических наук Ю. А. Горбунов.

Эндор (библ.) — город в древней Палестине.

Имеется в виду третье американское издание книги Ф. Кука, наиболее полное по сравнению с предшествующими. Перевод настоящей книги выполнен с этого издания.

Intoto (лат.) — «полностью, в целом».

Здесь Ф. Кук имеет в виду действия редакции журнала «Хэмптоне», исказившей авторский смысл его статьи, опубликованной в январе 1911 г.

Отправляясь к полюсу, Ф. Кук оставил часть запасов в Анноатоке, эскимосском селении, где он зимовал. Позднее Ф. Кук заявил, что эти запасы были присвоены Р. Пири, в то время как сам Р. Пири заявлял, что эти запасы были взяты им под охрану. Подробнее см. в заключительных главах книги Ф. Кука.

Намек на исчезновение результатов полевых наблюдений Ф. Кука, переданных им американскому охотнику Г. Уитни, зимовавшему в 1908–1909 гг. в Анноатоке. Г. Уитни, как он сам объяснял, не имея возможности взять их с собой, перед отъездом из Анноатоки оставил их в специальном хранилище на берегу. По некоторым источникам (FreemanА. The Case for dr. Cook. N. Y., 1961), документы Ф. Кука исчезли из этого хранилища после посещения его Робертом Бартлеттом, капитаном экспедиционного судна Р. Пири.

Национальное географическое общество США в то время активно поддерживало Р. Пири, заявившего о своем приоритете в достижении Северного полюса.

Primafacie (лат.) — «на первый взгляд».

Иглу (эскимос.) — хижина куполовидной формы, построенная из снежных блоков.

Большая полынья — пространство чистой воды, в описываемом районе Арктики она обычно образуется на контакте припая (неподвижного льда у побережья) и дрейфующего льда открытого моря (океана). Ф. Кук объяснил образование полыньи достаточно верно даже с современной точки зрения.

Этот допрос описан участником экспедиции Р. Пири 1908–1909 гг. Джоном Боруппом.

На современных картах — Сидни. Небольшой порт на острове Кейп-Бретон (Новая Шотландия, Канада) на берегу пролива Кабот.

Авела, Этукишук — эскимосы, сопровождавшие Ф. Кука в его походе на полюс.

Населенный пункт на берегу залива Смит, несколько южнее зимовочной базы Ф. Кука в Анноатоке.

В 1906 г. Ф. Кук сообщил о покорении им высочайшей вершины Северной Америки — горы Мак-Кинли высотой 6194 м. Сторонники Р. Пири обвинили Ф. Кука в том, что он фальсифицировал свое восхождение на эту вершину.

Лица, проводившие обработку астрономических наблюдений Ф. Кука, выполненных им в походе на Северный полюс, а затем обвинившие его в подтасовке результатов наблюдений.

Небольшой порт в заливе Массачусетс, неподалеку от Бостона (США)

4 июля — День независимости, национальный праздник США.

Американский дуб, отличающийся прочной древесиной. Использовался в кораблестроении.

Легкая и высококалорийная пища, приготовленная из высушенного мяса и животного жира, заимствованная полярными исследователями у североамериканских индейцев. Джордж Де-Лонг, например, в условиях тяжелого перехода по дрейфующим льдам особо отметил: «Мы не съедаем нашей дневной порции — 400 граммов пеммикана, и странно, что и собаки не справляются со своей порцией. Пеммикан нам очень нравится, едим его три раза в сутки, и все-таки 400 граммов в день для нас слишком много» (Длс. Де-Лонг. Плавание «Жаннетты». Л., 1936, с. 318). Примерно такое же количество пеммикана входило в дневной рацион Ф. Кука и его спутников (см. ниже, с. 148 и далее) при походе на полюс.

Самое северное поселение эскимосов на берегу пролива Смит. Было выбрано Ф. Куком в качестве зимовочной базы из-за удобства местоположения, наличия эскимосов, согласившихся участвовать в его походе на полюс, и хорошей охоты.

Рудольф Франке — американец немецкого происхождения, зимовавший вместе с Ф. Куком в Анноатоке в 1907–1908 гг., а позднее сопровождавший его к исходному рубежу маршрута к полюсу — мысу Свартенвог (Столуэрти на современных картах) на острове Аксель-Хейберг.

Об отзыве Р. Пири по поводу деятельности Ф. Кука в его экспедиции 1891–1892 гг. см. Предисловие, а также кн. Пири Р. По большому льду к северу. Спб., 1906, с. 405–406.

Имеется в виду экспедиция Андреа-на де Жерлаша на «Бельжике» в 1897–1899 гг. с первой зимовкой в водах Антарктики. Старпомом этой экспедиции был молодой Р. Амундсен, с которым Ф. Кук подружился. Р. Амундсен остался верен этой дружбе, несмотря на самые тяжкие обвинения в адрес Ф. Кука (см.: Амундсен Р. Моя жизнь, т. V. М.-Л., 1937, с. 26)

В 1901 г. Ф. Кук плавал в Арктику на «Эрике» для медицинского обследования Р. Пири по заданию Арктического клуба — полуофициальной организации, финансировавшей и поддерживавшей все экспедиции Р. Пири начиная с 1898 г.

Видимо, Ф. Кук считает от 1891 г., когда он участвовал в Северо-Гренландской экспедиции Р. Пири (1891–1892), в ходе которой, однако, не планировалось достижения полюса.

Когда меня называют самым великим лжецом в истории, иногда я сознаю, что обо мне было сказано больше лжи, чем о ком-либо из смертных. Я совершил много ошибок. Те, кто не привык кривить душой, согласятся со мной. Мое заявление о том, что я первым достиг Северного полюса, может оспариваться вечно. Однако, когда я вспоминаю всю ложь, малую и великую, которая словно прилипла ко мне, мной овладевает безразличие ко всему на свете. В качестве иллюстрации к расхожим анекдотам обо мне позвольте сослаться на глупую историю с леденцами. Кто-то распустил слух о том, что я собирался достичь полюса, подкупая эскимосов этими сластями. После моего возвращения с Севера, во время лекционного турне по Соединенным Штатам, я с вящим раздражением замечал повсюду коробки с «леденцами Кука», выставленные напоказ в витринах кондитерских магазинов. На мое имя в отели доставлялись сотни фунтов этих конфет с благодарственными записками от их изготовителей. Повсюду мне приходилось выслушивать и читать почти в каждой газете, как я завлекал эскимосов к полюсу конфетами, подвешенными у тех на веревочке веред носом. Я никогда не реагировал на это, как и на многое другое, что печаталось обо мне. Насколько мне известно, мы не брали с собой никаких леденцов, ни одному из моих эскимосов не довелось отведать этих злополучных конфет. В числе многого из того, во что заставили поверить публику, было, мнение, будто мистер Брэдли и я — оба замыслили это путешествие с целью покорения Северного полюса. На самом деле только в Анноатоке, убедившись, что складываются благоприятные обстоятельства, я окончательно решил идти к полюсу и сообщил о своем намерении мистеру Брэдли. Общественность была введена в заблуждение, будто мое предприятие щедро финансировалось. Действительно, первоначально запланированная охотничья экспедиция стоила немало. Расходы мистера Брэдли составили 50 тысяч долларов, но мое путешествие дальше на север, которое стало продолжением похода на яхте, стоило сравнительно недорого.

Мера длины, принятая в то время в англосаксонских странах. Различают милю морскую и сухопутную. Ф. Кук в книге приводит длины в морских милях. 1 морская миля = 1,852 км.

Мера длины, принятая в англосаксонских странах. Дюйм = 2,54 см.

Викинг, якобы первый высадившийся в 982 г. в Гренландии и давший название острову («Зеленая земля») с целью привлечь колонистов. Ранее, около 875 г., Гренландию видел с моря другой викинг — Гунбьерн.

Хорошая (добрая) гавань.

Северные берега залива Мелвилл были исследованы Айвиндом Аструпом. когда тот был членом экспедиции Пирн 1894–1895 гг. Аструп был также н в первой экспедиции Пири в 1892 г. и служил бесплатно. Он зарекомендовал себя преданным делу человеком, поддерживал во всем Пири и помогал ему, когда тот в 1892 г. совершил переход через ледники внутренней Гренландии. В 1893 г. Аструп серьезно отравился пеммиканом двадцатилетней давности. Это произошло оттого, что Пири совершенно беззаботно поставил ему негодное для употребления продовольствие. Оправившись, Аструп в сопровождении надежного проводника-эскимоса двинулся на юг. В невероятно сложных условиях он исследовал и нанес на карту контуры ледяных барьеров, ледники, горы и прибрежные острова в заливе Мелвилл. Это была серьезная работа, настоящее исследование. Вернувшись, он обработал собранные материалы и опубликовал их, принеся известность и славу экспедиции, которая в остальном окончилась неудачей. Эта публикация вызвала гнев Пири, и он публично оскорбил Аструпа. Тот, совсем еще молодой человек с чувствительным сердцем, сильно страдал от такой несправедливости и едва не лишился рассудка. Аналогичные оскорбления Пири обрушивал и на головы других, и в конечном счете на меня самого, например в своей клеветнической, «липовой» телеграмме. Неделями Аструп отказывался говорить о чем-либо, кроме как о низости Пири по отношению к нему и его спутникам, которых Пирн обвинил в позорном дезертирстве. Затем совершенно неожиданно Аструп вернулся в Норвегию, и мы узнали о его самоубийстве. Так из-за узколобости, несносной жестокости Пири была загублена человеческая жизнь. Это не прямое убийство, однако случившееся ужасно, так как жизнь молодого, благородного человека была погублена по милости трусливого и ревнивого эгоиста.

Пак — эскимосское название льда с учетом местной специфики, как правило, многолетнего. Именно в этом значении, как термин, вошел в научную литературу.

Намек на случаи каннибализма в экспедиции Джона Франклина, отправившейся в 1845 г. на поиски Северо-Западного прохода и позднее пропавшей без вести, а также в экспедиции А. Грили, работавшей по программе 1-го Международного полярного года 1882–1883 гг. на острове Элсмир (см.: Арктические походы Джона Франклина. Л., 1937, с. 465; Моуэт Фарли. Испытание льдом. М., 1966, с. 283; Райт Т. Большой гвоздь. Л., 1973, с. 35, и др.).

Известный датский исследователь (1879–1933), участник и руководитель многих полярных экспедиций, книги которого неоднократно переводились на русский язык. Первоначально К. Расмуссен поддерживал Ф. Кука, однако позднее изменил к нему отношение.

Мера длины, принятая в то время в англосаксонских странах. Фут = 30,5 см.

Мера длины, принятая в то время в англосаксонских странах. Ярд = 0,91 м.

Великий охотник античных сказаний.

Очень древние породы в возрасте порядка 1,8–2,3 млрд. лет, относящиеся к среднему протерозою.

Жена Р. Пири — Жозефина (урожденная Дибич) Пири — участвовала в экспедиции 1891–1892 гг.

Точка зрения Ф. Кука о «глухонемых обитателях глубин» ныне устарела. Способы общения морских животных в настоящее время стали предметом исследований специалистов.

Экспедиция И. К. Кейна состоялась в 1853–1855 гг. Экспедиционное судно было брошено на месте зимовки на 78°37 с.ш. и 70° 52 з. д., откуда участники экспедиции и экипаж добрались до Упернавика в Гренландии. И. Хейс, участник экспедиции И. К. Кейна в 1860–1861 гг. предпринял самостоятельную экспедицию. После зимовки в Фульке-фьорде на 78°18 с. ш. и 72°З1 з. д. совершил поход до 81°35 с.ш., после чего благополучно вернулся в цивилизованный мир. Оба американских исследователя считали, что в высоких широтах Арктики существует «открытое полярное море»

То есть сложенные породами архейского возраста, наиболее древними на Земле — от 2,7 млрд. лет и древнее.

Имеется в виду экспедиция Ч. Холла (1871–1873), известного американского полярного исследователя, который впервые для обеспечения нужд экспедиции начал использовать природные ресурсы Арктики. Позднее B. Стефанссон такой опыт назвал теорией «дружественной. Арктики». Ч. Холл участвовал в поисках экспедиции Дж. Франклина (1860–1862 и 1864–1869). Во время последней экспедиции (1871–1873), целью которой было достижение полюса, по некоторым источникам, Ч. Холл (Райт Т. Большой гвоздь, с. 36) был отравлен. После гибели судна экипаж, высадившийся на льдину, отдрейфовал к югу и был спасен китобоями

Прежде чем мистер Пири отправился в свою последнюю северную экспедицию, он, узнав о том, что я опередил его, еще тогда сделал первый шаг в кампании по моей дискредитации. Он заявил, что я поступил нечестно, с неблаговидной целью наняв на службу эскимосов, командование которыми было его исключительным правом. Претензии мистера Пири на то, что эскимосы, которых он снабжал огнестрельным оружием, порохом и иглами, якобы принадлежат ему, так же абсурдны, как и его притязания на единоличное обладание Северным полюсом. Несмотря на то что мистер Пири, пытаясь дойти до полюса, провел в своих роскошных экспедициях около четверти столетия, он сделал немногим больше, чем другие исследователи, и, по моему мнению, это не дает ему никаких прав на владение эскимосами и полюсом. Снабжая эскимосов ружьями и прочим, он также не сделал большего, чем другие исследователи и датчане. Благодеянием это никак не назовешь — что бы Пири ни давал эскимосам, он с лихвой возмещал мехами и костью. Эскимосы не принадлежат никому. Веками они вели суровое существование, обходясь без помощи белых людей. Претензии мистера Пири выглядят еще абсурднее, когда осознаешь, что после появления у берегов Гренландии кораблей белых эскимосы стали жертвами ужасных эпидемий, болезней самого специфического свойства и жалкие дары каких бы то ни было путешественников едва ли смогут отплатить им за эти страдания.

Мозес Бартлетт не путать с Робертом (Бобом) Бартлеттом по кличке Ледовый Боб, капитаном экспедиционного судна Р. Пири «Рузвельт» в полюсной экспедиции 1908–1909 гг., ярым противником Ф. Кука, сыгравшим в его судьбе не последнюю роль.

Так называемый американский путь — традиционное направление к Северному полюсу через проливы между Гренландией и островом Элсмир, которым пролагались маршруты первых американских экспедиций И. К. Кейна (1853–1855), И. Хейса (1860–1861) и Ч. Холла (1871–1873), а также и некоторых иностранных, например экспедиции Дж. Нэрса (1875–1876). Р. Пири нередко подчеркивает эту преемственность для своих экспедиций. Однако еще до того, как к полюсу отправилась первая американская экспедиция, это направление рекомендовал известный русский полярный исследователь Ф. П. Врангель. Он писал: «…мое мнение заключается в следующем плане; экспедиционному судну зазимовать близ селения эскимосов около широты 77° у западного берега Гренландии… По замерзании вод, осенью, экспедиция должна начать рекогносцировки на север, переходя в SmithsSound, а оттуда далее на север… Отряду оставалось бы, таким образом, проехать до полюса… и обратно около 1800 верст по прямому направлению…» (Врангель Ф.П. 0 средствах достижения полюса. — Записки РГО. Спб., 1849, кн. I, II, с. 119, 120). Очевидно, маршрут Ф. Кука к Северному полюсу проходил большей частью за пределами «американского пути».

Земля Шли — так на старых картах назывался участок суши в средней части острова Элсмир, названный в честь американского моряка У. С. Шли, который в июле 1884 г. спас остатки экспедиции А. Грили.

Большой гвоздь — «туги шу» по-эскимосски — Северный полюс.

В книге Ф. Кука температура дана по Фаренгейту. Для перевода в градусы Цельсия используют формулу: t°С=5/9(t°F-32°).

Вот какие животные были добыты начиная с 15 августа и кончав 15 мая 1909 г.: птицы —2422, арктические зайцы —311, голубые песцы — 320, олени — 36, полярные медведи — 22, тюлени — 52, моржи — 73, нарвалы — 21, белухи — 3, мускусные быки — 206.

Об экспедиции И. К. Кейна см. комментарий 1 к с. 65.

Жизнь ворона в Арктике, причем в зимнее время, описана в кн. П. Фрейхена и Ф. Соломонсена «Когда уходят льды». М., 1963.

Так в Арктике называют темный тон неба, который обычно наблюдается над большим пространством открытой воды.

Обитель павших героев по верованиям древних скандинавов.

Это гало — оптическое явление в атмосфере, возникающее в результате особого преломления света при низких температурах, и обилие кристалликов льда в облаках или в воздухе. Имеет вид светлого круга вокруг солнца или луны

Дж. Борупп — участник экспедиции Р. Пири, один из активных участников допроса эскимосов, сопровождавших Ф. Кука к полюсу.

Плетеный трос для буксировки за судном вертушки лага — прибора для определения скорости судна.

Датский исследователь. В 1907 г., обследуя с отрядом из трех человек «белое пятно» на северо-востоке Гренландии, пропал без вести. Ф. Кук связывает его гибель с трудностями похода по материковому льду. Поисковые экспедиции спасли часть его документов и материалов наблюдений. (Подробнее см.: Миккельсон Э. По следам жертв ледяной пустыни. Пг., 1914).

Бланманже (фр.) — сладкое блюдо.

Не к полюсу, а только к мысу Свартенвог на острове Аксель-Хейберг — исходный рубеж маршрута к полюсу.

В экспедиции А. Грили (1881–1884), работавшей в северной части острова Элсмир по программе I Международного полярного года, в основном от голода погибло 16 участников из 23. Вторая зимовка экспедиции проходила на мысе Сэбин, где У. С. Шли в июле 1884 г. спас оставшихся в живых.

Леди Джейн Франклин (1805–1875), супруга Дж. Франклина, после исчезновения его экспедиции принимала активное участие в организации поисков.

Акпохон (эскимос.) — «земля кайр»

Хотя в 1899 г. О. Свердруп назвал этот залив в честь участника своей экспедиции Бей-фьордом, на современных советских картах принята неверно англизированная транскрипция Бей-фьорд. Этот фьорд соединяется своим устьем с проливом Юрика, акватория которого наряду с другими проливами Канадского Арктического архипелага относится к акватории Северного Ледовитого океана. Ф. Кук ошибается, считая воды Бей-фьорда частью Тихого океана. Традиционно граница между Тихим и Северным Ледовитым океаном проводится по Берингову проливу.

Точнее, породы силурийского возраста, или периода.

Перечисленные породы отличаются прежде всего возрастом, который во времена Ф. Кука определялся по органическим остаткам. Соответственно возраст силурийских пород — в пределах от 400 до 440 млн. лет, кембрийских — 500–570 млн. лет. Архейские породы (наиболее древние — от 2,7 млрд. лет и древнее) лишены признаков органической жизни.

Пересечение Ф. Куком острова Элсмир по проходу Свердрупа высоко оценивалось последующими исследователями. Так. У. Херберт в своей книге «Пешком через Ледовитый океан» (1972, с. 72) писал; «По сообщению Кука он пересек его за четыре дня. Мы потратили на это четыре недели». Ширина острова составляет здесь примерно 90 километров. Много позже, по свидетельству Ж. Маллорн (см. кн.: Загадочный Туле. М., 1973, с. 115), эскимосы высоко оценивали искусство Ф. Кука в езде на собачьих упряжках

Кук подразумевает под этим часть Канадского Арктического архипелага, открытую экспедицией О. Свердрупа в 1899–1902 гг. западнее острова Элсмир.

Современное название — острова Королевы Елизаветы, куда относится часть Канадского Арктического архипелага севернее системы проливов по параллели 74° с.ш.

На современной карте перечисленные названия относятся в основном к острову Элсмир.

Судя по работе А Century of Canada's Arctic, 1880–1980 (Ottawa, 1981), описанные Ф. Куком острова отнесены к территории Канады с 1880 г. Остается предположить, что это обстоятельство настолько игнорировалось американской печатью, что даже Ф. Кук оказался не в курсе событий.

Обычная практика полюсных экспедиций тех лет (см. описания путешествий Ф. Нансена, Р. Амундсена и др.).

Это обстоятельство Р. Пири позднее использовал для обвинения Ф. Кука в том, что он никогда не посещал мыс Свартенвог. Однако на современных картах мыс Томаса Хаббарда находится в 12 километрах от мыса Свартенвог. Видимо, оба американских полярника с разрывом в два года посетили различные мысы.

Так Дж. Нэрс во время экспедиции к полюсу в 1875–1876 гг. называл многолетние льды, которые, по его оценкам, достигали 25 метров (по-видимому, с учетом торошения или замеров обломков шельфовых ледников). В настоящее время этот термин не используется.

Видимо, речь идет об одном из вспомогательных складов, созданных для обеспечения полюсного отряда экспедиции Болдуина — Циглера на случай их возвращения на базу на Земле Франца-Иосифа. Во время экспедиции (1901–1902 гг.) так и не было предпринято попытки достижения полюса.

Когда в Эта (я уже отправился в Упернавик) мистер Пири, озабоченный сбором любых сведений, которые могли бы послужить для моей дискредитации, расспрашивал моих эскимосов, те ответили с самым невинным видом, что во время пути они находились всего в нескольких «снах» от земли. Это невольное и наивное признание было опубликовано в претенциозном заявлении, целью которого было бросить тень сомнения на мое заявление. Другие ответы моих эскимосов на вопросы — имел ли я с собой инструменты и проводил ли регулярные наблюдения, как ни странно, не были упомянуты мистером Пири и членами его экспедиции по возвращении в Америку. Однако изо всех сил намекалось на то, что я не имел инструментов, соответственно не проводил наблюдений и не имел средств для определения местоположения полюса, даже если бы захотел это сделать.

Мои противники отдают должное моему путешествию в 2 тысячи миль, что вдвое больше любого расстояния, когда-либо пройденного Пири; вместе с тем, отрицая мое достижение полюса, они, так сказать, удерживают меня в стерильной ледяной пустыне в течение трех месяцев. Станет кто-либо прогуливаться там, дрожа от холода и изнывая от безделья, когда, с одной стороны, у него достижимая слава полярной победы, а с другой — идущие в руки гастрономические радости суши с ее охотой? Только сумасшедший способен на это, а в то время мы были слишком далеки от того, чтобы стараться нарушить собственное психическое равновесие. Когда судьба человека зависит от его собственных ног и полупустой желудок очищает мозг для умственной деятельности, то такая вещь, как безумие, маловероятна. Мои эскимосские парни показали, что мы шли по паковому льду семь лун и наконец достигли места, где солнце не опускается ночью за горизонт, а тени днем и ночью имеют одинаковую длину. Достиг ли мистер Пири такого места? Если так, то почему ни он сам, ни его эскимосы не заметили этого?

Если это не образное выражение автора, то свидетельство того, что во времена Ф. Кука севернее острова Аксель-Хейберг существовал шельфовый ледник. Некоторые исследователи, например А. П. Крэри (см.: Родаль К. Север. М., 1958), считают, что в Канадском Арктическом архипелаге такие ледники в начале XX в. имели более широкое распространение, чем теперь.

У ледников типа Маляспина, характерных для Аляски, выводной язык расширен и напоминает лопасть.

Совершенно справедливое суждение, подтвержденное, в частности, космическими съемками.

Едва ли такая точка зрения оправданна. Многочисленные попытки достижения полюса, хотя и были неудачными, тем не менее принесли определенную сумму знаний о природе Центральной Арктики.

В целом дрейф льда в этой части Арктики (ближе к побережью) имеет западное направление. Или Ф. Кук ошибся, или некритично воспринял наблюдения Р. Пири. Именно эта ошибка и не позволила ему при возвращении с полюса выйти к продовольственному складу на мысе Свартенвог (Столуэрти), о чем в книге сказано ниже.

Одна из проблематичных земель Арктики, «наблюдавшаяся» Р. Пири в маршруте к мысу Томаса Хаббарда в 1906 г. Дальнейшие поиски показали, что эта «земля» не существует.

Действительно, циклоны в этой части Арктики в описываемое время года вторгаются преимущественно с западных румбов (см.; Атлас океанов. Северный Ледовитый океан. М., 1980). В дальнейшем это обстоятельство отмечалось Ф. Куком многократно (см. с. 168, 195, 226 и др.).

По описанию Ф. Кука подвижка дрейфующих льдов, разрушившая иглу, связана с прохождением циклона. Это отвечает современным представлениям о природе подвижек дрейфующих льдов. Важно отметить, что эти события совпадают с пересечением отрядом Ф. Кука зоны наиболее интенсивного дрейфа — южной ветви обширной антициклональной циркуляции льдов в этой части Арктики.

Чтобы не оказаться в подобной ситуации, Р. Пири избегал пользоваться в походах по дрейфующим льдам спальными мешками, заменяя их шкурами (см.: Пири Р. Северный полюс. Л., 1935, с. 156).

Четырехзначная величина давления по принятой в англосаксонских странах системе дана в дюймах (две первые цифры) и сотых дюйма (две последние). 1 дюйм = 25,4 мм.

Как и прежде, Ф. Кук абсолютно правильно описывает здесь различные природные явления (подвижки льда и циклоны с присущими им перепадами температур и давления) в их взаимосвязи, что стало известно специалистам позднее.

Ветер приводится в баллах по шкале Бофорта, направление ветра — по компасу.

Не только Ф. Кук, но и другие исследователи больше не видели Земли Брэдли. Очевидно, исследователь стал жертвой оптического обмана, явления достаточно обыденного в высоких широтах. Не случайно количество «проблематических земель» в Арктике достигает внушительной цифры. Так, в работе В. Ф. Бурханова (см.: Вопросы географии. Сб. 36. М., 1954) указано 11 таких «земель» (при этом пропущены две — Земля Оскара и Земля Петермана, виденные якобы к северу от Земли Франца-Иосифа), проанализированы обстоятельства, приведшие к их «открытию». В ряде случаев за сушу принимались дрейфующие ледяные острова.

Судя по описанию, сжатие прекратилось в результате изменения погоды, а не влияния суши. Уменьшение деформаций льда свидетельствует о том, что Ф. Кук вышел в центральную часть обширной антициклональной системы дрейфа льдов.

Так Пифей, плававший в северных водах Атлантики в 350–320 гг. до н. э., назвал землю, местоположение которой не установлено. В настоящее время это выражение символизирует отдаленную цель.

Пири заявляет, что наблюдал признаки жизни восточнее места, где мы находились. Это вполне возможно, потому что арктические исследователи часто отмечали, что иногда следы животных встречаются в изобилии там, где на следующий год их не видно вообще. Как отметил Болдуин, следы песцов и медведей — позитивное доказательство местоположения Земли Брэдли, так как эти животные появляются в море только вблизи земли.

Механизм роста льда в Центральном Арктическом бассейне выяснился после того, как были обнаружены остатки советских дрейфующих станций. Было установлено, что лед стаивает с верхней поверхности в летнее время, а нарастает с нижней в зимнее время.

Ф. Кук, видимо, описывает особенности дрейфующих ледяных островов, о существовании которых стало известно на рубеже 40 —50-х годов.

Характеризуя тип облачности, Ф. Кук нередко пользуется латинской терминологией: стратусы (SO — слоистые, альто-кумулюсы (AlCu) — высококучевые, циррусы (СО — перистые. Облачность он приводит в баллах.

Действительно, по сравнению с положением на 30 марта к 8 апреля 1908 г. смещение по долготе достигло 1 34 , или 35 км к востоку. Видимо, Ф. Кук считал, что восточный дрейф сопровождает его на всем пути к полюсу. Однако особенности дрейфа льда по маршруту Ф. Кука таковы, что в указанных координатах (в отличие от начального этапа полюсного маршрута) по мере приближения отряда Ф. Кука к северной ветви описанной выше циркуляции льда направление дрейфа действительно могло измениться на восточное. Поскольку характер льда не вызывает у Ф. Кука особых нареканий, он, видимо, еще не вступил в полосу активного дрейфа. К оценкам дрейфа по наблюдениям Ф. Кука надо относиться осторожно, так как не известна погрешность при определении координат. Однако важно, что это обстоятельство не противоречит природным явлениям высокоширотной Арктики.

Важная деталь, подмеченная Ф. Куком, характеризует условия в центральной части Арктики, где наблюдается сравнительно малоподвижная циркуляция льдов. Чтобы придумать подобное, Ф. Кук должен был бы обладать знаниями арктической океанографии, выявленными к середине XX в.

В этом месте Ф. Кук подошел к северной ветви антициклональной циркуляции льдов, что подтверждается изменением характера льда и последующей информацией.

Мера объема, принятая в англосаксонских странах. 1 кварта =1,14 литра.

Это очень веское свидетельство в пользу пребывания Ф. Кука в указанных координатах, поскольку им описан так называемый дрейфующий ледяной остров со всеми характерными признаками, причем в координатах, где в 50-х годах дрейфовала американская дрейфующая станция Т-3. Если бы не этот дрейфующий ледяной остров, Ф. Кук должен был бы отметить ухудшение условий передвижения из-за подвижек льда, вызванных интенсивным дрейфом, что им и наблюдалось после пересечения дрейфующего острова (см. комментарий к с. 195).

Отмеченная Ф. Куком активизация дрейфующего льда закономерна для северной ветви антициклональной циркуляции.

Собственный термин Ф. Кука.

Джон Ките (1795–1821), английский поэт, видный представитель английского романтизма.

Перевод Алексея Парина. — Прим. ред

Описанный характер льда свидетельствует о том, что Ф. Кук пересек северную ветвь антициклональной циркуляции и оказался в относительно спокойной акватории Северного Ледовитого океана, своеобразном «ледоразделе» двух основных циркуляции дрейфа — антициклональной у берегов Канадского Арктического архипелага и циклональной в Евроазиатской части Арктики, в котором ранее дрейфовал «Фрам». Сходные условия сохранились и на ближайшие дни.

Чисто субъективное впечатление. Условия обзора вблизи полюса определяются теми же факторами, что и в других районах земного шара.

Практически долгота не изменилась с 8 апреля, что даже с учетом ошибок в определении координат позволяет считать влияние дрейфа минимальным в связи с выходом за активную северную ветвь циркуляции. Для внесения поправок в направление движения у Ф. Кука не было необходимой информации, так что подделать координаты по долготе он не мог.

Паэн (миф.) — лирическая песня. Мастером паэна у древних греков считался Аполлон.

Трудно предположить, что такие различия можно наблюдать с поверхности льда, и тем не менее разница в характере ледовой обстановки отмечена Ф. Куком совершенно верно, поскольку она относится к различным системам дрейфа — циклональной и антициклональной, что свидетельствует об обостренной наблюдательности Ф. Кука и его необычной интуиции как полевого исследователя. Именно совпадение результатов его наблюдений с современными представлениями по всей системе природного процесса в приполюсном районе — наиболее сильный аргумент в пользу достоверности описанных им событий. (Здесь Ф. Кук отмечает первые признаки активности льда уже в циклональной системе дрейфа, характерной для Евразийской части акватории Северного Ледовитого океана.) с пространствами открытой воды в стороне Шпицбергена. К северу и югу над горизонтом в виде длинных винного цвета знамен с рваными краями, подернутыми золотом, раскинулись облака. Лед вокруг нас был почти такой же, как на 88-й параллели. Он проявлял большую активность, и свежие трещины, наползания и образования молодого льда говорили о недавней подвижке

В русском и английском языках для характеристики одной из начальных форм морского льда, описанных Ф. Куком, используется одинаковый термин — рапкасkеice», или «блинчатый лед», «блинчатка».

15 месяцев спустя я попытался объяснить это явление швейцарскому профессору, который немного говорил по-английски. Тот привел якобы мои собственные слова о том, что ночью в районе полюса солнце висит в небе значительно ниже, чем в полдень. Я не утверждал ничего подобного. В действительности глаз не различает расстояния между солнцем и горизонтом в течение суток. Мной не было обнаружено заметного видимого глазу подъема или опускания солнца. Приспускание светила при ночном витке полностью исключается. Для проверки этого важного явления я применил несколько спобов, о чем расскажу ниже.

Поскольку суточный ход температур в основном определяется изменением количества солнечной энергии в течение суток, то и отмеченные Ф. Куком особенности суточного хода температур на полюсе также являются аргументом в пользу его пребывания там.

Хотя с формированием зимнего антициклона в Центральном Арктическом бассейне стабильность атмосферных условий возрастает, отмеченные Ф. Куком особенности в значительной мере обусловлены случайными факторами, так как период наблюдений был слишком коротким. Действительно, по мере удаления от источников циклонов на севере Атлантики и Тихого океана, возможность их проникновения в приполюсные районы уменьшается, и это обстоятельство наблюдательный Ф. Кук фиксирует весьма определенно. В целом метеообстановка в районе полюса, описанная Ф. Куком, пусть дилетантски, но по сути отвечает реальному положению вещей.

Особый эффект солнечного освещения в высоких широтах, запечатленный русскими художниками А. А. Борисовым, С. Мешалкиным, ненцем И. К. Вылкой, американцем Р. Кентом, по-видимому, объясняется тремя факторами: во-первых, низким положением солнца, во-вторых, характером облачности (в частности, развитием высокослоистых облаков) и, в-третьих, насыщенностью воздуха влагой и особенно кристаллами льда. Световые эффекты в Арктике действительно впечатляющи.

Весьма справедливое замечание по сути, так как до введения в практику методов космической навигации ошибка определения координат полюса оставалась весьма значительной. В связи с этим при достижении полюса должна была учитываться и возможность преодоления отмеченной погрешности.

Еще одно подтверждение активности льда в связи с близостью другой системы дрейфа

Замечено Ф. Куком верно, так как здесь проходит северная ветвь круговой антициклональной системы дрейфа. Принятые им меры на определенном отрезке пути оправданны.

Очевидно, Кук вспоминает о дрейфующих ледяных островах, которые он встретил здесь три недели назад — срок вполне достаточный, чтобы они сдрейфовали восточнее.

Скорее всего этой «земли» просто не существовало в природе, если только Ф. Кук не принял за сушу дрейфующий ледяной остров, что также не исключено. За время похода к полюсу и возвращения в район, где Ф. Кук надеялся вновь увидеть Землю Брэдли, этот остров должен был бы сдрейфовать за пределы видимости.

На современных картах это название не помещается, так как, по справедливому замечанию В. Стефанссона, «море кронпринца Густава не существует в том виде, который предполагался Свердрупом» (Гостеприимная Арктика. М., 1948, с. 259).

Описанная Куком ситуация хорошо согласуется с современной картой. Судя по приведенным им координатам, в момент обсервации он находился в проливе Пири между островами Миен (причем видел его) и Эллеф-Рингнес. Это обстоятельство весьма важно, поскольку в 1919 г. оно было подано прессой как улика, якобы изобличающая Ф. Кука во лжи. На самом деле координаты острова Миен, указанные В. Стефанссоном (Гостеприимная Арктика. М., 1948, с. 260), разнятся с теми, что даны на современной карте, примерно на 1° долготы, так как в 1916 г. местоположение острова было определено с ошибкой. Важно отметить другое — Ф. Кук, производивший обсервацию 13 июня, точнее определил свое местоположение, чем В. Стефанссон при привязке открытого им острова (подробнее см. Предисловие к данной книге).

Хотя Ф. Кук совершенно справедливо отмечает сходство пород островов Аксель-Хейберг и Амунд-Рингнес, по современным данным, их возраст (см.: Geological Map of the Arctic. Calgary-Alberta. Canada, 1960) более молодой — мел и юра.

В конце XIX — начале XX в. комбинация собачьей упряжки с разборной байдаркой традиционно применялась в походах по дрейфующим льдам как в зарубежных (например, Ф. Нансен в 1895–1896 гг.), так и в русских экспедициях (Э. В. Толль в 1902 г.).

То есть с запада.

С учетом большой осадки айсберга (в среднем 5/6 от общей высоты) его дрейф нередко определяется не ветром, а глубинными течениями.

На современных картах — Хелл-Гейтс.

Так Ф. Кук называет ледники с интенсивным айсбергообразова1шем у фронтальных обрывов. Современный русский термин «телящийся», заимствованный из поморского словаря, соответствует принятому ныне в международных классификациях английскому термину calving

Для этой акватории ныне принято название Баффиново море.

Смысл решения заключается в возвращении для зимовки в места с более богатым животным миром. Действительно, восточная часть острова Девон покрыта мощным ледником до 150 километров в поперечнике, в то время как полоса суши, свободной ото льда, достигает в районе мыса Спарбо 30 километров, где для мускусных быков достаточно хороших пастбищ.

Судя по многочисленным находкам, большинство участников экспедиции Джона Франклина погибло в 1848 г. в 900 км южнее описанных Ф. Куком мест, на острове Кинг-Вильям и в его окрестностях. Необходимо отметить, что, судя по описанию Ф. Кука, животный мир острова Девон гораздо богаче Кинг-Вильяма, где мускусных быков вообще нет

Лига — мера расстояния, принятая в средневековой Европе. Различали морскую лигу (5924 м) и сухопутную (1481 м).

Ф. Кук прав. Породы, слагающие восточную часть острова Девон, архейского возраста (см.: Geological Map of the Arctic. Calgary-Alberta. Canada, 1960)

Валуны различных размеров, перенесенные и переотложенные различными природными агентами (нередко ледниками) из районов распространения материнских пород.

Ф. Кук и его спутники умело используют особенности стадного поведения овцебыков, Описанные подробно и достоверно. Такое поведение основано на инстинктах животных и не является каким-то признаком разумного начала.

Юго-восточная часть острова Девон за проливом Джонс.

Это известный эскимосский способ обработки кожи.

В системе проливов Эклипс и Нейви Борд отделяет остров Байлот от Баффиновой Земли.

Мыс Кинг Эдуард VII на современных картах.

Соответственно острова Смит и Коун на современных картах. Учитывая, что, лишившись шагомера, Ф. Кук определял в этом походе расстояния весьма приближенно, вся ситуация дана им в полном соответствии с современной картой.

Едва ли это верно, так как внутренняя часть острова Элсмир в окрестностях мыса Паджет покрыта ледниками, а долины, ведущие к западному побережью, располагаются севернее (так называемый проход Свердрупа, которым воспользовался Ф. Кук в 1908 г.) или южнее (на участке между верховьями залива Макинсон и Бауман-фьордом).

Описанное Ф. Куком характерно для морского припая, так как при замерзании морской воды соль, содержащаяся в ней, накапливается на поверхности льда.

На севере Баффинова моря даже зимой сохраняются участки незамерзающей акватории (так называемая «северная вода»), существование которой обусловлено проникновением теплых вод из Атлантики (Западно-Гренландского течения).

Тем самым опасения Ф. А. Кука подтвердились (см.: комментарий 2 к с. 296). Очевидно, ледовая обстановка весной 1909 г. в проливе Смит была иной, чем при отправлении Ф. Кука к полюсу год назад.

Дискуссия по поводу полярной этики позволяет проследить, как представители цивилизованного американского общества принесли на «Дикий Север» многие нравы «Дикого Запада». При этом сам Ф. Кук, оставаясь типичным представителем и своего времени и американского общества, все больше и больше становится жертвой этих нравов, которые сформировались, разумеется, не в Арктике. Как всякий наблюдательный человек, Ф. Кук понимает, что законы этики не зависят от географической широты места, но не видит того, что они отражают суть тех, которые царят в сфере частной собственности и предпринимательства.

Небольшой эскимосский поселок (всего 10 человек в 1951 г.) на мысе Сомарец.

Правительство Канады, озабоченное активностью американских экспедиций начиная с середины XIX в., с походов И. К. Кейна и И. Хейса, а затем Ф. Кука и Р. Пири, приняло меры по установлению своего суверенитета на островах Канадского Арктического архипелага.

Уже после отплытия Ф. Кука на датском судне в Европу.

Кук идеализирует отношения датчан с эскимосами. В те времена Гренландия была колонией Дании, что и было определяющим в этих отношениях.

Видимо, воспоминания о зимовке экспедиции А. Грили в заливе Леди Франклин в 1881–1883 гг.

Когда капитан Адаме прибыл в район Крайнего Севера, он направил на берег письмо для передачи мистеру Пири, так как этим летом ожидалось его возвращение. В этом письме капитан Адаме сообщил о том, что я достиг Северного полюса. Это письмо попало в руки мистера Пири прежде, чем он вернулся на Лабрадор. С этим письмом в кармане мистер Пири выразил сомнения относительно моего успеха. Сомнения мистера Пири были вызваны якобы тем, что я никому не сообщил о своем достижении полюса. Я же сообщил об этом Уитни, Причарду — и позднее вся необоснованность обвинений Пири стала очевидной. Почему Пири скрыл информацию, которая содержалась в письме капитана Адамса? Почему, имея в кармане письмо Адамса, мистер Пири заявил, что я никому ничего не сообщил?

Издатель «Нью-Йорк геральд», ранее субсидировавший экспедиции Г. Стэнли в Африку (1871) и Де-Лонга в Арктику (1879–1881).

Флит-стрит — улица в Лондоне, на которой размещались редакции ведущих английских газет.

Специфические формы снежного покрова, образующиеся в результате выдувания снега и напоминающие волны с очень плотной поверхностью. Характерны для полярных и высокогорных районов.

Персонаж библейских сказаний, отличавшийся долготерпением.

Геодезические и береговые съемки США — специализированная государственная организация, проводившая картографирование страны, включая определение координат на местности геодезическими и астрономическими методами.

3 Not proven (шотл.) — юридический термин, означающий «невиновен за отсутствием доказательств».