Стояло чудесное, яркое и свежее майское утро, такое утро, когда небосвод сияет лазурью. И даже если бы инспектор мог заранее узнать, чему вскоре суждено случиться, в тот момент он бы ни за что не поверил.

На пути его возник Лоренцини:

— А вы разве не хотите взять машину?

— Нет-нет. Пешком быстрее.

И он удрал со службы, торопясь поскорее оказаться на улице. Вряд ли он сумел бы объяснить что-либо своему заместителю — практичному Лоренцини, тосканцу из тосканцев. Дело в том, что стоило ему распахнуть окно в своем маленьком кабинете и глотнуть напоенного солнцем воздуха, как он понял, что это то самое утро. Флорентийцы, настраиваясь на новый день, будут страшно шуметь и суетиться. Он вынырнул из прохладной тени каменной арки в ослепительный свет площади Питти, нащупывая в кармане темные очки, и ровно в восемь часов дирижер взмахнул палочкой: на лесах, поднимавшихся по фасаду дворца Питти, застучали молотки, почти сразу их заглушил нестройный перезвон дюжины церковных колоколов. Загудели клаксоны в первой утренней пробке, возникшей ниже внешнего дворцового двора, где шел ремонт дороги. Взревела пневматическая дрель.

— Инспектор Гварначча! Доброе утро!

— Ах, синьора! Утро доброе! Как поживает ваша матушка?

— Завтра ее выписывают из больницы. Но знаете, мы не можем ожидать...

Чего именно никак нельзя было ожидать, он не услышал: все потонуло в реве дрели, и инспектор, пробормотав нечто невразумительное и неразборчивое, стал пробираться между рядами машин к бару на другой стороне площади.

Бар был полон посетителей, которые завтракали под шипение эспрессо-машины, распространявшей аромат свежего кофе. Три дамы в летних нарядах, увлеченные беседой, занимали всю стойку.

— Не поймите меня неправильно. Я против нее ничего не имею. Она добра, очаровательна, она святая — все что хотите! Но у нее же мания величия, вот что я вам скажу!

Инспектор снял темные очки и взглянул на говорившую. Она была увешана драгоценностями и как будто только что побывала в парикмахерской, что, конечно же, представлялось невероятным в столь ранний час, хотя кто его знает. Бармен поверх ее головы подал знак инспектору, что уже готовит ему кофе.

Инспектор отодвинулся в сторону от запаха женских духов, предпочитая ему запахи горячего джема и ванили. Может быть, виной всему оказалась прелесть весеннего утра или то, что в последнее время он довольствовался двумя черствыми тостами на завтрак, но он — где наша не пропадала! — угостил себя теплой булочкой.

— Она, конечно, хочет как лучше.

— О да, конечно.

Ну и беседа! Инспектор допил свой кофе и расплатился.

Он не смог выйти из бара, потому что узкий тротуар заполонила длинная вереница вопящих и толкающихся школьников. У женщины, которая, наоборот, хотела войти, лопнуло терпение.

— И позволяют же им теперь озорничать! Стыд и срам!

Спрятавшись за темными очками, инспектор ничего не ответил. Если им не озорничать в этом возрасте, то когда же? Он хорошо знал, что человека в полицейской форме люди склонны обвинять во всем, от детской распущенности до войны в Ираке, не говоря уж о разбитых уличных фонарях, которые, конечно, теперь починят ввиду приближающихся выборов. Люди воспринимали его как одного их «них», тех, кто «должен что-то с этим сделать». Он поплелся в хвосте группы школьников, двигающихся к Гвиччардини и Понте-Веккьо. Судя по акценту, это были северяне, наверное, школьная экскурсия... Навстречу ему по краю тротуара шел крупный розоволицый мужчина, пробираясь между толкающимися детьми, уворачиваясь от гудящих машин и стараясь отогнать от себя ноющую цыганку, которая цеплялась за его одежду. Инспектор остановился, вперил свои черные очки в цыганку, и та тут же испарилась — наверняка чтобы начать клянчить где-то еще. Да, люди правы. Они должны что-то сделать, но что?.. Вон тот толстый мальчик, на которого его товарищи прыгают, дергая за рюкзак, очень напоминает старшего сына инспектора, Джованни. Тото, младший, живее и смышленее, во всем дает брату сто очков вперед. Джованни, который пошел в отца, был, признаться, инспектору больше по сердцу, но Тото вызывал у него восхищение.

Он снова остановился. Миловидная продавщица вылила ведро мыльной воды на щербатые плиты тротуара перед магазином кожаных изделий и щеткой согнала пену на дорогу.

— Простите...

— Нет-нет... Не торопитесь. — Ему нравилось вдыхать запах кожи в теплом воздухе. Девушка улыбнулась ему и ускользнула с ведром в глубь магазина.

Дети ушли вперед и теперь прокладывали себе дорогу в гуще туристов на мосту, а инспектор тем временем свернул, прячась от шума и солнца, налево, в полумрак переулка.

Он всегда выбирал этот маршрут, чтобы пройти напрямик на виа Маджо к большим антикварным магазинам. Транспорту въезд в переулок был запрещен, и он мог идти посередине и слышать свои собственные шаги, звучавшие по выщербленной мостовой громче молотков и рашпилей, музыки из радиоприемников и обрывков разговоров. Вместо выхлопных газов здесь витали хорошо знакомые запахи клея, лака, свежих опилок и сточных вод. И где-то посередине, между двумя главными улицами, четыре переулка сходились на маленькой площади. Бесформенная, она почти всю свою недолгую жизнь оставалась безымянной. Лишь недавно местные обитатели сами придумали ей название и повесили самодельный указатель... А все потому, что ни один флорентийский архитектор не проектировал эту площадь; ее создали бомбы и мины времен немецкого отступления. Пилоты люфтваффе, которым было приказано бомбить Понте-Веккьо, намеренно сбрасывали бомбы мимо цели. В результате их налетов рухнули дома по обе стороны моста и на перекрестке, и на месте здания, заминированного и взорванного, чтобы перекрыть подходы к единственному сохранившемуся мосту через Арно, образовалась пустая площадка. Она быстро приобрела вид настоящей площади — заполнилась ресторанными столиками и изгородями из цветочных горшков. Из окон и с коричневых ставней свешивались трепещущие разноцветные флаги, символизирующие мир, фиолетовые флорентийские флаги и чистые белые флаги турнира по средневековому футболу, который начинался через несколько дней.

— Доброе утро, инспектор! Как поживаете?

Лапо, как обычно, стоял на пороге своей маленькой траттории, глядя сквозь стекла огромных очков и вызывающе ухмыляясь в сторону роскошного заведения с двенадцатью столами, раскинувшегося по соседству с его четырьмя клетчатыми столиками. Руки он держал за нагрудником фартука длиной до лодыжек — такой фартук носили и его отец, и дед. Молодая поросль щеголяла в фирменных копиях того же изделия.

— Не жалуюсь, Лапо. А как вы?

— Неплохо, неплохо. Выпейте со мной кофе.

— Нет-нет... я только что пил. Я спешу.

— Когда же вы зайдете к нам поужинать? Вы все только обещаете. А моя Сандра, между прочим, отлично готовит.

— Не сомневаюсь... — Из открытой двери донесся аромат трав и чеснока, шипящих в оливковом масле и возвещавший о начале приготовления соуса для сегодняшней пасты.

— Да я вас в гости приглашаю, вы же знаете.

— Нет, дело не в том...

— Ну да, я так и подумал — при моих-то ценах. Но если вы хотите поесть напротив, то вам для этого придется заложить квартиру.

— Мне бы такое и в голову не пришло, уверяю вас! — Не станет же он объяснять, что после нескольких лет соломенного вдовства, пока он ждал жену с Сицилии, сама мысль о ресторанной еде стала казаться ему отвратительной! Семейный ужин на собственной кухне, в домашнем тепле и уюте, — вот был его идеал роскоши.

Словно читая его мысли, Лапо настаивал:

— Приходите с женой и детьми.

— Хорошо. Обещаю. Ну а теперь мне пора. Как они там, — инспектор кивком указал на большой ресторан, — все хотят вас выкупить?

— О-хо-хо, да. — Лапо широко улыбнулся, демонстрируя сверкающий ряд новых зубов, составлявших предмет его особой гордости. — Вы представить себе не можете, сколько они мне предлагают. Это невероятно! Они даже просили меня назначить свою цену — вот как!

На пороге заведения появился молодой владелец — прилизанные черные волосы, черная футболка, длинный зеленый фартук.

— Вы только поглядите, какой загар, а, инспектор? В марте он закрывался на две недели и ездил кататься на лыжах. Люди, что ходят ко мне, — не бездельники. Я закрываюсь, когда они закрываются. На кой мне его деньги? Куда я поеду? Это не просто работа, это моя жизнь, здесь, с этими людьми. — Его рука описала широкий круг, включавший в себя и упаковщика, который готовил бронзовые люстры и мраморные статуи к отправке за границу, и обувщика, и мебельщика, и печатника. — Конечно, он ведь миланец. Знаете, что это за типы! У них все оценивается в деньгах. Ладно, меня уж ему не расколоть. По правде говоря, мне это даже доставляет удовольствие. — Лапо улыбнулся и весело помахал рукой.

Молодой сосед кивнул и улыбнулся в ответ:

— Доброе утро!

Лапо сунул руки обратно за нагрудник своего почти чистого фартука и пробурчал:

— Я тебе покажу «доброе утро», мерзавец! Ты и не знаешь, что значит родиться в этом квартале, но еще узнаешь... Что вы собирались сказать, инспектор?

Гварначча положил свою большую ладонь на плечо трактирщика:

— Держитесь. Все будет хорошо.

Он надеялся, что в голосе его прозвучало больше уверенности, чем было у него в душе. Проходя мимо печатной машины, шумевшей за грязным, с разводами, стеклом, и вдыхая свежий, какой-то фруктовый запах типографской краски, он думал о Лапо и обо всех этих флорентийцах. Он так долго жил среди них, и все же время от времени его посещало чувство, что они с другой планеты.

Молодого реставратора мебели не было дома. Ставни были опущены. Он часто ездил на север за товаром. Обувщика тоже не было, хотя дверь была открыта и лампа над его верстаком горела. Там работал какой-то мальчик, низко и сосредоточенно склонив голову. Должно быть, подмастерье. А чего тогда они вечно ворчат, что в наши дни невозможно стало найти подмастерья? У капитана Маэстренжело, его шефа, недоумение инспектора всегда вызывало улыбку. А заставить его улыбнуться было не так-то просто. Однажды он сказал:

— Мир состоит из пяти элементов: земли, воздуха, огня, воды и флорентийцев.

Инспектор вытаращил глаза, не зная, что ответить.

— Это не мое, цитата.

— А-а...

Что, собственно, шеф хотел этим сказать?

Надо было спросить у Лапо, как поживает обувщик, вспыльчивый, острый на язык человек. Его туфли ручной работы славились во всем мире, а его взрывной характер вошел на площади в поговорку. В прошлом году у него случился инфаркт, и врач прописал ему беречь себя и поменьше раздражаться. Никто, в том числе и инспектор, не верил в то, что у обувщика есть хоть какие-то шансы придерживаться этого предписания.

Он вышел на виа Маджо и стал обходить заведения крупных антикваров, раздавая им списки украденных за месяц вещей. Лоренцини это уже забросил, сказав, что можно посылать торговцам сообщения по электронной почте. Наверное, он считал случай инспектора, продолжавшего двумя пальцами стучать на печатной машинке, особо тяжким. Хотя, может статься, с годами он наберется опыта и тогда поймет, что после того, как преступление совершено, уже слишком поздно начинать знакомиться с людьми.

И инспектор продолжал печатать, продолжал обходить магазины, вдыхая запах воска, затхлости и цветов, с наслаждением ступая по блестящему паркету красного дерева, рассматривая деревянную мозаику и старинную парчу. Ему бы и целой жизни не хватило, чтобы заработать хоть на одну из этих вещиц, даже если бы он считал каждый грош. Зато он может всем этим любоваться. Странно, но он никогда не встречал здесь ни одного покупателя, разве что в магазине Пино на углу площади Сан-Феличе, его любимом магазине, где он останавливался поболтать. Пино был не похож на остальных. У него тоже был большой шикарный магазин, и вещи не менее шикарные, и сам он носил галстук-бабочку светлого шелка, но она выглядывала у него из-под белого халата. Он вместе с сыном собственными руками реставрировал свои сокровища в огромной мастерской, расположенной в нижнем этаже. Это был утонченный, образованный человек, однако он скорее походил на Лапо, чем на своих коллег-антикваров, и больше любил свой труд, чем деньги, которые зарабатывал. Ни один опытный вор и не подумал бы пытаться всучить свой товар Пино, который сейчас молча взял список инспектора и сунул в ящик, даже не заглянув в него.

— Пойдемте на минутку вниз. Извините... здесь у нас тесно...

Пино с сыном были оба худые, потому их вовсе не смущало, что темный коридор, ведущий к лестнице в мастерскую, всегда загроможден мебелью и тяжелыми рамами для картин. Инспектор убрал очки в нагрудный карман, вздохнул и стал протискиваться по стеночке. Ему нравилась эта комната внизу, ее глубокие тени, высокое зарешеченное окно, за которым в сумраке внутреннего дворика виднелся ствол пальмы. Тихо играло радио. Сын Пино, работавший при ярком свете лампы, поднял голову, сдвинул на лоб очки в темной оправе и улыбнулся. Слов тут не требовалось. И отец и сын знали, что инспектор любит понаблюдать за их работой, когда у него выдается свободное время.

— Как они вам? — спросил Пино, имея в виду набор стульев, низких, квадратных и тяжелых, обитых бледно-зеленой с золотом тканью, обтрепанной и выцветшей от времени. — Стулья Медичи. Я купил их одиннадцать штук, когда палаццо Альдериги продавали этому банку, но один оказался совсем негодный. Смотрите.

Инспектор придвинулся поближе, взглянул на работу молодого Марко и предположил:

— Жук-точильщик...

— Нет, это не точильщик. Это какой-то умелец пытался отреставрировать вещь. Не знаю, что он сотворил со старым сиденьем, это новое. Дырки точильщика здесь поддельные. Марко, вероятно, сделает то, что мы называем дифференциальной реставрацией, когда новая часть отчетливо выделяется, вот как тут, смотрите...

Инспектор смотрел, слушал и, понимая едва ли половину из того, что ему говорили, думал, каково это — иметь отца, обладающего таким богатством знаний и умений, которые он может передать. Он позавидовал молодому человеку. И тут же чувство зависти сменилось чувством вины, потому что он вспомнил, как отец пытался учить его обрезать виноград.

«Оставляй только три побега... нет, не так... Брать их нужно аккуратно. Один слева, вот этот — посередине — самый сильный, и третий... вот так. Теперь срезай все остальное. Теперь обвязывай их этим ивовым прутиком и переплетай... нет... посмотри, как я делаю».

Как он был терпелив со своим неловким сыном, чьи пухлые пальцы не умели правильно завязать красный прутик! Пальцы у отца были все в черных трещинах, но они тоже многое знали. Он учил его тому, что умел сам, понимая, что у крестьян-виноградарей нет будущего, и желая, чтобы его дети уехали с Сицилии на поиски другой судьбы.

— Мне нужно идти...

Неужели он перебил Пино на полуслове? Иногда с ним такое случается. Жена ему часто на это пеняет. «Да ты же не слышал ни единого слова! Ты думаешь о чем-то своем, а потом ляпнешь что-то невпопад, а я понимай, что это все значит!» И что самое странное, она ведь всегда понимает. Ну как это объяснить?

Утренний туман с реки еще не совсем рассеялся. Инспектор позвонил в дверь квартиры синьоры Верди, которая жила на верхнем этаже дома сразу за углом на виа Маццетта, но никто не отвечал. Когда он покинул прохладную тень от высоких зданий на виа Маджо и стал взбираться вверх по голому склону холма к палаццо Питти, солнце уже хорошо припекало. Первый час, предназначенный для скучной канцелярской рутины, он провел очень приятно и теперь был готов заниматься любыми делами, какие бы ни ожидали его в приемной. В маленькой, выложенной плиткой комнатке без окон оказалось, к счастью, всего две души: мужчина с отчетом по выплате небольшого страхового требования и низенькая тучная старушка девяносто одного года от роду, с пухлыми щеками и в массивных очках.

— Синьора Верди! Я же сказал, что сам к вам зайду! О чем вы только думаете, разве вам полезно ходить сюда и лазать по лестницам?

— Мне нужно ходить. Если я сейчас брошу ходить, то уж это навсегда. Да у вас тут разве лестницы? Вот у меня — это лестницы! Ну да ладно, я пришла поблагодарить вас. — Она подала ему руку, и он помог ей подняться.

— Идемте ко мне в кабинет. И не нужно меня благодарить. Если бы я со всеми делами расправлялся так же быстро, как с вашим, таких дел стало бы значительно меньше. Проходите, присаживайтесь.

«Такими делами» занималась очередная парочка мелких мошенников в синих форменных комбинезонах и с планшетами, выдававших себя за газовщиков. Они обходили квартиры стариков и говорили, что в соответствии с новыми требованиями положено устанавливать новую систему безопасности на всех газовых плитах. Напугав хозяев рассказами о взрывах, они уносили с собой подпись и десять евро. Сказав, что у нее сейчас нет денег, синьора Верди попросила их зайти завтра. На следующий день их встретили двое карабинеров.

Поболтав немного с инспектором, синьора Верди заторопилась:

— Я пойду, потому что тот мужчина в приемной пришел сюда первым. А у вас лестница без перил. Вот этот милый молодой карабинер поможет мне спуститься?

— Обязательно поможет. Я сам его попрошу. И что бы вы ни говорили, вы отлично справились. Жаль, что вы у нас не работаете!

С трудом поднявшись, она обняла его, а потом, когда он оставил ее с карабинером Ди Нуччо, сказала:

— А плита ведь у меня — электрическая.

Человек со страховыми претензиями поднялся с места.

— Входите, Франко, входите...

Других посетителей не было, и у инспектора выдался часок на скучную возню с бумагами — этой работы он всегда стремился избежать. Затем он побеседовал с новым сотрудником, недавним выпускником полицейской школы, которому никак не давалась служба. Ничего такого, что могло бы испортить его приподнятое весеннее настроение, пока не случилось. Когда он пришел домой обедать, Тереза на кухне готовила пасту а-ля Норма, его любимое блюдо — макароны с соусом из обжаренных овощей и сыра.

— Я знаю, что тебе нельзя жареное, но сегодня было такое чудесное солнечное утро, оно меня так вдохновило — и ты знаешь, этот пастух, который торгует сыром на рынке по средам... Он не часто привозит соленую рикотту, так что... В общем, если ты съешь не слишком много...

Он съел много. Это было замечательно. Ну и, разумеется, такое блюдо нельзя переварить без бокала красного.

У него вырвался негромкий вздох удовлетворения. Даже когда между Джованни и Тото разгорелся очередной бесконечный спор, он продолжал пребывать в состоянии блаженного покоя, предоставив Терезе разбираться с ними самой.

— Тото! Перестань!

— Но это правда! Он тупой. И все потому, что я хочу быть программистом. Он даже не знает, что это такое.

— Знаю!

— Не знаешь! С твоими мозгами тебе только в карабинеры поступать!

— Тото! — Тереза бросила взгляд на мужа и тихо прибавила: — Хватит, говорят вам. Давайте свои тарелки.

Джованни с удрученным видом подал свою тарелку и тарелку брата. Инспектор, пропустивший мимо ушей половину спора, не вполне уразумел, отчего сын хмурится. Он хотел потрепать его по голове, чтобы утешить, но Джованни увернулся от отцовской руки.

Тото сказал:

— Мясо я не буду.

Инспектор взглянул на жену, но она подала ему знак не обращать внимания.

Тото ел кабачки цукини и хлеб. Джованни съел все и чистил яблоко, уже приободрившись.

— Я приготовлю кофе. — Инспектор употребил свое исключительное право на сверкающую медью эспрессо-машину. Тереза начала мыть посуду, а мальчики отправились в свою комнату, где стали ссориться из-за компьютерных игр, вместо того чтобы делать уроки. — Ты будешь пить здесь или отнести туда?

— Отнеси туда. Я уже заканчиваю... Газета вон там. Я еще не читала...

Прихватив газету, лежавшую на комоде возле входа рядом с сумкой Терезы и связкой ключей, он с подносом поплелся в прохладную и тихую гостиную, где уселся в большое кожаное кресло, чтобы поблаженствовать еще час или около того, прежде чем настанет пора снова облачаться в форму. Кофе Терезы уже остыл, когда она вошла в гостиную и начала, не присаживаясь, что-то ему рассказывать.

— Ну и что ты думаешь?

— Что? А... ну, ты сама знаешь лучше. Если хочешь, я поговорю с электриком.

— Да я не о новой люстре, я о Тото. Ладно, скажешь мне вечером. Сейчас у меня уже нет времени на разговоры.

Он не сомневался: что бы там ни было, а она обязательно объяснит ему все еще раз. Он не переставал ей удивляться: как у нее получается все устроить, за всем проследить, все ему растолковывать и не сомневаться в том, что нужно делать дальше? Откуда она все знает, в то время как он вечно сбит с толку и полон сомнений в отношении будущего? Оставив эту неразрешимую загадку без ответа, он дочитал статью и затем тщательно оделся для визита к капитану Маэстренжело. Путь инспектора лежал в полицейское управление, находившееся за рекой, на виа Борго-Оньиссанти.

Капитан был чем-то озабочен.

— У меня срочный звонок. Нет, вы располагайтесь, — он махнул рукой в сторону черного кожаного дивана, и инспектор прошел и уселся там, пристроив свою форменную фуражку на колено. Вошедший карабинер поставил перед ним на низкий столик поднос с кофе.

— Пепельница нужна?

— Нет.

Пепельница исчезла. Одно из высоких окон было приоткрыто, и муслиновая занавеска покачивалась от слабого полуденного ветерка. Инспектор ждал, глядя, как пылинки медленно плавают в луче солнца, гревшего ковер у его ног. Потом его взгляд переместился на темные картины, висевшие по стенам, которые попали сюда из-за нехватки места в музее. Капитан говорил по телефону так сдержанно и почтительно, что человек, не знавший его, мог бы подумать, что он разговаривает с самим президентом Италии. Но инспектору, давно с ним знакомому, было хорошо известно, что в такой же манере капитан говорит и с самыми младшими из своих карабинеров. За это Гварначча его и любил: за тихую вежливость, порядочность и серьезность. Единственное, чего он терпеть не мог — хотя и не вполне понимал почему, — так это когда его жена начинала расписывать, какой капитан красавец. «Нет, нет... Это не так. Нет. Он хороший человек, но...» — «Ему так идет форма и у него такие красивые руки». — «Руки?»

— Не вставайте. — Одна из капитановых красивых рук, загорелая и длиннопалая, схватила руку инспектора. Капитан сел и стал разливать густой кофе в крохотные чашки с золотыми ободками. — Так, значит, вы распутали то дело?

— О да, это было легко. Синьора оказалась права. Вам не пришлют такой счет за электричество, если вы уезжали в Прованс или... куда там... в Мексику на семь месяцев. Нет, я даже не сомневался, что это проделки тех молодцов с соседней площадки. Мне два раза пришлось к ним заходить. В первый раз они, наверное, заметили меня из окна — я был в форме. Кажется, это я вам рассказывал. Ну а потом я попросил синьору впустить меня с улицы и постучать к ним в дверь. Как только они открыли, все стало ясно. Я попросил ее, чтоб она выключила пробки в своей квартире, — у них тут же погас свет.

— Я так и предполагал. Как им это удалось?

— Очень просто. У нее работал кондиционер, и они, со своего смежного балкона, подключились к ее электропроводке. Она говорит, что ее подолгу не бывает дома, так что они, надо полагать, считали себя вправе поживиться за ее счет. Знаете это отношение — богатые иностранцы, запредельные цены на жилье, все такое. Она ведь американка?

— Француженка. Несколько лет она была корреспондентом одной французской газеты в Вашингтоне.

— Понятно. Она мне рассказывала, что сейчас пишет книгу о происхождении оперы. У нее роскошная квартира с антикварной мебелью. Я осмелился посоветовать ей поставить более надежную охранную сигнализацию.

— Это правильно.

— Очаровательная женщина. — К тому же добрая и красивая... Нет, Тереза, без сомнения, права, капитан хорош собою, просто у него, Гварначчи, иные представления о мужской красоте... Не дождавшись ответа на свое замечание, он продолжил: — Боюсь, что она не станет подавать в суд. Мне не удалось ее убедить. Ну да, они все равно останутся соседями, а она живет одна. Ее действительно можно понять. Я думаю, что они пришли к ней и отговорили писать заявление, заплатили ей какую-то часть денег. Я не смог ее переубедить, и, может быть, она права.

— Это неважно. Проблему вы решили. Благодарю вас. У вас все в порядке?

— Тишь да гладь.

— А сотрудник, который вас беспокоил... Эспозито, кажется?

— Да, Эспозито. Не знаю... Я виделся с ним сегодня, но не знаю, что и сказать. Он очень подавлен, чрезвычайно. Возможно, это не только потому, что он скучает по дому. Ведь до недавнего времени у него все шло хорошо. За ним нужно присматривать. Он славный парень, очень серьезный. Очень способный...

Они еще успели переговорить о затянувшемся по причине отсутствия средств ремонте в казармах, прежде чем их разговор прервался появлением полковника.

Водитель инспектора подал машину к подножию каменной лестницы. Они выехали из сумрачного переулка на светлую и шумную виа Борго-Оньиссанти. Инспектор, довольный и веселый, радовался славному дню. Но, когда они проезжали под аркой у палаццо Питти, ему показалось, что не все так уж безоблачно. Громкоговорители на четырех языках передавали объявление для посетителей садов Боболи, расположенных позади дворца: необходимо срочно двигаться к ближайшим воротам, потому что сады закрываются. Обычное объявление, которое делают каждый день перед заходом солнца. Но было только половина шестого, и жаркое солнце стояло еще высоко в голубом весеннем небе.

— А где теперь эта женщина?

— Понятия не имею. — Садовник обиженно пожал плечами.

— Но вы записали ее фамилию?

— Записал ее фамилию? Насколько я понял ее слова, кто-то утонул. Что бы вы сделали на моем месте? Стали бы записывать ее фамилию, адрес и дату рождения?

— Хорошо-хорошо. Я вас не обвиняю, я просто спрашиваю.

— Я вам и объясняю. Я садовник, а не полицейский, поймите это ради бога. Бежал сюда со всех ног, как бежал бы любой нормальный человек. Хотя мог бы и не торопиться. — Он холодно покосился на зеленые остатки лица. — Давно, должно быть, тут мокнет. Рыбы уже успели поработать. Учуяли запах...

Инспектор глубоко вздохнул и посоветовал себе сохранять спокойствие.

— И что она сказала? Что кто-то свалился в этот вот пруд?

— Правильно. Нет — она не сказала, в какой конкретно пруд. Она сказала: пруд с водяными гиацинтами — видите, их тут полно, они ползут как сорняки, но у нас так много работы, что... Здесь несколько таких прудов, а я сначала и не подумал посмотреть в этом, то есть сюда никто не ходит, что тут делать-то?

— Очевидно, что двое все-таки приходили. Если не трое.

— Трое?..

О боже! Эти бесконечные переспрашивания! Нужно быть очень терпеливым, говоря с флорентийцем, который старательно прячет свои эмоции под маской цинизма и агрессии. Инспектор хорошо выучился терпению.

— Почему это — трое? — приглушенно повторил садовник. — Вы считаете, что кто-то... Вы думаете, что она не сама упала?..

— Какая здесь глубина?

— Примерно метр, не больше. Может, и меньше. — Он начал медленно опускаться на каменный бортик.

— Не надо. Не садитесь сюда. Отойдите в сторону. Вы касались тела до моего прихода?

— Нет. Не касался. Я просто посмотрел. Я не сразу увидел... — Садовник заколебался, не решаясь произнести слово «лицо», что было неудивительно. Там, среди массы зеленых луковиц, виднелись кость и несколько прозрачных лоскутков, запутавшихся в водорослях, и вокруг черные волосы. — Не сразу разобрал, что это. И вы же видите по растениям, что я ничего не трогал.

— Но вы сказали «она». Вы спросили: «Вы думаете, она не сама упала?» Откуда вы узнали, что это женщина?

— Не знаю... Наверное, из-за сумочки.

— Какой сумочки?

— Она лежала на бортике.

— А где она сейчас?

— Мне что-то нехорошо...

— Не туда! Сядьте на скамейку.

— Сейчас все пройдет. Я просто запыхался. Это все оттого, что я бегал вверх-вниз по холму.

— Посидите и отдышитесь. Вот так. Ну и где же сумочка?

— Я взял ее с собой, когда побежал в сторожку, чтобы позвонить вам. Сейчас я ее принесу.

— Не надо.

— Я мигом. Думаю, мне лучше...

— Не надо. Я не хочу, чтобы вы опять ее касались. Мы ее заберем. И нам придется взять у вас отпечатки пальцев, это понятно?

Но садовнику явно было худо, и инспектор сжалился над ним:

— Пойдите выпейте воды и оставайтесь возле Порта-Анналена, чтобы встретить наших людей и фургон судебно-медицинской службы и объяснить им дорогу.

Садовник, низко наклонив голову, поспешил прочь. Шаги его затихли вдали, перестал скрипеть гравий, и тишину нарушал только щебет черных дроздов, шныряющих в низком кустарнике изгороди. Сюда и правда никто не приходил. Для туристов прогулка по садам Боболи считалась необязательным дополнением к экскурсионной программе, местом отдыха после утомительного осмотра обширных галерей во дворце Питти. Таким местом, куда учащиеся приходили съесть кусок пиццы и пожариться на солнце на широких ступенях амфитеатра под взглядами бродячих кошек. Флорентийские мамаши следовали своими собственными постоянными маршрутами. Они праздно толкали туда-сюда свои коляски под пышными деревьями длинных аллей или катили их по гравию к более знаменитым прудам. Они показывали младенцам Посейдона, волнующего воды, грозящего жезлом стройным рядам лимонов в горшках, или свирепого мраморного Океано, правящего на своем острове, и ярких золотых рыбок, которые были больше самих любопытных младенцев и появлялись из зеленого мрака в надежде на корку хлеба. Но сюда никто не забирался. Место для тайных свиданий влюбленных — возможно... сидевших обнявшись вон на том гладком теплом камне. Ссора во время любовного свидания... или чье-нибудь вмешательство...

Эта мысль внезапно прервалась воспоминанием, он ощутил приступ паники и почувствовал, что летит и приземляется среди квохчущего и бьющего крыльями моря кур и уток...

О господи... Даже сейчас он сгорал от стыда, представляя себе, что было бы, если бы его тогда поймали. Возможно, его армейская карьера закончилась бы, не успев начаться? Теперь он так не думал, но тогда... Черт бы побрал этого священника!

Он только получил свое первое назначение. Двадцать один год, и он заперт в деревушке у черта на куличках. Женщине, наверное, было немного за тридцать, и теперь он хоть убей не вспомнил бы, как ее звали. Лицо мадонны и фигура Софи Лорен. Она не скрывала, что муж, работавший по ночам, постыдно пренебрегает ее нуждами. А напротив стояла церковь. Конечно, священник сделал это из ревности — позвонил ее мужу, и потом, когда она, заслышав жужжание его мопеда, как ошпаренная вскочила с дивана, ему ничего другого не оставалось, как только прыгать в окно на кухне. Он угодил в курятник И что за переполох там поднялся! Перья тучами! Кошмар!.. Но он, по счастью, хоть не успел раздеться. Если бы муж явился на десять минут позже... Да, безумства молодости...

— Ну, — обратился он к обглоданному, в зеленых водорослях черепу, — какие безумства довели тебя до такого? Возможно, конечно, что наркотики, но вряд ли. Сады закрываются на закате, значит, это случилось днем. Не похоже. — Инспектор в задумчивости поглядел вокруг.

Водяные гиацинты, сказал садовник. Почти всю поверхность пруда застилал ковер из блеклых круглых листьев и толстых узловатых луковиц. На другой стороне темнела зеленая полоска воды — там две утки объедали растения, расчищая себе место; вот что, должно быть, вызвало его воспоминание! — но больше нигде не было видно ни единого просвета. Ползет как сорняк...

Инспектор отошел в сторону от тела — если там вообще было тело — и приподнял пузатую луковицу. Впрочем, это и не луковица вовсе, а вздутый пузырем, наполненный воздухом черешок. Он поплавком держался на воде, переплетясь со своими соседями, но вообще-то перемещался свободно.

— Хм. — Что ж, это дело экспертов, однако, вытирая руку белым носовым платком, он не переставал удивляться, но не самой этой смерти, а тому, что женщину вообще обнаружили, что лицо показалось из-под плотной зеленой массы. Он сел на теплую каменную скамью и огляделся.

За стеной, опоясывающей этот отдаленный уголок садов, возвышалась еще и плотная живая изгородь из лавровых кустов. Вокруг пруда располагался ряд пальм в горшках, а за ними рос обычный невысокий садовый кустарник, подстриженный в виде разнообразных геометрических фигур. Неплохое местечко, однако искать в этом саду нечего, кроме уединения. С какой стороны ни посмотришь, а иных причин, способных завлечь сюда человека, не находилось.

«Да сюда никто не ходит. Что здесь делать-то? »

Что ж, сейчас сюда направлялось немало народу. Инспектор слышал, как подъехали машины. Он встал, увидев, что в железные ворота въезжает фургон.

Вышли двое мужчин и стали вытаскивать из задней двери цинковый гроб. Но им пришлось прервать свое занятие, потому что фотограф заставил их убрать фургон, так как ему требовалось сделать несколько снимков с дальнего расстояния. После чего, подойдя к инспектору, он спросил:

— А это только голова или...

— Я не знаю.

— Уберите-ка эти водоросли... Мне нужен крупный план.

Пока он менял линзы, прибыли два карабинера с Борго-Оньиссанти, которым и досталось убирать водоросли.

— А что если они там крепко держатся? Нам бы какие-нибудь инструменты. Где садовник?

— Нет-нет, — возразил инспектор, — лишние люди тут ни к чему. Просто потяните... они плавают на поверхности... Осторожно.

Водяные гиацинты легко разошлись, и вскоре все тело предстало их глазам. Только открытые участки — лицо, шея и руки — были повреждены, остальное, хотя и раздувшееся, защищала одежда. Фотограф принялся за работу, а инспектор, отойдя в сторону с двумя полицейскими, спросил:

— Магистрату докладывали?

— Капитан об этом позаботился. Может быть, нам пойти и встретить его у ворот?

— Да, идите. И если не увидите там садовника, который вас сюда послал, постучите в его сторожку, это длинная низкая постройка слева у подножия холма. Он вроде бы подобрал здесь сумочку.

Усталое солнце уже садилось, когда, дождавшись магистрата и врача, тело вынули из воды и инспектор, сидя у себя в кабинете, мог без помех изучить содержимое сумочки. Лаборант принес ее после снятия отпечатков пальцев. Инспектору предстояло составить отчет и затем отослать сумку в запечатанном ящике в прокуратуру. Спешить с этим он не собирался. Дамская сумочка представляла собой кладезь ценной информации. Разглядывая сумочку, лежавшую перед ним в прозрачном полиэтиленовом мешке, он вспоминал первую сумку, сыгравшую определенную роль в его жизни. Она принадлежала его матери. Это был священный предмет, которого воспрещалось касаться без особого разрешения. Он помнил, как однажды его послали за ней, но не помнил, по какому случаю. Наверное, тогда кто-то умер. Сумку, большую, плоскую и черную, доставали для похода на воскресную мессу или на свадьбу, на похороны или крестины. За исключением рынка, куда она с корзинкой и большим кошельком раз в неделю отправлялась за покупками, мать никуда не выходила. Да, наверняка это были похороны, потому что в памяти сохранился запах восковых свечей. Наверное, похороны дедушки. Гроба он не помнил, но его присутствие явно ощущалось.

— Принеси из гардероба мою сумку.

Не было нужды уточнять, из какого гардероба. Гардероб был один-единственный. Стоя в родительской спальне, он слышал, как глухо бьется в груди сердце. Маленькое низкое окошко было открыто, но наружные ставни — закрыты, и воздух в комнате был спертым, запах нафталина перемешивался с запахом свечей. Высокая кровать под вышитым покрывалом и темный гардероб казались ему огромными, и света маленькой лампочки под стеклянным абажуром хватало только, чтобы чуть-чуть рассеять тьму. Больше он ничего не помнил, но теперь понимал: раз уж понадобилась сумка, значит, надо было заплатить священнику, который сидел с женщинами внизу и пил зибиббо. Все мужчины стояли во дворе. Он слышал их густые голоса и чувствовал слабый запах сигарет, проникавший снизу. Деньги в сумке предназначались только для церковных расходов. Мелкие монеты, предназначенные для пожертвований в церковную кружку, выдавали ему и его сестре, Нанчите. Эти монеты тоже пахли по-особому: нафталиновыми шариками из гардероба, лавандовыми духами, которыми мать сбрызгивала носовой платок, и засахаренными миндальными орехами — они получали по одному после мессы. В сумке всегда лежали орехи. Это были гостинцы, прибереженные со свадеб, — в сетчатых мешочках, завязанных обрывками цветной ленты. И они также отдавали нафталином, монетами и лавандой. И все же дети им радовались, и сейчас его трогала материнская забота, умение сделать подарок из такой мелочи. Было ли еще что-нибудь в сумке? Кроме ее больших черных четок и маленького черного требника... флакон... нет, не духов, ну конечно — нюхательные соли! Страшный зеленый пузырек, острая, жгучая, удушливая вонь. Однажды его открывали — когда сестра упала в обморок во время службы. После чего ее, извивающуюся от боли, отнесли в постель, и этот запах потом всегда вспоминался ему со страхом. Никто не хотел ему объяснять, что случилось, и он только подслушал, как женщины на кухне шептались, готовя настой ромашки с медом:

— Она очнулась, слава богу...

Но что это означало? Что-то такое, что их с отцом, кажется, не касалось...

Он извлек сумочку из пакета. Она была совсем непохожа на ту, что сохранила его память, очень мягкой коричневой кожи, с логотипами дизайнера, тисненными золотом по всей сумке, как будто по набивному ситцу. В отличие от сумки его матери, где всегда лежал неизменный и скромный набор вещей, эта сумка была битком набита. Чтобы описать все ее содержимое, потребуется немало времени. Вытряхнув сумку, он взял документ, оказавшийся сверху. Это было удостоверение личности. Анна-Мария Гори, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения, проживающая на виа Романа, недалеко, кстати, судя по номеру дома, от Порта-Анналена и примерно на полпути между палаццо Питти и Порта-Романа. В замужестве Беллини. Лицо незнакомое, хотя эти маленькие карточки на документах...

— И что же ты делала в этом уединенном месте, — пробормотал он, обращаясь к серьезному лицу.

Тридцать с лишним. Достаточно, чтобы синьор Беллини успел наскучить. Не красавица. Может быть, другие вещи что-нибудь ему подскажут. Ну и бардак! Записная книжка-ежедневник, исписанная карандашом и разноцветными чернилами, не открыла ему ничего интересного. На сегодняшнее утро у нее был назначен визит к дантисту, куда она, понятно, не явилась. По словам полицейского врача, она была мертва уже три-четыре дня. Он вернулся на одну или две страницы назад, но упоминаний о свидании в Боболи не обнаружил. Отложив записную книжку в сторону, он пододвинул поближе свою старую печатную машинку и начал составлять длинный список.

Еще одна записная книжка, потрепаннее, и поминиатюрнее, банковская квитанция, толстый бумажник с банкнотами, мелочь, водительские права и кредитные карты. Чеки из супермаркета, длинные, целая стопка, квитанция из химчистки, несколько визитных карточек, письмо в розовом конверте, брошюрка от кандидата на выборы в муниципалитет, счета из ресторана, из парикмахерской, из очень дорогого магазина мод, две расчески, одна сломанная, три тюбика губной помады, один пустой, большая связка ключей, половина плитки шоколада, целая плитка такого же шоколада.

Список все продолжался, инвентаризируя жизнь, в которой было много денег, мало смысла и совсем не было порядка.

Четыре пачки бумажных носовых платков, две из них открыты, пять использованных и смятых платков, три пластмассовые шариковые авторучки, ни одна не пишет, одна золотая авторучка с пустым стержнем, два цветных фломастера, розовый — без колпачка — высох...

Напечатав список, инспектор вытащил лист из печатной машинки и потянулся, зевая. Он проголодался.

В дверь заглянул Лоренцини:

— Можно к вам на минутку?

— М-м... заходите.

— Как продвигается работа?

— Не знаю. В этой сумке документ с адресом — тут совсем рядом, вы ее не встречали?

Взглянув на удостоверение личности, Лоренцини покачал головой:

— Знаете, эти фотографии...

— Знаю. Я сегодня туда зайду. А вы, конечно, не составили расписание дежурств на завтра?

— Составил. Я подумал, что вы не успеете.

Хвала небесам, что у него есть этот Лоренцини. Он взял расписание и поставил свою подпись.

— Что-нибудь еще?

— Да, Нарди...

— О, только не это!..

— Нет, я не против сам разобраться, но к вам они уже привыкли...

— Да, но они у меня уже в печенках сидят! Что там опять случилось?

Нарди вечно создавал им проблемы. Можно было только гадать, что находили в нем женщины, но вот эти две, его жена и любовница, соперничали за обладание им не один год и с равным неуспехом. Теперь их вражда, кажется, перешла в острую стадию.

— Помните, Моника приходила жаловаться на его жену, которая якобы ей угрожает?

— И?..

— Ну вот.

— Что «ну вот»?

— Так оно и есть, вот что. Жена Нарди — как ее...

— Констанца.

— Констанца, точно. Сегодня утром, когда Моника выходила из мясной лавки, она набросилась на нее.

— Она — что сделала?

— У Моники фингал под глазом, порез на губе и ссадины. Она обращалась в больницу. Теперь это все официально. И раз она явилась сюда с заявлением, то нам придется принимать меры.

— О, ради бога...

— Знаю. Если только нам не удастся их угомонить.

— Разве Моника не защищалась? Она же крупнее, чем та. Говорят, что как раз поэтому Нарди... ну то есть...

— Нет, почему, она здорово ее поцарапала. У нее длинные ногти.

— Длинные красные ногти, правильно. О Господи! Если вы считаете, что справитесь сами, то я бы лучше занялся этим делом в Боболи. Нужно постараться выяснить, почему у них произошла эта стычка. Они же терпели друг друга столько лет, верно?

— Я постараюсь. Хотя я в этом не большой спец. То есть такого в наши дни уже и не бывает, да?

— Что значит — не бывает? Сами видите, что бывает.

— Да, но...

Нарди, бывшему путевому обходчику, до сих пор исполнявшему песни Синатры в клубе железнодорожников, было уже за семьдесят. Его тощей и суровой жене Констанце, как и его большегрудой «малышке» Монике, — под семьдесят. Очевидно, в их поколении кипели куда более сильные страсти.

— Постарайтесь отговорить ее. Вы же знаете, это пустая трата времени. Прежде чем дело поступит в суд, она сто раз успеет передумать.

— Да, конечно...

— Вы, кажется, сомневаетесь. У них это не впервые, несколько лет назад такое уже случалось.

— Да. Просто теперь она хочет попасть на телевидение. Знаете, в эту программу, где судья разбирает всякие семейные и соседские свары и прочее.

— Хорошо. Пусть они там и разбираются, а нас оставят в покое. — Инспектор порылся в ящике стола, где у него хранились зажигалка, воск и печать. — Мне нужно это подготовить, чтобы отправить с утра пораньше. Как там Эспозито?

— Все по-прежнему. Ребята говорят, что он почти не разговаривает и в свободное время сидит один, запершись в своей комнате.

— Вот как? Ну что же, скоро он перестанет запираться. Скоро, если повезет, нам начнут делать новые ванные. Долго взаперти не просидишь: грязь и пыль везде достанут.

— Значит, рабочие будут возить свои тачки по нашей приемной. Вот ужас! Так или иначе, ребята не думают, что он скучает по дому. Они говорят, что он впал в тоску с тех самых пор, как помогал вам в расследовании того самоубийства. Проблема в том, что он сержант и не может с ними откровенничать. Да, и Ди Нуччо, который тоже как-никак неаполитанец, говорит, что он, наверное, влюбился.

— Да ну! Вы что все — сговорились, что ли? Даже капитан и та француженка...

— Весна на дворе. Разрешите мне все сложить, если вы пойдете домой к этой женщине. Уже пора ужинать.

Сделав несколько деловых звонков, инспектор позвонил и жене:

— Я не знаю... не надолго, надеюсь. Начинайте без меня... Уже начали? А... нет. Лоренцини говорил, что уже поздно, но до меня как-то не дошло...

Он запер кабинет.

Дверь квартиры на первом этаже на виа Романа открыла маленькая девочка лет шести или семи. Худышка с длинными темными шелковистыми волосами.

— А ну-ка иди сюда! — позвал женский голос откуда-то из глубины коридора. — Николетта! Пусть папа откроет дверь!

Ребенок заговорщически улыбнулся инспектору и укатил по красному кафелю коридора на пластмассовом самокате. Инспектор остался ждать. Он хотя и предупредил о своем визите, но цели не объяснил. Он и сам не знал, предстоит ему сейчас утешать или проводить дознание. Из комнаты слева появился мужчина, неся на вилке спагетти.

— Входите. Что случилось? Извините, мы ужинаем. Николетта! — Он уцепился за дочку, когда та повернула обратно, и побежал рядом, стараясь сунуть вилку ей в рот. — Только одну. Давай, только одну!

Дочка, отворачиваясь от вилки, вырвалась и укатила. Обернувшись, она остановилась и торжествующе посмотрела на инспектора. Вилка снова не достигла цели, а она снова улизнула.

— Роберто? Кто там?

— Это из полиции! Я тебе говорил, что они звонили! Проходите сюда.

Приятная и удивительно просторная комната с высокими французскими окнами, выходящими на террасу с зеленым садом. Сидевшие за столом обернулись и посмотрели на него. Это были вялый большеглазый мальчик и женщина с фотографии. Она была очень сильно, если не сказать чрезмерно, накрашена и очень оживлена.

— Пожалуйста, садитесь... инспектор, — произнес ее муж. Он не сказал, куда садиться, предоставив инспектору решать это самому, и стал накручивать на вилку вторую порцию спагетти из тарелки, перед которой стоял пустой стул.

— Когда ты перестанешь совать ей шоколад?

— Но она ничего другого не ест. Что ты мне предлагаешь? Уморить ее голодом? — Женщина налила себе полбокала красного вина и взглянула на инспектора. — В чем дело? Что-то случилось?

— Николетта! Иди сюда!

— Я не хочу есть!

Инспектор, глянув через плечо, увидел промелькнувший в дверях самокат и преследующую его вилку.

Мальчик за столом заерзал, рассеянно втягивая в рот спагетти.

Несмотря на свое смущение, инспектор был благодарен, что эта суматоха всех отвлекла и позволила ему собраться с мыслями. Женщина спросила его о причине визита, но, по-видимому, больше была озабочена аппетитом дочери, чем его ответом. Он решился начать:

— Вы, кажется, потеряли сегодня свою сумку.

— Ах, слава богу, я знала, что, должно быть, оставила ее в супермаркете — и это со мной уже во второй раз, — вы представить себе не можете, что я пережила сегодня без нее! Мне пришлось взять ключи у домработницы, потому что у моей мамы хотя и были ключи, но она уже уехала, чтобы забрать Николетту из школы и отвезти на танцы...

Малышка ворвалась в комнату, обогнула стол и снова умчалась с победной улыбкой на лице, предназначавшейся инспектору, хотя на него она ни разу даже не взглянула.

Отец набирал следующую порцию спагетти из ее тарелки.

— Ты позвонила педиатру?

— Мама, наверное, позвонила. Я завтра утром у нее спрошу. Мы собирались за покупками.

Мальчик подал голос:

— А она должна отвезти меня на футбол завтра днем.

— Роберто! Ты сможешь завтра отвезти Марко на тренировку?

Инспектор не разобрал, ответил тот «да» или «нет». Волосы женщины были сильно завиты и ярко окрашены, хотя и очень неопрятны, но что более всего удивляло его, так это ее макияж — толстый слой оранжево-коричневой штукатурки, на веках по ярко-зеленой стреле, будто в нее их послала носившаяся вокруг на самокате дочка. Это придавало ей дикий вид, хотя жизнь ее явно не обижала, и самодовольная улыбка на ее лице была та же, что и у дочки, только хорошо отрепетированная.

— Марко, пойди и принеси бокал для инспектора.

Мальчик послушно сполз со стула.

— Нет-нет, синьора...

— Тс-с... — Когда мальчик вышел из комнаты, она наклонилась вперед и зашептала: — Не рассказывайте Роберто о сумке. Он и так уже злится из-за педиатра, а я не говорю ему, что мама ее уже водила на прием. Он сказал, что у нее постоянно повышенная температура и поэтому нет аппетита. Он сказал, что нужно еделать анализ крови, представляете? Я этого ему не позволю. Мне даже подумать страшно, что они станут колоть ее иголками. А вам бы разве не было страшно?

— Я...

Мальчик принес бокал и сел на свое место. Взяв кусок хлеба, он подобрал с тарелки весь соус до последней капли, а затем протянул чистую нижнюю тарелку за порцией фритатты. Блюдо с этим пышным омлетом стояло на середине стола рядом с салатницей. Инспектор, наблюдая за ним, подумал: «И то хорошо, что эта овца хоть готовит!» — имея в виду хозяйку дома. Было уже поздно. Фритатта выглядела аппетитно, а он был голоден.

— Так вы точно не хотите выпить?

— Нет, благодарю вас.

— Ма! Опять здесь лук! Я не люблю с луком, — захныкал мальчик, но есть не перестал.

— Ничем не могу помочь.

— Почему ты не скажешь Миранде, что я не люблю лук?

— Я ей говорила.

— Ну так скажи снова!

— Тебе положить еще?

Когда она накладывала сыну второй большой кусок омлета, в комнату вбежала малышка и затанцевала вокруг стола с плиткой шоколада в руке. Следом вошел ее измученный отец и сел к своей тарелке пасты, которая уже, наверное, совсем остыла. Инспектор, понимая, что ему придется вытащить эту женщину к себе в кабинет одну, без мужа, если он хочет чего-нибудь от нее добиться, поднялся:

— Простите, что побеспокоил вас.

Муж тоже попытался встать.

— Нет-нет... я думаю, синьора проводит меня, так как она уже отужинала...

Муж благодарно опустился на место и с полным ртом холодных спагетти обратился к жене:

— А что случилось? Ты, может быть, стала свидетелем дорожного происшествия?

— Ваша жена могла быть свидетелем происшествия, да... но волноваться не о чем. Извините.

У дверей он обернулся к женщине и в грозной, как он надеялся, манере произнес:

— Синьора, вы оставили свою сумку не в супермаркете. Ее нашли у пруда в верхнем ботаническом саду Боболи.

До сих пор он подозревал в ней только глупое самодовольство и хроническую лень, но теперь ее глаза вдруг засверкали и лицо под слоем макияжа побагровело.

— Если я не оставила ее в супермаркете, то значит ее украли. Возле кассы, когда я укладывала покупки. Да, наверняка там и украли. Рядом стояли какие-то люди, похожие на албанцев. Если вы нашли ее в садах Боболи, то это они выбросили ее там, когда забрали, что им было нужно. Они всегда так делают, верно? Мои ключи в сумке? Потому что если нет, то мне придется оставаться дома по утрам, когда приходит Миранда, пока мама не сделает для меня новые... ведь Роберто ничего не знает. Вы обратили внимание, есть ли в сумке ключи?

— Да, синьора, они там.

— Ну так вы могли бы захватить их с собой, правильно? Могли бы избавить меня от лишнего беспокойства! — В тоне ее звучала неприкрытая агрессия.

К счастью, ей приходилось приглушать голос, чтобы не услышал муж, иначе она бы уже орала. И как только он терпит ее? Инспектор считал себя терпеливым, но Роберто был просто святой.

— Синьора, мне бы хотелось, чтобы вы явились ко мне в кабинет в отделение полиции у палаццо Питти и расписались в получении своей сумки. Не завтра, потому что мне нужно будет прежде получить разрешение магистрата на ее выдачу. — Он произнес это медленно и спокойно, даже более бесстрастно, чем обычно. Любого, кто знал его, подобное спокойствие насторожило бы.

— Как досадно! К тому же я в любом случае не смогу прийти раньше одиннадцати, потому что послезавтра я еду к парикмахерше, я хочу, чтобы она осветлила мне пряди! Сделать мелирование стоит кучу денег, а как же долго и утомительно ждать, пока ляжет краска...

— А в полиции, синьора, вы подробно расскажете мне об обстоятельствах, при которых вы обнаружили то, что посчитали телом человека, и объясните, почему вы скрылись, сообщив об этом факте садовнику.

— Значит, это был не человек? Собака, наверное, или еще что-нибудь? А, ну неважно — все равно какая-то мерзость.

Имей он менее внушительные габариты, она бы, несомненно, вытолкала его за дверь, которая теперь с грохотом за ним захлопнулась. Ну и стерва!

Машину вел Эспозито. Инспектор подумал, что, взяв его с собой, сделает благое дело. Лоренцини, которому унылая физиономия Эспозито надоела не меньше, чем Нарди и его женщины, посчитал, что это будет просто великолепно. Итак, сначала их путь лежал в сердце квартала Сан-Фердиано. Было позднее утро. У булочной стояли и разговаривали женщины, в мясной лавке, где Констанца набросилась на Монику, собралась большая очередь. На другом углу крохотного перекрестка размещалось заведение, бывшее некогда баром Франко, куда приходили позавтракать, посидеть посплетничать или посмотреть в среду вечером футбольный матч в облаках табачного дыма. Во время оно, когда инспектор расследовал убийство несчастной сумасшедшей Клементины, бар Франко оказался для инспектора прямо подарком небес: Франко знал все обо всех, поддерживал мир и улаживал споры, точно квартальный судья. Будь все по-прежнему, инспектору не пришлось бы сюда ехать. Но Франко умер, и все изменилось: пыльные бутылки, круглые окна-розетки, автоматы для игры в пинбол и завсегдатаи, развалившиеся на простых стульях, уступили место туристам и розовым скатертям, табличкам «не курить» и ланчам из салатов и пасты, разогретой в микроволновке. А через дорогу в окне первого этажа торчал Нарди. Облокотясь на подоконник и закатав рукава рубашки, он курил, подставив лицо солнцу. Он увидел их у дверей своего подъезда и вышел открывать. Сочувствие — вот в чем он нуждался. А ему пришлось выслушать нотацию. Инспектор не считал себя сумасбродом, но, по его мнению, человек, который едва справляется с одной женщиной, не должен вешать себе на шею вторую. Конечно, Нарди справлялся для своих-то лет недурно — с помощью инспектора, разумеется, и еще, вероятно, благодаря тому, что женщины до сих пор мирно уживались. Да, теперь он явно поджал хвост. Они все втроем стояли в выложенной коричневым кафелем прихожей. Дома Нарди носил шлепанцы — те, что хорошо подметают пол, когда ими шаркаешь.

— Послушайте, инспектор, поговорите с ней, пожалуйста.

— С вашей женой?

— Нет, нет! С Моникой! Она грозится...

— Я знаю, чем она грозится, Нарди, но если вы хотите, чтобы все это быстрее кончилось, то вам придется заставить Констанцу хотя бы принести извинения.

— Я не могу этого сделать. А почему бы вам не пройти и не присесть? Она ушла за покупками.

В открытую дверь гостиной было видно, как клубы сигаретного дыма выплывают через окно на улицу.

— Нет, нет...

Нарди огорченно косился на Эспозито. Видимо, его смущало присутствие совсем молодого человека. Мысленно вздохнув, инспектор отослал Эспозито обратно в машину.

— Спасибо. Я не хотел... проходите, присядьте на минутку.

— Нет, я не могу. Мне нужно в Институт судебной медицины. Просто объясните, из-за чего поднялся весь этот шум. Вы же... внимательны к своей супруге, верно? Вы понимаете, о чем я.

— Не просто внимателен! Нет, нет. Моей жене никогда не нужно было ходить за этим на сторону.

— Что же тогда стряслось?

— Она хочет бросить меня, вот что стряслось!

— Моника?

— Нет! Констанца!

— Зачем мне тогда разговаривать с Моникой?

— Чтобы она убедила Констанцу не бросать меня!

— Чтобы она... Слушайте, Нарди, это должно было случиться. Это ведь уже не первый раз. И потом — куда Констанца собирается уходить?

— Она никуда не собирается уходить!

— Отлично!

— Это я должен уйти. Она бросает меня, но это дом ее матери. Она хочет, чтобы я выметался. Это мне нужно искать себе место для жилья. Теперь вы понимаете?

— Да... А Моника?..

— Она живет со своей матерью, вы же знаете. Мать — милая женщина, я не имею ничего против нее, но ей же почти девяносто. Понравится ли ей, если я... ну, например, захочу ходить по дому в трусах, когда будет жарко — как я хожу у себя? Я не могу жить гостем в чужом доме. Вам понятно?

— Ну, понятно. Но если ей под девяносто...

— Да она здоровее нас с вами! Она еще меня переживет. Так вы поговорите с ней?

— С кем, с матерью?

— С Моникой!

К концу их беседы инспектор совершенно обессилел. Нарди никогда не надевал свои зубные протезы. Собственных зубов у него оставалось всего четыре штуки, причем возраст и никотин их не красили. Совсем не красили. Поневоле задумаешься...

Когда они тронулись, он решил, что надо обязательно постараться впрячь в это дело Лоренцини. Пускай Нарди со своими дамами и прочие начинают к нему привыкать. Молодой Эспозито, сидевший рядом, был, без сомнения, красивый парень. Высокий, смуглый, статный и с прекрасными зубами — Тереза, кажется, без ума от него и его ослепительной улыбки. Боясь, что молодой человек не в лучшей форме для вождения, инспектор решил оживить его интерес к происходящему на трассе:

— Вы только посмотрите, сколько машин. Так мы целый час будем ехать.

Машин было не больше и не меньше, чем в любой другой день, и дорога всегда занимала час. И несмотря на все эти бензиновые выхлопы салон был полон ароматом цветущих на всех улицах лаймов, так что поездка проходила не без приятности. Вот только угрюмое молчание Эспозито раздражало его сильнее, чем диатрибы Нарди. Инспектор утешал себя мыслью о предстоящей встрече с профессором Форли, когда им с Эспозито придется внимательно слушать вопросы профессора и шевелить извилинами, пытаясь на них ответить, хотя профессор станет сам отвечать прежде, чем они успеют открыть рот. Институт судебной медицины одновременно был и факультетом Флорентийского университета, где преподавал профессор Форли. Будучи одаренным оратором, он каждый год читал цикл лекций по судебной патанатомии курсантам полицейской сержантской школы, сбивая их с толку своей необычной системой изложения материала. Система была плодом его изобретения, и он очень гордился ее эффективностью.

Форли заранее записывал лекции на магнитофон и ставил пленку курсантам, а сам ходил туда-сюда по классу, заложив руки за спину и слушая себя, пока у него не лопалось терпение. И тогда он сам себя перебивал, начиная говорить слово в слово то, что было записано на пленке, все больше раздражаясь от конкуренции, — пока со злостью не выключал магнитофон.

Один из курсантов нарисовал карикатуру, на которой изо рта профессора и из динамика магнитофона исходили два одинаковых круглых контура со словами: «Большинство мух, вовлеченных в процесс разложения, откладывают личинки, проходящие три стадии развития: первую, вторую и третью возрастные стадии...» По школе разошлись ксерокопии, одна из которых в конце концов попала в руки профессору. Когда инспектор и Эспозито приехали и были направлены по широкому мраморному коридору в кабинет профессора, то эта карикатура, висящая на доске объявлений позади его стола, было первое, что они увидели. Рисунок был хорош. Костлявая профессорская челюсть выдавалась далеко вперед, большие руки крепко сцеплены за спиной. Эспозито перевел взгляд с карикатуры на инспектора.

— А он и не обиделся.

Инспектор, знавший Форли много лет, ответил:

— С чего ему обижаться?.. Как вы пережили то вскрытие?

— Все было нормально. Я боялся только запаха. Меня обычно тошнит от запахов, но это было терпимо... Хотя говорят, что он...

— Следит за тем, чтобы по таким дням в меню столовой всегда была лазанья.

— Правда?

— Конечно, нет! Как будто профессорам есть какое-нибудь дело до столовых. Это старая байка.

— Наверно. Хотя я не ел лазаньи с того самого дня.

Вот это да! Профессор творил чудеса, еще не успев войти в кабинет! Эспозито давненько уже не выдавал столь связных речей.

— Здравствуйте-здравствуйте-здравствуйте!

— Извините, что побеспокоили...

— Нисколько. Рад вас видеть, инспектор. Вы насчет утопленницы, верно? Я пока не препарировал внутренние органы — кроме легких, чтобы установить, что она утонула. И еще затребовали отчет нарколога. К чему такая спешка? Вы, полицейские, всегда утверждаете, что только первые сорок восемь часов имеют значение, а они уже давно прошли в нашем случае. Напали на след, наверное?

— Нет, отнюдь.

Он даже не пытался объяснить причину их прихода. Он знал, что результаты вскрытия будут представлены в виде отчета. Но он пришел не за этим. Он пришел узнать кое-что, чего Форли не напишет в отчете. Некоторые люди имеют талант понимать живых, а Форли имел талант понимать мертвых. Он разговаривал с ними во время вскрытия. Они не лгут, уверял он.

— Значит, она утонула? Я спрашиваю, потому что воды так мало...

Профессор вонзил свой орлиный взор в Эспозито:

— Вы совсем недавно окончили школу. Сколько воды мне потребовалось бы, чтобы убить инспектора здесь и сейчас?

— Одна капля, синьор.

— Если бы она попала куда?

— В ноздрю, синьор, и достаточно сильно ударила обонятельный нерв, синьор.

— Не говорите мне «синьор». А что случилось бы с сердцем инспектора?

— Мог бы наступить паралич, си...

— А я вас, кажется, помню. Эспозито.

— Так точно.

Щеки молодого человека слегка зарумянились под коричневым загаром. Глаза его загорелись. Инспектор и забыл, что раньше Эспозито всегда выглядел именно так!

— Только не пытайтесь убить инспектора из водяного пистолета, Эспозито. Зная его, я не уверен, что его симпатическая нервная система способна усиливать легкие раздражения. Ваша дама точно захлебнулась, инспектор, в легких обнаружились водоросли, но без помощи тут не обошлось: ей нанесли удар по затылку. Не могу рассказать об этом подробнее, поскольку тело сильно тронуто разложением, но уверен — ударили острым предметом. Проникающая травма черепа. Она, возможно, находилась без сознания, когда утонула.

— Мы не обнаружили поблизости ничего похожего на орудие убийства. И наверняка это был какой-то мелкий предмет, верно? Это, конечно, огромный парк, и мы прочесываем его, но если нам не повезет найти предмет со следами крови или волосами...

— С тем же успехом Эспозито может пытаться убить вас из водяного пистолета. На вашем месте я бы поискал в пруду. На ней была только одна туфля. Люди сидят на этих каменных бортиках. Итак: одна туфля. Эспозито?

— Кто-то мог схватить ее за ноги и сбросить в воду спиной вперед...

— И?

— И она ударилась головой.

— Спустите воду из пруда, инспектор.

— Да, нам в любом случае придется это делать. Мы не нашли ни сумки, ни документов. У молодой женщины, я думаю, должна быть при себе хоть какая-то сумочка...

— Спустите воду. Жалко, что руки пострадали. Они могли бы мне о многом поведать. А так... Остается только констатировать: молодая — лет под тридцать, я бы сказал, кажется, здоровая, некурящая... ну, что еще?

Профессор заходил по кабинету, выпятив подбородок, сцепив руки за спиной, забыв о своих слушателях. Прошло десять минут, а он даже не остановился, чтобы перевести дыхание...

— Однако этот случай представляет интерес по многим причинам. Что же мы могли наблюдать? Что гипервентиляция привела к отеку легких и гипоксии, тогда как в другом случае, упомянутом мною ранее в качестве примера под номером три...

Не хватало только магнитофона. Инспектор и Эспозито, не сумев побороть искушения, взглянули сначала на карикатуру, а затем друг на друга. Этого им делать не следовало. Вскоре Эспозито уже давился истерическим смехом, который в конце концов прорвался наружу, хотя он старался зажать рот ладонью. Профессор осекся на полуслове:

— Вам нехорошо?

— Нет, все в порядке. Просто аллергия на лаймовую пыльцу. В мае я все время чихаю. Извините меня. — Он закрыл лицо бумажным носовым платком.

Огромные черные очки инспектора грозно уставились на молодого человека. А профессор вскоре опять увлеченно зажурчал, позабыв об их присутствии. Когда они собрались уходить, он предложил им взглянуть на легкие утопленницы под микроскопом. Инспектор потащил Эспозито прочь.

Подойдя к машине, инспектор, немало пораженный познаниями Эспозито, сказал:

— Вы, похоже, многое узнали из лекций Форли.

— Да, это интересный предмет, не то что юриспруденция или, еще хуже, военное дело, которое нам тоже приходилось изучать. Кроме того, он хороший учитель.

— Да, но вы, наверное, были очень толковым студентом. Он вспомнил вас. Мне рассказывали, что иногда к нему приходят за подписью, а он, если занят какой-нибудь проблемой, не сразу может вспомнить, как пишется его собственное имя.

Эспозито ничего не ответил. Он снова погрузился в угрюмое молчание, а инспектор оставил попытки докопаться до сути его несчастий и заставить его развеселиться. Что толку, если он только вчера высказал все, что имел сказать по этому поводу? Ему лучше озаботиться тем, почему рабочие, которые должны были явиться сегодня утром, так и не явились. У них какие-то проблемы с разрешением на строительство. Если дело касается только внутренних работ, то приступать можно через три недели после представления проекта. Как будто... Да, но палаццо Питти — это палаццо Питти. Не просто один из дворцов Флоренции, но настоящая жемчужина архитектуры, в нем разместилось несколько музеев, и государство непременно пришлет инспекцию... вот только когда? Лучше дать знать капитану Маэстренжело. Капитан всегда уделяет внимание бытовым мелочам, тем более если от них зависит благополучие его карабинеров. Нет, не то чтобы им не хватало двух имеющихся душевых кабин, им не хватало только водонагревателя. Им нужна горячая вода постоянно. А то двое парней примут душ — и горячей воды нет потом полчаса. И все же Эспозито вряд ли развеселится, если у него будет возможность принимать долгий горячий душ вместо короткого прохладного.

Обратно они поехали через центр. На соборной площади стада туристов преградили им путь. Эспозито мрачно ждал, а тем временем экскурсоводы, воздев вверх свои зонты, продирались сквозь толпы или, остановившись где-нибудь в тени, указывали ими на бело-голубую мраморную колокольню, сверкавшую на солнце. На виа Гвиччардини туристы сыпались с узких тротуаров, многие вонзались зубами в большие куски пиццы, торчавшие из оберточной бумаги. Вся улица пахла свежей выпечкой, перцем и помидорами.

— Обед, — довольно заметил инспектор.

Они свернули налево, где начинался подъем к дворцу.

Эспозито молча припарковал машину. Прежде чем уйти на обед, инспектор позвонил главному садовнику и велел осушить пруд.

Воду пришлось откачивать несколько часов. Стояла жара. Приказ о переходе на летнюю форму ожидался через несколько дней. А пока карабинеры потели, садовники работали сначала в рубашках, потом в майках. Они хотели оставить достаточно воды для рыб, но это было не страшно. Как только уровень снизится, любой предмет, попавший в пруд в течение последних нескольких дней, станет виден. Все остальное находится под слоем зеленой придонной тины. Инспектор стоял, как всегда, далеко в стороне от работающих, в тени. Разговор садовников крутился вокруг воды, которую они откачивали и спускали вниз по внешнему склону холма с редко растущими деревьями.

— Ну и вонь! Подходящая работка для жаркого дня! Стоячую воду и зимой-то нюхать несладко.

— Жаль, что мы прошлым летом ее не откачали. За все годы, что я здесь — а их уж немало, — у нас до прошлого лета не засохло ни одного дерева! Я и не думал, что такое когда-нибудь случится.

— Говорят, что этим летом будет уже прохладнее.

— Будем надеяться.

Несколько пучков водяных гиацинтов с черными длинными мокрыми корнями, похожими на волосы, садовники поместили в пластиковые пакеты, наполовину заполненные зеленой прудовой водой, чтобы перенести их в другие водоемы. Беппе, самый старый из садовников, маленький, круглый и темный, как орех, хорошо знал инспектора. Он предложил ему взять один пакет.

— Он выбрасывает чудесный голубой цветок, похожий на ирис. Возьмите. У вас же есть свой садик. Устройте там небольшой пруд.

— Нет, нет... я с ними не умею... нет.

— Но вам стоит только сказать, вы же знаете.

Обычно они стригли живые изгороди и разравнивали гравий возле отделения полиции, но не более. Старый садовник не спешил уходить.

— Плохи дела...

— Да.

— Поговаривают, что это, наверное, убийство...

— Вот как?

— Это Джованни так думает. Он говорит, что ребенок мог бы там утонуть, но не взрослый. Вот что он говорит.

— Хм.

— Конечно, могли быть и наркотики... и выпивка. Кругом эта иностранная молодежь, только и знают, что пьянствовать. Вырвались из дому... У нас их тут полно. Приносят пиццу, мусорят...

— М-м...

— И вам больше нечего сказать?

— Нет.

— Не в обиду вам — но просто мы за работой любим поболтать. Так быстрее время проходит. Ладно, больше ни слова. Хорошо.

Однако он не уходил. Инспектор, понимая, чего он хочет, заговорил с ним, спросил об операции жены, о новом доме его старшей дочери, о внучке, которая недавно вышла замуж, а все живет с родителями, не найдя отдельной квартиры, так что «если инспектор знает что-нибудь»... Инспектор кое-что знал. Он очень хорошо знал, что эта невинная беседа мгновенно преобразится в секретную информацию и темные намеки об убийстве, якобы поведанные им старому садовнику, как только тот возвратится к своим товарищам. Но прежде чем отправиться к ним, старик взглянул на инспектора снизу вверх и прошептал:

— Мы поспорили. Я считаю, что как бы она там ни очутилась — Джованни думает, что виноваты наркотики, другие говорят, что ее столкнули, — она, должно быть, поскользнулась. Эта водоросль, спирогира... очень скользкая. Ударилась головой об обломок статуи.

— Но там же нет...

— Инспектор! — окликнули его от пруда.

Они что-то нашли. Инспектор вышел из тени, осторожно переступая через пластиковые шланги. Карабинер протягивал ему наплечную сумку.

— Откройте ее.

— Я могу дать вам резиновые перчатки, если хотите.

— Нет. Откройте сами.

Содержимое сумки разложили на куске полиэтиленовой пленки. Новости были неутешительные. В сумке не нашлось ничего, что могло бы помочь в опознании утопленницы. Ни документов, ни бумажника, ни клочка бумаги. Многочисленные застегивающиеся на молнию отделения были пусты. От ключей — при отсутствии адреса — пользы было мало. Еще внутри обнаружили пластиковый кошелек для мелочи — один из тех, что бесплатно выдавали в банках в придачу к стартовому набору евро перед введением общей валюты, расческу в кожаном футляре и шариковую ручку.

Вынув записную книжку, которую он всегда носил в нагрудном кармане, инспектор протянул ее карабинеру:

— Проверьте, пишет ли ручка.

Ручка писала.

— Разве это важно? — удивившись, спросил карабинер.

— Да.

Пишущая ручка, чистая целая расческа в футляре, мелочь в кошельке. Аккуратная! Он готов был поспорить: если входной билет этой несчастной не лежал в пропавшем бумажнике или в одном из карманов, то она отправила его в урну, а не швырнула на землю. В ее сумке не было ни смятых бумажных носовых платков, ни полусъеденных... Черт бы побрал эту раскрашенную бабу! Она так и не явилась за своей сумкой.

— Что-то случилось, инспектор?

— Да! Нет. Нет... Позовите старого садовника, вон того, в соломенной шляпе, что надевает рубашку. Видите его? Пусть подойдет.

Садовник приблизился, застегивая клетчатую рубашку на круглом животе. На лице светились интерес к происходящему и сознание собственной важности.

— Нашли что-нибудь? — спросил он.

— Какая статуя?

— Э-э?

— Вы сказали, что она, наверное, ударилась головой об обломок статуи.

— Да я это просто так сказал, ну знаете... — он замялся и покраснел. — Я просто так сказал. Не то чтобы я...

Инспектор вперил в толстого коротышку стекла своих черных очков:

— Какая статуя?

— Да парнишка с рыбкой, как тот, что в Палаццо Веккьо. Раньше здесь было что-то вроде фонтана, так, ерунда. Довольно красиво, но всего лишь плохая копия, так что когда она разбилась, никто и внимания не обратил. Обломки до сих пор лежат там, а этот сад потом долго был закрыт из-за вандалов...

— Закрыт? А когда же его вновь открыли? — Инспектор полез за записной книжкой. Иметь хоть один достоверный факт в этой истории было уже неплохо.

— Ох, так давно...

— Когда?

— Ну... мой старший еще жил с нами, это я помню. Наверное, в семьдесят первом... нет, вру, в семьдесят втором.

Инспектор убрал записную книжку.

— Разве я ляпнул что-то лишнее?

— Нет, нет.

— Я ведь только рассказал про статую. Не то чтобы я... ну, не подумайте, что я и правда что-то знаю...

— О чем вы? Я всего лишь хотел узнать, что это за статуя, потому что вы, вполне возможно, правы.

— Да? А я уж разволновался! Не поймешь, что у вас на уме за этими вашими очками. Надо снимать очки, когда говоришь с людьми.

— Извините. Вы мне очень помогли.

Беппе ушел к своим коллегам, наверняка лопаясь от нетерпения сообщить им, что он был прав, инспектор так сказал.

Инспектор постоял, поглядел на мелкую зеленую воду и снял очки. Его внимание привлекло оранжевое мерцание пятнистой золотой рыбки. Она все кружила и кружила вокруг едва выступавшей из воды верхушки какого-то предмета. Инспектор потер глаза — они были очень чувствительны к солнечному свету, снова надел очки и позвал своих карабинеров. Они вытащили сетью мраморную рыбку и положили ее в мешок с вещественными доказательствами. Как оказалось, из воды торчал хвостовой плавник, покрытый черными волокнами, и пока не представлялось возможным определить, что это: корни водяных гиацинтов или волосы жертвы.

Профессор Форли будет не менее доволен собой, чем Беппе. Инспектор мысленно снимал шляпу перед ними обоими.

Позднее, выслушав его рассказ, капитан Маэстренжело воздал должное инспектору.

— Вам что-нибудь нужно? Я знаю, что на Лоренцини можно положиться, когда вы на выезде, но я надеюсь, что людей у вас хватает.

— О да, благодарю вас. Что мне нужно, так это список без вести пропавших за последнее время. У молодой женщины вроде нее должны быть родители, муж или друг, работа. Кто-то должен ее разыскивать.

— Я этим займусь. Она не носила обручального кольца?

— Я не знаю. У нее на руках одни кости остались, так что... Если носила и оно соскользнуло в воду, то мы его найдем. Мы фильтруем все, что было возле тела. Ну и конечно мы повсюду ищем вторую туфлю.

— Странно, что ее унесли. Не подходит в качестве орудия убийства, правильно я понимаю?

— Нет, нет. Довольно широкий каблук, да к тому же резиновый. Нет.

Они сидели в кабинете капитана в без малого восемь часов вечера. Аромат лаймов, струившийся в кабинет из открытого окна, стал почти удушающим. Как частенько бывало после обеда, капитан был в гражданском костюме.

— Утром я первым делом передам вам список без вести пропавших, также мы дадим объявление в газете и в местных теленовостях.

Вошедший карабинер прервал их беседу. Капитан поднялся.

— Если у вас есть еще что-нибудь ко мне, то подождите.

— Да, если не возражаете. Я хотел поговорить об Эспозито.

Сидя в одиночестве в тихом просторном кабинете, инспектор размышлял об Эспозито. Тот только что подал рапорт об увольнении из полиции. Но можно ли его отпустить? Свое решение Эспозито объяснял желанием найти работу ближе к дому, в Неаполе, поскольку его вдовая мать больна, а он ее единственный сын. Инспектор спросил, какую работу, какие возможности для карьеры он надеется найти в Неаполе. Юноша только посмотрел на него глазами, в которых неподвижно застыла боль.

Помня, что Лоренцини упоминал недавнее дело о самоубийстве — молодой человек оставил жену и ребенка, — которое кого угодно могло повергнуть в тоску, Гварначча предположил:

— Вы беспокоитесь о вашей матери? Вам нужно съездить домой на несколько дней?

— Это было бы кстати, да. — На лице Эспозито отразилась благодарность.

Возможно, все дело действительно в этом самоубийстве; однако если так, то поездка ему только навредит. Но если, с другой стороны, Ди Нуччо не ошибся, и виной всему женщина, то нужно спасать карьеру Эспозито и надеяться, что со временем он преодолеет свое чувство. Многим это удается, но есть и такие, которым удается не вполне: они, как правило, в конце концов женятся на уютных домашних женщинах. Такие женщины не внушают сильных страстей, напоминая, возможно, мужчинам их матерей. А бывают, конечно, и безнадежные — они совсем не умеют себя преодолеть. Боясь повторения катастрофы, они больше не решаются рисковать, с головой уходя в работу, ведя жизнь монахов. Нет, это не выход. Мужчина должен жить как мужчина. Инспектор вспомнил, как он возил Терезу и мальчиков по окрестностям, когда те только перебрались сюда к нему из Сиракуз. Во время поездки в крепость-монастырь Чертозу, ныне музей, их гидом был монах, чья покрытая пятнами жира ряса и волна исходивших от него запахов заставляли предположить, что он слишком плотно пообедал. Он показывал им крохотные кельи, расписанные фресками, запечатлевшими кровавые сцены, и дверными окошками, пропускавшими только миску еды или книгу. Потом он наклонился к ним и, обдавая их винными парами, доверительно произнес:

— Такая жизнь... не для нас, не для итальянцев.

И он был прав. Инспектор поглядел вокруг, припомнив, что эта казарма была когда-то монастырем. Над дубовой дверью кабинета до сих пор сохранился фрагмент фрески... Поразмыслив, он решил, что в беседе с капитаном не будет подробно разбирать личные неурядицы Эспозито, но сделает упор на то, как сберечь для полиции такой ценный кадр — хорошего, серьезного, умного сотрудника, которого ждет блестящая карьера.

Это был удачный ход. Капитан решил, что Эспозито нужно пожалеть и отправить домой недели на две, принимая во внимание болезнь его матери. А после возвращения капитан пригласит его для беседы о будущей карьере.

— Благодарю вас. Я попробую эту хитрость, и если она не удастся, то вся надежда на вас... — Инспектор встал, собираясь уходить.

— Я вас провожу. У меня назначена встреча на том берегу.

Они спустились по каменной лестнице и остановились под аркой, ожидая, пока расчистят путь для машины инспектора. Голоса карабинеров, передвигавших три другие машины, звучным эхом отдавались во внутреннем дворе.

— Давай еще влево, да не задень колонну!

— Тебе, наверное, придется развернуть джип.

В замкнутом пространстве двигатели урчали необычно громко.

Капитан с тревогой думал о разбитых столетних плитах у единственного входа в их здание и о хаосе, который учинит предстоящий ремонт. Однако будущее Эспозито не давало ему покоя.

— Во времена моего отца молодые офицеры из хороших семей служили своей стране без всякого жалованья.

— Те времена прошли.

Машина инспектора подъехала.

— Я сойду на той стороне, Гварначча.

Летучие мыши ныряли под мост и чертили широкие круги в пламенеющем закатном небе, охотясь за москитами. Аромат лаймов плотно висел в неподвижном воздухе. Капитан вышел на левом берегу и молча скрылся в вечерних тенях узкой улицы — той, которую инспектор сам недавно посещал.

Карабинер за рулем спросил:

— Обратно к Питти, инспектор?

— Да.

— Хорошо. А то я умираю с голоду...

Инспектор иногда все-таки брюзжал, хотя, разумеется, необязательно вслух. При этом неусыпный голос совести не уставал напоминать ему о благах, которыми его одарила судьба. А ведь на его-то работе всегда остается необозримый простор для изменений к худшему!.. Сидя в своем кабинете утром первого июня, он мысленно подводил своеобразный баланс.

По всеобщему мнению, двадцать девять градусов — это слишком жарко для первого июня. Каждый день его людям приходится, накрыв постели и вещи целлофаном, мыться у себя в комнатах из ведер. Рабочие с тачками носятся взад-вперед по приемной, вывозя мусор и привозя цемент и песок. Повсюду лежит толстый слой цементной пыли. Пыль проникла в кабинет инспектора и осела на каждой бумажке в каждом ящике. Некому заменять отбывшего в Неаполь Эспозито. Ни заметка в газете, ни объявление в местных новостях не дали никакой полезной информации в отношении его утопленницы. В списке без вести пропавших не обнаружилось никого, подходящего по возрасту. Ну и в довершение всего — после двух часов возни с пыльными бумагами он должен был принимать эту особу, как бишь ее?.. Он вытащил нужный документ и сдул с него пыль. Аннамария Гори. Точно.

Однако все могло быть и хуже: двадцать девять градусов — это слишком для начала июня, но ночами пока еще прохладно, и можно спать. Ребятам нелегко приходится без душа, но в июле или августе пришлось бы гораздо хуже. Более того, если бы ремонтники не развели тут пыль и грязь, то он был бы недоволен тем, что они еще не начали работу. А раз они начали, то скоро закончат. К тому же ему наконец-то удалось хоть ненадолго сбыть с рук Эспозито, и он сделал для него все что смог. Неплохо было бы позвонить ему на следующей неделе.

Тереза была очень обеспокоена.

— Я очень надеюсь, что он не станет увольняться! В нем есть что-то такое... Не знаю, как объяснить. То есть все твои мальчики очень милы и вежливы со мной, но Эспозито... у него всегда такой взгляд, как будто ему и правда не все равно, понимаешь, о чем я? Конечно, он красивый мальчик, но это не всё. Когда ты с ним говоришь, его лицо прямо так и светится...

«Я не собираюсь держать его в полиции только за красивую улыбку!»

— Инспектор? К вам посетительница.

— Хорошо. Путь войдет. — «Помни, что все могло быть и хуже! По крайней мере, эта стерва хоть явилась, и кто знает — может, тебе удастся выудить из нее что-нибудь полезное».

Нет, не удалось. Зато он узнал, что она делала в том саду. Мог бы и раньше догадаться, когда садовник упомянул, что она говорила про пруд с водяными гиацинтами.

— Жаль, что вы не сказали мне сразу. Я пытаюсь выяснить обстоятельства смерти этой женщины. Это серьезное дело.

— Но я тут ни при чем, верно?

Две стрелки на веках были сегодня ярко-синие. Трудно было отвести от них взгляд. Что это — простая небрежность или...

— Скажите, пожалуйста, синьора: вы носите очки?

— Нет. Мне прописали, но они меня уродуют.

— Понятно. А у вас близорукость или дальнозоркость?

— Я не помню. То или другое. Роберто говорит, что когда я буду обновлять права и проверять зрение, то мне лучше надеть линзы, потому что если меня остановят, когда я буду без очков, то у меня могут быть неприятности.

— Он совершенно прав.

— Ну и раз уж мы теперь знакомы, то могу я к вам обратиться, если что? Я бы носила линзы, но мне не улыбается совать их в глаза, и потом, их нужно промывать, а я бы их все время роняла или теряла. А вы бы разве нет? А он бы тогда злился.

— Чем занимается ваш муж, синьора?

— Он оптик. Понимаете, он станет ныть каждый раз, когда я потеряю линзы.

— А носить очки вам не нравится. Значит, вы подумали, что это собака — там, в воде?

— Я даже дотронулась до этого, представляете? Это было что-то отвратительное и вонючее, я не разглядела что, но я передала садовнику, чтобы он посмотрел. То есть я ведь могла что-нибудь там подхватить!

— Подпишите здесь, синьора, хорошо?

— А что это? А то Роберто говорит, что я не должна ничего подписывать не прочитав.

— Здесь говорится, что вы получили свою сумку и проверили ее содержимое.

Она подписала не читая. Провожая ее, он сказал:

— В следующий раз, синьора, отправляйтесь за цветами в питомник.

— Ну если бы я пошла туда, то, могу поспорить, вы никогда не нашли бы эту женщину. Так что вам надо меня благодарить. Они еще не зацвели, но Роберто уже жалуется, что каменная ванна, в которой они стоят на балконе, слишком тяжелая. Он думает, что наш балкон в любую минуту может упасть на голову соседке снизу, представляете? Да от нее все равно одни неприятности, вечно ворчит, что Миранда вывешивает белье. Да где это слыхано, чтоб пара капель воды кому-нибудь навредила? И если она не перестанет надоедать, то теперь, когда я вам помогла, я могу позвонить вам, да?

Когда она ушла, инспектор, решительно нахмурясь, уселся за стол. Его решение было таково: Аннамария Гори безоговорочно поступает в распоряжение Лоренцини. Как и Нарди. Сам он не станет с ними возиться! Они все тосканцы и должны отлично поладить.

Он взял список пропавших без вести, в котором помощник Маэстренжело предусмотрительно пометил звездочками фамилии пропавших в Тоскане. Как он и ожидал, все они не подходили по возрасту. Потерявшиеся или похищенные дети, или убежавшие из дому — часто вдвоем — несчастные подростки, вернувшиеся через три дня, когда кончились деньги. Удивительно много разочарованных мужчин среднего возраста, чья личность и мечты подверглись эрозии времени, уходили и не возвращались. Очень мало женщин той же возрастной группы. Молодые женщины лет двадцати пяти или около того бросали своих мужей, меняли работу. Они не обязательно скрывались, они могли просто переехать... если не были нелегальными иммигрантками. Несколько молодых иммигранток сбежали от сутенеров. Жаль, что не все. Если бы только у нее сохранилось лицо... и руки. Ее руки могли бы о многом рассказать Форли. Если бы только Форли...

Зазвонил телефон. Это был Форли.

— А я только о вас подумал!

— Вы подумали: «И почему он там не телится с этими кишками?»

— Ну...

— Простите. Знаете, какая у нас суета. То наркотики, то суицид, то постоперационные осложнения... В общем, я закончил с вашей клиенткой и готовлю отчет назавтра, но я посчитал, что кое о чем вам будет небезынтересно узнать быстрее. Она была беременна — десять недель. Может быть, это и послужило мотивом, я сейчас исследую ДНК зародыша. Также я начал исследовать ее зубные пломбы, но вам известно, какая это кропотливая работа, и все зависит от удачи. Еще одно: я оголил ей череп, потому что, на мой взгляд, его строение не соответствует европейскому типу. Монголоидный тип, я бы сказал. В наши дни стало возможным определить расу, что, наверное, будет вам в помощь. Я не могу выполнить этого здесь, но один мой коллега из Лондона сделает это по моей просьбе. Удивительный человек. Я отправлю ему образец прямо сейчас.

— Но... бюрократы...

— Нет, нет, нет! Никаких бюрократов. Небольшое совместное дружеское исследование. Вы не знаете, какой это человек! Однажды на строительной площадке нашли фрагменты костей черепа, так он каждую свободную минуту тратил на восстановление этого черепа, смоделировал лицо и сделал женщине прическу, какие носили в то время, когда, по его расчетам, она умерла. Поместил фотографию в газеты и на телевидение. И раскрыл убийство тридцатилетней давности. А с таким пустяком он разделается за завтраком, решая кроссворды. У него страсть к кроссвордам. Я позвоню ему сегодня вечером, нет — завтра вечером. Завтра у меня свободный вечер, а он, поверьте, когда начнет говорить о своей работе, то лучше быть совершенно свободным. У него язык как помело. Но человек он хороший. Очень хороший. Как-то раз я позвонил ему в отношении одного дела, не уверен, что вы помните...

Пятнадцать минут спустя инспектор повесил трубку и потер ухо. Ухо горело. Настроение, однако, у него поднялось, и, когда вошел Лоренцини, неся пластиковые мешки с уликами, он встретил помощника в отличном расположении духа.

— Что у вас там для меня?

— Ее одежда. Ее высушили и исследовали в лаборатории. Боюсь, ничего нового, в смысле веских улик, ведь она так долго мокла в воде, но все вещи куплены во Флоренции. Хорошего качества и известных марок. Мраморная рыбка ничего не дала — вода смыла следы. Ее все равно отправят к Форли, чтобы сопоставить с формой раны. Это все. Что там в списке пропавших?

— Пусто. Есть кто-нибудь в приемной?

— Пожилая пара. Англичане. У них либо украли, либо они где-то оставили — что более вероятно — сумку. В сумке лежали паспорта, так что консульство отправило их сюда с заявлением.

— Англичане...

— Я ими займусь.

— Мне нужно спокойно рассмотреть эти вещи.

Когда Лоренцини, выходя, приоткрыл дверь, в приемной инспектор мельком увидел тачку, которую толкал волосатый коротышка в шляпе, сдвинутой на затылок, и с сигаретой во рту. Растерянные супруги-англичане жались друг к другу, стоя на листе гофрированного картона. Дверь закрылась.

Он уже четыре или пять раз просил строителей не курить в приемной. Каждый раз они отвечали: «Вы не волнуйтесь, инспектор. Нам ваша приемная ни к чему. Мы на улице покурим, возле грузовика, ладно?» И сорок раз на дню они проходили через приемную, таща за собой шлейф дыма. Самый молодой из них иногда спохватывался и останавливался, чтобы втоптать свою сигарету в кафельный пол.

Все могло быть и хуже. Он уже видел ящики с кафельной плиткой. Они уже скоро заканчивают...

Сев за стол, инспектор вынул все вещи утопленницы из мешков и разложил их перед собой.

Белье: белый натуральный хлопок, из универмага на площади Республики. Синий льняной свитер с ярлыком большого дорогого модного магазина возле собора, синие джинсы-стретч, ярлык срезан, однотонная белая рубашка, без ярлыка, но с маленькой буковкой V, вышитой на кармане. Несомненно, Valentino. Простое ожерелье из коралловых бусин. Ремень, светлый, натуральной кожи, узкий, красивая пряжка, клейменная именем изготовителя. Такой ярлык уже не срежешь.

Инспектор уставился на клеймо, не зная, радоваться ему или нет. Клеймо как клеймо, ничего особенного. Женщину нашли в этом квартале, где жили только три мастера, изготавливающих кожаные вещи такого качества. Он был доволен появлением хотя бы одного достоверного факта, но было бы еще лучше, если бы мастером был другой, один из двух других. Но им оказался Перуцци, самый зловредный обувщик в городе. Оставалось надеяться, что он будет в хорошем настроении. Хотя все равно, наверное, она ему не запомнилась. Если только не была постоянной покупательницей. К сожалению, на единственной туфле — ни клейма, ни имени мастера, а ведь туфли, похоже, сшиты на заказ. Кроме того, туфля была какая-то необычная. Низкий ботинок с острым носом, на низком каблуке и со шнуровкой. Он помнил, что такие носила его бабушка, хотя у нее были черные, а эти светлой натуральной кожи в тон ремня. Что интересно, в одном месте с левой стороны кожа была не такая гладкая и светлая, как везде, а темнее и шершавее, будто из другого куска. Наверное, это все от воды, хотя в точности определить невозможно. Ну что ж, Перуцци, может быть, соизволит помочь, а если нет — инспектор хотя бы проведет остаток дня вдали от шума и пыли. Он собрал одежду и вызвал машину.

— Простите за неудобство. Осторожно, здесь... — Три пронзительно ревущие электродрели заглушили слова предостережения, и инспектор покорно поплелся вслед за директрисой в облаке пыли, переступая через спутанные кабели, в маленькую комнату в глубине магазина. На полу лежал гофрированный картон, а шкафы и груды коробок были закрыты полиэтиленовой пленкой.

— Планируется, что они закончат к началу недели мужской моды, но мне уже что-то не верится. Вы представить себе не можете, как трудно работать среди всего этого шума и беспорядка... Разрешите мне закрыть дверь, чтобы мы могли сами себя слышать. — Оглядевшись, она стала убирать куски пленки. — Я даже не предлагаю вам сесть, если только...

— Не беспокойтесь, я постою. Я просто хочу, чтобы вы взглянули на этот свитер. Вы, возможно, слышали в теленовостях или читали в газете, что мы пытаемся установить личность одной утонувшей женщины.

— Простите. Я никогда не читаю криминальную хронику.

— Это неважно. Вы только взгляните, это ведь ваш ярлык? То есть — он настоящий? Сейчас так много подделок.

— Нет, это наш. И потом, я узнаю эту модель свитера. Хотя она из прошлогодней коллекции.

— И вы, наверное, продали сотни таких свитеров?

— Нет, не сотни. Льняная вещь столь сложной вязки стоит очень дорого. Дороже пятисот евро. Но если даже и так, у меня тут работают пять продавщиц, и при таком количестве туристов мы не можем запомнить всех наших покупателей.

— Конечно нет. А не сохранилось ли каких-нибудь данных в ваших счетах за прошлый год? Если свитеров продали совсем немного, а она расплатилась, скажем, кредитной картой?

— Я полагаю, что это возможно... — Очень милая женщина, примерно ровесница инспектора, с просто причесанными светлыми с проседью волосами, скромно одетая, она, как чувствовалось, охотно помогла бы, если бы могла. — Но тут такой хаос, а нужно принимать зимнюю коллекцию, да еще показ на носу, а потом сразу летние распродажи, так что у меня совсем нет времени. Правда нет. — Она хмуро развела руки в стороны, показывая, какой вокруг беспорядок. У нее на лице почти не было макияжа, и он заметил темные круги под глазами.

— А что, если я пришлю к вам своего человека, и...

— Нет! Этого мне только не хватало! Простите, но не могли бы вы подождать, пока закончится ремонт? Всего день-два.

Ну как было ей не посочувствовать? Он вручил ей свою визитку, а она дала ему свою. Пробираясь обратно среди шума и грязи, он желал равно ей и себе, чтобы ремонт и в самом деле закончился через несколько дней. Она бы помогла, если бы смогла, он это чувствовал. Кроме того, он узнал одну вещь: больше пятисот евро, заплаченные за повседневный свитер, который носят с джинсами, означали, что у утонувшей молодой дамы водились деньги. В машине он дал указания своему карабинеру-водителю, внутренне собираясь перед беседой со злонравным обувщиком.

— Там нет проезда для машин, — напомнил ему водитель. — Мне все равно ехать?

— Да.

Он пытался припомнить хоть один случай, когда обувщик был бы спокоен и весел, но вспоминалась только история с машиной Перуцци, подожженной пироманом. Оказалось, что он зря волновался: в мастерской находился лишь подмастерье, работавший за верстаком, стоя спиной к двери.

— Доброе утро.

Молодой человек вырезал кусок кожи на мраморной плите при помощи кривого ножа, похожего на скальпель. Сначала он довел разрез до конца, аккуратно отложил нож и только потом с улыбкой обернулся.

— Идите магазин, пожалуста. — Он вытянул руку, указывая направление. — Борго Сан-Джакопо.

Да, это был далеко не Перуцци. Более того, подмастерье явно был японцем, а это означало, что с ним будет не так-то просто объясниться. С другой стороны, он был спокоен и приветлив.

— Перуцци в магазине?

— Перуцци нет. Сегодня больница.

— Понятно. Мне нужно с ним поговорить. Завтра он будет здесь?

— Да. Сегодня больница.

— А вы его ученик? Как давно вы здесь работаете? Год? Месяц? Сколько?

— Да. Десять месяц.

Стоит ли расспрашивать его о туфле? Попробовать можно: в любом случае, он знает о ней больше инспектора. Открыв мешок, он вынул туфлю.

— Вы можете рассказать мне что-нибудь об этой туфле? Ну хоть что-нибудь?

Улыбка исчезла.

— Вы узнаете ее? Ее изготовили здесь? Это работа Перуцци? Или подделка?

Он действовал против всех правил. Подсказывал, говорил, вместо того чтобы слушать и наблюдать. Это все из-за проблемы с языком. Но слова — это еще не все. Молодой человек забеспокоился. Он отшатнулся от туфли, которую ему протягивали, оглянулся и замер. Инспектор уселся на деревянную лакированную скамью и замолчал. Если долго держать паузу, то люди из чувства неловкости стремятся ее заполнить. Положив свою фуражку и очки на колени, он ждал. Он не смотрел на подмастерье, его взгляд бродил по помещению. Большое окно-витрина мастерской было почти скрыто от глаз льняной шторой на медном карнизе, лишь внизу отогнулся уголок, за которым виднелась маленькая площадь. Кое-кто из многолетних постоянных клиентов Перуцци предпочитал приходить сюда, а не в модный магазин на улице Борго Сан-Джакопо. Там случайных покупателей и туристов обслуживала терпеливая женщина, вдали от опасности столкнуться с Перуцци, чей пронзительный взгляд и хриплый голос флорентийца распугали бы всех покупателей подобно тому, как лиса распугивает цыплят. Молодой человек пока не вымолвил ни слова. И все-таки в воздухе не было напряжения, только тишина. Как тишина в пустой церкви. Отчего так? Точно, что не запах кожи создавал это впечатление. Может быть, свет... узкий луч солнца, проникавший в сумрак из-за шторы, да лампа на верстаке. Верхняя лампа не горела. Нет, не свет, тогда... скамья. Длинная, широкая скамья, на которой он сидел, могла попасть сюда из церкви, где простояла несколько столетий. Сколько людей сиживало на ней! Им скамья была обязана своей гладкостью в той же степени, что и лакировке. Ручки были резные.

Ни слова не проронил подмастерье. Впервые столкнувшись с человеком, умеющим не хуже него держать паузу, инспектор не знал, что ему делать. Повторить вопросы? Вы можете рассказать мне об этой туфле? Не прозвучит ли это нелепо? Он перевел взгляд на подмастерье, чтобы попытаться понять, что тот думает.

Юноша стоял в позе учтивого повиновения. Совершенно неподвижно, в холщовом фартуке до лодыжек, подчеркивающем его худобу, скрестив руки на груди, слегка наклонив голову и потупив глаза долу. Инспектор в недоумении отвел глаза и увидел в окно Лапо, который шел вдоль своей изгороди, неся на поднятых руках две тарелки.

Он встал:

— Я зайду завтра и поговорю об этом с Перуцци, — и сунул туфлю обратно в мешок.

Молодой человек улыбнулся и еще немного наклонил голову.

— Большое спасибо. До свидания.

Надев фуражку и очки, инспектор вышел. Водитель опустил стекло.

— Нет, поезжайте обратно. Мне нужно повидаться кое с кем из местных, а потом я пойду пешком. Здесь всего пара минут ходьбы. Сделайте одолжение, передайте моей жене, что я задержусь.

Машина медленно двинулась по узкой, переполненной пешеходами улице.

— Лапо!

— А, инспектор! Проходите и садитесь. Ну идите же! Сегодня вы не сможете отказаться. Сандра приготовила божественное блюдо — полло а-ла качиторе, его еще называют «цыпленок по-охотничьи». Садитесь сюда, где я смогу с вами разговаривать.

— Но вы заняты...

— Не беспокойтесь. Соня! Иди сюда, поздоровайся с инспектором.

Пухлая дочь Лапо, Соня, выглядела старше своих шестнадцати лет, но лицо у нее было чистое и цветущее. Она пожала его руку.

— Займись там, Соня, пока мы поболтаем с инспектором. И принеси Сантини еще хлеба к цыпленку.

Когда она ушла, он сказал:

— У меня тут не заведено, чтобы был «столик номер два» и «столик номер четыре». Я знаю своих клиентов, и у них у всех свои столики и свое время. — Эти слова Лапо дополнил злобным взглядом в сторону соперника за изгородью. — Как вам дочка моя, а? Сокровище она или не сокровище? По нынешним временам таких, как она, и не сыщешь. Нам с ней повезло.

— Это верно.

— Они все хотят в университет, неважно — есть мозги для учения или нету. А работать и пачкать ручки никто не хочет. И когда же будет этому конец? Выпейте со мной красного.

— Нет, нет... на пустой желудок...

— И то правда. Я не ел с самого утра. — Лапо остановил Соню, несшую тарелку с цыпленком в поблескивающем томатном соусе и корзинку хлеба. — Оставь этот хлеб для инспектора, чтобы он мог глотнуть со мной вина, пока он думает, что заказать, а Сантини отнеси еще. — Он махнул корзинкой молодому реставратору, сидевшему за дальним столиком. — Извини! Сейчас она тебе другую принесет.

Сантини в знак приветствия поднял свой бокал и улыбнулся.

Инспектор кивнул.

— Талантливый парень.

— Верно, — согласился Лапо. — Но он никогда не разбогатеет. Он неделями корпит над этими кухонными шкафами в цветочек, которые привозит с севера, а потом продает их за полцены. Он всегда говорит, что ему просто нравится его работа. И если ждать, пока купят вещь задорого, то негде будет хранить новые вещи и работать. Ваше здоровье, инспектор.

Солнце, плескавшееся в бокалах, отбросило на белую бумажную скатерть два танцующих пятна винного цвета. Хлеб был свежий и хрустящий, цыпленок — восхитительный...

— Так что вы делали у Перуцци? Он сегодня поехал в больницу снимать кардиограмму.

— Я слышал. Хотел расспросить его о туфле, которую мы нашли. Это туфля одной неизвестной особы, личность которой мы пытаемся установить. Я вам сейчас расскажу эту историю, если вы еще не читали в газетах.

— Только не я. Я интересуюсь исключительно политикой. И скажу вам, что эти выборы...

— Да. Я знаю, как для вас это важно, но я хотел спросить о Перуцци. — Не хватало еще, чтобы Лапо пустился в рассуждения о политике! — Там у него подмастерье...

— Иссино? Хороший парень. Сокровище. Кажется немного смешным сначала, пока к нему не привыкнешь, — знаете этих японцев.

— Осторожные они ребята.

— Да?

— Ко мне еще ни разу не обращался с заявлением японский турист, который бы потерял камеру или не заметил, как ему обчистили карманы. Был один случай поножовщины, когда банда цыганских малолеток напала на японского журналиста возле вокзала. Ударили его ножом в ногу. Мы то узнали про это только потом: он, раненый, сел в поезд и поехал в аэропорт, чтобы лететь в Японию. У него с собой была аптечка, и он сам перевязал рану, но в аэропорту потерял сознание. Один из наших ребят вытянул из него показания, но никакая сила не могла его удержать от полета.

— Трудно его в этом обвинить.

— Да я и не обвиняю! Я в том смысле, что мне с ними не доводилось встречаться, потому что они благоразумны и осторожны. И этот парень — как, вы говорите, его зовут?

— Иссино. Но это мы его так зовем, потому что его настоящее имя Иссайе или что-то в этом роде, для нас, итальянцев, непроизносимое. Не уверен, что я и сейчас-то его правильно выговорил.

— Иссино... мне показалось, что он... ну не знаю... он молчун.

— Иссино? Да вы что! Сантини! Инспектор спрашивает про нашего Иссино, говорит, что он молчун.

Сантини, отложив хлеб, который макал в соус, рассмеялся:

— Пусть он вам расскажет про святого Петра и проститутку, только заканчивать вам придется самому.

— Соня! Цыпленка инспектору и зеленый салат. Будете зеленый салат? Зеленый салат и еще четверть красного! Иссино учит итальянский и хочет научиться рассказывать анекдоты. Он считает, что анекдот — это вроде экзамена. Это надо видеть. Он сам через пень-колоду рассказывает анекдот почти до конца, а все подсказывают ему глаголы, а в конце, когда доходит до самого смешного, а он только это и знает наизусть, его плющит от смеха и он не может больше выговорить ни слова.

— Значит, он приходит сюда обедать? — Инспектор бросил взгляд через изгородь в сторону витрины, но ничего не разглядел за выставленной в ней обувью и опущенной позади льняной шторой.

— Раз в неделю. Но в другие дни он приходит выпить кофе, поболтать и, как он это называет, позаниматься итальянским. У него нет ни гроша. Надо думать, в другие дни он чем-то перекусывает у себя за верстаком.

— Перуцци не так уж много ему платит, да?

— Платит? Он ему не платит. Он его учит. Вот как с этим в наши дни, инспектор. Иностранцы приезжают сюда, чтобы учиться у наших мастеров, и платят им за это право. А возьми местного мальчишку лет пятнадцати, научи его всему, плати ему зарплату, плати налоги, а сделать он ничего не сделает еще несколько лет. Никто не может себе этого позволить. А все из-за неправильной политики, и если левые не образумятся и не поймут, какой от них вред...

— Этот ученик, — твердо перебил его инспектор, беря у Сони цыпленка и протягивая руку за хлебом, — должен иметь деньги, иначе как он вообще сюда попал? Он должен платить за жилье и тратить на еду хоть что-то, пусть и немного.

— Нет, все не так. Слушайте. Раньше он работал на обувной фабрике где-то под Токио, только не просите меня произнести название этого местечка. Он рассказывал, что каждый год у них на фабрике разыгрывают лотерею, и приз — поездка в Европу. Вам, наверное, встречались японцы, бедно одетые, выходящие от Гуччи с кучей сумок в руках? Это рабочие, которые делают покупки для друзей, которые не выиграли поездку. В Токио все это в десять раз дороже. Ну вот, так и Иссино приехал сюда в первый раз и решил, что он хочет вернуться, скопил денег — и вот он здесь. И он продержится до конца, будьте уверены, не то что Акико. Все мы удивились поступку Акико, но Перуцци был просто вне себя. Лучший подмастерье за всю его жизнь — и вот так взять и сбежать! Да вы, наверное, слышали об этом? Нет? Да ладно, дело не в этом. Так или иначе, а мастерство уходит из этой страны. Нашим внукам придется ездить в Японию за парой флорентийских туфель и в Китай за бутылкой кьянти... нет, нет, не подсаживайтесь к нам. У нас с инспектором серьезный разговор.

Это пришли печатник и упаковщик.

— Что сегодня на ужин?

— Полло а-ла качиторе.

Они сели за стол к Сантини и кликнули Соню.

— Простите, я на минуточку. — Четыре столика снаружи теперь были заняты, и посетителей внутри прибывало, поскольку все мастерские уже закрылись. — Мне нужно отпустить Соню. Пусть эти два места занимают, а мое придержите. Я вернусь, и мы продолжим разговор. Мне всегда приятно с вами поговорить. А теперь доедайте.

Инспектор подумал, что Лапо с любым приятно поговорить, и подивился терпению его работящей жены и дочери. Но день был жаркий и погожий, компания веселая, а цыпленок поистине бесподобный. И он принялся за еду, думая о тихом японском мальчике в длинном фартуке, пытаясь сопоставить собственное впечатление с рассказом Лапо. Пока его челюсти жевали цыпленка, в голове он заново прокручивал их встречу. Юноша не поддался на попытку спровоцировать его молчанием. Что с того? Быть может, это просто проявление хороших манер, свойственных другой культуре. Нет, инспектора другое насторожило: то, с какой боязнью он взглянул на туфлю, затем оглянулся. У него нет денег. Он каждый день ест, не отходя от верстака. Перуцци ему не платит.

Он поймал Лапо, проходившего мимо с грязными тарелками.

— Этот подмастерье... только между нами — он живет в комнате за мастерской, так?

Лапо пожал плечами и молча поднял брови.

— Хорошо. Подойдите сюда, когда выдастся свободная минутка. Мне нужно еще кое-что у вас спросить.

Пока Лапо не было, он подобрал хлебом все до последней капли соуса. И правда, нужно взять сюда Терезу и мальчиков. У Джованни скоро день рождения...

— Вы правы, инспектор. Что еще мне вам рассказать? А у Иссино не будет от этого неприятностей?

— Потому что он там живет? Нет, нет... Это у Перуцци будут неприятности, если что.

— Но вы же знаете, что Перуцци нельзя волноваться...

— Знаю. Не тревожьтесь о нем. Лучше расскажите-ка о том втором подмастерье, который сбежал. Вы не в курсе, у Иссино есть девушка?

— У Иссино? Нет. Они, бывало, ходили куда-нибудь с Акико — они были хорошими друзьями, — но я никогда не видел его с подруяской.

— А этот Акико. Была у него девушка?

— У Акико? Да вы что — не знаете Акико? Разве вы не видели ее? Красивее японки я в жизни не встречал. Как куколка! Удивительно, что вас с ней не познакомили. Свежая, что твой бутон, но недотрога. Перуцци, должно быть, из ревности не хотел ее вам представлять. — Лапо подмигнул. — Да я и сам такой. Перуцци всегда говорил...

Инспектор перебил его:

— Я подожду, пока вы освободитесь, а затем мы поговорим серьезно. Больше никому ни слова.

— А что случилось? Я же не обидел вас, верно? Я только пошутил, что он ревнует. Я ничего такого не имел в виду. Что-то не так, да? Надеюсь, вы не собираетесь мне сообщить, что с Акико что-то стряслось?

— Пока не знаю.

— Я вернусь. — Забрав тарелку инспектора, Лапо ушел заниматься своими делами.

Инспектор вынул телефон и набрал номер Форли. Будучи уверенным, что Форли сейчас ужинает на террасе большого ресторана на холме за больничным комплексом, он не боялся помешать ему.

— Что? А! Вы что-то нашли. Да, конечно, к монголоидному типу относятся и японцы. Я жду известий из Лондона через день-два. И учитывая состояние тела, вряд ли возможно будет опознать ее, есть у нее имя или нет, так что эти результаты нам понадобятся все равно. Держите меня в курсе!

Лапо все не возвращался. Под стук тарелок и шумные разговоры, звучавшие словно бы фоном к его мыслям, он прокручивал в голове фрагменты картины. Двое молодых людей с другого конца света, упорно овладевающие ремеслом. Тощий юноша в длинном фартуке и девушка, красивая, как кукла. Недотрога. Он пока многого не знает, но он узнает. Пусть это японская девушка с другого конца света, но она погибла здесь, на его территории, в его квартале. Он узнает все.

По дороге домой он сделал крюк и пошел по темным проулкам, таким узким, что в них никогда не заглядывали ни теплое солнце, ни поливальные машины. Со стен свешивались обрывки незаконно расклеенных рекламных объявлений, стоящие у стен мопеды преграждали ему путь, банки из-под газировки катились прочь от его ног до ближайшей ямы на тротуаре. Стояла тишина. Металлические решетки на витринах угловых магазинов были опущены. Из-за полузакрытых ставней наверху доносились позывные теленовостей, выходивших в эфир в час тридцать, бодрый перестук ножей, обрывки разговоров. Ему необходимо было прогуляться после выпитого на десерт «Вин санто», густого и сладкого, — недаром оно носит название «Святое вино»! — с печеньем кантуччи. На десерте настоял Лапо. И нужно немного подумать, если можно так выразиться. А вернее — попытаться представить... Красивая японская девушка...

Прелестное личико, как говорил Лапо, стройная фигурка, и она любила хорошо одеваться, не вызывающе, но хорошо. В этом и была загвоздка... Она тоже была из Токио, как и Иссино, но из состоятельной семьи среднего класса, которая отправила ее во Флоренцию работать над докторской диссертацией по истории искусств. Она вернулась домой через три месяца, объявила родителям, на что в действительности потратила время, и затем вернулась против их воли и лишившись их поддержки. Заплатив Перуцци за обучение, она в течение года вела скромную жизнь, спала в комнате за мастерской, питалась бутербродами прямо за верстаком или где-нибудь на площади или в парке. Со временем она начала делать вещи для Перуцци и сумела снять маленькую квартирку. Инспектор удивился: как она могла оставить добропорядочную семью, комфорт и свою респектабельную интеллектуальную специальность, подходящую для девушки ее круга? Лапо в ответ только покачал головой. Акико не желала вести жизнь, которую выбрали для нее родители. Она всегда была сорванцом и хотела работать руками. Семья ее очень консервативна. Старшая сестра, которую выдали замуж за предпринимателя, томилась с двумя маленькими детьми в роскошной загородной вилле вдали от Токио. Ее муж работал в городе и приезжал, когда ему заблагорассудится, обычно после полуночи, до того пьяный, что буквально выпадал из такси. Лапо считал, что Акико приняла верное решение.

— Она хотела вырваться. Она ненавидела Токио, а здесь ей нравилось, так почему нет? Она не просто обучалась ремеслу, она изучала бизнес. Перуцци поставляет свои изделия в Токио, понимаете, только в один магазин. Мы все думали, что когда-нибудь она станет заправлять мастерской — нет, не то чтобы Перуцци собирался на пенсию, но после того приступа... ну, представляете, что было у него на уме.

— Конечно. И ему повезло меньше вашего... то есть он бездетный? Но мне казалось, что он упоминал как-то о сыне, однажды... когда подожгли его машину. Да, теперь я точно вспомнил. Могу поклясться, что Лоренцини рассказывал: именно сын Перуцци приходил к нам писать заявление для страховой компании.

— Вполне вероятно. Он много делает для отца, вот только не учится у него шить туфли. Он бухгалтер, и преуспевающий. Прилично зарабатывает. Перуцци всегда краснеет от гордости, когда слышит его имя, готов следы его целовать, потому что тот учился в университете. Вы выпьете кофе, подождете его? Он должен вот-вот вернуться.

— Нет, нет... Я приду в другой раз. Помните, никому ни слова.

— Об этом даже не беспокойтесь.

Но что означал странный взгляд Лапо? Был ли это взгляд, говоривший: «Ты — чужой»? Отстраняющий его взгляд? Если так, то дело будет трудным. Лапо болтал с ним, потому что вообще любил поболтать, но он тоже был сам на себя непохож. Он говорил приглушенным голосом.

— Вы уверены, что вы нашли именно ее? Что она не уехала? Извините... вам, конечно, виднее. Только мы-то все считали, что она уехала в Рим. У нее там был друг. Перуцци так и сказал, что, мол, больше ехать ей некуда. Ладно, я никому не проболтаюсь, можете на меня положиться, да и сама Акико все помалкивала. Она никогда не рассказывала о своей личной жизни, не из таких была. Так что можете не беспокоиться. Никто из нас ничего и не знал, пока она не уехала, к огорчению Перуцци. Если б мы знали, мы бы обрадовались за нее, обрадовались, что она остается с нами. Мы все ее полюбили. Так или иначе, я же сказал, что вам нечего беспокоиться, что я проболтаюсь. Я уверен, что вы исполните свой долг, чтобы там ни случилось. Бедный Перуцци. Сначала сердце, а теперь еще и это. Он-то сказал, что они поругались, но не сказал, из-за чего. С тех пор, как она уехала, все боятся даже имя ее произнести. У него были большие планы на Акико. Конечно, теперь-то все видишь в другом свете. Какой ужас, особенно для вас! Вам приходится во всем этом копаться, и дело может оказаться неприятным.

— Это моя работа.

Но Лапо был прав. Ему не особенно хотелось заниматься этим делом. Он любил этих людей, а свирепым Перуцци так даже восхищался. Ведь и Лапо, если не позволять ему вдаваться в рассуждения о политике, просто душка. Вот и во время их разговора он, кажется, был удручен, или по крайней мере чувствовал неловкость.

— Как там говорится, инспектор? Чужая душа — потемки. Бедняжка Акико. Я не могу поверить, даже теперь.

Он явно испытал облегчение, когда инспектор поднялся, чтобы идти.

По дороге Гварначча все раздумывал об этой дорогой одежде...

С Перуцци всегда было сложно иметь дело, но если он позволяет своим подмастерьям жить у себя, то ему есть что скрывать. Уход девушки его очень огорчил, и стоило ожидать, что он еще больше огорчится, когда инспектор сообщит ему о случившемся. Не было сомнений, что туфля принадлежала ей. Самая первая туфля, которую она целиком изготовила своими руками, — сказал Лапо. Причина, почему кожа выглядела разномастной, заключалась в том, что она использовала оставшиеся обрезки. Это также объясняло отсутствие клейма на туфлях. Она ими очень гордилась. Хотя на ремне клеймо было. Встреча с убитым горем Перуцци, что-то скрывающим, живущим под угрозой второго инфаркта, потребует тщательной подготовки, чрезвычайно тщательной.

Итак, дорогая одежда...

Конечно, если Перуцци купил ее, это еще не значит...

Такое случается. Мужчин за шестьдесят, даже за семьдесят, которые женились смолоду и досыта наелись семейной рутины, вдруг застигает врасплох поздняя страсть. Инспектору довелось встречаться с такими случаями. Разбитая семья, крах собственного дела, карьеры в армии или на гражданской службе...

Позже, у себя в кабинете, обсуждая это с Лоренцини, он снова не выдержал и пожаловался:

— Да что вы все, сговорились, что ли?

— Кто это — «все»?

— Ну вот хотя бы Перуцци — если это он, а если нет, то кто-то другой, верно? Какой-то богач, выставляющий себя на посмешище, швыряет деньги этой девчонке, а Эспозито — и он тоже, если верить Ди Нуччо, — рушит свою карьеру...

— А еще?

— И капитан. Но об этом лучше не надо.

Лоренцини, подождав других имен и не дождавшись, сказал:

— Весна, должно быть.

— Лето уже, — сердито напомнил инспектор.

Уром следующего дня, стоя у окна маленькой квартирки на виа деи-Леоне, инспектор ощущал, как желудок сжимает знакомая жаба волнения, от которой никак не избавиться. Специалист из криминологической лаборатории уже уехал, собрав отпечатки пальцев и содержимое корзинки для мусора в ванной, чем остался, кажется, весьма доволен. Обрезки ногтей, грязные салфетки, два волоса с корневыми луковицами и маленький медицинский пластырь со следами крови. Тут вполне могли быть и свидетельства присутствия мужчины. А если им окажется Перуцци? Ему было сильно не по себе, но, как всегда в подобных случаях, он не мог точно назвать причину этого. И он просто стоял, глядя на омытую дождем утреннюю улицу. Изнуряющая жара разрешилась ночным ураганным ливнем, освежившим если не мозги инспектора, то хотя бы воздух. Он пытался вспомнить фамилии людей, живших в квартире напротив, в нескольких метрах, но не мог. Он, возможно, и не был великим мыслителем, но память обычно служила ему исправно, и из-за этого провала к его волнению примешивалось раздражение. Конечно, минуло немало лет, но такие старомодные уголки, как этот, не так-то быстро меняются, и он не без удовольствия прочитал адрес японской девушки, нацарапанный Перуцци на клочке бумаги. Здесь он был как дома: неподалеку жил Нарди и его женщины, и была мясная лавка, где они подрались. И хотя Франко, к великому сожалению, уже умер, мясник с лоснящимся розовым лицом что-нибудь ему да расскажет.

Он знал: заходить в отремонтированный бар — пустая трата времени, но, раз уж он все равно проходит мимо, отчего не зайти? В баре он спросил, не знают ли там девушку-японку.

— У вас есть ее фотография?

— Нет. Она жила здесь рядом.

— Я тут недавно работаю, думаю, она у нас не бывала...

Неудивительно, подумал инспектор, со злостью глядя на тарелки холодной лазаньи, ожидающей, пока ее подогреют. В старые добрые времена они бы с Франко выпили по чашечке кофе, и тому был бы известен каждый ее шаг, заходила она сюда или нет.

Мясник, румяный и, как всегда, улыбающийся, знал ее.

— Очень аккуратная. Любит готовить свинину, но всегда просит ее порубить. Не жалует бетчину.

— Ветчину?

— Ей никак не даются начальные «в».

— А есть ли в ее жизни мужчина?

— Конечно. Итальянец, который любит японскую кухню, по ее словам. Нет, мы никогда его не встречали, но он, наверное, появляется вечером или в выходные, а мы живем за городом, так что... Мы не видели ее неделю или две, надеюсь, с ней ничего не случилось? Может быть, она тут нелегально? Нет, я в это не поверю. Она такая аккуратная и организованная.

— Да.

Итак, в этой квартирке не оказалось никаких сюрпризов: просто, чисто, аккуратно. Голубое шелковое стеганое одеяло на односпальной кровати, один цветок в горшке — уже засохший, белые полки с книгами по искусству, белые стол и стул. Прошло, наверное, уже лет пять или шесть с тех пор, как он приходил сюда в последний раз. Нечего было и сравнивать это чисто выбеленное гнездышко с темной дырой без отопления и вентиляции, в которой умерла Клементина. Старую уборную на лестнице переделали в кладовую, где хранилась плитка, оставшаяся после ремонта, и банки с краской. Он сообразил, хотя и не сразу, что бывшая маленькая кухня с крохотным окошком под потолком превратилась в кухонную нишу и маленькую ванную. В квартире были радиаторы. Он готов был поспорить, что арендная плата превосходила все мыслимые пределы. Франко бы знал. Мясник — нет, но он сообщил, что квартира годами стояла пустая, потому что женщина, которой она досталась по наследству, была не в состоянии ни продать ее, ни отремонтировать. Но не так давно квартира, должно быть, перешла в другие руки, и Акико вселилась туда первой. Также он сказал, что если и дальше так пойдет, то скоро во всей округе не останется ни одного флорентийца.

По правде говоря, инспектор умышленно выбрал именно этот момент, чтобы прервать возмущенную речь в духе Лапо и поведать собеседнику, что случилось с японской девушкой.

— Нет!

— Боюсь, что это так. Вы точно никогда ее не видели с мужчиной?

— Нет, никогда. Она всегда была такая бойкая, деловитая — ни за что не пойдет шагом, вечно бегом... такая симпатичная. Красотка. Она училась шить туфли, вы знаете. Помню, как она показывала моей жене... Подождите-ка. Люсия!

— Чего тебе?

— Поди-ка сюда на минутку!

— Что такое? Мне нужно приправить этих цыплят, пока... Ах, инспектор! Я только вытру руки. Как поживаете? Как ваша супруга? Она так и не научилась водить машину?

— Научилась. Но только не у меня.

— Люсия, послушай: инспектор пришел насчет Акико. Она погибла, и он считает, что ее убили.

— Что? Наша малышка Акико? Не может быть! Кому же могло понадобиться ее убивать?

— Это он и пытается выяснить. Ее нашли в садах Боболи, представляешь? Ты с ней больше моего общалась. Помнишь те туфли?

— Ее заплаточные туфли! Она ими так гордилась — заплаточные они или нет, и одевалась она со вкусом. А что за фигурка! Вот бы мне такую тонкую талию, но я-то расплылась еще после моего третьего.

Но и она никогда не видела Акико с мужчиной и не знала, кто платил за ее одежду.

— Я только знаю, что ей приходилось на всем экономить. Она сама признавалась. Жилья дешевле, чем эта старая квартирка Клементины, ей не удалось найти. Но и ее-то оплачивать ей было не по средствам, она сама жаловалась.

— Она не называла суммы?

— Нет. Сказала только, что больше, чем она может себе позволить.

Покидая ярко освещенную лавку мясника, он заметил, что с висящей на крюке бараньей туши кровь капает прямо на розовую мраморную плитку, и вспомнил о Нарди.

— Мой заместитель Лоренцини пытается вразумить Монику, уговорить ее забрать заявление.

— Ему бы лучше сходить двадцать третьего в клуб.

— Зачем?

— Нарди будет петь. Это особый случай, канун дня святого Иоанна. Моника туда собирается, и Констанца тоже. Говорят, что все закончится бойней.

— О господи...

Как же, черт возьми, фамилия этого парня со второго этажа в доме напротив? Беппе... Пеппе... Пиппо! Точно. Ну наконец-то! Единственная победа за целый день разочарований. Всякий раз, стоило только подумать, что он нарыл что-то в этом деле, как оно ускользало из рук. Начиная с той стервы, которая забыла сумку возле пруда. А этот магазин одежды, где продавался дорогой свитер! Нужно было настоять, послать кого-нибудь изучить их гроссбухи. Вдруг она все-таки расплачивалась по кредитной карте. Это же, черт подери, убийство! Но нельзя принуждать людей к сотрудничеству... Ту бедную женщину подозревать не в чем, так что он мог сделать? Запросить на нее ордер? Нет, так не годится. Люди должны иметь желание помочь, иначе... Она определенно хотела помочь...

А пропавшая вторая туфля? Он приказал двоим своим людям искать ее в лесистой части парка за стеной, куда спустили воду из пруда, раз в самом саду спрятать ее негде. Но они все равно ничего не нашли. И в воде ее не было. Кому, интересно, могло понадобиться таскать с собой по садам туфлю убитой жертвы? Собака могла бы куда-нибудь ее утащить, но с собаками вход в сады Боболи воспрещен.

А вчера? Ладно, чего уж там: ему следовало допросить Иссино, прежде чем говорить с Перуцци. Совет следовать своей интуиции — прекрасный совет, но тем не менее все надо делать по правилам. А правила диктуют не допускать, чтобы двое потенциальных подозреваемых... Нет. Да! Не допускать, чтобы двое потенциальных подозреваемых договаривались и условливались между собой о версии произошедшего. Их надо разделить, и пусть каждый выкладывает свою версию. Интуиция или нет, а это надо было сделать...

Небольшое французское окно, у которого стоял инспектор, выглядело скорее как застекленная дверь на балкон, но балкона не было, лишь низкое ограждение, призванное оградить от падения на узкую мостовую... Тогда на этом же месте стояла Клементина, почти голая, и поливала бранью жену Пиппо и толпу, собравшуюся внизу. Ну и зрелище...

Он снова позволил своим мыслям уплыть в тот душный август, не переставая, однако, думать об одном из терзавших его событий вчерашнего неудачного дня.

Если бы он только ушел сразу после разговора с Перуцци, дал бы себе время поразмыслить, разработать план! Он сам испортил все — от досады, но Лапо ведь обещал ничего никому не говорить и продолжал клясться, что не говорил, даже столкнувшись с явным отсутствием логики.

— О, инспектор! Если я обещаю, то отвечаю за свое обещание и никогда не вру! Боже милосердый, да если б я трепался, то такая история уже попала бы на первую страницу «Ла Национе»! Больно мне надо доводить Перуцци до второго инфаркта, сами подумайте!

— Я понимаю. Я ничего не утверждаю, но он знал...

— Если он знал, что она погибла, то не от меня.

— Вы можете минутку послушать? Я просто хочу сказать, что он меня ждал и знал, зачем я пришел. Именно так он и выразился!

— Ну конечно, он знал! Тут не надо большого ума, чтобы сообразить. От нее не первый день не было вестей.

— Ладно, давайте оставим этот вопрос. Но раз уж мы заговорили на эту тему, то ответьте мне, здесь и сейчас, что происходило между Перуцци и девушкой? Давайте. Измена за измену. Тут вы мой должник.

— Да не было никакой измены! Я всего-то и сказал, что вы придете повидать его и чтобы он вел себя поспокойнее. И разве я был не прав? Я уже давно с вами знаком, и когда я предупредил его, что вы придете исполнить свой долг, я только это и имел в виду.

— Тогда помогите мне.

— Чего еще вам от меня надо? Разве я сказал кому-нибудь хоть слово? Мы все стоим за ближнего своего, инспектор. Нам обоим это известно. Обвинять Перуцци? Нет, нет, нет, нет. Я бы ни за что не подумал, что вы на такое способны. Не то чтобы я не понимал вашей позиции, но я бы о вас такого не подумал. Извините меня. Меня ждет работа.

Напрасно он завел разговор с Лапо. Пользы это не принесло, наверное, только навредило.

Инспектор прижался лбом к стеклу, чтобы рассмотреть людей, которые остановились посреди мокрой улицы и разговаривали. Тучная женщина с двумя пластиковыми пакетами, набитыми покупками, и мальчик на мопеде. Мальчик все крутил ручку газа, стараясь улизнуть от нее, но она всякий раз останавливала его криком. Наверное, потому, что он не надел шлем. Узкая улица наполнялась голубым дымом. Инспектор продолжал наблюдать за уличной сценкой под окном квартиры, которая для него оставалась квартирой Клементины, радуясь поводу отвлечься от мыслей о неприятном.

Он потерял Лапо, и, хуже того, — он потерял целую пьяццу. Надо было и здесь допрашивать свидетелей поодиночке, не допуская, чтобы история облетела всю площадь раньше, чем он сам ее обошел. Но к тому времени, когда сидевшие за живой изгородью люди уже прослушали их ссору — он понижал голос почти до шепота, а Лапо, истинного флорентийца, было слышно аж в Пизе, — на свое крыльцо вышел Перуцци, как и все остальные.

После этого он впустую тратил время. После этого все оглохли, ослепли и онемели. Пожимали плечами, разводили руками, жали ему руку и молчали. Он словно очутился дома на Сицилии, с тем лишь отличием, что их глаза не бегали, а смотрели на него прямо и вызывающе, и несколько достигших его слуха замечаний были достойны самого Перуцци.

Он был отверженный. И вот что странно: он испытывал ровно те же чувства, что и они. Даже сейчас он не мог — хотя Перуцци наверняка лгал, говоря, что девушка сама покупала себе одежду — подозревать его в чем-то еще, кроме глупой страсти.

Разделяй своих свидетелей. Не хотел он разделять их, черт возьми! На их солидарность друг с другом и на свою с ними солидарность — вот на что он рассчитывал. Работать по-другому он не умел, и этот способ никогда раньше не подводил его...

Жена Пиппо, Мария Пиа, распахнула окно напротив и высунулась, чтобы пощупать носки, вывешенные на веревке. Сняв их, она на минуту исчезла, затем снова появилась и стала развешивать блузку, с которой капала вода. Взглянув на соседское белье, а затем на небо, она прикрыла блузку куском полиэтилена.

Инспектор открыл окно в сырую, пахнущую мылом улицу:

— Доброе утро.

Несколько минут спустя она уже стояла рядом с ним, и они вспоминали историю Клементины, обсуждали долгую болезнь Франко и неподъемную арендную плату, которую «наша малышка Акико» должна была вносить за такую маленькую квартиру. Акико в жизни и мухи не обидела, для чего кому-то понадобилось ее убивать? Может быть, эта квартира приносит несчастье, хотя сама-то она не верит в эти глупости. Они часто разговаривали с ней, когда встречались в мясной лавке. Всем женщинам хотелось знать, как она готовит мясо, которое покупает, она всегда была очень разборчива к тому, как оно нарезано или порублено. Однажды Акико пригласила ее к себе чего-то попробовать. Там, наверное, была дюжина тарелочек с разными блюдами — очень вкусными, надо признать, — но нет, она-то сама никогда такого не готовила. Пиппо не любит иностранную кухню, и, кроме того, слишком много возни — все это резать, крошить. Конечно, Акико была такая шустрая, никогда не ходила шагом, если можно было бежать.

Мужчина в ее жизни? Ах да, был мужчина, но она видела его только сверху, из окна, когда однажды ночью они вернулись вместе. Она как раз закрывала ставни, а они открывали входную дверь. Да, освещение здесь на улице... все обещают этим заняться... Ну и вот, единственное, в чем она до конца уверена, так это в том, что он был очень высокий. Акико, правда, была очень маленькая, но... нет, она помнит, что видела высокого мужчину. Нет, насчет возраста она бы не решилась строить догадки. Сверху, со спины и в темноте? Нет. Мужчина был высокий — это все. Может быть, кто-то другой его видел и сумел разглядеть получше. Она могла бы поспрашивать соседей, когда завтра пойдет за покупками. Акико всегда была рада поболтать, но о своей личной жизни скромно помалкивала. Они в мясной лавке, бывало, поддразнивали ее, потому что она нередко покупала столько, что хватило бы на двоих, но она рассказывала только о блюдах, что для него готовит, и ни о чем больше. Инспектор, наверное, думает, что она связалась с каким-то мошенником? Что ж, похоже на правду, верно?

Прежде чем вернуться домой, где ей нужно было поставить на огонь воду для пасты, она показала ему фотографию в серебряной рамке, стоявшую на белой книжной полке.

— Это они с сестрой, похожи как две капли воды в своих клетчатых юбочках и белых блузках. Вот так, она сказала, они одевались в школу. Не слишком по-японски, правда? Я, помню, заметила ей: «Еще совсем малышки, а сразу видно, кто тут сорванец».

Когда он открыл для нее дверь, она зашептала:

— Инспектор, вы не против, если я спрошу... Я видела тут мужчину с сумкой, который уехал на полицейской машине...

И хотя он дал ей не вполне исчерпывающий ответ, но не имел ничего против ее вопросов. Жизнь возвращалась в прежнее русло.

После ее ухода инспектор добавил фотографию в рамке к вещам, которые уже собрал ранее: ежедневник, записная книжка, папка с письмами и несколько пакетов с фотографиями. Наскоро просмотрев один из них в уверенности, что найдет мужчину, которого искал, он нашел только снимки туфель, деталей туфель с примечаниями на обороте. Во втором, кажется, лежали одни виды Флоренции, хотя позже надо будет рассмотреть их более внимательно. На лестничной площадке, когда он запирал дверь, у него зазвонил телефон.

— Гварначча.

— Надеюсь, я вас не отвлекаю... Не знаю, важно это или нет, но вы сказали позвонить, если что-нибудь найдется...

Директриса магазина одежды.

— Не то чтобы я вспомнила что-то особенное... или на самом деле нашла что-нибудь... но тут мне пришло в голову, что если это свитер из прошлогодней коллекции, то вам стоит заглянуть в магазин распродаж на виа Романа. В конце сезона они скупают остатки в магазинах вроде нашего и распродают по дешевке. Если она там бывала, то они могут ее знать. Люди там перебирают вещи и болтают. Вы понимаете, о чем я?

— Да.

— Боюсь, что это все... Наверное, я напрасно вас побеспокоила.

— Нет-нет. Вы правильно сделали, что позвонили мне, и я вам очень благодарен. Ремонт у вас закончился?

— О боже! Они ушли, но вам просто повезло, что вас не вызвали сюда на убийство — извините, нехорошо так шутить, когда эта бедная девушка... Я надеюсь, вы скоро узнаете, что случилось.

— Я узнаю.

Он спустился вниз по лестнице и, выйдя на мокрую улицу, решительно направился в сторону виа Романа.

Милая женщина, которая искренне хочет помочь. Место, где люди перебирают вещи и болтают. Жизнь определенно вернулась к норме. Он узнает.

— Вы позвонили на Борго-Оньиссанти?

— Нет.

— Вы никому пока не говорили?

— Нет.

Разве это объяснишь? Он просидел здесь бог весть сколько времени как парализованный, потому что стоило ему пошевелиться, стоило сказать кому-то хоть слово или начать что-то предпринимать в отношении увиденного — и оно бы превратилось в реальность. Он старался не дышать, чтобы остановить вращение земли. Он за это в ответе, никуда не денешься. Его вина. И Лоренцини выбивает пальцами барабанную дробь, напрягшись от нетерпения...

— Я думал, как быть, — соврал инспектор. — Не хочу сделать еще хуже...

— Куда же еще хуже? Она мертва. Что может быть хуже смерти?

Лоренцини смерил инспектора взглядом, как бывало всегда, когда его вопиющее здравомыслие сталкивалось с явлением, которое он именовал «сицилийством». С годами Лоренцини научился выдержке, но сейчас он явно ощущал, что не время осторожно ходить вокруг да около, как, по его мнению, привык делать его шеф-южанин.

— Вы хотите, чтобы я позвонил? Или чтобы я сходил туда? Какие трудности? Мы должны действовать! — Лоренцини даже не пытался скрыть раздражения. — Вы представляете, что начнется, если пронюхают газетчики?

— Да.

Вот и Лапо говорил: «Боже милосердый, да если б я трепался, все это попало бы на первую страницу...»

Фотографии были разложены на столе. Красные крыши, купола и башни, снятые с площади Микеланджело, виды долины Арно с Беллогвардо, Понте-Веккьо с моста Санта-Тринита. Перуцци и Иссино в своих длинных фартуках у дверей мастерской, крупные кадры туфель, детали туфель, эскизы туфель.

А затем целая пачка его фотографий. Горящие глаза, красивое лицо с легким румянцем, какой был у Тото, когда он сегодня промчался мимо отца, лицо влюбленного.

— Позвоните ему.

— Что?

— А лучше пошлите кого-нибудь, чтобы его привезли. Нельзя попусту тратить время. Он может скрыться, если все это выйдет наружу! — настаивал Лоренцини.

— Он уже скрылся.

Инспектор наблюдал за лицом Лоренцини. Они были знакомы так давно, что инспектор знал: чем агрессивнее его помощник себя ведет, тем сильнее он расстроен. Сейчас он был очень расстроен.

— Вы, конечно, правы насчет газет, — сказал Гварначча. — Скандала тогда не избежать, но и беспокоиться насчет его исчезновения уже поздно. Никто пока ничего не знает, но поскольку капитан Маэстренжело поручил мне за ним присматривать, то я подумал, что могу позвонить его матери без всяких предлогов. Я был поражен, когда она ответила таким... бодрым голосом. Она, кажется, обрадовалась моему звонку, но сразу, конечно, поняла, что я бы не позвонил просто так.

Он устал. Он так устал, что чувствовал, как, несмотря на крутой подъем, его глаза закрываются и тяжелая голова падает на грудь, пока он тащится вверх. Он хотел поддержать голову, примостив ее на жесткий угол спинки своего сидения, но рот, вопреки его стараниям, все равно открывался. Оставалось только надеяться, что он не храпит. Тереза говорила ему, что он храпит, когда едет в поезде. Он подвигал плечом, чтобы голова надежно улеглась, и продолжил свой изнурительный подъем по садовой дорожке. Беппе, садовник, пока держался рядом, но при такой скорости им все равно никогда не нагнать девушку-японку. Она была уже высоко наверху и бежала быстрее, быстрее... К тому же было так темно, что он едва различал ее фигуру.

— Снимите очки.

Этот говорил садовник, которого он тоже не мог как следует разглядеть. Он снял очки, но это совсем не помогло, и, напряженно всматриваясь в темноту, он устал еще больше.

— Когда же мы придем?

Беппе не отвечал. Если не темные очки мешали ему смотреть, то что же тогда? Верхнее освещение в вагоне выключили, потому что все спали, но это не в счет, потому что в садах Боболи сейчас не ночь. Они ведь закрываются с заходом солнца.

— Бутерброды, кофе, минеральная вода, напитки!

Он едет в поезде. В садах такое не продают. Садовник сказал:

— Это сон...

— Я знаю. Я знаю, но не хочу сам подниматься наверх.

Где же японка? И как она бегает по этому гравию босиком?

— Она в своих туфлях.

— Этого не может быть. Они у нас. Она мертва.

— Она не умрет, пока не добежит до пруда. Поэтому я тащу этот цветок.

Вот почему он не видит садовника. Цветок такой большой, что скрывает его целиком. Некоторое время они карабкались в тишине, потом садовник произнес:

— Цветок у нее в квартире засох. Вы его не полили.

— Я не мог... У меня было много других дел.

— Другие дела могут подождать. Если не поливать цветок, то он умрет. Он не может ждать.

— Но было уже поздно! Он уже засох! Я ничего не знал о девушке. Я не знал об Эспозито. Почему мне никто не верит?

— Они вам верят. Вот почему они вас ждут. Нам здесь направо.

Листья лавров хлестнули его по правой щеке, поцарапав ее, но он только сильнее прижался ею к углу спинки, чтобы не упала голова. Они свернули налево и снова начали подниматься, но теперь было уже легче. Когда инспектор понял, в чем причина, его сердце тяжело забилось и капли пота выступили на лбу. Он смотрел вниз, не отрывая глаз от гравия, который плыл у него под ногами как река. Повернуть назад, не потеряв равновесия, было бы невозможно, и, кроме того, как он сейчас понял, за ним шли люди, они окружали его, они кричали, они теснили его и толкали. Это, наверное, были журналисты, прокурорские работники, попутчики из поезда...

Свет в конце дорожки вспыхнул, засверкал, посылая в него ударные волны. Он нагнул голову еще ниже и крепко зажмурил глаза, но от света было не укрыться, и ничто не могло остановить неумолимого скольжения вверх, к пруду.

Он задыхался, болела шея. Невзирая на все попытки удержать голову на спинке, она скатилась вниз, так что подбородок уткнулся в грудь. Ему не удавалось настолько вырваться из сна, чтобы изменить положение. Он знал, что, должно быть, уже храпит, но хуже всего было то, что он чувствовал, как в правом уголке рта собирается слюна, готовая потечь, и он не может ее остановить.

— Он, наверное, очень устал...

— Вы пройдете?

— Да, попробую... спасибо. Извините.

Утешительные голоса. Если бы он мог, то подвинул бы левую ногу, чтобы помочь им, но он не мог. Он хотел, чтобы они продолжали говорить, чтобы не выпускали его из уютной полутьмы поезда, но они замолчали, а одного далекого перестука колес было недостаточно, чтобы удержать его. По мере того как он затихал, мир становился все ярче и вспыхивал, вспыхивал...

— Теперь вы сможете ее увидеть, если посмотрите вверх.

Он не хотел, но ему пришлось. Надо поднять голову, садовник прав. Он совсем не дышит. Прерывисто всхрапнув, он пошевелился, и его голова качнулась от тверди в пустоту, где ярко горел свет. Он смотрел вверх, туда, где у горизонта кончалась усыпанная гравием дорожка, но видел вовсе не ее. На фоне ослепительного неба выступала конная скульптура. Она всегда там стояла, и садовник должен был это знать, раз он тут работает.

— Это она. Ни за что не пойдет шагом, все бегом.

Но, когда они добрались до сада, конная статуя уже скрылась из виду.

Ворота были на замке. Им пришлось перелезать через колючую проволоку и продираться сквозь высокую лавровую изгородь. Девушка стояла спиной к ним у края пруда и смотрела в воду. Она оказалась не такой маленькой, как он думал. Туфли были на ней, так что он, вероятно, и мог бы успеть вовремя, но он шел так медленно, едва передвигая тяжелые, будто свинцовые, ноги. Он не посмел окликнуть ее, боясь, что она от него убежит. Он понемногу приближался. Но разве у нее не черные волосы? Или ему просто вспомнились черные корни водяных гиацинтов вокруг нее? Нет. Она же японка. У японок не бывает таких светлых кудрявых волос до пояса. Откуда эта путаница? Почему он не может даже вспомнить ее имени?

Она уплывала от него вместе с прудом.

— Подождите! Извините! Я просто вас не узнал!

— Я знаю, — донесся издалека ее голос, холодный и очень печальный. — Это потому, что у меня нет лица.

Все дальше и дальше.

— Подождите! Пожалуйста, подождите! Акико! Вас зовут Акико!

Но было поздно. Садовник сказал:

— Она уже мертва. Посмотрите в пруд.

Он не хотел смотреть, но они все стояли вокруг и ждали — Перуцци, Лапо, Сантини, все.

И он вышел вперед, под яркий свет, с бьющимся сердцем, и пот катился у него по вискам. Он думал, что он уже в поезде, но, когда он подошел к кромке пруда, они заставили его ступить на бортик и обойти вокруг, раскинув руки для равновесия, почти до конца платформы. Потом они все зашли в поезд и столпились в главном проходе. Железнодорожная полиция тоже была там, вместе с карабинерами и судебным следователем. Все расступились, пропуская его, и кто-то сказал:

— Это его отец.

Он остановился у кромки пруда, наполненного густой кровью. Дверь туалета была сломана и косо держалась на одной петле. Эспозито скрючился в тесноте, прислонив к стене поднятую голову. Его красивый профиль был безупречен. Он улыбался. У инспектора отлегло от сердца. Он успел!

— Послушай, Эспозито, все будет хорошо. Я тебе обещаю. Я тебе помогу. Мы все тебе поможем.

Он долго говорил с Эспозито. Тот не отвечал, но это было неважно. Важно было то, что, пока он говорил, ему в лицо светил теплый и приятный свет и дышать стало легче. Эспозито понимал слова инспектора, хотя сам Гварначча различал только обрывки собственных фраз:

— А в твой день рождения мы все соберемся у Лапо за вкусным обедом, все, кому ты дорог.

— Ты можешь есть все, что хочешь. Это неважно.

— Ты будешь счастлив, вот увидишь. Мы хотим, чтобы ты ел. Ты должен есть, чтобы жить, и это все, что нам нужно.

— Ты понимаешь?

Красивое лицо Энцо, все еще повернутое в профиль, улыбалось.

— Взгляни, только взгляни, как солнце светит в твой бокал и отбрасывает красное пятно на белую скатерть. Нет, не трогай его. Не оборачивайся.

Их окружало такое теплое сияние, что все теперь должно было быть хорошо.

— Мы не скажем твоей матери, так будет лучше всего. Мы ей не скажем.

— Все будет хорошо. Со временем тебе станет легче.

Голоса кричавших стихли. Больше инспектора и его сержанта никто не беспокоил.

Им незачем было спешить обратно на работу, и они пошли через сады. Лоренцини обо всем позаботится. О чем волноваться? Эспозито просто расстроился, и ему нужно отдохнуть. Только и всего. Они должны проявлять деликатность. Они шли рядом, и инспектор говорил с ним, ободрял, поддерживал. Неважно, что он не слышал собственных слов и что Эспозито тоже их не слышал. Важно было слышать голос, близкий, утешающий.

Тьма уже успела рассеяться. Виден был каждый булыжник, каждый листок. Двойной ряд горшков с лимонными деревьями тянулся через пруд к Посейдону на его острове. Сцена была так ярко освещена, что лимоны сверкали, а в зеленой воде мелькали оранжевые блики.

— Нет. Кинь хлеба, но в воду не лезь.

— Смотри, какая громадина! Сейчас она тебя проглотит!

— Нет, не проглотит, скажи, папа?

— Нет. Это они тебя дразнят. Пойдем отсюда.

Эспозито покорно отошел, притихнув.

— Мы можем посидеть, если ты устал. Вот каменная скамья, гладкая и очень удобная.

Но они не остановились. Солнце приятно грело инспектору висок. Но что же Эспозито? Его красивый профиль по-прежнему улыбался, а другая сторона лица?

— Мне уже лучше, — произнес Эспозито.

Они повернули направо и стали подниматься.

— Нет... не ходи туда. Тебе туда нельзя.

Эспозито не слушал. Инспектор чувствовал, как в душе его расползаются холод и печаль.

— Подожди... Пойдем обратно.

Но он знал, что они не могут. Они поднимались, пока не добрались до сада, и Эспозито приблизился к толпе ожидавших.

— Нет...

Эспозито погружался в мелкий пруд. Голос Форли подробно описывал происходящее, хотя его самого там не было. Инспектор понимал, что голос, наверное, записан на магнитофон, и он был доволен, потому что Форли понимает мертвых.

— Одной капли воды будет достаточно, вот увидите.

Эспозито сунул ствол себе в нос. Ствол выглядел как водяной пистолет, но это была его «беретта» девятого калибра. Одна сторона его лица оставалась безупречно красивой, карий глаз приветливо смотрел на инспектора. Но затем лицо раскололось пополам прямо по центру, и вторая сторона отделилась, глядя мертвой полумаской в противоположную сторону, на толпу, и оставив посередине красно-белое месиво. Репортеры бросились вперед, засверкали вспышки, вспышки, вспышки...

Журчание болтовни за обедом действовало на него умиротворяюще. Он чувствовал на себе взгляд Терезы, но она старалась его не беспокоить, только звала иногда нежным голосом:

— Салва...

— Что?

Это потому, что мальчики что-то спрашивали, смотрели на него, ожидая ответа.

— Там видно будет... — неопределенно отвечал он. Или: — Спросите у мамы...

Позже они пили кофе, сидя на прохладном кожаном диване в гостиной, и смотрели последние известия. Он откинулся на спинку и задремал, продолжая сквозь дрему слышать напористый голос диктора. Также он чувствовал мелкие движения Терезы, которая что-то шила. Временами его начинало качать в поезде, в утомительной, бесконечной поездке, но, когда его голова упала набок, на теплое плечо Терезы, он успокоился. Он проснулся примерно час спустя, чувствуя себя освеженным. Мальчики ждали за дверьми гостиной, им было велено не шуметь, потому что папа не спал всю ночь. Они молча посмотрели на него, с надеждой в глазах. Чего им надо?

— Мама разрешила нам пойти, но только не одним. Она сказала, что только если ты нас поведешь.

Это говорил Джованни, что было странно. Тото всегда выступал заводилой в их совместных затеях. Но о чем они?

— Мы хотели пойти со всеми. У нас целая банда из школы. Но мама сказала, что на финале всегда опасно, потому что потом бывает драка.

Ах, это средневековый футбол!

— Хм.

— А с тобой — можно.

— Ладно, посмотрим.

— Ну папа! Ты всегда говоришь «посмотрим», а сегодня день святого Иоанна! Мой день рождения и именины и «белые» играют, и мы в жизни не были на финале, никогда!

— Я знаю. Мы обсудим это позже. — Он открыл дверь в спальню, собираясь переодеться, но остановился, потому что услышал голос, звучащий в голове: «Если не поливать цветок, он засохнет. Он не может ждать».

Ах, вот оно что — Тото был рядом, будто снова ставший маленьким, пусть и на мгновение. Он молчал, но он стоял здесь, поддерживая брата, хотел чего-то от отца и больше не сидел, плача, в своей комнате.

Положив свои большие руки им на плечи, он пообещал:

— Я куплю билеты для всех нас и для мамы тоже, потому что сначала мы пойдем к Лапо и закажем вкусный ужин.

— А торт и шипучка будут? — Темные глаза Джованни стали такими же огромными, как у самого инспектора.

— Конечно, и торт, и шипучка. Ведь сегодня твой день рождения и именины, верно? А теперь дайте мне переодеться, потому что мне нужно возвращаться на работу.

Идя по коридору, он не торопился. Наоборот, он чувствовал, что двигается все медленнее. Толстая зеленая ковровая дорожка скрадывала звук его шагов. Это обстоятельство да еще слабость от недосыпа создавали у него ощущение, будто ему снова снится кошмар. Снова болела грудь от жгучей тревоги, темнота грозила поглотить сознание. Он шел по ковровой дорожке как будто в замедленной съемке, успевая заметить тысячи мелких деталей, а также их отсутствие. Не было слышно телефонных звонков, никто не обгонял его, спеша с бумагами из кабинета в кабинет, хотя вокруг было много закрытых дверей. Потянуло сигаретным дымом. В конце коридора находилось просторное помещение с ковровым покрытием на полу. Инспектор боковым зрением отметил большой стол слева, легкий аромат духов и худые смуглые плечи молодой женщины, которая молча проводила его глазами. Он не повернул головы. Он не сводил взгляда с открытой двери впереди. Подошел к ней и остановился.

— Перуцци, Джерардо.

— Здесь. — Это вышло как на школьной перекличке. Джерардо сидел, откинувшись в кожаном офисном кресле, вытянув длинные ноги под большим антикварным столом, с сигарой во рту.

Теперь инспектор никуда не торопился. Он мог хоть всю жизнь рассматривать этого человека и его кабинет. Это был большой кабинет. Скромную зеленую дорожку сменили чудесные персидские ковры. Мебель была полированного дерева. Инспектор достаточно походил по антикварным магазинам, чтобы представлять себе цену стоявших в кабинете шкафов и бюро. Освещение было современное, а картины на стенах — старинные. Инспектор видел свое отражение в массивном зеркале, где могли бы поместиться пятеро таких, как он, в резной позолоченной деревянной раме, которая, в свою очередь, отражала позолоту у него на фуражке. Он снял фуражку, сделал медленный выдох, и все это под ироничным взглядом человека напротив. Инспектор не собирался заговаривать первым. Он знал, что нашел то, что искал. Этого было достаточно.

— Вы пришли меня арестовать? Или, быть может, для начала присядете?

Оглядевшись, инспектор выбрал стул покрепче и сел, надев фуражку на колено.

— Откуда вы узнали? Простое любопытство. Это не так уж важно.

— Да. Это неважно. Разве что для вашего отца.

— Мой отец — дурак. Как вы сами, должно быть, заметили. Насколько я понимаю, вы с ним знакомы.

— Да. Я с ним знаком.

— Всю жизнь просидел в своей убогой дыре, тачая свои старомодные башмаки. На фабрике таких сделают тысячу, пока он возится с одной парой.

— Вероятно, вы правы.

— Ну и как же вы узнали? Неужели она проболталась своему дружку о разговоре с управляющим? А сказала, что нет, сучка.

— Нет. Вы, я полагаю, знали о намерении управляющего поговорить с ней.

— Конечно, знал. Мне ничего не оставалось, как только согласиться. Он грозил отказать в кредите.

— Зачем вам это понадобилось? Зачем, когда вы и без того всем этим, — он обвел взглядом богатство, окружавшее его, — владели так долго и получили так легко?

Молодой человек пожал плечами:

— Мне приглянулся БМВ. На «мерседесе» я чуть не попал в аварию. И кроме того, я хотел купить эти апартаменты. Вносить арендную плату — это занятие для дураков.

— Как и шить обувь.

— Верно.

— Скажите, а у вас есть клиенты?

— Есть парочка. Мелкие заказы. Их принимает девушка. Мне не приходится ей много платить, а ей не приходится много работать. Наверное, проводит время, рассылая анекдоты друзьям по электронной почте.

— Я полагаю, это именно она занималась счетами вашего отца?

— За это я ей и плачу.

— И она никогда ничего не подозревала?

— С чего это? Не ее дело, как мой отец тратит свои деньги.

— Ваш отец не тратил свои деньги.

— Еще большая глупость с его стороны. Он и не знает, как это делается. Он и понятия не имеет о настоящей жизни, ему недосуг высунуть нос из своей убогой мастерской. Знаете, сколько раз они с матерью ездили в отпуск? Один. Один раз! Свой медовый месяц они провели в Пьетрасанте. Шезлонги и велосипедные прогулки вдоль побережья. Боже ты мой! Это просто убожество! А потом они всегда закрывали в августе мастерскую и ходили по музеям, как парочка глупых туристов. Или отправлялись в «путешествие», как они это называли, в Сан-Джиминано и Сиену. Я ему, бывало, говорил: «Почему бы вам не поехать за границу, не вырваться из этой рутины?» — «Зачем нам за границу? У нас тут самые знаменитые произведения искусства и самые красивые на свете здания. У нас тут море, и поля, и горы, не говоря уж о вине, еде и музеях. Куда можно поехать, чтобы найти места лучше наших?» Его самого надо выставлять в каком-нибудь музее вместе с другими флорентийцами вроде него.

— Вы тоже флорентиец.

Он рассмеялся, и прегромко. Это могла быть и бравада, однако на то было не похоже. Его глаза сверкали, но не от страха. Казалось, он репетировал свою речь долгие годы в ожидании достойной публики.

— А что ваша мать? Она была несчастна, живя такой жизнью?

— Вы, наверное, шутите. Они были два сапога пара. Работала всю жизнь в магазине и никуда не выходила. И жила над магазином. Как в средневековье. Скажу вам, что в последних классах школы я никогда не приглашал своих друзей к нам домой. Нет, вы представляете? Один из них жил в огромном доме с садом на виа Сан-Леонардо, а другой на вилле с бассейном во Фьезоле. А мать говорила: «Приводи своих друзей, мы всегда им будем рады, прошу тебя, приводи»!

— А друзья не удивлялись, почему вы никогда их не приглашаете?

— Я сказал им, что моя мать — инвалид. Я был не так уж далек от истины. Она была еще не старая, когда умерла.

— Совсем не старая, нет.

К счастью для себя, она не дожила до этого дня. Ему вспомнилось, как когда-то, несколько лет назад, Тото визжал: «Почему у нас нет нормального дома, как у всех остальных? Я не могу привести друзей в эти дурацкие казармы! Почему ты не можешь найти нормальную работу, как отцы других ребят?»

Теперь он вдруг почувствовал тошноту, и сердце забилось слишком сильно, будто от страха.

— У вас тут, должно быть, кондиционер. — Внезапно ему стало холодно.

— Да, только что установили. Супермощный. Если вам холодно, то я могу...

— Нет-нет. — Неужели этот человек, сидящий напротив, не боится? Если у него не осталось никакой любви к родителям, то к себе-то, наверное, осталась? Он должен знать, что его песенка спета. И он знает.

— Так или иначе, сердце моего отца износилось. Он скоро умрет, даже не узнав жизни.

— Мне кажется, он жил, как хотел.

— А как же я? — В припадке бешенства Джерардо вскочил и подался вперед, тыча своей большой рукой в лицо инспектору. — А как же все эти годы, что я провел над магазином? Годы стыда — и это еще не самое худшее. Когда я получил диплом и он передал мне свои счета, я обнаружил, что он зарабатывал кучу денег! Мы могли бы жить как нормальные люди!

Он все повторял: нет, вы представляете? — рассчитывая на понимание, на сочувствие инспектора. И в то же время у него не хватало ни сочувствия, ни воображения, чтобы понять своего отца.

— Я сразу же заставил его купить приличную квартиру, убедил его, что он получит снижение по налогам, и коль скоро он никогда не давал себе труда взглянуть на цифры...

— Значит, тогда все и началось? Тогда у вас появилась эта идея?

— Нет, но именно тогда я перестал его стыдиться и разозлился на него.

— Получается, что вы унаследовали его знаменитый темперамент.

— У меня были веские основания для злости, не так ли? Однако началось все несколько позже. А тогда мать была еще жива. Она заболела вскоре после их переезда на новую квартиру.

— Ей там не понравилось?

— Еще как понравилось! Покупка была хорошим вложением денег, и, кроме того, вы представьте: после той старой дыры в центре города!.. Она все хвасталась знакомым, как там число и светло, как мало уборки: «Я просто не знаю, чем себя занять. Есть, конечно, магазины на другом конце улицы, очень хорошие. И автобусная остановка рядом. Я не вожу машину. Джерардо обо всем позаботился». — Он жестоко кривлялся. — А потом у нее обнаружили рак.

— Значит, все началось после ее смерти? Это вас подтолкнуло...

— Нет, с его машины. Он вечно ездил на этих жалких «фиатах», покупал очередную скучную модель от Агнелли — по завышенной цене. Он говорил: «Мне сгодится и итальянская машина. А то купишь иностранную, а потом разоряйся на запчастях да еще бегай ищи, кто бы ее отремонтировал». Я ему постоянно твердил, что те времена давно прошли, и если уж ему хочется скучную маленькую машину, то лучше покупать японскую — она и дешевле в два раза, и надежней. Но нет, ему милее было спонсировать уродцев Агнелли! В конце концов я устроил происшествие с пироманьяком. Я сам поджег эту чертову железку, получил для него страховку и купил ему что-то более-менее приличное. Первый «мерседес». Но он, конечно, так и не стал его водить.

— Зато вы стали.

— Он никогда никуда не выезжал. Сказал мне, чтобы я держал машину у себя, а сам стал ездить на автобусе.

С отвращением фыркнув, он дотянулся до мраморной пепельницы и положил сигарету. У него было такое же удлиненное костлявое лицо и густая шевелюра, только черная, а не седая, как у отца.

— Что теперь будет? Где же наручники?

— У меня нет при себе наручников.

— И что же?

— Я позвоню в полицию. Когда настанет время.

— А журналисты, фотографы?

— Это то, что вам нужно?

Пожав плечами, он провел рукой по волосам и едва заметным взглядом скользнул по своей дорогой одежде.

Инспектор мысленно вообразил его в суде, поминутно вопрошающим судью: «Вы представляете?» Не удержавшись, он добавил:

— Скорее всего, газетчики поднимут большой шум. Ваш отец — весьма известная персона...

— Мой отец?.. Ах, вы, наверное, имеете в виду его квартал, эту дыру, где, по его мнению, мир начинается и заканчивается, верно?

— Я имею в виду Флоренцию. А также несколько других городов в Европе и Японии. При своем таланте он имеет клиентуру по всему миру. Кроме того, он богат, не правда ли? Оглянитесь вокруг. Он оплатил все это своим талантом.

— А меня воспитывал в нищете.

— В нищете? Вы получили образование, несомненно, вместе со всем, что к нему прилагается — школьные поездки, каникулы на горнолыжных курортах и тому подобное.

Тот злобно фыркнул.

— Неделя в Абертоне, в двух часах езды от дома, когда мои друзья ездили кататься в разгар сезона в Доломиты и в Альпы!

— Он отправил вас в университет.

— Потому что ему самому так хотелось! Чтобы он мог похвастаться перед друзьями!

— Верно. Он хвастался этим перед друзьями. А вы бы предпочли, чтобы вместо этого он учил вас шить обувь?

— Вы что — смеетесь? Так или иначе, у меня могли быть свои идеи насчет того, что я хочу делать. Например, мне нравятся машины...

— Точнее, вам нравится их покупать.

— Да что вы знаете? Вы когда-нибудь имели приличную машину?

— Нет. А вы правы. Откуда мне знать? Никогда не знаешь, что будет лучше для твоих детей. Никто не даст тебе совета, этому нельзя научиться на собственном опыте. Когда понимаешь — или тебе кажется, что понимаешь, — где допустил ошибку, уже слишком поздно.

— Я прямо слышу, как вступают скрипки.

— У вас есть дети?

— Только не у меня. Я никогда не был женат. Меня больше интересуют развлечения.

— Вы отправляетесь в тюрьму.

Он снова пожал плечами:

— Это рано или поздно должно было случиться. Главное, что мир делится на тех, кто возит, и на тех, кто ездит. В отличие от своего дурачка-папаши я принадлежу ко второй категории. И в ней я останусь. Вы сами убедитесь, когда дело будет рассматриваться в суде. У меня отличный адвокат.

— Я уверен, что отличный. При вашем вкусе к дорогим вещам в этом не может быть сомнений. Но, по правде говоря, вы не прочь покончить со своим положением, не так ли?

— Это вы о чем?

— Вам нужны наручники, вам нужны журналисты, вам нужен судья. Будь вы немного более осторожны, никто бы ничего не узнал: ваш отец скоро умрет. К тому же тратите-то вы свое законное наследство. Но вы этого хотели, не правда ли? Вы хотели, чтобы я сюда явился, выслушал ваше оправдательное нытье. Но этого вам было мало, вы хотели, чтобы и другие люди узнали и подтвердили вашу правоту. Вот в чем ваша цель, не так ли?

— Не люди! А он! Он! Это его я ненавижу за то нищенское воспитание, которое я получил! Годы и годы бедности и стыда. Теперь все деньги на свете не купят мне того, в чем я нуждался в то время.

— Не нуждались, а хотели.

— Ну и что?! Я хотел лишь того, что было у всех!

— Нет никакого смысла сравнивать себя с другими. Всегда найдутся люди, которые живут богаче, и еще более найдется тех, что живут беднее.

— Другие меня не интересуют. Я интересуюсь только собой.

— А меня интересует Акико.

— Что?..

— Акико Камецу. Бывшая некогда подмастерьем вашего отца, которой он собирался передать свое дело, ныне покойная.

— Ах, это вы о ней...

— Да, о ней. Вы знали о намерении управляющего убедить ее привести в банк вашего отца. В самом лучшем случае это грозило бы вам потерей адвокатских полномочий. А вы уже успели заключить контракт на покупку этого помещения? Вы следили за ней и моим сержантом — ее дружком, как вы его назвали, также ныне покойном, — когда в то утро они вышли из банка?

— Она, наверное, была еще хуже, чем мой отец.

— То есть?

— Я хочу сказать, что он — пережиток века динозавров, но он пожилой человек, а девчонка вернулась в эпоху динозавров по собственной воле, с открытыми глазами. Оставить Токио ради этой помойки, чтобы сидеть в этой дыре целыми днями и ковырять туфли!.. Не говоря уж о ее бой-френде — не сочтите за обиду, но сколько люди вроде вас зарабатывают?

— Не слишком много. А теперь, если вы позволите, я позвоню.