Предками карфагенян были финикийцы. Среди их великих изобретений числится и алфавит – он существовал со II тысячелетия до н. э. и лег в основу почти всех известных алфавитов.

Тир, главный финикийский город, возник в IV тысячелетии до н. э. Город практически не имел земли, пригодной для обработки, но древний народ не унывал и не испытывал голода. Предприимчивые финикийцы занялись торговлей, постройкой кораблей и вскоре стали лучшими в мире мореходами, а Тир превратился в центр мировой торговли, славился весьма редкими для тех времен производствами: выработкой пурпурных шерстяных тканей, изделий из слоновой кости и стекла.

Всем хороши были финикийцы, вот только воинственностью не отличались. Они не участвовали в разделах, переделах мира, не выражали никаких претензий на мировое господство, хотя по уровню развития превосходили большинство соседних народов. Они довольствовались тем, что имели все богатства мира. По словам Теодора Моммзена, немецкого историка XIX века, «через их руки проходят золото и жемчуг с Востока, тирский пурпур, невольники, слоновая кость, львиные и леопардовые шкуры из внутренней Африки, арабский ладан, льняные изделия Египта, глиняная посуда и тонкие вина Греции, медь с острова Кипр, испанское серебро, английское олово, железо с острова Эльба. Финикийские моряки доставляют каждому народу то, что ему нужно или что он в состоянии купить, и проникают всюду, с тем, однако, чтобы каждый раз возвратиться в тесное, но дорогое их сердцу отечество».

Миролюбие стало национальной чертой финикийцев. Они предпочитали выплачивать дань могущественным соседям, чем воевать. Как замечает Моммзен, происходило это не из-за трусливости, ибо плавание по Средиземному и прочим морям было всегда сопряжено с опасностью: это и бури, периодически уничтожавшие целые флоты вместе с командами, и процветавшее пиратство. Просто финикийцы умели считать и понимали, что «закрытие караванных путей, ведущих на Восток, или египетских гаваней обойдется им гораздо дороже самой тяжелой дани; поэтому они предпочитали аккуратно уплачивать подати то Ниневии, то Мемфису и даже в случае необходимости участвовали со своими кораблями в битвах их царей. Финикийцы не только у себя дома терпеливо выносили иго своих повелителей, но и вне своего отечества вовсе не стремились к замене мирной торговой политики политикой завоевательной».

Эту удивительную покорность судьбе, стремление мирным путем решать конфликты с ущербом для себя можно объяснить лишь фатальным предчувствием: весь народ погибнет, если попытается изменить роль, предназначенную ему кем-то свыше. (Карфаген изменил тысячелетней политике предков – и случилось то, чего боялись финикийцы.) А ведь финикийцы сражались весьма неплохо, когда враг не удовлетворялся выкупом и приходил завладеть их собственным домом. Александру Македонскому пришлось более полугода осаждать Тир, прежде чем он взял его штурмом.

Когда враги сильно стали доставать финикийцев, многие граждане начали организованно переселяться на периферию известного мира. В конце II – начале I тысячелетия до н. э. выходцами из Тира были основаны колонии на Сицилии и Кипре, в Испании и Северной Африке. Среди них, конечно же, выделяется Карфаген.

Самое известное из африканских поселений финикийцев было основано в 825 году до н. э. Карфаген вынес из своей метрополии принцип мирного сосуществования, первое время он исправно платил дань местным племенам. Однако царьку по имени Ярба денег показалось мало, и он потребовал руку основательницы Карфагена – царицы Дидоны (Элиссы). Гордой женщине брак показался малопривлекательным, и она предпочла самоубийство. То было ужасное время для финикийских переселенцев, о чем нам поведал, в частности, Овидий:

Хотя, по свидетельству Овидия, нумидийцы и взяли Карфаген, они очень скоро по какой-то причине покинули его. Скорее всего, разграбив все что можно, кочевники вернулись к привычному образу жизни. А карфагеняне выстроили такие стены, что лишились страха перед окружавшими их племенами дикарей. В VII веке до н. э. на их далекой родине, в финикийских городах, свирепствовали ассирийцы – что и обеспечивало постоянный приток населения, бежавшего от захватчиков в удаленную колонию. А спустя 160 лет после основания города карфагеняне создали собственную колонию на Балеарских островах.

Первые карфагеняне выбрали чрезвычайно удобное место для своей новой родины. То, что город находился далеко от самых мощных античных хищников, позволило ему динамично развиваться на протяжении многих веков. Пока ассирийцы, персы, македоняне где-то на востоке сражались за власть над всем миром, карфагеняне занимались привычным делом предков: торговали и богатели. Этому не мешала удаленность от основных коммерческих центров: прекрасные мореплаватели, карфагеняне превратили море в удобную дорогу; а по скорости передвижения на водной глади им не было равных.

Не только Средиземное море привычно бороздили суда карфагенян; плавали они и за Геракловы столбы (иначе: Геркулесовы столбы / столпы), то есть за Гибралтарский пролив. Остров, открытый ими во время плавания по Атлантическому океану, весьма загадочен, его трудно отождествить с какими-либо землями… Впрочем, не его ли обнаружил Колумб спустя две тысячи лет после карфагенян, и событие это стало величайшим открытием человечества?…

Однако послушаем Диодора Сицилийского.

«Итак, в открытом Океане, со стороны Ливии лежит остров значительной величины, находящийся на расстоянии многих дней пути к западу от Ливии. Остров отличается плодородием, значительная часть его горная, но есть там и немалая равнина необычайной красоты. Орошают эту равнину текущие по ней судоходные реки, много там густых заповедных рощ со всевозможными деревьями, и множество садов, в которых текут ручьи сладкой воды. Есть там загородные дворцы роскошной постройки, а в садах – пиршественные залы, заполненные цветами, в которых обитатели острова проводят время в летнюю пору, земля же эта щедро предоставляет все необходимое для наслаждения и удовольствия. Горная же часть острова покрыта густыми лесами, в которых растут всевозможные плодовые деревья, а для времяпровождения в горах есть множество долин и источников. Вообще же на этом острове текут в изобилии ручьи родниковой и сладкой воды, которые не только доставляют обитателям его приятное наслаждение, но и способствуют здоровью и телесной крепости. Для охотников есть здесь множество всякого зверья и дичи, которую подают на пиршественный стол, и благоденствующие жители острова не испытывают нужды ни в чем из роскоши и наслаждений. В море близ острова водится множество рыбы, поскольку уже по своей природе Океан изобилует всевозможной рыбой. И вообще климат острова настолько мягкий, что большую часть года здесь созревают обильные урожаи древесных плодов и прочих растений, и из-за столь необычайного благоденствия считают даже, будто это обиталище не людей, а неких богов.

В древние времена остров этот был неизвестен по причине значительной его удаленности от всего прочего обитаемого мира, но затем был открыт вот при каких обстоятельствах.

Финикийцы, которые исследовали. берега за Столбами и плыли вдоль Ливии, были заброшены бурными ветрами далеко в Океан. Гонимые бурями в течение многих дней, они оказались занесены к берегам вышеупомянутого острова и увидели воочию здешнюю благостную природу, после чего слухи об острове разнеслись повсюду. Поэтому и тиррены, господствовавшие на морях, задумали основать на этом острове поселение, но карфагеняне воспрепятствовали им, поскольку, с одной стороны, опасались, как бы, узнав о достоинствах острова, многие из жителей Карфагена не переселились туда, а с другой – рассматривали его как убежище на случай превратностей судьбы, если бы Карфагену грозило полное уничтожение. Ведь, господствуя на море, они могли все, со всеми своими семьями переправиться на остров, неизвестный более сильным врагам».

Сведения о благодатном огромном острове в океане очень часто присутствуют в описаниях древних авторов, начиная с Платона с его загадочной Атлантидой. Некоторые историки пытались отождествить остров Диодора Сицилийского с Мадерой, однако на последнем не имеется «судоходных рек». С большей вероятностью можно предположить, что неутомимые мореплаватели карфагеняне все же достигли Америки; а столь часто упоминаемые «ручьи сладкой воды» не что иное, как добываемый индейцами сок сахарного тростника.

Псевдо-Аристотель (один из учеников великого ученого) также подтверждает сведения Диодора о неведомом острове: «Передают, что в море за Геракловыми столбами карфагеняне обнаружили необитаемый остров, полный всевозможной растительности, полноводных судоходных рек, изобилующий удивительными плодами; остров этот находился на расстоянии многих дней плавания». Почему же карфагеняне не воспользовались своим великим открытием? Почему в Америке не обнаружены следы их пребывания? Дело в том, что власти Карфагена позаботились, чтобы случайная находка мореплавателей осталась тайной. Псевдо-Аристотель рассказывает, как карфагеняне разобрались с первооткрывателями: «Поскольку между карфагенянами часто возникали столкновения из-за обладания столь счастливым местом, – пока там никто не поселился, карфагенские власти распорядились, чтобы всякий намеревающийся туда отправиться был приговорен к смерти, а также умерщвлены все там уже побывавшие, чтобы предотвратить массовое переселение на остров, дабы не было соперников карфагенскому владычеству и могуществу».

Со временем цивилизация во всей своей красе докатилась и до Западного Средиземноморья. Греки колонизировали Сицилию, появились в непосредственной близости от поселений финикийцев в Африке, основали свои фактории в Испании. Поневоле карфагенянам пришлось не только торговать, но и воевать. Впрочем, это занятие им пришлось по вкусу, ибо до поры до времени войны были довольно удачными и велись они чужими руками.

Карфагеняне значительно расширили территорию в Ливии; и не только за счет земель коренного населения – их же соплеменники в финикийских городах вынуждены были признать власть Карфагена, причем далеко не номинально. Тяжелой данью были обложены все финикийские поселения (один только Малый Лептис ежегодно выплачивал 465 талантов), их обязали поставлять вспомогательные войска, а во избежание бунтов было приказано срыть все городские стены. Лишь старинный могучий город Утика избежал позорной участи, получив титул союзника.

Еще более жестоко карфагеняне обращались с подвластным ливийским населением. По словам Полибия, у деревенских жителей они забирали в качестве налога половину урожая, горожанам также увеличили выплаты вдвое. «При этом не было никакой пощады неимущим и никакого снисхождения; правителей отличали и ценили не тех, которые обращались с народом мягко и человеколюбиво, но тех, которые доставляли им наибольшие сборы и запасы, а с туземцами обращались крайне жестоко».

Вскоре ливийские приобретения стали лишь одной из частей карфагенских владений. В Испании они подчинили старинную тирскую колонию Гадес, а также богатейшие серебряные рудники. Еще раньше пунийцы прибрали к рукам Балеарские острова. Карфагеняне не только остановили движение греческой колонизации на запад, но и отобрали у греков западную часть Сицилии. Корсика, Сардиния и даже Мальта также были благополучно присоединены к государству, позабывшему из-за удач о принципе мирного сосуществования, которого придерживались предки.

Пунийцы ревностно оберегали свои владения. «Современник Пунических войн, отец географии Эратосфен, свидетельствует, что карфагеняне бросали в море всякого попавшего в их руки мореплавателя, который осмеливался направляться к берегам Сардинии или к Гадесу» (Моммзен). Еще более усилили могущество Карфагена, как ни парадоксально, бедствия метрополии, давшей когда-то ему жизнь. В 332 году до н. э. Александр Македонский после длительной осады взял город Тир. По свидетельству Диодора, Александр велел повесить всех юношей, защищавших стены (их «было не меньше 2 тысяч»), остальных пленных обратил в рабство (таких «оказалось больше 13 тысяч»). А другие горожане? Во время осады Тира «большая часть населения была увезена в Карфаген».

Благодаря притоку соплеменников Карфаген превратился в могущественнейшее государство Средиземноморья. По свидетельству Страбона, накануне 3-й Пунической войны карфагеняне «владели в Ливии тремястами городов, а население их города составляло 700 тысяч человек». Поражает воображение и сам город, застроенный шестиэтажными домами, и стены, сделавшие его неприступным.

Читаем описание города у Аппиана Александрийского.

«Карфаген был расположен в самой внутренней части очень большого залива и был очень похож в некотором роде на полуостров. От материка его отделял перешеек шириной в 25 стадиев. Часть города, обращенная к морю, была окружена простой стеной, так как была построена на отвесных скалах; та же часть, которая была обращена к югу в сторону материка, была окружена тройной стеной. Из этих стен каждая была высотой до 30 локтей (15 метров), не считая зубцов и башен, которые отстояли друг от друга на расстоянии 2 плетров (400 метров), каждая в 4 яруса; ширина стены была 30 футов (8,5 метра); каждая стена делилась по высоте на 2 яруса, и в ней, бывшей полой и разделенной на камеры, внизу обычно стояли 300 слонов и находились склады пищи для них. Над ними же были лошадиные стойла для 4 тысяч коней и хранилища сена и овса, а также казармы для людей, примерно для 20 тысяч пеших воинов и 4 тысяч всадников. Столь значительные приготовления на случай войны были у них раньше сделаны для размещения в одних только стенах.

Свою религию карфагеняне привезли вместе со всем скарбом из Финикии. Их боги были суровы, а некоторые и весьма жестоки.

Верховным богом Тира (соответственно, и Карфагена) являлся Мелькарт. Он покровительствовал мореплаванию и финикийской колонизации. Мелькарт очень любил подвиги; его часто изображали борющимся со зверями или чудовищами – потому греки отождествляли Мелькарта с Гераклом. Часто одеждой воинственного бога служила львиная шкура.

Богиню Тиннит (Танит) почитали во многих финикийских городах, но ее культ стоял на втором плане – после богини Астарты, и лишь в Карфагене Тиннит пользовалась особым почетом. Богиня-дева, предстающая в образе луны, повелевала небом, управляла ветром и дождем, была покровительницей плодородия и деторождения. Символом Тиннит считался голубь; она изображалась в виде крылатой женщины с лунным диском в руках, прижатых к груди. В качестве средства передвижения богиня использовала льва.

К человеческим жертвоприношениям Тиннит имеет лишь косвенное отношение, поскольку часто изображалась в паре с богом Баал-Хаммоном, и принято считать их супружеской четой. Даже обязанности у них были схожие: муж Тиннит – бог солнца – отвечал за плодородие земли и мужскую силу человека. Баал-Хаммон изображался в виде могучего старца с посохом в руке, наконечником которого был колос или сосновая шишка – символы бессмертия и мужской плодовитости. Греки отождествляли Баал-Хаммона с Сатурном.

Именно с мужем Тиннит – этим благочестивым старцем – и связана самая жестокая и бесчеловечная страница истории Карфагена. Дело в том, что Баал-Хаммону требовались человеческие жертвы, причем бог был гурманом – его аппетит могли удовлетворить только сыновья из самых знатных карфагенских семейств.

Какой родитель желает отдать собственного ребенка на публичное сожжение в печи Баал-Хаммона, если он не закоренелый фанатик? Хитрые карфагеняне нашли выход: они тайком покупали детей рабов и выращивали их для этой цели. Когда приходило время великой жертвы, карфагеняне с радостными лицами отдавали «своих» детей на съедение богу. (Радоваться полагалось не оттого, что обманули бога, но сам процесс удовлетворения жестокой похоти Баал-Хаммона считался событием праздничным.)

Жертвоприношение совершалось следующим образом (по Диодору): «У карфагенян была медная статуя Сатурна, протягивающая вперед ладони рук, наклоненные к земле так, чтобы мальчик, которого на них клали с целью жертвоприношения, соскользнул и упал прямо в глубокую огненную печь».

В конце IV века до н. э. на Карфаген разом обрушились многие несчастья. В частности, в 309 году до н. э. карфагенское войско потерпело страшное поражение под стенами Сиракуз на Сицилии. Удача настолько окрылила сиракузского тирана Агафокла, что он перенес войну на африканскую землю. Ему удалось захватить Тунет – крупный город, подвластный Карфагену. Пунийцы спешно набрали новую армию и под руководством военачальников Бомилькара и Ганнона отправили навстречу грекам. И это карфагенское войско Агафокл разбил; Ганнон погиб. Узнав о бедах карфагенян, восстали подвластные им нумидийцы.

Мятеж нумидийцев удалось подавить, но следующая неприятность пунийцев ожидала на улицах самого Карфагена. В 308 году до н. э. Бомилькар решил захватить власть в свои руки: повсюду шли уличные бои, началась страшная паника, ибо карфагеняне решили, что в город ворвались греки Агафокла.

В таких обстоятельствах вполне естественной была мысль, что на Карфаген обрушился гнев богов. О том, что жертвоприношения Баал-Хаммону были не совсем должного качества, знало слишком много людей, а потому причину недовольства особо почитаемого бога нашли скоро. «И когда был проведен строгий розыск, то среди предназначенных в жертву были найдены дети, специально подмененные и поставленные на место других, – сообщает Диодор Сицилийский. – Взвешивая все это в уме и видя теперь врага, стоящего у их стен, они были охвачены таким приступом суеверия, как будто полностью отвергли религию своих предков. Чтобы незамедлительно исправить свое упущение, они принесли в жертву от имени государства двести сыновей знатных родов; и еще не менее трехсот принесли себя в жертву добровольно».

После такого жертвоприношения жизнь Карфагена начала налаживаться. Мятеж Бомилькара подавили, а его самого предали жестокой казни. Сицилийского тирана Агафокла не только выбросили из Африки, но и принудили заплатить большую контрибуцию.

Некоторые исследователи утверждают: поскольку история пишется победителями, римляне намеренно пытались очернить Карфаген, возводя на него небылицы. Дикий обряд прибавил немало дурной славы Карфагену и являлся одним из оправданий для римлян, стерших город с лица земли.

Однако в новейшее время археологи обнаружили в подвалах храма богини Тиннит большое количество керамических сосудов с прахом младенцев. Такие же погребальные урны во множестве найдены при раскопках других пунийских городов. Впрочем, то были «дела давно минувших дней»: во времена Пунических войн ни один античный автор не упоминает о человеческих жертвоприношениях у карфагенян – они, как и остальные народы, перешли на животных. А вот сами римляне, изо всех сил старавшиеся опорочить заклятого врага, гораздо позже карфагенян отказались от страшных жертв. Источники показывают, что в трудные времена римляне пытались добиться благосклонности богов изуверским способом. Один случай описывает Тит Ливий.

В 216 году до н. э. римляне потерпели поражение при Каннах. В дополнение к этому несчастью сразу две весталки, Отилия и Флорония, были уличены в блуде – последнее событие для богобоязненных римлян было едва ли не страшнее поражения в битве с Ганнибалом. Одна весталка покончила с собой, а вторую, по традиции, живой закопали в землю около Коллинских ворот.

«Квинта Фабия Пиктора послали в Дельфы спросить оракула, какими молитвами и жертвами умилостивить богов и когда придет конец таким бедствиям; пока что, повинуясь указаниям Книг, принесли необычные жертвы; также галла и его соплеменницу, а еще грека и гречанку закопали живыми на Бычьем рынке, в месте, огороженном камнями; здесь и прежде уже проводились человеческие жертвоприношения, совершенно чуждые римским священнодействиям».

Ливий, пытаясь оправдать римлян, скромно пишет о необычности жертвы, чуждости ее римским священнодействиям. Но из цитаты видно, что подобная практика была не такой уж и редкостью, если на Бычьем рынке существовало даже определенное место для обряда. И конечно, ни религия, ни законы не запрещали такие жертвоприношения. Более того, римляне действовали по указанию Священных книг. Несколько ранее, во время тяжелой войны с галлами (225–222 годы до н. э.), римляне подобным же образом пытались умилостивить богов.

Другой автор, Плутарх, также пытается смягчить недостойные деяния римлян:

«Обычно избегающие всего варварского и чужестранного и в своих суждениях о богах следующие насколько это возможно, греческой умеренности римляне тут, когда вспыхнула эта война, вынуждены были покориться неким прорицаниям в Сивиллиных книгах и на Бычьем рынке зарыли живьем в землю двоих греков – мужчину и женщину – и двоих галлов – тоже мужчину и женщину; по этой причине и до сих пор совершаются в ноябре тайные священнодействия, видеть которые грекам и галлам воспрещено».

А вот свидетельство Орозия о подобном мероприятии:

«В третий год (227 год до н. э.) могущественные понтифики нечестивыми жертвоприношениями бессовестным образом обагрили кровью несчастный город; ибо ведь децемвиры, следуя обычаю древнего суеверия, на Бычьем рынке погребли живыми галльского мужа и галльскую женщину вместе с гречанкой. Однако то магическое действо имело обратный результат, ибо те ужасные убийства чужеземцев, которые были совершены, римляне очистили от скверны позорной гибелью своих (воинов)».

О человеческих жертвоприношениях на Бычьем рынке сообщает и Плиний Старший. Но такого рода жертвоприношения римлян более известны нам в другой форме. В 264 году до н. э. Децим Юний Брут впервые устраивает гладиаторские игры в память о своем умершем отце. На Бычьем рынке было выставлено три пары бойцов, одновременно сражавшихся друг против друга.

Что есть битва гладиаторов – театр, спорт или самое настоящее человеческое жертвоприношение? Гладиаторский бой, устроенный Брутом, был призван умиротворить дух богов. Именно как погребальная жертва, заимствованная у этрусков, гладиаторские бои будут еще долгое время проходить в честь умерших. И не случайно первый бой состоялся именно на Бычьем рынке, который, согласно сведениям античных авторов, и был местом принесения людей в жертву.

Позже пролитие на арене крови гладиаторов станет любимым зрелищем римлян. Индустрия жестокого развлечения развивалась и требовала новых, необычных грандиозных жертв. Кровавые жернова уничтожат сотни тысяч жизней на потеху толпе. Накануне спуска воды из Фуцинского озера в 52 году Клавдий устроил навмахию (морскую битву), в которой участвовало 19 тысяч гладиаторов на 100 кораблях, разделенных на два враждебных флота: «сицилийский» и «родосский». И это только один бой!..

В начальной истории Карфагена войско состояло из народных ополченцев. Однако пунийцы – нация торговая, и меч в руки брали весьма неохотно. Ко времени Пунических войн они настолько обленились, что предпочитали воевать наемной армией. Карфагенская знать лишь служила в так называемом «священном отряде» и поставляла командиров для разноплеменного воинства. Конечно, Карфаген, будучи одним из богатейших городов мира, мог себе это позволить. И все шло хорошо, когда очередная война была победоносной, противник слабым, а добыча и жалованье удовлетворяли аппетиты войска. Но, поскольку наемники сражались не за родину, а исключительно за деньги и военную добычу, они не привыкли (и не хотели) стойко переносить трудности войны, а невыплата или хотя бы задержка жалованья довольно часто превращала их во врагов по отношению к работодателям.

Почти насильственно мобилизовывались и подвластные Карфагену ливийцы. Однако у жителей Ливии из-за грабительских налогов и презрительного отношения к ним пунийцев защищать интересы Карфагена желания было не больше, чем у наемников. Во время периодически возникавших мятежей и они часто принимали враждебную сторону. Аппиан Александрийский говорит, что после 1-й Пунической войны «ливийцы были раздражены на них за избиение 3 тысяч своих сограждан, которых карфагеняне распяли за то, что они перешли на сторону римлян».

Чтобы управлять разноязыкой, склонной к неповиновению массой, необходимо было обладать незаурядным талантом. Человек, который виртуозно вел к победам такое войско, вызывает восхищение даже у врага карфагенян – Полибия:

«В течение 16 лет войны с римлянами в Италии Ганнибал ни разу не уводил своих войск с поля битвы; подобно искусному кормчему, он непрерывно удерживал их в повиновении; огромные полчища, к тому же не однородные, но разноплеменные, сумел охранить от возмущений против вождя и от междоусобных раздоров. В войсках его были ливийцы, иберы, бигуры, кельты, финикийцы, италийцы, эллины – народы, не имевшие по своему происхождению ничего общего между собой ни в законах, ни в нравах, ни в языке, ни в чем бы то ни было ином. Однако мудрость вождя приучила столь разнообразные и многочисленные народности следовать единому приказанию, покоряться единой воле, при всем непостоянстве и изменчивости положений, когда судьба то весьма благоприятствовала ему, то противодействовала. Вот почему нельзя не дивиться даровитости вождя в Ганнибале и не утверждать с уверенностью, что, начни он осуществление своего замысла с других частей мира и закончи римлянами, Ганнибал довел бы благополучно свое дело до конца».

Нумидийский всадник из армии Ганнибала

У карфагенян была великолепная конница, состоявшая в основном из нумидийцев – искуснейших наездников. После покорения Испании ее народы также пополнили ряды конницы Ганнибала. Ее превосходство над римской было неоспоримо, именно всадники обеспечили пунийцам важнейшие победы. Впрочем, и поражением в последней битве 2-й Пунической войны карфагеняне обязаны коннице: нумидийский царь Масинисса перешел на сторону римлян, и таким образом самое эффективное оружие обратилось против пунийцев.

В карфагенском войске состояли и другие признанные мастера своего дела – балеарские пращники. Казалось бы, занятие нехитрое, и материал для стрельбы валялся прямо под ногами. Приспособление для стрельбы представляло собой ремень (или веревку), сложенный вдвое. Один конец ремня сворачивался в петлю и надевался на кисть пращника. В центре имелось расширение для метательного снаряда, а второй конец оружия пращник сжимал в кулаке. Затем воин вращал пращу над головой и в момент самого сильного взмаха отпускал свободный конец ремня (или веревки).

Все просто, но необходимо было запустить камень во врага и попасть в него (а не в лоб стоящего рядом товарища), подобрать такой снаряд, чтобы он не выскользнул во время раскручивания пращи. Это уже большое искусство, которому жители Балеарских островов обучались всю жизнь.

«Оружие островитян составляют три пращи, одну из которых они обматывают вокруг головы, другую – вокруг туловища, а третью держат в руках, – рассказывает Диодор Сицилийский. – Во время боевых действий они мечут камни, намного большие, чем другие (пращники), и притом с такой силой, что кажется, будто снаряды посылает катапульта. Поэтому при штурме крепостных стен они поражают (воинов), стоящих между зубцами, нанося им тяжелые раны, а в сражениях пробивают щиты, шлемы и любой доспех. Стреляют они так метко, что почти никогда не бьют мимо цели. Причина того – постоянные упражнения с самого детства, поскольку матери заставляют маленьких детей (то и дело) стрелять из пращи, а целью является прикрепленный к шесту хлеб: обучающийся не получает еды, пока не попадет в хлеб, – только тогда мать позволяет ему взять и съесть (этот хлеб)».

Диодор повествует о весьма странных обычаях народа, в совершенстве владевшего пращой. Хотя они не касаются противостояния Рима и Карфагена, но весьма интересны.

«Во время свадебного пира родственники и друзья, сначала самый старший, затем следующий по возрасту и все прочие в порядке (старшинства) соединяются с невестой, причем последним удостаивается этой чести жених. Нечто особенное и совершенно необычное совершают они и при погребении покойных. Тело разрезают деревянными (ножами), кладут части его в сосуд, а сверху насыпают множество камней». С камнями все ясно: каким оружием сражался, с тем и отправляйся в мир иной, но зачем покойника резать на части?

Женщины были самой большой слабостью жителей Балеарских островов. «Туземцы превосходят всех прочих людей женолюбием, испытывая к женщинам столь сильную склонность, что если приплывшим сюда морским разбойникам случается где-то похитить женщин, островитяне отдают взамен трех, а то и четырех мужчин».

Самое интересное, что к деньгам балеарцы были вовсе равнодушны, впрочем, в этом была своя разумная логика. «Серебряными и золотыми монетами они никогда не пользуются и вообще запрещают ввозить их на остров… Таким образом, чтобы на добро их не покушались, они сделали так, что накопление серебра и золота им чуждо. Поэтому, в соответствии с таким решением, когда островитяне в старину участвовали в походах карфагенян, они не привозили на родину денег, но в качестве платы им всегда давали женщин и вино». Можно сказать, что лучшие в мире пращники не стоили Карфагену и гроша. Впоследствии жителей Балеарских островов римляне широко использовали в своих армиях, воевавших по всему миру. Правда, Риму они стали обходиться дороже, ибо каменные ядра для пращи заменяли более эффективными свинцовыми.

Пунийцы обладали страшнейшим оружием, которого римляне не имели, – боевыми слонами. Их атака была страшна в психологическом отношении и чрезвычайно губительна. Однако римляне научились бороться и с ними, иногда им удавалось развернуть обезумевшее стадо гигантских животных на самих карфагенян, и последним было вдвойне обидно гибнуть под мощными копытами собственных слонов.

Довольно широко использовали карфагеняне и артиллерию. К примеру, в 3-ю Пуническую войну Карфаген выдал по требованию римлян 3 тысячи катапульт.

Что касается военно-морского флота, то здесь Карфагену принадлежала пальма первенства. «Этого и следовало ожидать, – замечает Полибий, – ибо знание морского дела у карфагенян восходит к глубокой старине, и они занимаются мореплаванием больше всех народов». К началу 1-й Пунической войны на Средиземном море неоспоримо господствовал карфагенский флот.

Пунийский флот в основном состоял из триер (судно, где по каждому борту весла были в три ряда; иначе об этом говорят: в три яруса, на трех палубах) и пентер (судно с пятью рядами весел). Морская тактика карфагенян заключалась в том, чтобы пробить вражеский корабль бронированным носом собственного судна либо, проходя мимо борта корабля противника, сломать весла. Оттого корабли карфагенян отличались маневренностью и скоростными качествами.

Несмотря на то, что карфагеняне являлись потомственными кораблестроителями, они следили за всеми новинками в морском деле. В III веке до н. э. весьма славились корабли, производимые на острове Родос. Одно такое судно в 1-ю Пуническую войну сражалось под карфагенским флагом, и Полибий восхищается его великолепной маневренностью, а также дерзостью и безумной храбростью команды. Дело происходило под Лилибеем, на Сицилии. Римляне блокировали город с суши и с моря, так что ни одно карфагенское судно не могло войти в гавань Лилибея.

«Тогда некий знатный гражданин Ганнибал, по прозванию Родосец, предложил, что проникнет в Лилибей… С радостью выслушали это предложение карфагеняне, но не верили в его осуществление, так как римский флот стоял на страже у входа в гавань. Между тем Ганнибал снарядил свой собственный корабль и вышел в море.

Древние гребные суда: триера (вверху) и пентера

На следующий день, гонимый попутным ветром, вошел в гавань на виду у всех римлян, пораженных его отвагой.

На другой день он немедля пустился в обратный путь. Между тем римский консул с целью надежнее охранить вход в гавань снарядил ночью десять быстрейших кораблей, сам стал у гавани и наблюдал за происходящим; тут же было и все войско. По обеим сторонам от входа в гавань корабли подошли возможно ближе к лагунам и с поднятыми веслами выжидали момента, когда карфагенский корабль будет выходить, чтобы напасть на него и захватить.

Родосец вышел в море на глазах у всех и до того изумил неприятелей дерзостью и быстротою, что не только вышел невредимым со своим кораблем и командою и миновал неприятельские суда, остававшиеся как бы в оцепенении, но, отойдя на небольшое расстояние вперед, остановился и вызывающе поднял весло. При быстроте его гребли никто не дерзнул выйти против него в море, и Ганнибал с единственным кораблем ушел, к стыду всего неприятельского флота. Так как он повторял то же самое многократно и впоследствии, то оказал карфагенянам большую услугу: их он извещал обо всех нуждах осаждаемых, ободрял, а римлян повергал своей смелостью в смущение».

И все же римляне с присущим этому народу упорством не оставляли надежды изловить наглеца.

«Они попытались было запереть устье гавани плотиною. Но на очень многих пунктах попытки их при значительной глубине моря не вели ни к чему: все, что ни бросали они в море, не держалось в нем на месте, но при самом опускании в воду относилось в сторону и разбивалось на части волною и быстрым течением».

Наконец, в одном месте подводной плотины сел на мель карфагенский четырехпалубник, который по примеру Родосца выходил по ночам в море. Корабль, по словам Полибия, «сколочен был замечательно искусно».

Римляне захватили это судно и посадили на него отличную команду. Ночью, как обычно, в гавани Лилибея появился Родосец. На обратном пути он не придал значения тому, что вместе с ним гавань покидает карфагенский четырехпалубник, а когда увидел, что на нем отнюдь не пунийская команда, было уже поздно. «Корабельные воины, превосходившие карфагенян численностью и состоявшие из отборных граждан, взяли верх, и Ганнибал попал в плен. Овладев и этим прекрасно сколоченным кораблем, римляне приспособили его к битве и теперь положили конец смелым попыткам проникать в Лилибей».

В отличие от карфагенян римляне комплектовали войско из своих граждан. Военная служба считалась почетной обязанностью. Причем эту обязанность мог исполнять не каждый: граждане, чей имущественный ценз был ниже 400 драхм, не имели возможности служить в пехоте или коннице – в крайнем случае, последних отправляли на презираемый легионерами флот. Кроме имущественного ценза, имелись ограничения по возрасту, физическим и нравственным качествам. Каждый гражданин до 46-летнего возраста был обязан совершить 10 походов в коннице или 20 – в пехоте. Никто не имел права занять государственную должность прежде, чем совершит 10 годичных походов.

Естественно, боеспособность римской армии была гораздо выше карфагенской. Сражались легионеры не за деньги, а за отечество, свои дома, жен, детей; мобилизация при возникновении опасности происходила мгновенно.

Дисциплина римской армии не шла ни в какое сравнение с карфагенской. Чтобы оценить степень повиновения долгу, послушаем рассказ Тита Ливия об ужаснейшем случае, получившем название «Манлиев правеж».

В 340 году до н. э., в консульство Тита Манлия Торквата (консул – высшее военное и гражданское должностное лицо Рима), Рим вел войну с латинами. Драться предстояло с племенем, родственным римлянам и по языку, и по обычаям, и по роду вооружений. Чтобы не было какой-нибудь ошибки, войску запретили сходиться с врагом вне строя.

Римские легионеры (Бронзовые статуи).

снаряжение легионера

Однажды в разведку с турмой всадников отправился сын консула – Тит Манлий. На свою беду, он столкнулся с дозором тускуланских всадников во главе с Гемином Месцием, «прославленным среди своих и знатностью, и подвигами». Короткая перебранка закончилась тем, что хвастливый Гемин вызвал на поединок Тита Манлия.

«Гнев ли подтолкнул храброго юношу, или боялся он покрыть себя позором, отказавшись от поединка, или же вела его неодолимая сила рока, только, забыв об отчей власти и консульском приказе, он очертя голову кинулся в схватку, не слишком заботясь о том, победит ли он или будет побежден. Когда остальные всадники, словно ожидая представления, подались в стороны, в образовавшемся пустом пространстве противники, наставив копья, пустили коней вскачь навстречу друг другу. Они столкнулись, и копье Манлия проскочило над шлемом врага, а копье Месция оцарапало шею лошади. Они развернули коней, Манлий первый изготовился для нового удара и сумел вонзить копье между ушей лошади; от боли конь встал на дыбы, начал изо всех сил трясти головой и сбросил всадника. Пока противник, опираясь на копье и щит, поднимался после грузного падения, Манлий вонзил ему копье в шею, и, выйдя через ребра, оно пригвоздило Месция к земле. Сняв вражеские доспехи, Манлий возвратился к своим и, окруженный радостным ликованием, поспешил в лагерь, а потом и в консульский шатер к отцу, не ведая своей грядущей участи: хвалу ли он заслужил или кару.

– Отец, – сказал он, – чтобы все видели во мне истинного твоего сына, я кладу к твоим ногам эти доспехи всадника, вызвавшего меня на поединок и сраженного мною.

Услышав эти слова, консул отвернулся от сына и приказал трубить общий сбор; когда воины собрались, он молвил:

– Раз уж ты, Тит Манлий, не почитая ни консульской власти, ни отчей, вопреки запрету, без приказа, сразился с врагом и тем в меру тебе доступного подорвал в войске послушание, на котором зиждилось доныне римское государство, а меня поставил перед выбором – забыть либо о государстве, либо о себе и своих близких, то пусть лучше мы будем наказаны за наш поступок, чем государство станет дорогой ценою искупать наши прегрешения. Послужим же юношеству уроком, печальным, зато поучительным, на будущее. Конечно, ты дорог мне как природный мой сын, дорога и эта твоя доблесть, даже обманутая пустым призраком чести; но коль скоро надо либо смертью твоей скрепить священную власть консулов на войне, либо навсегда подорвать ее, оставив тебя безнаказанным, то ты, если подлинно нашей ты крови, не откажешься, верно, понести кару и тем восстановить воинское послушание, павшее по твоей вине. Ступай, ликтор, привяжи его к столбу.

После столь жестокого приказа все замерли, словно топор был занесен у каждого над головою, и молчали скорее от ужаса, чем из самообладания. Но, когда из разрубленной шеи хлынула кровь, все стоявшие дотоле, как бы потеряв дар речи, словно очнулись от чар и дали вдруг волю жалости, слезам и проклятиям. Покрыв тело юноши добытыми им доспехами, его сожгли на сооруженном за валом костре и устроили похороны с такой торжественностью, какая только возможна в войске; а Манлиев правеж внушал ужас не только в те времена, но и для потомков остался мрачным примером суровости».

Существовала в римском военно-уголовном законодательстве еще одна жуткая традиция, именуемая децимацией. Суть ее состояла в наказании смертной казнью по жребию каждого десятого при коллективных преступлениях и в случае ненахождения виновного. Самый известный пример – децимация, проведенная Марком Крассом во время Спартаковской войны. Тогда два римских легиона были разбиты арьергардом Спартака; причем многие воины, спасаясь бегством, бросили личное оружие.

Плутарх пишет:

«Красс вновь вооружил разбитые части, но потребовал от них поручителей о том, что оружие свое они впредь будут беречь. Отобрав затем 500 человек – зачинщиков бегства – и разделив их на 50 десятков, он приказал предать смерти из каждого десятка по одному человеку – на кого укажет жребий. Так Красс возобновил бывшее в ходу у древних и с давних пор уже не применявшееся наказание воинов; этот вид казни сопряжен с позором и сопровождается жуткими и мрачными обрядами, совершающимися у всех на глазах».

Децимация применялась редко, потому что мужество никогда не покидало римлян, и случай с легионерами Красса – исключительный. Гораздо чаще римляне, не задумываясь, жертвовали своей жизнью, причем даже не по необходимости, а следуя велению души либо подчиняясь сомнительным предсказаниям прорицателей.

Во время Латинской войны, когда произошел «Манлиев правеж», как рассказывает Ливий, «обоим консулам было во сне одно и то же видение: муж, более величественный и благочестивый, чем обычный смертный, объявил, что полководец одной стороны и войско другой должны быть отданы богам преисподней и матери земле; в каком войске полководец обрек в жертву рати противника, а с ними и себя самого, тому народу и той стороне даруется победа. Консулы рассказали друг другу о своих сновидениях и решили принести жертвы как для отвращения гнева богов, так вместе с тем и для исполнения одним из консулов воли рока, если гадания по внутренностям будут согласными со сновидениями.

Когда ответы гаруспиков подтвердили невысказанную, но уже укрепившуюся в душах консулов уверенность, они призвали легатов и трибунов и, дабы во время боя добровольная смерть консула не устрашила войско, открыто объявили о воле богов; после того они уговорились между собою, что ради народа римского обречет себя в жертву тот из консулов, на чьем крыле римское войско начнет отступать».

Под натиском латинов дрогнуло левое крыло римлян, которым командовал консул Публий Деций. В общем-то ничего страшного не произошло – просто гастаты, первая линия римского строя, не выдержав натиска, отошли к принципам, занимавшим вторую линию, а третья линия, состоявшая из опытных триариев, вообще не вступала в дело. Тем не менее консул без лишних раздумий вскочил на коня и бросился в самую гущу врагов. Он погиб, но враги были повержены. Вещий был сон или нет, однако против фанатиков устоять трудно.

Еще один пример самопожертвования, весьма сомнительного с точки зрения целесообразности. В 362 году до н. э. в Риме произошло землетрясение. Прямо посреди форума возникла большая трещина; народ в страхе бросал в бездонную пропасть все, что было ценного в городе, чтобы умилостивить богов. Марк Курций, «юный и славный воин», в полном вооружении и с конем, убранным со всей пышностью, бросился в пропасть. Очередной подземный толчок соединил края разверзнувшейся земли.

В честь храброго воина назвали Курциево озеро – римляне умели чтить своих героев, они делали все, чтобы ни один достойный поступок не остался незамеченным. Это и было одной из причин, побуждавших граждан совершать подвиги. Римляне разработали целую систему поощрений и наград: материальных и моральных. Заслуженные легионеры получали повышенное жалованье. Воин, первым взошедший на крепостную стену, получал стенной венок; ценной наградой считался венок за спасение гражданина во время битвы. И конечно, пределом мечтаний любого военачальника была возможность прокатиться по улицам родного города в триумфальной колеснице.

Жизненный путь римлянина был чем-то сродни пути самурая, – то есть являлся подготовкой к смерти. Прощание с покойным весьма походило на подведение итогов всей его жизни и было весьма действенным агитационным мероприятием.

«Так, когда умирает кто-то из знатных граждан, прах его вместе со знаками отличия относят в погребальном шествии на площадь к так называемым рострам, где обыкновенно ставят покойника на ноги, дабы он виден был всем: в редких лишь случаях прах выставляется на ложе, – описывает печальную процедуру Полибий. – Здесь пред лицом всего народа, стоящего кругом, всходит на ростры или взрослый сын, если таковой оставлен покойным, или же кто-нибудь другой из родственников и произносит речь о заслугах усопшего и о совершенных им при жизни подвигах. Благодаря этому в памяти народа перед очами не только участников событий, но и прочих слушателей живо встают деяния прошлого, и слушатели проникаются сочувствием к покойнику до такой степени, что личная скорбь родственников обращается во всенародную печаль.

Затем после погребения с подобающими почестями римляне выставляют изображение покойника, заключенное в небольшой деревянный киот, в его доме на самом видном месте. Изображение представляет собою маску, точно воспроизводящую цвет кожи и черты лица покойника. Если умирает какой-либо знатный родственник, изображения эти несут в погребальном шествии, надевая их на людей, возможно ближе напоминающих покойников ростом и всем сложением. Люди эти одеваются в одежды с пурпурной каймой, если умерший был консул или претор, в пурпурные, если цензор, наконец – в шитые золотом, если умерший был триумфатор или совершил подвиг, достойный триумфа. Сами они едут на колесницах, а впереди несут пучки прутьев, секиры и прочие знаки отличия, смотря по должности, какую умерший занимал в государстве при жизни. По-дошедши к рострам, все они садятся по порядку на кресла из слоновой кости. Трудно представить себе зрелище более внушительное для юноши честолюбивого и благородного, – восторгается Полибий. – Неужели в самом деле можно взирать равнодушно на это собрание изображений людей, прославленных за доблесть, как бы оживших, одухотворенных? Что может быть прекраснее этого зрелища?

Далее, мало того что оратор говорит о погребаемом покойнике; по окончании речи о нем он переходит к повествованию о счастливых подвигах всех прочих присутствующих здесь покойников, начиная от старейшего из них. Таким образом непрестанно возобновляется память о заслугах доблестных мужей, а через то самое увековечивается слава граждан, совершивших что-либо достойное, имена благодетелей отечества становятся известными народу и передаются в потомство. Вместе с тем – и это всего важнее – обычай поощряет юношество ко всевозможным испытаниям на благо государства, лишь бы достигнуть славы, сопутствующей доблестным гражданам. Сказанное подтверждается нижеследующим: многие римляне, чтобы решить победу, добровольно выходили на единоборство; немало было и таких, которые шли на явную смерть, на войне ли за спасение прочих воинов, или в мирное время за безопасность отечества. Далее, иные власть имущие в противность всякому обычаю или закону умерщвляли родных детей, потому что благо отечества ставили выше самых тесных кровных связей».

Одного лишь патриотизма было, конечно, мало, чтобы побеждать врагов, которых у Рима было великое множество. Нужна была хорошо организованная армия; и здесь народ-воин преуспел немало. Вместо трудноуправляемой неповоротливой греческой фаланги, которой требовалась ровная местность, римляне изобрели новую тактическую единицу – легион. Что же он из себя представлял? В разные исторические периоды количество воинов в легионе было различным: во времена императора Августа оно достигало 7 тысяч человек; самыми малочисленными были легионы Цезаря – обычно они не превышали 3–4 тысяч человек (впрочем, и с такими легионами Цезарь воевал успешно).

А каким был римский легион во время Пунических войн? Его численный состав можно найти у Полибия: он определялся «в 4200 человек пехоты, или в 5 тысяч, если предвидится более трудная война». Каждому легиону придавался отряд конницы в 300 человек. Основу римской тактической единицы составляла тяжеловооруженная пехота, набиравшаяся из состоятельных граждан. В составе легиона они разделялись на три разряда – гастаты, принципы и триарии.

Гастаты выстраивались в первой линии легиона. Это были самые молодые воины, вооруженные мечом, двумя дротиками (метательными копьями), имевшие защитные доспехи.

Второй эшелон легиона образовывали принципы – воины среднего срока службы. Их вооружение было примерно одинаковым с гастатами, довольно подробное его описание есть у Полибия.

«В состав его, прежде всего, входит щит шириною в выпуклой части в два с половиной фута, а длиною в четыре фута; толщина же щита на ободе в одну пядь. Он сколочен из двух досок, склеенных между собой бычьим клеем и снаружи обтянутых сначала холстом, потом телячьей кожей. Далее, по краям сверху и снизу щит имеет железные полосы, которые защищают его от ударов меча и позволяют воину ставить его наземь. Щит снабжен еще железною выпуклостью, охраняющею его от сильных ударов камней, сарис и всякого рода опасных метательных снарядов.

Кроме щита в состав вооружения входит меч, который носят у правого бедра и называют иберийским. Он снабжен крепким, прочным клинком, а потому и колет превосходно, и обеими сторонами наносит тяжелый удар. К этому нужно прибавить два метательных копья, медный щит и поножи. Копья различаются на тяжелые и легкие. Помимо всего сказанного они украшают шлем султаном, состоящим из трех прямых перьев красного или черного цвета почти в локоть длиною. Утвержденные на верхушке шлема перья вместе с остальным вооружением как будто удваивают рост человека и придают воину красивый и внушительный вид. Большинство воинов носит еще медную бляху в пядень ширины и длины, которая прикрепляется на груди и называется нагрудником. Этим и завершается вооружение. Те из граждан, имущество коих определяется цензорами более чем в 10 тысяч драхм, прибавляют к остальным доспехам вместо нагрудника кольчугу».

Третью линию в легионе образовывали триарии. Это были ветераны, в возрасте 40–50 лет, прошедшие десятки битв. В их вооружении было одно отличие (если сравнивать с гастатами и принципами) – вместо дротика триариям полагалось тяжелое короткое копье.

Легиону полагалось иметь 1200 гастатов, столько же принципов и 600 триариев; недостающее количество дополнялось легковооруженными воинами, не прошедшими имущественный ценз. Полибий, однако, замечает:

«Если число солдат превышает 4 тысячи, соответственно изменится распределение солдат по разрядам, за исключением триариев, число которых всегда остается неизменным».

Легковооруженным беднейшим гражданам также полагались меч, дротики и легкий щит. Кроме того, на голове они носили «гладкую шапку, иногда волчью шкуру или что-нибудь в этом роде как для покрытия головы, так и для того, чтобы дать отдельным начальникам возможность отличать по этому знаку храбрых в сражении от нерадивых». Их копье имело одну хитрость: «наконечник его длиною в пядень и так тонок и заострен, что непременно гнется после первого же удара, и потому противник не может метать его обратно; иначе дротиком пользовались бы обе стороны» (Полибий).

Способ ведения боя был весьма прост – все было настолько регламентировано, что руководить легионом мог любой избранный консул, даже если он не имел никакого для этого призвания. Легион в сражении описал Тит Ливий:

«Когда войско выстраивалось в таком порядке (гастаты – принципы – триарии), первыми в бой вступали гастаты. Если они оказывались не в состоянии опрокинуть врага, то постепенно отходили назад, занимая промежутки в рядах принципов. Тогда в бой шли принципы, а гастаты следовали за ними. Триарии под своими знаменами стояли на правом колене, выставив вперед левую ногу и уперев плечо в щит, а копья, угрожающе торчащие вверх, втыкали в землю; строй их щетинился, словно частокол.

Если и принципы не добивались в битве успеха, они шаг за шагом отступали к триариям (потому и говорят, когда приходится туго: дело дошло до триариев). Триарии, приняв принципов и гастатов в промежутки между своими рядами, поднимались, быстро смыкали строй, как бы закрывая ходы и выходы, и нападали на врага единой сплошной стеною, не имея уже за спиной никакой поддержки. Это оказывалось для врагов самым страшным, ведь думая, что преследуют побежденных, они вдруг видят, как впереди внезапно вырастает новый строй, еще более многочисленный».

Высокая маневренность легионов позволяла войску молниеносно перестраиваться даже во время битвы: например, организовывать проходы, чтобы в них беспрепятственно прошли разъяренные слоны противника либо отошли в тыл легковооруженные воины или потрепанные в битве гастаты. Даже гениальный Ганнибал по достоинству оценил преимущества римского строя, хотя он многократно побеждал римлян. Во время войны в Италии Ганнибал применил римскую тактику построения и боя, а также вооружил собственную пехоту по римскому образцу.

Самая совершенная в мире римская пехота неизменно побеждала во всех войнах, что велись на территории Италии. И пока это происходило, римляне не придавали значения остальным родам войск. Немногочисленная конница больше использовалась для преследования поверженного противника, чем для самой битвы. За это небрежение к всадникам римляне дорого заплатят в сражении под Каннами.

Во флоте у Рима и вовсе не было необходимости, коль до 1-й Пунической войны все противники римлян были сухопутными и сражения происходили исключительно на территории Италии.

Молодые хищники – Рим и Карфаген – активно расширяли свои владения, пока их границы не приблизились друг к другу. Точкой соприкосновения стал благодатный во всех отношениях остров в Средиземном море. Он-то и явился причиной кровавых войн соперников, претендовавших на главенствующую роль в мире.

Первые 500 лет своей истории Рим оставался исключительно сухопутным народом. В это время народ-воин оспаривал первенство на Италийском полуострове. И вот, «победив Италию, римский народ дошел до пролива и остановился, подобно огню, который, опустошив пожаром встречные леса, постепенно затихает, натолкнувшись на реку, – пишет Флор. – Вскоре он увидел вблизи богатейшую добычу, каким-то образом отторгнутую, словно оторванную от Италии. Он воспылал страстным стремлением к ней, а поскольку ее нельзя было привязать ни насыпью, ни мостами, решил, что ее следует взять силой и присоединить к материку с помощью войны».

Флор имел в виду, конечно же, Сицилию. Но лакомый кусок оказался занятым. Восточная часть острова подчинялась Сиракузам. Более обширными были владения карфагенян. Карфаген в ту пору безраздельно властвовал в Западном Средиземноморье и даже не рассматривал Рим в качестве серьезного соперника. Тем более что Рим и Карфаген в 306 году до н. э. заключили договор, по которому для римлян была закрыта Сицилия, а для карфагенян – Италия.

Бесстрашных хозяев «италийского сапога» подобные условности ничуть не смутили – уж очень хотелось иметь под каблуком богатейший остров. А когда у государств появляется желание воевать, причина для войны всегда находится. В случае с Римом и Карфагеном ее доставили кампанские наемники – мамертинцы (люди Марса).

Античные солдаты удачи незадолго до описываемых событий служили сиракузскому тирану Агафоклу. После его смерти в 282 году до н. э. нужда в наемниках отпала: сиракузяне их рассчитали, и тем пришлось отправляться обратно в Италию. На беду, на пути мамертинцев оказался город Мессана (ныне Мессина), при виде которого у наемников пропало желание спешить к родным италийским очагам. Да ничего хорошего их там и не ждало – привыкшие к войне, богатой добыче, роскошной жизни, они не представляли себя за плугом или гончарным кругом.

Сицилия, самый большой остров в Средиземном море

Мессана была крупнейшим после Сиракуз городом на Сицилии. Мамертинцы, по словам Полибия, «давно уже с завистью взиравшие на красоту и общее благосостояние города, воспользовались первым удобным случаем, чтобы захватить город. Будучи допущены в город как друзья, они завладели им, часть жителей изгнали, других перебили, а женщин и детей несчастных мессанян, какие кому попались в руки при самом совершении злодеяния, кампанцы присвоили себе, засим остальное имущество и землю поделили между собой».

Неслыханная удача наемников в Мессане оказалась заразительной. На юге Италии, как раз напротив Мессаны (через пролив), лежал богатый город Регий. Во время войны с царем Пирром (античным Ричардом Львиное Сердце) жители Регия попросили помощи у Рима. Им был послан отряд в 4 тысячи человек во главе с Децием Кампанцем. Они уберегли город от Пирра, но позже жители Регия пожалели, что не оказались под властью эпирского царя. Защитники Регия, «соблазняемые благосостоянием города и богатством отдельных регийских граждан, нарушили договор… выгнали одних граждан, умертвили других и завладели городом». Некоторое время мятежники пользовались добычей, как мамертинцы в Мессане, пока римляне расправлялись со своими с врагами. А расправившись, заперли солдат удачи в захваченном городе и взяли его штурмом. «Одержав верх в сражении, римляне большую часть врагов истребили при самом взятии города, потому что те в предвидении будущего защищались отчаянно: в плен взято было более 300 человек. Пленные были отправлены в Рим, где по приказанию консулов выведены на площадь, высечены и по обычаю римлян все обезглавлены секирой» (Полибий).

Наемники же, захватившие Мессану, «не только владели спокойно городом и землею, но еще сильно тревожили в пограничных странах карфагенян и сиракузян, к тому же значительную часть Сицилии обложили данью». В самих Сиракузах начались раздоры, и наличие в войске наемников грозило повторением сценария с Мессаной и Регием. Спас государство от заразной напасти молодой одаренный военачальник Гиерон (стал властителем Сиракуз и известен в истории как царь Гиерон II). Он отправился в поход против мятежной Мессаны. Построив войско для битвы, Гиерон в первых рядах разместил сиракузских мамертинцев. Когда сражение началось, сиракузяне повернули обратно к своему городу, а наемников Гиерон оставил сражаться. Все они оказались перебитыми своими же собратьями.

Затем Гиерон разбил войско мамертинцев на равнине и осадил разбойничью столицу. После нескольких лет осады положение мамертинцев стало катастрофическим. Они не могли сдаться Гиерону, ибо понимали, что их ждет судьба товарищей по оружию из Регия; защищаться же не имели возможности. И мамертинцы выбрали третий вариант: предпочли отдаться во власть более сильного покровителя. При этом наемники разошлись во мнении: часть их желала призвать карфагенян, прочие – римлян. В результате со страха послали просьбы о помощи и тем и другим.

Монеты: мамертинская и (внизу) серебряная октодрахма Гиерона II

Римляне никак не могли принять какое-либо решение. Им очень хотелось заполучить хотя бы часть Сицилии. Кроме того, «было совершенно ясно, – передает Полибий настроение хозяина Италии, – что, если римляне откажут в помощи мамертинцам, карфагеняне быстро овладеют Сицилией; ибо, имея в своих руках Мессану, которая передалась им сама, карфагеняне должны занять вскоре и Сиракузы, так как почти вся Сицилия была уже в их власти. Прозревая это и находя для себя невозможным выдавать Мессану и тем самым дозволить карфагенянам как бы сооружение моста для переправы в Италию, римляне долгое время обсуждали положение дела».

С другой стороны, им предлагалось вступить в союз с такими же разбойниками, которых они накануне захватили в Регии и публично обезглавили. Кроме того, появление римлян на Сицилии нарушило бы все договоры с Карфагеном и было равносильно объявлению войны сильнейшему государству. Потому сенат, так ничего не решив, передал вопрос на рассмотрение народному собранию.

Партия войны победила. Моммзен весьма красочно описал важнейший шаг римлян в собственной истории: «Это было одно из тех мгновений, когда всякие расчеты откладываются в сторону и когда одна только вера в собственную звезду и в звезду отечества дает смелость схватить руку, протягиваемую из мрака будущности, и идти по ее указанию, не зная куда».

Римляне взяли разбойников под свое покровительство и велели одному из консулов, Аппию Клавдию, оказать им помощь. «И вот, – сообщает Флор, – под видом помощи союзникам, а на деле из-за того, что вводила в соблазн, хотя и пугала новизна предприятия, этот грубый, этот пастушеский и поистине сухопутный народ показал (а уверенность в своих силах у него была), что отважным воинам неважно, как и где сражаться: на конях или на кораблях, на суше или на море».

Аппий Клавдий (Изображение на монете)

У римлян были большие проблемы с флотом – то есть его не было совсем. В 264 году до н. э. консул переплыл Мессанский (Мессинский) пролив, по словам Аврелия Виктора, «на рыбачьем судне, с целью разведать расположение врагов… Вернувшись в Регий, он захватил пяти-весельное судно неприятеля с помощью сухопутных войск и переправил на нем в Сицилию целый легион». Пока Рим длительно готовился к этому решительному шагу, карфагеняне поставили в Мессане свой гарнизон. Однако мамертинцы, как только узнали о высадке римлян, «частью угрозами, частью хитростью вытеснили карфагенян из кремля и передали Мессану Аппию Клавдию. Так у римлян появился первый город за территорией Италии, именно с Мессаны начался путь римского легионера к власти над миром.

Мессана довольно легко попала в руки римлян, но право владеть ею пришлось отстаивать в упорной борьбе. Карфагенского военачальника Ганнона, заботам которого был поручен город мамертинцев, сограждане распяли на кресте, «обвинив его в выдаче кремля по безрассудству и трусости», а сами пытались отвоевать потерянный город. К карфагенянам присоединился Гиерон из Сиракуз. Жернова конфликта завертелись, увеличивая обороты и вовлекая новые и новые силы. Это было начало 1-й Пунической войны.

Воевать римляне умели. Хотя они впервые с мечом вышли за пределы полуострова, двери Януса почти всегда держали распахнутыми. (Двери храма этого бога в мирное время закрывались, а во время войны оставались распахнутыми.)

Приличия ради, Аппий Клавдий отправил послов к Гиерону и карфагенянам с просьбой оставить мамертинцев в покое и не доводить дело до войны – римляне были готовы к войне, но считали нужным оправдаться в любом конфликте, по крайней мере, в собственных глазах. Римляне никогда не бывали виновной стороной: и на этот раз «только после того, как ни одна сторона не вняла ему, Аппий вынужден был отважиться на битву и решил начать нападение с сиракузян. Он вывел войско из лагеря и построил его в боевой порядок; царь сиракузян быстро вышел ему навстречу. После продолжительного жаркого боя Аппий одолел неприятеля и прогнал всех бегущих до самого вала. Сняв доспехи с убитых, он возвратился в Мессану, а Гиерон в страхе за самую власть с наступлением ночи поспешно удалился в Сиракузы.

Узнав на следующий день об отступлении сиракузян, Аппий почувствовал себя смелее и решил напасть на карфагенян немедленно. Солдатам своим он отдал приказ готовиться поскорее и на рассвете выступил в поход. В сражении с неприятелем он многих истребил, а остальных принудил спасаться поспешным бегством в ближайшие города. После этих побед Аппий ходил теперь беспрепятственно по разным направлениям, опустошал поля сиракузян и союзников их, причем никто не выступал против него в открытое поле. Наконец он расположился у самых Сиракуз и начал осаду города» (Полибий).

Римлян перестали мучить сомнения насчет целесообразности сицилийской авантюры, как только пришли известия об успехах Аппия Клавдия. На остров были отправлены оба консула, избранные на следующий год; им вручили всю армию, которая имелась у Рима на то время. Сведения о ее численности мы находим у Полибия: «У римлян всего войска, не считая союзников, 4 римских легиона, которые набираются ежегодно; в каждом из них 4 тысячи пехоты и 300 конных воинов».

Фортуна, эта капризная богиня, продолжала покровительствовать римлянам. По сообщению Евтропия, «жители Тавромения, Катаны и еще более 50 городов» были приняты под покровительство воинственных пришельцев.

Над своей дальнейшей судьбой задумался и дальновидный правитель Сиракуз – Гиерон. После недолгих размышлений он пришел к выводу, «что расчеты римлян на победу более основательны, чем карфагенян», и отправил посольство к консулам с предложением мира и союза. «Римляне согласились на это больше всего из-за продовольствия: они опасались, что при господстве карфагенян на море им будет отрезан подвоз съестных припасов откуда бы то ни было, тем более что и переправившиеся прежде легионы терпели сильную нужду. По условиям договора царь должен был возвратить римлянам пленных без выкупа и сверх того заплатить сто талантов серебра» (Полибий). Так римляне неплохо заработали и приобрели союзника, а владения карфагенян на острове стали совсем ничтожны. Но эти последние крохи они принялись яростно защищать.

Семь месяцев римляне осаждали город Акрагант, и если бы не римские терпение и настойчивость, если бы у карфагенян был другой противник, то город бы выстоял.

Под Акрагантом чаша весов победы часто склонялась то в одну, то в другую сторону. Римляне испытывали недостаток провианта точно так же, как и осажденные. В пору созревания хлеба они разбрелись по полям собирать урожай, причем из-за длительности осады утратили бдительность. Враг решил, что настал удобный момент для вылазки, и это действительно было так.

Часть карфагенян напала на римский лагерь и бродивших в поисках съедобного легионеров, другая часть – на боевое охранение. «Как случалось не раз и прежде, превосходство в дисциплине спасло римлян, ибо смертью наказывается у них каждый, кто покинет свое место или совсем убежит с поста, – сообщает Полибий причину неудачи карфагенян в этой вылазке. – Поэтому и теперь римляне оказали мужественное сопротивление неприятелю, во много раз превосходившему их численностью, и, хотя много потеряли своих, еще больше истребили врагов. Наконец они окружили кольцом тех карфагенян, которые почти уже прорвали валы, часть их истребили, а остальных, тесня и избивая, загнали в город».

Против римского упорства были бессильны и прибывшие из Африки свежие карфагенские войска вместе с самым страшным оружием – слонами. Акрагант пал и был разграблен; в руки римлян попало большое число пленных и множество всякой добычи.

Вслед за падением Акраганта большинство материковых городов перешло на сторону римлян – практически все сражения карфагенские военачальники проиграли. Только приморские города оставались подвластными африканским пришельцам. Таковы были итоги первых трех лет войны.

Тогда карфагеняне поменяли тактику; они перенесли боевые действия туда, где властвовали безраздельно. В страхе перед карфагенским флотом приморские города Сицилии возвращались на сторону более мощной морской державы.

Вот тут римляне пожалели, что раньше не освоили кораблестроения и судоходства. Города, расположенные на побережье, получали помощь карфагенян морским путем и могли сражаться бесконечно. Одновременно 70 карфагенских кораблей опустошали побережье Италии, совершенно безнаказанно уничтожая римский торговый флот. Немногочисленные римские барки и триеры (вспомним: суда, имевшие три ряда весел) не могли противостоять карфагенским пятипалубным кораблям. Война затягивалась, истощала силы римлян, и без военного флота не было никакой надежды удачно ее закончить.

Хуже было то, что римляне и понятия не имели, как строится приличное военное судно. «В это время на римлян в проливе напали карфагеняне, – сообщает Полибий. – Один неприятельский палубный корабль в порыве усердия бросился вперед, очутился на берегу и попал в руки римлян; по образцу его римляне и соорудили весь свой флот; так что, очевидно, не будь такого случая, они при своей неопытности не могли бы выполнить задуманное предприятие».

Грек Полибий явно недооценил римлян с их недюжинным запасом воли, неукротимой энергией, привычкой доводить начатое до конца. Нет! Римляне не могли не построить флот, коль от него зависела победа в войне, – даже если бы им в руки не попал вражеский корабль. Народ-труженик верил в судьбу и случай, но свои победы зарабатывал потом и кровью.

Поражает быстрота, с которой Рим стал обладателем крупнейшего флота. Флор пишет, что «через 60 дней после того как был срублен лес, флот из 160 кораблей стоял на якоре». Рим был хорошим учеником и не гнушался взять лучшее у врага. Они сделали корабли по точному подобию карфагенского. И все же римляне не были бы самими собой, если бы ограничились обычным копированием несчастной карфагенской пентеры (вспомним: судно с пятью рядами весел). Одно простое, как все гениальное, устройство расположилось на верхних палубах многих кораблей (об этом чуть позже). Пока шло строительство флота, на суше будущие гребцы сидели на скамьях и усердно махали веслами. Таким образом, одновременно были готовы и суда, и команды для них. «Те, которые делают из истории сооружения римского флота какую-то волшебную сказку, впадают в заблуждение. – считает Моммзен. – Сооружение римского флота было не чем иным, как великим национальным подвигом, который, благодаря гениальной изобретательности и энергии – как в замыслах, так и в их выполнении, – вывел отечество из такого положения, которое было еще более бедственным, чем это могло казаться на первый взгляд». Морской дебют римлян начался с неудачи – впрочем, небольшой, учитывая масштабы войны и последующий успех.

Консул Гней Корнелий Сципион получил сведения, что жители Липарских островов решили изменить карфагенянам и перейти на сторону римлян. Консул-патриций с авангардом из 17 кораблей поспешил на помощь новоявленным союзникам. Римляне благополучно достигли Липары, ворвались в гавань и. были там заперты неожиданно появившимся карфагенским флотом. По свидетельству Полибия, римляне, и без того неуверенно чувствовавшие себя в водной среде, «решили бежать на сушу». Береговая линия также оказалась занятой карфагенянами, поэтому корабли с командами и консулом без боя сдались в плен карфагенскому флоту, который состоял всего из 20 кораблей. Поступок уникальный для мужественных римлян. Настолько силен был страх перед морем, что оказались парализованными лучшие их качества.

Римляне не опустили рук после поражения Сципиона – неудачи делали этот народ еще более упорным в достижении намеченных целей (в конце концов, потеряна лишь малая часть флота). А вот карфагенян легкая победа заставила потерять бдительность. Спустя несколько дней они послали 50 кораблей на поиски остального римского флота. Карфагенские корабли обогнули оконечность Италии и внезапно столкнулись с флотом противника, который шел в боевом порядке. Встреча оказалась безрадостной для хозяев Средиземного моря – карфагеняне потеряли бол ьшую часть кораблей, остальные едва успели бежать.

Эти два эпизода с новорожденным римским флотом были только разминкой. Основные силы воюющих держав еще не сталкивались лицом к лицу.

Римляне придавали большое значение своему детищу. После пленения Сципиона флот принял консул Гай Дуилий, до сих пор возглавлявший сухопутные войска. Он собрал все корабли и направился к мысу Милы на северном побережье Сицилии. Здесь римлян поджидал карфагенский флот в количестве 130 кораблей под командованием Ганнибала. (Не следует путать этого Ганнибала с героем 2-й Пунической войны. Карфагеняне не отличались большой фантазией в выборе имен, потому у них много Ганнибалов и Гасдрубалов.)

В морском бою побеждал тот, кто маневреннее, опытнее, быстроходнее; кто первым нападал, первым наносил удар. Карфагенский флот, имевший не одну сотню лет истории, укомплектованный прославленными мореходами, опытными лоцманами, превосходил римский по всем показателям. Великолепные карфагенские пентеры и триеры стремительно летели, словно коршуны на добычу. На головном пятипалубнике, когда-то принадлежавшем царю Пирру, шел командующий карфагенским флотом. А римский «новорожденный» флот, тяжелый и неповоротливый, казалось, смиренно ждал своей участи. Римлянам из-за спешки пришлось строить корабли из не просушенной как следует древесины. Была еще одна причина, заметно утяжелившая римские пентеры. Количество легионеров на судне (не считая гребцов) доходило до 120 человек. На карфагенском же трехпалубном корабле находилось всего 10 воинов, а гребцов – 170. Экипаж пятипалубного пунийского корабля состоял из 300 гребцов и не более 20 воинов.

Исход битвы, согласно тактике карфагенян, должен решать таранный удар – передняя часть корабля покрывалась железом. Основная цель – проткнуть вражеский корабль острым железным носом. Для подобной задачи и требовалась колоссальная маневренность; отсюда и малое количество воинов, а количество гребцов, напротив, огромное.

Часть карфагенских кораблей привычно готовилась к таранному удару, на ходу намечая жертвы. Другие намерились пройтись вдоль бортов римлян, чтобы сломать весла и, следовательно, сделать противника неподвижным. Насмешки врагов, по словам Аврелия Виктора, вызвали непонятные сооружения на палубах римских кораблей. Зря смеялись! Римское новшество оказалось абордажными мостами. Когда до столкновения оставалось всего ничего, они со страшной силой опустились на карфагенские корабли. Железные клювы впились в палубы и намертво соединили враждующие суда. По мосту побежали римские легионеры, размахивая короткими обнаженными мечами.

Абордажный мостик, названный вороном

Гениальное сооружение именовалось вороном. Оно могло вращаться на специальном блоке и находить свои жертвы как спереди, так и с обеих сторон. Мост снабдили бруствером для безопасности перемещения, по нему могли передвигаться по два человека в ряд. Так римляне превратили морское сражение в сухопутное, а на суше им не было равных.

Результаты битвы были ошеломляющими для карфагенян, да и для самих римлян: 50 вражеских кораблей римляне либо потопили, либо взяли в плен; остальные спаслись позорным бегством. Был захвачен и пятипалубник командующего пунийским флотом. Сам Ганнибал, по Полибию, «с великой опасностью убежал в челноке», но вскоре пожалел о том, что остался жив. Его распяли собственные воины (была такая привычка у карфагенян – убивать своих военачальников, проигравших сражение).

Консул-плебей Гай Дуилий первым из римских военачальников справил триумф за морское сражение. Благодарные соотечественники наградили Гая Дуилия пожизненной почестью: при возвращении с пира его должны сопровождать факельщик и флейтист с флейтой (по Ливию) или трубач, играющий на трубе (по Аврелию Виктору).

Так в 260 году до н. э. римляне предъявили свои претензии на то, что ранее им было недоступно. А ведь еще недавно потомки финикийских мореплавателей безраздельно господствовали на самом огромном море из известных в античности. Еще накануне войны «карфагенские дипломаты, как рассказывают, советовали римлянам не доводить дело до разрыва, потому что ни один римлянин не посмеет даже только вымыть свои руки в море» (Моммзен). Битва при Милах возвестила о появлении новой морской державы и явилась началом долгой и упорной борьбы за средиземноморские просторы.

Карфаген не собирался отказываться от морского владычества. Собственно, после битвы при Милах речь шла не о простой победе или поражении, но о выживании. Если пунийцы отдадут Риму первенство на море, откроется путь к их африканским владениям. Все силы

Карфагена брошены на Сицилию, Сардинию, Корсику – родина осталась практически без защиты.

Римляне, воодушевленные морской победой, во что бы то ни стало стремились развить успех. Довольно вяло шла война на островах – обе державы приступили к лихорадочному строительству новых кораблей. Война затягивалась и поглощала все силы Рима и Карфагена.

Если римляне привыкли терпеть невзгоды, то их союзники (а проще, покоренные народы Италии) не разделяли римского энтузиазма и все чаще выказывали недовольство. Так, 4 тысячи самнитов открыто выразили нежелание служить во флоте. К самнитам присоединились рабы, и все вместе возжелали разграбить и сжечь Рим. Заговор вовремя разоблачили и подавили.

Для Карфагена волнения наемников и вовсе были хронической болезнью.

Очень интересное лекарство от этой болезни придумал карфагенский военачальник Ганнон. Во время очередного бунта своего сицилийского войска он пообещал выплатить задержанное жалованье (хотя денег по-прежнему не было). В виде процентов за задержку Ганнон отправил 4 тысячи самых буйных наемников разграбить город Энтеллу, а сам послал римскому консулу письмо, где сообщил о предстоящем нападении. Римляне устроили засаду и перебили весь отряд мятежников.

Еще более жестоко карфагеняне расплатились с наемниками в другой раз – об этом случае сообщает Диодор Сицилийский:

«К западу от Липары в открытом море лежит небольшой остров, пустынный и получивший название Остеод (Костистый) в связи вот с какими событиями. Когда-то карфагеняне вели с Сиракузами частые и упорные войны, располагая значительными сухопутными и морскими силами. В те времена у них было множество наемников самых разных народностей, которые отличались буйным нравом и привыкли поднимать грозные бунты, особенно если не получали вовремя жалованье, а тогда повели себя с обычной наглостью и дерзостью. Было их 6 тысяч, денег они не получили, и вот поначалу собрались они вместе и стали кричать, обвиняя военачальников, а поскольку те не имели денег и неоднократно откладывали выплату, наемники принялись угрожать.

Вражда все более усиливалась, и тогда сенат тайно приказал военачальникам избавиться от всех обвиняемых. Те погрузили наемников на корабли и отправились в плавание – якобы на выполнение какого-то боевого задания. Причалив к упомянутому выше острову и высадив там наемников, военачальники уплыли… Попав в ужасное положение и не имея возможности оказать сопротивление карфагенянам, наемники умирали голодной смертью. На небольшом острове погибло множество людей, оказавшихся здесь пленниками, и незначительная по размерам земля покрылась костями. По этой причине остров и получил свое название».

С недовольными разбирались и Рим, и Карфаген. Также обе стороны были едины во мнении, что войну нужно заканчивать. Но, понятно, каждой стороне хотелось победить.

Противостояние вылилось в такую грандиозную битву, каких еще не было. В 256 году до н. э. в юго-западной части Сицилии, у мыса Экном, сошлись 330 римских кораблей и 350 карфагенских; на них было около 300 тысяч гребцов и воинов.

Римляне остались верны тактике, принесшей им победу накануне. Они перенесли на море даже многие особенности сухопутного строя. Впереди поставили два огромных шестипалубных корабля, где находились консулы Марк Атилий Регул и Луций Манлий. За ними клином выстроился остальной флот. (Римляне довольно быстро создали флот и быстро стали великими морскими тактиками.) Построение клином ослабило таранный удар и позволило разорвать карфагенский строй. А победу принесли все те же легионеры, переправившиеся на вражеские корабли по мосту-ворону. Были захвачены 64 карфагенских корабля вместе с командами, 30 судов потопили; сами же римляне потеряли 24 судна. Путь к сердцу карфагенских владений был открыт.

В Африке консул Марк Атилий Регул одержал ряд блистательных побед, но их плоды сгубила римская гордыня.

Казалось, война подходила к концу. Разбитые на суше и на море карфагеняне пришли к Регулу просить мира. Но консул предложил такие условия, что пунийцам ничего не оставалось делать, как сражаться.

Обреченность придала карфагенянам сил: сражались уже не за Сицилию, но за отечество. Римляне были разбиты, а их вождь пленен. Примечательны слова Полибия по этому поводу:

«Поразмыслив над этими событиями, люди могут извлечь из них полезные уроки для своего поведения. Тот самый Марк, который незадолго перед тем не оказал побежденному ни пощады, ни снисхождения, теперь сам приведен к неприятелю и вынужден молить его о собственном спасении.

Я рассказал эти события для того, чтобы преподать урок читателям моей истории. Из двух путей к исправлению, существующих для всех людей (собственные превратности судьбы или чужие), первый путь – собственные несчастия – действеннее, зато второй – несчастия чужие – безвреднее. Никогда не следует выбирать добровольно первый путь, так как преподанный им урок покупается тяжкими лишениями и опасностями; напротив, мы всегда должны искать другого способа, ибо он дает нам возможность научиться без вреда для нас. Кто поймет это, тот должен сознаться, что лучшею школою для правильной жизни служит нам опыт, извлекаемый из правдивой истории событий. Ибо только она без ущерба для нас делает людей безошибочными судьями того, что лучшее во всякое время и при всяком положении».

Бедняга Марк Регул сполна рассчитался за свои прегрешения. Ливий пишет, что пленного консула карфагеняне послали в римский сенат просить «если не о мире, то хотя бы об обмене пленными, обязав его клятвою вернуться в Карфаген, если обмен пленными не удастся; но он, убедив сенат не делать ни того, ни другого, воротился в Карфаген, не преступивши клятвы». В страшных муках Регул окончил свои дни – его посадили в ящик, утыканный гвоздями. (В казнях карфагеняне были признанными мастерами и обладали незаурядной фантазией.)

За звездами пошли тернии.

Нужно было спасать остатки разбитых легионов Регула. Летом 255 года до н. э. римляне снарядили для этой цели флот в 350 кораблей. У берегов Сицилии планы римлян пытался расстроить обновленный, слегка починенный карфагенский флот. Богиня удачи дала еще один шанс римлянам. Они вдребезги разбили врага, причем захватили 114 кораблей вместе с командами. Затем римляне благополучно забрали в Африке легионеров Регула и вернулись к берегам Сицилии.

Обладая огромной силой, римляне решили заодно отвоевать несколько городов на побережье. Лоцманы пытались отговорить консулов от этой авантюры. Они долго и настойчиво убеждали не идти вдоль южного берега Сицилии, так как море там глубоко и высадка на берег трудна. Кормчие также беспокоились из-за того, что плавание совершается в промежутке между восходом Ориона и заходом Пса. Такое расположение звезд на небе грозило морскими бурями.

Как же! Станут римские консулы бояться какого-то Пса. Есть ли вообще на свете вещь, способная заставить римлянина отказаться от своих замыслов?

Произошло то, чего боялись лоцманы, причем флот оказался в эпицентре разразившейся бури. Грозный Нептун (у римлян он отождествлялся с греческим богом морей Посейдоном) показал, кто настоящий морской владыка.

Из огромного римского флота уцелело только 80 судов; остальные либо были поглощены волнами, либо разбились о прибрежные скалы. Весь берег покрылся трупами, обломками судов, различным имуществом. Таким образом, римские трофеи, захваченные в недавней битве, море вернуло карфагенянам – правда, в несколько попорченном виде.

Римляне вступили в борьбу с морем, проявив истинно римское упорство. За три месяца они построили 220 новых судов, к ним присоединили 80 спасшихся от кораблекрушения и с таким флотом вышли в море.

Вначале римский флот по неопытности оказался на мели. Чтобы отправить корабли в плавание, пришлось сбросить за борт весь груз. После этого флот опять застигла жестокая буря – погибло 150 кораблей.

Такой урон, нанесенный не врагами, а богом, скрывающимся в морских глубинах, заставил римлян задуматься. Сенат принял решение переместить войну на сушу и не снаряжать большое количество судов. Численность флота ограничили 60 кораблями. В их обязанность входило обслуживание войск на островах и охрана прибрежной полосы.

После 13 лет войны римляне пришли к ситуации, сложившейся в ее начале. Они не могли взять на Сицилии приморские города из-за поставляемых морем подкреплений. Пришлось забыть о постановлении сената и отправить к берегам Сицилии флот в 200 судов.

Перед морской битвой римляне с помощью традиционного птицегадания решили узнать волю богов: открыли клетки со священными курами и бросили зерна. Однако куры не хотели ни выходить из клеток, ни клевать корм. Ничего хорошего это не предвещало. Тогда, потеряв терпение, консул Публий Клодий Пульхр сбросил кур в море со словами: «Пусть же они пьют, если не хотят есть». Но не зря у птиц пропал аппетит – консул потерпел жестокое поражение у сицилийского города Дрепан и лишился почти всего флота. Спаслись лишь 30 кораблей. Это была первая большая (и единственная морская) победа Карфагена над Римом.

Новый флот упорных римлян прибыл к берегам Сицилии в составе 120 боевых кораблей и 80 транспортов с продовольствием. И опять римляне наступили на одни и те же грабли. Нагрянувшая буря разбила корабли о прибрежные скалы так, «что от них остались ни к чему не годные обломки» (Полибий). А карфагенские кормчие, благодаря знанию местности и умению предсказывать бурю, спасли свой флот. Пунийский флотоводец Карталон вышел в открытое море и не получил никакого урона от стихийного бедствия.

Научившись побеждать врагов в морских битвах, римляне по-прежнему оставались бессильными перед стихией. После гибели очередного флота Рим на целых пять лет отказался от моря. Окрыленный Карфаген поручил вести войну талантливому энергичному военачальнику Гамилькару по прозвищу Барка (Молния). Он добился некоторых успехов на Сицилии и, пользуясь тем, что римляне лишились флота, принялся опустошать побережье Италии.

Прекратить такое безобразие мог только флот, но в римской казне не было денег на его постройку. Тогда граждане на личные средства построили 200 пятипалубных судов. На этот раз за образец взяли быстроходный и маневренный корабль из числа захваченных у врага несколько лет назад. Полибий называет прежнего хозяина корабля Родосцем.

Такого упорства не могли не оценить даже боги. Совершенно неожиданно свежесрубленный римский флот появился у берегов Сицилии. В это время карфагеняне везли припасы для своих городов на острове. Избежать битвы не представлялось возможным. Карфагенский флот был нагружен, словно вьючный верблюд, а римляне построили суда по образцу, в ту пору самому быстроходному.

Крупнейшее и решающее в этой войне морское сражение произошло при Эгатских островах в марте 241 года до н. э. 50 пунических кораблей было потоплено, еще 70 захвачено вместе с грузом и командами. Одних только пленных римляне взяли около 10 тысяч – для морского сражения чрезвычайно много. Ведь побежденный обычно идет ко дну. Проигравшему сражение карфагенскому военачальнику Ганнону удалось бежать от римлян, но соплеменники его казнили.

Вместе с окончанием грандиозной морской битвы пришел конец и самой войне. Карфаген не имел возможности продолжать борьбу; без поддержки флота его войска на Сицилии были обречены.

Полибий расценивает действия Гамилькара как единственно разумные. Гамилькар Барка, великий враг Рима, «сознательно и благоразумно покорился обстоятельствам и отправил к римлянам послов для переговоров об окончании войны и заключении мира. От вождя требуется, чтобы он умел одинаково верно определять как моменты для победы, так и для отступления». Закончилась война, длившаяся 24 года (более продолжительной и упорной войны еще не бывало в древней истории). Карфагену пришлось отказаться от Сицилии и заплатить огромную контрибуцию. Моммзен пишет: «Непобежденный полководец побежденной нации (Гамилькар) спустился с гор, которые так долго оборонял, и новым владетелям острова передал крепости, находившиеся во власти финикийцев непрерывно не меньше 400 лет, от стен которых были отбиты все приступы эллинов».

Мир между Римом и Карфагеном заключен, но осталась ненависть друг к другу. А также неразделенным осталось Средиземное море – римляне, как и карфагеняне, ни с кем не хотели его делить.

Несчастных карфагенян, испивших горечь поражения от римлян, ждала более страшная война у самого города. Вспомним: Карфаген воевал с Римом в основном руками наемников. Наступил мир, и пришла пора с ними рассчитаться. Кроме обычной платы многие военачальники наобещали наемникам и подарки, и увеличение жалованья – лишь бы те сражались. Иные военачальники погибли, других сами же карфагеняне распяли на крестах за проигранные сражения. Но рядовые участники боев помнили обещания командиров и требовали их исполнить.

Карфагеняне всегда неохотно расставались с деньгами – не спешили и теперь выплатить не только обещанное, но даже положенное. «Карфагеняне, перед этим понесшие большие расходы, нуждались в деньгах, – сообщает Полибий, – и полагали, что им удастся склонить наемников к отказу от следующей им части жалованья». И кому только пришло в голову, что тысячи вооруженных людей откажутся от причитающихся им денег?! Наемники пришли в неописуемое бешенство. Карфаген осознал свою ошибку и выслал к бунтующим военачальника Гискона с недоплаченным жалованьем.

Увы! Было слишком поздно. Наемники, избрав вождями кампанца Спендия и ливийца Матоса, думали уже только о грабежах и мести. «Если выступал теперь кто-либо другой с советом, они не дожидались конца речи и, не зная еще, соглашается ли говорящий со Спендием или возражает ему, тут же побивали его камнями, – описывает ситуацию в лагере Полибий. – Так убили они немало на этих сборищах и начальников, и простых людей. Толпа понимала одно только слово – «бей!»; наемники били не переставая, особенно когда сбегались на сборище опьяненные обедом».

Наемников охотно поддержали ливийцы, постоянно притесняемые финикийскими пришельцами. Число восставших достигло 70 тысяч. В скором времени в руках карфагенян осталась лишь столица. Ганнон потерпел поражение, и карфагенский совет передал войну в руки Гамилькара Барки. Выдающегося военачальника не любила и даже ненавидела торговая верхушка Карфагена, но речь шла о самом существовании города и народа. И началась война, сопровождавшаяся небывалыми жестокостями. Вот лишь некоторые из них.

В плену у наемников оказался Гискон – он привез им жалованье. Его послали к ним не случайно. Многие наемники воевали под командованием Гискона на Сицилии и помнили, что он проявлял большую заботу о своих подчиненных. Но доброта скоро забывается. Гискона заковали в цепи и отдали под стражу. Вожди восставших использовали бывшего командира, чтобы лишить своих воинов надежды на мир с карфагенянами. Полибий свидетельствует: «Гискона и его товарищей, всего до 700 человек, Спендий велел вывести за вал. и прежде всего отсечь им руки. Начали с Гискона, того самого, которого незадолго перед тем они предпочли всем карфагенянам, величали своим благодетелем и которому доверили решение спорного дела. По отсечении рук несчастным отрезали носы и уши; изувеченным перебили голени и еще живыми бросили в какую-то канаву». Наемники отказались выдать тела несчастных для погребения, а «на будущее постановили и одобрили решение: всякого захваченного в плен карфагенянина предавать мучительной смерти, а всякого союзника их отсылать по отсечении рук в Карфаген».

Гамилькар ответил на жестокость жестокостью: карфагеняне бросили пленных на растерзание зверям, а тех мятежников, которые позже попадали к ним в руки, убивали на месте. Кровавый след, смрад разлагающейся плоти и дым пожарищ тянулись за войском Гамилькара. Шла война на полное уничтожение противника.

Карфагенянам удалось окружить рвом и валом большое войско мятежников. Гамилькар довел врагов до такого положения, что они начали поедать друг друга. «После того как съедены были пленные, которыми, о ужас, питались мятежники, – пишет Полибий, – после того как съедены были рабы, а с Тунета не было никакой помощи, начальникам явно угрожала месть разъяренной бедствиями толпы». Вожди мятежников вступили в переговоры с Гамилькаром, но были обмануты и захвачены в плен. Их миновала опасность быть съеденными, но ждала смерть на кресте.

Оставшееся без главарей войско карфагеняне окружили слонами. Обезумевших от голода людей безжалостно давили животными, резали, рубили. В этой бойне было уничтожено более 40 тысяч мятежников.

Карфаген вооружил всех граждан, способных носить оружие. Чтобы заполучить отряд нумидийцев, Гамилькар пообещал некоему Нараве выдать за него свою дочь. Даже к злейшему врагу – Риму – обратился за помощью истекающий кровью Карфаген.

Страшной ценой была одержана победа. «Почти три года и четыре месяца вели войну наемники с карфагенянами», – сообщает Полибий.

А что же делает в это время Рим? Карфаген просил у него помощи и, по свидетельству Корнелия Непота, ее получил. «С этого времени, – уточняет Полибий, – римляне охотно и любезно исполняли каждую просьбу карфагенян». Они немедленно выдали Карфагену всех пленных, которые оставались со времени 1-й Пунической войны, великодушно позволили вербовать наемников в Италии. Торговые корабли римлян доставляли в Карфаген продовольствие и прочее (что было необходимо). Всякое сношение с мятежниками Рим, напротив, запретил.

Наемники и ливийцы считали Рим своим союзником – недавняя война давала такой повод. И восставшая Утика обратилась к римлянам с просьбой принять ее под свой протекторат. Но враг Карфагена отверг заманчивое предложение. В одном фундаментальном труде по истории Пунических войн авторы сделали вывод: «Ничего противоестественного тут не было – проявилась международная классовая солидарность рабовладельцев». Да какая солидарность?! Риму вовсе не хотелось иметь в лице Карфагена непредсказуемое государство бандитов, рабов, наемников и неуправляемых ливийцев. Эти бы не позаботились о выплате контрибуции и соблюдении условий мирного договора.

Римляне помогли Карфагену, стоявшему на краю пропасти, но не упустили момента поживиться за счет ослабевшего соперника. Плата оказалась неизмеримо больше оказанной помощи.

Следуя примеру товарищей в Африке, подняли мятеж и наемники на острове Сардиния. Они схватили военачальника Ганнона и распяли его на кресте. «После этого, – сообщает Полибий, – восставшие предавали всех карфагенян на острове неслыханным, изысканным мучениям и смерти, а затем покорили своей власти города и стали обладателями острова. Так была потеряна для карфагенян Сардиния, остров замечательный по величине, многолюдству населения и по своему плодородию».

Довольно скоро наемники рассорились с местным населением – воинственными сардами. Недавним победителям пришлось просить помощи у римлян. Рим, накануне отказав в подобной просьбе африканским мятежникам, прислушался к зову их товарищей на Сардинии. Добрые римляне успокоили сардов и наемников, но остров покидать не спешили. Более того, они заметили рядом с Сардинией благодатную Корсику, также лишенную внимания со стороны хозяина. Пришлось римлянам позаботиться и о Корсике.

После окончания войны с наемниками Карфаген робко намекнул Риму, что хорошо бы вернуть острова обратно. На что Рим искренне обиделся (он уже считал острова своими) и объявил беспомощному сопернику войну. Поскольку Карфаген не имел сил воевать, римляне засчитали ему очередное поражение. Сардинию и Корсику, естественно, оставили себе, а на пунийцев наложили дополнительную контрибуцию в 1200 талантов.

В 227 году до н. э. Рим образовал две первые провинции: Сицилию, а также Сардинию и Корсику. Так у властителя Италии появились «заморские территории».

Передышку между 1-й и 2-й Пуническими войнами оба соперника использовали для усиления собственной мощи и улаживания отношений с соседями. Рим находился в более выгодном положении: он мог позволить себе разговаривать с сопредельными государствами не только словом, но и мечом. Римляне оставались сухопутным народом и с опаской относились к морю.

Однако у них появились островные провинции, поэтому (и поэтому тоже) приходилось лучше учиться мореходству. Тирренское море, омывающее берега Италии, Сицилии, Корсики и Сардинии, было освоено в кратчайшие сроки.

На островах появилась римская администрация, там разместились римские легионеры. На их содержание собиралась десятипроцентная подать со всей сельскохозяйственной продукции, произведенной на Сицилии, Корсике и Сардинии. Учитывая плодородие почв и благоприятный климат, доход Рима с новых владений был немалый. Кроме того, установили пятипроцентную пошлину на ввозимые на Сицилию товары и вывозимые оттуда. Всадническое сословие занялось морской торговлей. В общем, римляне были довольны новыми приобретениями.

Аппетит приходит во время еды. У восточной стороны Италийского полуострова плескались волны Адриатического моря. По нему можно добраться до богатой Греции, а дальше – сказочный Восток. Глаза италийских купцов горели алчным огнем, когда они планировали освоение Адриатики. Имелся и чрезвычайно удобный порт на берегу Адриатического моря – Брундизий. Древний город в Калабрии перешел под власть римлян в 266 году до н. э. Римляне скоро оценили его преимущества и в конце 1-й Пунической войны вывели в Брундизий свое поселение.

Казалось, чего проще: есть великолепные гавани, море – осталось нагрузить корабли и плыть, зарабатывать сестерции, денарии; получать удовольствие от созерцания заморских чудес. Но не тут-то было – на Адриатическом море римляне столкнулись с такой проблемой, что разом отпала охота плавать на торговых кораблях.

Пираты освоили морские просторы гораздо раньше римлян. Когда у римлян появился интерес к Адриатическому морю, там творилось что-то невообразимое.

Пиратство не просто существовало, оно было поставлено на промышленную основу. Не очень достойным промыслом жило и кормилось целое государство – Иллирия. А раздробленная, утратившая былое величие Греция дрожала от страха и не имела никакой надежды справиться с этим бедствием.

Иллирия опоясывала восточное побережье Адриатического моря – теперь эту территорию занимают Босния, Черногория, Албания и Далмация. Населяли ее народы фракийского корня. Перенаселенность страны и, как следствие, бедность заставляли жителей Иллирии искать счастья в морских набегах. Особенно искусными мореходами было племя либурнов – отсюда и пошло название быстроходного парусного двухпалубного пиратского судна. Занятию преступным ремеслом способствовала береговая линия, необычайно изрезанная, предоставлявшая хорошие убежища.

Наивысшего расцвета иллирийское пиратство достигло при царе Агроне. Он фактически узаконил морской промысел и значительно усилил морские и сухопутные силы. От грабительских набегов иллирийцы перешли к захвату сопредельных территорий. Македония уже не могла обеспечить безопасность эллинской торговли. Расписавшись в собственной беспомощности, она заключила дружеский договор с Иллирией. Царь Агрон использовал дружбу с македонянами, чтобы грабить их врагов – этолийцев.

Ночью на сотне лодок иллирийцы в числе 5 тысяч высадились около города Медиона и небольшими отрядами двинулись к стану этолийцев. Подданные Агрона, как сообщает Полибий, внезапно напали «на легкие отряды и благодаря своей многочисленности и тяжести боевого строя выбили их из позиции, а сражавшуюся вместе с ними конницу принудили отступить к тяжеловооруженному войску. Вслед за тем они ударили с холма на этолян, стоявших в равнине, и быстро обратили их в бегство, ибо в нападении на этолян участвовали медионяне из города. Много этолян было убито, еще больше взято в плен, все вооружение их и обоз попали в руки иллирян».

Большая победа не принесла счастья царю Агрону, более того, она явилась причиной преждевременной его смерти. Полибий пишет: «Царь Агрон по возвращении лодок выслушал сообщение начальников о битве и чрезвычайно обрадовался победе над этолянами, преисполненными величайшей гордыни. Он предался пьянству и прочим излишествам, заболел плевритом, от которого через несколько дней и умер».

После Агрона остался малолетний сын от первого брака и молодая жена Тевта. Она и утвердилась на троне. Царица оказалась еще более деятельной и кровожадной, чем ее безвременно почивший муж. Она мечтала только о войне и победах. Тевта, по утверждению Полибия, «прежде всего разрешила подданным грабить на море по своему усмотрению всякого встречного». Царица самолично снаряжала флот, отправляла войска в поход, наказывая «начальникам поступать с каждой страной как с неприятельской». Разбойничий пыл иллирийцев не угас со смертью царя, а, наоборот, разгорелся с новой силой. Павсаний подтверждает, что они, «вкусив сладости завоевания и власти и желая большего и большего, выстроили себе корабли и стали грабить всех других, с кем бы им ни пришлось столкнуться».

Тевте следовало, прежде чем наживать нового врага, подумать о последствиях. «Иллиряне и раньше, – уточняет Полибий, – постоянно нападали на торговых людей Италии, а во время пребывания в Фенике большая часть иллирян отделилась от флота и не замедлила ограбить множество италийских торговцев, причем одни из ограбленных были убиты, немало других увезено в плен». Последнее было большой ошибкой пиратов. Потерявшие чувство страха, упивавшиеся силой и безнаказанностью, иллирийцы еще не знали, что Рим нанесенных обид не прощает.

Тевта разбирала сокровища, награбленные в Эпире, когда к ней явились римские послы Гай и Луций Корункании. Недовольна была царица, сурово и надменно держала себя с послами. Когда римляне перечислили все обиды, потребовали вернуть на родину италийских торговцев и возместить убытки, Тевта ответила:

– Я позабочусь о том, дабы римляне не терпели никаких обид от иллирийского народа. Что же касается отдельных лиц, то у царей Иллирии не в обычае мешать кому бы то ни было в приобретении себе добычи на море.

Луций Корунканий, раздраженный речью царицы, позволил себе дерзость. Впоследствии она ему дорого обошлась.

– У римлян, Тевта, – сказал посол, – существует прекраснейший обычай: государство карает за обиды, причиненные частными лицами, и защищает обиженных. Мы с Божьей помощью постараемся вскоре заставить тебя исправить обычаи царей для иллирян.

Слова посла привели царицу в бешенство – ведь она привыкла, что правители соседних государств слезно просят мира и союза с Иллирией. А здесь какой-то римлянин из-за моря вздумал угрожать. Тевта отправила вслед послам воинов, приказав убить дерзкого Корункания. Что и было сделано вопреки общепринятым нормам и правилам. Сведения Полибия подтверждает Аппиан Александрийский, а Флор рисует еще более страшную картину преступления: «Наших послов, на законном основании требовавших возмещения убытков, они убили, и даже не мечом, а топором, словно жертвы, а командиров кораблей сожгли. И самое недостойное – это приказала женщина».

Тевта посчитала, что подобным образом уладила недоразумения с римлянами, и занялась привычными делами. Весной 229 года до н. э. она снарядила две флотилии для грабежа Эллады. Первая вошла в гавань города Эпидамна под предлогом пополнения запасов воды и хлеба. Чтобы окончательно усыпить бдительность горожан, иллирийцы приблизились к Эпидамну безоружными, неся лишь большие сосуды для воды. Оказавшись у ворот, они извлекли мечи из сосудов и перебили привратников. Пиратам удалось овладеть частью стен, но жители Эпидамна на редкость дружно принялись защищать свое имущество и свободу. После продолжительной битвы иллирийцев выбросили из города. «Таким образом, – пишет Полибий, – эпидамняне по своей беспечности едва было не потеряли родину, но благодаря мужеству без всякого ущерба для себя получили урок на будущее».

Побитые иллирийцы присоединились ко второй флотилии, а потом все вместе приблизились к острову Керкира (ныне Корфу). Жители Керкиры успели отправить послов к ахейцам и этолийцам с просьбой о помощи. Эллины послали к острову 10 четырехпалубных кораблей. Произошла морская битва.

Иллирийцы, совершенно не жалея своих судов, сталкивались с кораблями ахейцев, воины перебирались на греческие суда и с боем захватывали их. Смелость принесла немалые плоды: иллирийцы завладели четырьмя четырехпалубными судами, а один корабль потопили вместе с командой. Капитаны остальных эллинских кораблей, не полагаясь на удачу и собственную храбрость, вручили судьбу попутному ветру и умелости гребцов, изо всех сил помогавших ветру гнать корабли подальше от свирепых иллирийцев.

Подданные Тевты беспрепятственно продолжили осаду острова. Впрочем, она была недолгой: жители Керкиры увидели, что помощи ждать более неоткуда, и вступили в переговоры с пиратами. Они согласились признать власть царицы Тевты и допустили в город отряд иллирийцев. Командовал ими Деметрий из Фара (остров у побережья Далмации).

Победа воодушевила пиратов. Они решили вернуться к Эпидамну и попытаться еще раз завладеть им. Непокорный Эпидамн стал проклятьем для пиратов. Как раз в это время римляне вновь напомнили о себе и выбрали для этой цели более действенные меры, чем посольство. Консул Гней Фульвий с флотом в 200 кораблей приблизился к Керкире. Второй консул, Луций Постумий, вел сухопутную армию в составе 20 тысяч легионеров и 2 тысяч конников. Это было первое появление римских легионов на Балканах, и Рим постарался, чтобы оно выглядело как можно более эффектно.

Наместник Тевты на Керкире, Деметрий Фарский, даже не помышлял о сопротивлении: он направил римлянам предложение о передаче города и острова. Жители Керкиры с удовольствием отдались под покровительство римлян. Затем Гней Фульвий направился по следам разбойников к Эпидамну. Его появление заставило иллирийцев вторично отказаться от осады города и в панике бежать. Флот римлян захватил 20 судов с награбленной добычей, а «сухопутный» консул тем временем покорял город за городом. Скоро в руках римлян оказалось почти все побережье, прежде принадлежавшее иллирийцам. Царица Тевта оставила столицу Скодру и укрылась в труднодоступной крепости Ризон. Весной 228 года до н. э. она отправила к римлянам посольство с просьбой о мире.

Условия мира были чрезвычайно суровы для Иллирии. Римляне наложили на пиратское государство огромный налог. Тевту лишили трона, передав его малолетнему сыну Агрона. От обширных владений Иллирии осталась полоска земли: захваченные у греков города вернули прежним хозяевам, часть собственно иллирийских земель передали в управление Деметрию Фарскому под протекторатом Рима. Его же назначили регентом при малолетнем царе. Иллирийцев, превосходных мореходов, лишили самого необходимого – моря. Им запретили плавать южнее определенной точки (Лисса) более как двумя судами, причем на кораблях не должно было находиться никакого оружия. Не забыли римляне рассчитаться за посольство Корунканиев. «Топоры, обрушившиеся на шеи старейшин, умилостивили манны послов» (Флор).

Вся Эллада с восторгом приветствовала победы римского оружия. Уж больно досадили грекам иллирийские пираты. Посольства римлян тепло принимали Афины и прочие города Греции. Коринф допустил римлян к участию в Истмийских состязаниях. Происходили они раз в три года и были весьма престижны в античном мире. Впоследствии даже римские императоры испытывали к ним огромный интерес.

Так римляне получили в свои руки удобные морские базы на берегу Адриатического моря, очистили его от пиратов и обрели благодарность эллинов.

«Привычка – вторая натура», – любили повторять римляне. Видимо, они забыли крылатые слова, назначая бывшего пирата Деметрия, по сути, властителем неспокойной Иллирии.

В 225–222 годах до н. э. римляне вели трудную и опасную войну с галлами, обитавшими в Северной Италии. Страх перед северными соседями был столь велик, что римляне совершили даже человеческое жертвоприношение: на площади живыми закопали одного галльского мужчину и одну галльскую женщину. Для защиты страны от галлов набрали более 150 тысяч пехотинцев и около 6 тысяч конников.

В одной из первых битв погиб консул 225 года Гай Атилий Регул. Его голову вручили царю кельтов как самую ценную добычу. Однако второй консул одержал победу и получил триумф. Ценой трехлетних боев территория Рима расширилась до Альп. Казалось, пришла пора закрыть ворота Януса, но тут один союзник забыл силу римского меча.

Лишившись моря, иллирийцы потихоньку разбойничали на суше. Объединившись в небольшое войско, они пошли грабить Македонию. Самое интересное, что иллирийский правитель Деметрий числился союзником царя Македонии Антигона и в тот момент помогал ему разбираться с врагами. Для мятежного народа не существовало ни друзей, ни врагов – были те, у кого можно что-то взять, и те, у кого брать нечего. И теперь на свой страх и риск они отправились в набег.

Македонцы настигли разбойников-соседей и одержали над ними победу, но цена ее была высока. По сообщению Полибия, царь Антигон «во время битвы надрывался в громких криках и воззваниях к войску, получил кровохарканье, заболел и умер».

Не удержался от соблазна и обласканный римлянами Деметрий Фарский. К этому времени у него появился более близкий друг и покровитель – царь Македонии Филипп. (Македонии также не нравилось римское присутствие на Балканах и в Греции.) Деметрий перебил не разделявших его взгляды соотечественников и поставил в городах преданные войска. Особенно укрепил он свой родной Фар – туда было отправлено 6 тысяч храбрейших воинов.

Такую активность спровоцировала долгая и тяжелая война, которую Рим вел с галлами, – естественно, им было не до Иллирии. Деметрий «стал грабить море, и привлек к этому истров, другое иллирийское племя, и склонил антинтанов к отпадению от римлян» (Аппиан). То есть морские разбойники вплотную приблизились к границам Италии. Но Деметрий не успел утолить свою страсть к морской охоте за сокровищами. Римляне твердо вознамерились убедить иллирийцев поменять род занятий на более мирный. Флот римлян разбил в морском сражении иллирийцев, частью потопил их суда, частью захватил в плен. В следующем году (219 год до н. э.) сухопутное войско под командованием консула Луция Эмилия вторглось на территорию Иллирии. Началась 2-я Иллирийская война.

Хорошо укрепленный город Дималы первым ощутил силу пришельцев. С помощью осадных машин Дималы взяли за семь дней. Событие это повергло иллирийцев в большое уныние. Не полагаясь больше на собственные силы, иллирийские города наперебой начали проситься под римское покровительство. Однако Фар оставался верным Деметрию. Стены поражали неприступным видом. Собираясь вести долгую войну, Деметрий заполнил продовольствием все городские склады. Завершало неудобства осаждавших то обстоятельство, что город находился на острове (на одноименном острове).

Родовое гнездо правителя Иллирии пало на удивление скоро. Защитники города оказались в ловушке, искусно подготовленной римлянами. Глубокой ночью большая часть войска высадилась в лесистой части острова. Наутро 20 кораблей римлян бесцеремонно вошли в гавань Фара. Иллирийцы, возмущенные такой наглостью, напали на врагов. Малочисленность римлян давала хорошие шансы на успех. И действительно, римляне дрогнули. Из города выходили все новые и новые силы – иллирийцы спешили насладиться радостью победы. Когда в городе почти не осталось защитников, вступил в битву скрытый резерв римлян. Они покинули убежище в лесу и молниеносно заняли холм между городом и гаванью – тем отрезали город от его защитников. Иллирийцами овладела полная растерянность.

Деметрий первым начал мыслить разумно. «После увещевания», как пишет Полибий, ему удалось даже построить иллирийцев. О кораблях, конечно же, забыли – нужно думать, как вернуться домой.

Разгорелась ожесточенная битва. Легионеры покинули корабли и ударили с тыла. Иллирийцы запаниковали. Гордое племя морских разбойников рассчитывало только на быстроту своих ног. Обезлюдевший Фар римляне разрушили до самого основания. Затем Луций Эмилий без особого труда покорил остальную Иллирию и получил заслуженный триумф.

Деметрию удалось бежать. (Предусмотрительный пират держал для подобного случая несколько лодок в укромных местах.) Бывший властитель пиратского края благополучно достиг двора македонского царя Филиппа. За кров и хлеб отважный человек рассчитывался тем, чем владел безупречно, – мечом. Спустя четыре года Деметрий погиб в Мессении во время штурма города, которым пытался овладеть по поручению Филиппа. Описания его гибели нет в сочинениях Полибия; историк лишь замечает, что произошло это «легкомысленно и безрассудно». Такой конец ожидал большинство авантюристов. Даже самое большое везение в какой-то момент кончается.

Пока римляне разбирались с галлами и пиратами-иллирийцами, их старый враг набрался сил и теперь подкрадывался с другой стороны. После долгой и кровавой войны Карфаген находился в весьма плачевном состоянии: острова отобрал Рим, владения в Африке разорены, некоторые области и вовсе обезлюдели, ежегодные выплаты Риму опустошили казну. Казалось, Карфаген был обречен на жалкое прозябание, но остался Гамилькар Барка, не единожды вытаскивавший родной город из пропасти. Он и нашел путь к возрождению былой мощи и величия Карфагена.

В 237 году до н. э. Гамилькар, не спрашивая разрешения сената, переправился в Испанию и захватил ее юго-западную часть. Он получил в покоренной стране все необходимое: лошадей, людей, оружие и главное богатство Иберии – серебряные рудники. Деньгами военачальник обеспечил не только своих воинов, но, по словам Корнелия Непота, и всю Африку. Гамилькар начал строить планы мести римлянам, однако смерть оборвала их. Последний час великий карфагенянин встретил, как подобает воину: он пал в сражении с горным племенем веттонов, оставив после себя сильное обученное войско.

Гамилькар (Изображение на монете)

Гасдрубал (Изображение на монете)

Правой рукой Гамилькара в Испании был Гасдрубал – «знатный и красивый юноша, о котором некоторые говорили, будто Гамилькар любил его более грешно, чем подобает. Конечно, разве может великий человек избежать хулы сплетников! Из-за этих разговоров блюститель нравов запретил Гасдрубалу находиться при Гамилькаре, но тот выдал за юношу свою дочь, и тогда по карфагенскому обычаю нельзя уже было запретить тестю общаться с зятем» (Непот). После смерти тестя Гасдрубал возглавил войско и всю покоренную Иберию. Гамилькар умел выбирать помощников – новый наместник привлек на свою сторону иберов, и войско карфагенян достигло 60 тысяч человек пехоты, 8 тысяч конницы и 200 боевых слонов. Он расширил владения карфагенян в Испании. На завоеванных землях Гасдрубал основал множество городов, опорных пунктов, торговых факторий.

Главное творение Гасдрубала – Новый Карфаген (ныне Картахена). Город стал самым крупным испанским портом, а также административным, военным и торговым центром карфагенских владений в Испании.

В 221 году до н. э. Гасдрубал погиб от руки фанатика. Ливий пишет: «Кто-то из варваров, озлобленных казнью своего господина, убил Гасдрубала на глазах у всех, а затем дал схватить себя окружающим с таким радостным лицом, как будто избежал опасности; даже когда на пытке разрывали его тело, радость превозмогала в нем боль, и он сохранял такое выражение лица, что казалось, будто он смеется… Относительно преемника Гасдрубала никаких сомнений быть не могло. Тотчас после его смерти воины по собственному почину понесли молодого Ганнибала в палатку главнокомандующего и провозгласили полководцем».

Ганнибал (Изображение на монете)

Ганнибал, сын Гамилькара Барки, покинул Карфаген в девятилетнем возрасте при следующих обстоятельствах: отец отправлялся на завоевание Испании, и Ганнибал просил взять его с собой. Гамилькар подвел сына к священному жертвеннику и произнес:

– Возьму, если ты дашь обещание, что никогда не вступишь в дружбу с римлянами.

Мальчик положил руку на жертвенник и поклялся в вечной вражде к Риму.

Никто другой не исполнил свою клятву с такой силой и последовательностью. Ганнибал заставил содрогнуться весь мир, а Рим не знал более страшного врага в своей истории. Ганнибал написал несколько сочинений на греческом языке, но они безвозвратно пропали. Судить о великом пунийце приходится по произведениям его врагов и их потомков. И все же мы слышим нескрываемое восхищение Ганнибалом, исходящее, в частности, из уст Тита Ливия – неутомимого певца Рима:

«…Ганнибал был послан в Испанию. Одним своим появлением он обратил на себя взоры всего войска. Старым воинам показалось, что к ним вернулся Гамилькар, каким он был в лучшие свои годы: то же мощное слово, тот же повелительный взгляд, то же выражение, те же черты лица! Но Ганнибал вскоре достиг того, что его сходство с отцом сделалось наименее значительным из качеств, которые располагали к нему воинов.

Никогда еще душа одного и того же человека не была так равномерно приспособлена к обеим, столь разнородным, обязанностям – повелению и повиновению; и поэтому трудно было различить, кто им более дорожил – полководец или войско. Никого Гасдрубал не назначал охотнее начальником отряда, которому поручалось дело, требующее отваги и стойкости; но и воины ни под чьим начальством не были более уверены в себе и более храбры. Насколько он был смел, бросаясь в опасность, настолько же бывал осмотрителен в самой опасности.

Ганнибал (Со старинной гравюры)

Не было такого труда, от которого бы он уставал телом и падал духом. И зной, и мороз он переносил с равным терпением; ел и пил ровно столько, сколько требовала природа, а не ради удовольствия; выбирал время для бодрствования и сна, не обращая внимания на день и ночь, – покою уделял лишь те часы, которые у него оставались свободными от трудов; при том он не пользовался мягкой постелью и не требовал тишины, чтобы легче заснуть. Часто видели, как он, завернувшись в военный плащ, спит на голой земле среди караульных или часовых.

Одеждой он ничуть не отличался от ровесников; только по вооружению да по коню его можно было узнать. Как в коннице, так и в пехоте он далеко оставлял за собой прочих; первым устремлялся в бой, последним оставлял поле сражения».

Карфаген возместил потерю Сицилии, Корсики и Сардинии покорением Испании; здесь взошла звезда Ганнибала. Первые годы новый наместник Испании покорял иберийские племена и не нарушал границ, навязанных Римом. Наступила весна 219 года до н. э., и владения карфагенян вплотную приблизились к Иберу, а Ганнибал почувствовал необходимость приступить к завершению дела Гамилькара Барки и Гасдрубала.

Поводом для следующей войны Рима с Карфагеном опять послужила территория, казалось бы, не имевшая никакого отношения к обоим государствам. Впрочем, когда оба государства пылали ненавистью друг к другу, найти повод для войны было нетрудно. Полугреческий город Сагунт, оказавшийся между двумя хищниками, стал первой жертвой в этой жесточайшей войне.

Римляне с недовольством следили, как Карфаген, оправившись от поражений, компенсировал потерю островов завоеваниями в Испании. Чтобы уменьшить аппетиты карфагенян, в 226 году до н. э. Рим навязал Гасдрубалу договор, согласно которому ни карфагеняне, ни римляне не могли переходить реку Ибер. Римлянам до этой испанской реки не было никакого дела, а вот новая провинция карфагенян вплотную приблизилась к Иберу. Ганнибал не стал долго стоять перед границей, «проведенной римской завистью», как выразился один немецкий историк. Дух великого Гамилькара нашел пристанище в сыне и теперь требовал мести римлянам за поражение в первой войне, за отнятые острова.

Весной 219 года до н. э. Ганнибал напал на Сагунт – «самый богатый из всех городов по ту сторону Ибера, расположенный на расстоянии приблизительно одной мили от моря» (Ливий). Он даже не потрудился спросить разрешения у карфагенского сената на эту рискованную авантюру. Ганнибал имел преданное обученное войско, и этого было достаточно, чтобы вести войну со всем миром.

Разноплеменные воины Ганнибала в ожидании богатой добычи приблизились к Сагунту. Дело казалось легким, ибо, по словам Ливия, карфагенян «было под оружием до полутораста тысяч». Однако эта самая добыча находилась за мощными стенами, и величайший полководец мира целых восемь месяцев с огромной армией будет терзать город, о существовании которого мы бы и не узнали, не окажись он на пути карфагенян.

«На первых порах защитники ограничились тем, что стрельбою держали врага на известном расстоянии и не давали ему соорудить никакого мало-мальски надежного окопа; но со временем стрелы стали уже сверкать не только со стен и башен – у осажденных хватило духу делать вылазки против неприятельских караулов и осадных сооружений, – рассказывает Тит Ливий. – В этих беспорядочных стычках падало обыкновенно отнюдь не меньше карфагенян, чем сагунтинцев. Когда же сам Ганнибал, неосторожно приблизившийся к стене, был тяжело ранен дротиком в бедро и упал, кругом распространилось такое смятение и такая тревога, что навесы и осадные работы едва не были брошены».

Рана была довольно серьезной, поэтому Ганнибал некоторое время не мог руководить армией: «Отказавшись пока от приступа, карфагеняне несколько дней довольствовались одной осадой города, чтобы дать ране полководца зажить».

Но вот Ганнибал снова встал на ноги, и тлеющий огонь войны вспыхнул гигантским пламенем. «Тараны ударили в стены; вскоре там и сям началось разрушение; вдруг сплошные развалины одной части укреплений обнажили город – обрушились с оглушительным треском три башни подряд и вся стена между ними. Пунийцы подумали было, что их падение решило взятие города; но вместо того обе стороны бросились через пролом вперед, в битву, с такой яростью, как будто стена до тех пор служила оплотом для обеих. Одних воодушевляла надежда, других отчаяние. Пуниец думал, что город, собственно, уже взят и что ему остается только немного поднатужиться; сагунтинцы помнили, что стен уже не стало и что их грудь – единственный оплот беспомощной и беззащитной родины, и никто из них не отступал, чтобы оставленное ими место не было занято врагом. И чем больше было ожесточение сражающихся, чем гуще их ряды, тем больше было ран: так как промежутков не было, то каждое копье попадало в человека или в его щит».

Огромный урон карфагеняне несли от метательных копий сагунтинцев. Так называемая «фаларика» представляла собой круглое сосновое древко с железным наконечником; близ наконечника дерево было четырехгранным, и это место обертывалось паклей и смазывалось смолой. «Наконечник был длиною в три фута и мог вместе со щитом пронзить и человека. Но и помимо того, фаларика была ужасным оружием даже в тех случаях, когда оставалась в щите и не касалась тела: среднюю ее часть зажигали, прежде чем метать, и загоревшийся огонь разрастался в силу самого движения; таким образом, воин был принужден бросать свой щит и встречать следующие удары открытой грудью».

С яростью раненого зверя защитники Сагунта набросились на карфагенян и заставили их покинуть вожделенный пролом в стене.

Тем временем у Ганнибала возникла новая неприятность: его известили о прибытии римского посольства. Сагунт считался римским союзником; как только Ганнибал на него напал, горожане отправили в Рим слезную просьбу о помощи. И вот, после нескольких месяцев непрерывных боев римляне отреагировали на жалобы союзника и явились под Сагунт.

В малом количестве римляне не представляли для карфагенян никакой опасности, и Ганнибал отмахнулся от них, как от назойливой мухи: «Он велит сказать послам, что для них доступ к нему среди мечей и копий стольких необузданных племен небезопасен, сам же он в столь опасном положении не считает возможным их принять». Ганнибал понимал, что римское посольство отправится в Карфаген, и потому отправил гонцов с письмами к своим сторонникам в сенате. Он призвал их подготовиться к встрече вражеского посольства так, «чтобы противники не имели возможности сделать какие бы то ни было уступки Риму».

Врагов у Ганнибала в Карфагене было много. Разбогатевшая на торговле купеческая верхушка, сенаторы, сколотившие состояние на взятках и грабежах собственного народа, совершенно не хотели ввязываться в новый конфликт с Римом, но собственного полководца они боялись больше, чем римлян. Ганнибал стал национальным героем, народ его боготворил, но главное, за сыном Гамилькара стояла преданная армия. Один лишь Ганнон, набравшись храбрости, выступил против Ганнибала, «имея против себя весь сенат; благодаря уважению, которым он пользовался, его речь была выслушана в глубоком молчании». Ганнон заклинал сенат прекратить осаду Сагунта и не доводить дело до войны с Римом:

– Я заранее предостерегал вас не посылать к войску отродья Гамилькара. Дух этого человека не находит покоя в могиле, и его беспокойство сообщается сыну; не прекратятся покушения против договоров с римлянами, пока будет в живых хоть один наследник крови и имени Барка. Но вы отправили к войскам юношу, пылающего страстным желанием завладеть царской властью и видящего только одно средство к тому – разжигать одну войну за другой, чтобы постоянно окружать себя оружием и легионами. Вы дали пищу пламени, вы своей рукой запалили тот пожар, в котором вам суждено погибнуть. Теперь ваши войска вопреки договору осаждают Сагунт; вскоре Карфаген будет осажден римскими легионами под предводительством тех самых богов, которые и в прошлую войну дали им наказать нарушителей договора.

В конце речи Ганнон предложил выдать Ганнибала римлянам и таким образом исчерпать конфликт. Впрочем, при всей своей ненависти к Ганнибалу, он не знал, как полководца, боготворимого войском, отнять у этого войска и отдать на растерзание врагам. Потому ответом Ганнону было молчание сенаторов.

Томившимся в долгом ожидании римским послам было сказано, что не Ганнибал, а Сагунт начал войну. Послы вернулись с опущенными головами к своему сенату.

Несчастный Сагунт из последних сил продолжал вести неравную борьбу. Горожане восстановили разрушенную стену и яростно отбивали все атаки Ганнибала. Шел восьмой месяц осады. У Сагунта на исходе было все: продукты, воины, оружие и силы; однако и Ганнибалу надоело столько времени стоять под городом, который для него много не значил (был не концом похода, а только его началом). Воюющие стороны вступили в переговоры. Ганнибал потребовал, чтобы все жители покинули Сагунт – место для основания нового города укажут карфагеняне; сагунтинцы должны передать ему «все золото и серебро, находящееся как в общественной казне, так и у частных лиц и. оставить Сагунт без оружия, взяв по две одежды на человека».

Спустя 70 лет Карфаген получит точно такие же условия от римлян – ситуация повторится с поразительной точностью, но в гораздо большем масштабе. О последних днях Сагунта рассказывает Аппиан. Сагунтинцы поступили так, как поступят карфагеняне через семь десятилетий: «Они собрали, согласно приказу, все золото и серебро, которое было у них, государственное и частное, на площади и сплавили его со свинцом и медью, чтобы сделать его бесполезным для Ганнибала; сами же, предпочитая погибнуть скорее с оружием в руках, чем от голода, глубокой ночью сделали стремительное нападение на сторожевые посты карфагенян, которые спокойно спали и не ожидали ничего подобного. Когда они вскочили от сна и начали среди шума и беспорядка вооружаться, а некоторые стали уже и сражаться, нападающие наносили им большой урон. Когда завязалось более крупное сражение, то из ливийцев погибло очень много, а сагунтинцы – все. Их жены, видя со стен конец своих мужей, одни бросались с крыш домов, другие накидывали на себя петли, а некоторые, убив предварительно своих детей, сами пронзали себя мечами.

Когда Ганнибал узнал, что они сделали с золотом, то в гневе предал смерти еще оставшихся в живых взрослых, подвергнув их поруганию и мучениям».

Примерно такую же картину представляет читателю Флор: сагунтинцы «были изнурены голодом, осадными орудиями, оружием; наконец, придя в исступление, они сложили на площади огромный костер и, поднявшись на его вершину, огнем и мечом истребили себя, своих близких и все свое добро».

Падение Сагунта означало, что Ганнибал совершенно не считается с интересами и мнением Рима. Римляне не могли не отреагировать на подобное пренебрежение. Их держава после удачной битвы за Сицилию смотрела на мир как на сферу своих интересов. Осталась единственная мелочь: официально объявить войну. Рим отличался щепетильностью в подобных вопросах, и в Карфаген отправили послов «в почтенных летах»: Квинта Фабия, Марка Ливия, Луция Эмилия, Гая Лициния и Квинта Бебия. Послы пытались выяснить, взял ли Ганнибал Сагунт по собственному почину либо по решению карфагенского народа. Надо было разобраться, кому объявлять войну: Карфагену или Ганнибалу.

Торговая верхушка Карфагена всегда не любила воинствующих Баркидов, но в данный момент она возлагала на молодого Ганнибала большие надежды. Ганнибал прислал в Карфаген прекрасно обученное, закаленное в боях иберийское войско, наполнил казну испанским серебром и вселил в сердца соотечественников надежду на отмщение. Потому-то римлянам и ответили: виновен Сагунт, напавший на племена, подвластные наместнику Иберии, за что и наказан.

Квинт Фабий свернул полы тоги и произнес:

– Вот здесь я приношу вам войну и мир. Выбирайте любое!

– Выбирай сам! – прозвучал ответ карфагенян.

– Я даю вам войну! – заявил Фабий.

В 264 году до н. э. Децим Юний Брут впервые устроил гладиаторские игры в память о своем умершем отце, и тогда сражались три пары бойцов. В 216 году до н. э. на погребальных празднествах в честь Марка Эмилия Лепида выставили 22 пары гладиаторов. Так началась история самого кровавого и самого любимого римлянами зрелища. Между упомянутыми событиями состоялся еще один гладиаторский бой. Его устроителями были не римляне, но они имели к этому самое прямое отношение.

Весной 218 года до н. э. Ганнибал начал свой знаменитый поход из Испании через Пиренеи и Альпы в Италию. Рим и Карфаген вступили в очередную схватку, началась 2-я Пуническая война. Летом Ганнибал приблизился к реке Родан. Хозяином здешних мест было могущественное галльское племя. Воинственные галлы заняли противоположный берег реки: они «пели победную песнь и требовали битвы – все это представляло зрелище грозное, мучительное» (Полибий). В это время в устье Родана высадился консул Публий Корнелий Сципион; у него было не меньшее желание, чем у галлов, остановить карфагенян.

При переправе Ганнибал послал 500 нумидийских всадников по направлению к римскому лагерю. Сципион также отправил разведку в количестве 300 конных воинов. На половине пути оба разведотряда столкнулись, и между ними разгорелся жестокий бой. Римляне потеряли 160 человек; нумидийцы оставили на поле боя более 200 воинов и позорно бежали, несмотря на численное превосходство.

Этот бой серьезно озадачил Ганнибала. Карфагенская пехота всегда уступала римской, но конница, наоборот, превосходила. Еще более удручающее впечатление небольшое сражение произвело на подчиненных великого пунийца. (Ведь более двух десятилетий Карфаген жил надеждой реванша за поражение в 1-й Пунической войне.) И тогда Ганнибал, по сообщению Полибия, поступил следующим образом: он построил войско, а впереди поставил пленных римских легионеров. Накануне их долго готовили к предстоящему зрелищу: «пленных держали в тяжелых оковах, мучили голодом, тела их были измождены ударами». Ганнибал велел положить перед пленными «несколько полных галатских вооружений, в какие облекаются обыкновенно цари их, когда идут на единоборство; кроме того, он велел поставить тут же лошадей и внести нарядные военные плащи. После этого Ганнибал спросил юношей, кто из них желает вступить в единоборство друг с другом, с тем что победитель получит в награду выставленные предметы, а побежденный найдет в смерти избавление от удручающих его зол».

Все пленные изъявили желание участвовать в единоборстве. Это не входило в планы распорядителя и организатора необычного зрелища. Ганнибал приказал бросить жребий, и пленные молили богов, чтобы быть отмеченными суровым жребием. Когда результат стал известен, двое обреченных на бой ликовали, а прочие опечалились. «С окончанием поединка оставшиеся в живых пленники одинаково благословляли как победителя, так и павшего в бою, потому что и этот последний избавлялся от тяжких страданий, какие им самим предстояло еще терпеть. Подобные же чувства разделяло и большинство карфагенян: они раньше видели страдания уцелевших пленников, которых теперь уводили в кандалах, и жалели их, а умершего по сравнению с ними все почитали счастливцем».

До конца II века до н. э. римляне устраивали гладиаторские сражения исключительно на погребальных празднествах. Великий карфагенский полководец задолго до римлян сломал их традицию. Но если римляне впоследствии использовали гладиаторские бои для развлечения, для удовлетворения своих низменных страстей, то Ганнибал преследовал иную цель. Как пишет Полибий, он подготовил своих воинов к собственной речи, надеясь, что после зрелища карфагеняне правильно воспримут его слова.

– Я показал состояние этих несчастных для того, чтобы вы при виде чужих страданий научились, как лучше поступать самим в таком положении, ибо и вы призваны судьбою к подобному состязанию, и перед вами лежат теперь подобные победные награды. Вам предстоит или победить, или умереть, или живыми попасть в руки врагов, но при этом победными наградами будут служить для вас не лошади и плащи, но обладание богатствами римлян и величайшее блаженство, какое только мыслимо для людей.

Если вы падете в битве, сражаясь до последнего издыхания за лучшие свои стремления, то закончите жизнь, как подобает храбрым бойцам, без всяких страданий. Напротив, если в случае поражения вы из жажды жизни предпочтете бежать или каким-нибудь иным способом сохранить себе жизнь, то на вашу долю выпадут одни лишь беды и страдания. Ибо нет между вами такого безумца или глупца, который мог бы льстить себя надеждою возвратиться на родину бегством, если вы только вспомните длину пути, пройденного от родных мест, если вспомните величину рек, через которые переправлялись.

Всецело откажитесь от подобной мечты и настройте себя по отношению к своей доле совершенно так, как вы были только что настроены видом чужих бедствий.

Ведь вы благословляли одинаково судьбу победителя и павшего в бою противника; те же чувства должны вы испытывать и относительно самих себя: все должны идти на борьбу, с тем чтобы победить или, если победа будет невозможна, умереть. О том, чтобы жить после поражения, вы не должны и думать.

Если таковыми будут ваши намерения и помыслы, за вами последует и победа, и спасение. Никогда еще люди, принявшие такое решение добровольно или по необходимости, не обманывались в своих надеждах одолеть врага. Пусть неприятели питают надежду, что большинство их найдет спасение в бегстве благодаря близости родины; зато несокрушима должна быть отвага людей, лишенных такой надежды.

Таким был урок мужества от Ганнибала в изложении Полибия; насколько он был действенным, узнаем из дальнейшего повествования.

Путь от Испании до Италии казался неодолимым для всех, кто приблизительно представлял его. Даже многие из друзей Ганнибала сомневались не только в успешном завершении войны – они не верили, что возможно довести войско до самой Италии. Карфагеняне должны были пройти через территорию многих враждебных племен, одолеть Пиренеи и Альпы. Не только враги и природа представляли опасность для войска Ганнибала: очень остро стоял вопрос обеспечения армии продовольствием.

«Предстоявшие трудности много раз обсуждались тогда в совете, – рассказывает Полибий, – и вот один из друзей Ганнибала. заявил, что, по его мнению, есть одно только средство пройти в Италию. Ганнибал предложил высказаться; друг его на это отвечал, что необходимо научить воинов питаться человеческим мясом и позаботиться о том, чтобы они заранее освоились с этой пищей. Ганнибал не мог не признать всей пригодности такого смелого предложения, хотя не мог ни сам последовать совету, ни склонить к тому друзей».

Сын Гамилькара ясно видел свою цель и шел к ней, не считаясь ни с какими условностями и нормами человеческого бытия; ради ее достижения он был готов превратить войско в подобие волчьей стаи.

В этой войне, как ни в какой другой, римляне совершили множество ошибок. Плата за них была очень высока – кровь сотен тысяч граждан, разрушенные города и прочие бедствия. Римляне, по мнению Моммзена, знали, что им нужно для победы над Ганнибалом, и даже многое делали, но ничего не делали как следует и вовремя.

То, что Рим позволил растерзать Сагунт, стало первой серьезной ошибкой. Оправданием не может служить ведение войны в Иллирии. Слишком неравноценны были ставки – Фар и Сагунт, слишком дорого обошлась Риму легкомысленность в расстановке приоритетов.

Блестящая победа в 1-й Пунической войне, бесцеремонный захват островов – все это позволило думать о Карфагене как о слабом противнике.

Итак, новая война объявлена, и римляне неторопливо принялись готовиться к ней. Воевать планировалось на территории противника. Самое большое войско (более 26 тысяч легионеров) переправили на Сицилию, чтобы позже на 160 кораблях перебросить в Африку. Второе войско (23 800 легионеров) готовилось высадиться в Испании. И наконец, 23 600 воинов отправились в Цизальпинскую Галлию – для того чтобы держать в повиновении покоренных галлов.

Никому даже в голову не пришло, что Ганнибал может появиться в Италии. Римляне не видели иного пути к их отечеству, кроме морского, а он полностью находился в их руках. У Ганнибала имелось только 40 пятипалубных судов против римского флота из 220 кораблей.

Пока римская военная машина приходила в действие согласно утвержденному плану, Ганнибал весной 218 года до н. э. перешел Ибер и устремился к Пиренеям. В боях с местными племенами Ганнибал потерял четверть войска. Риму бы оказать помощь испанцам и закончить войну, едва начавшуюся. Опять не успели.

Ганнибал обманул римлян, избрав сухой путь в Италию, но этот путь был едва ли не самым трудным испытанием для карфагенян за всю войну, а переход через Альпы стоил Ганнибалу гораздо больших потерь, чем всем известная битва при Каннах.

Когда карфагенское войско вошло в узкие альпийские проходы, горцы напали на них «и с фронта, и с тыла, то стреляя в него издали, то вступая в рукопашный бой, то скатывая на идущих громадные камни. Главные их силы беспокоили задние ряды войска» (Ливий). По словам Полибия, «в это время все войско Ганнибала было бы истреблено совершенно, если бы он не послал вперед вьючного скота и конницы и не поставил тяжеловооруженных в тылу». Потери были уменьшены, но галлы продолжали следовать по горным склонам параллельно пунийскому войску и при удобном случае то скатывали на него огромные глыбы, то метали камни.

На девятый день пути африканское войско достигло перевала Малый Сен-Бернар. Ганнибал дал своим измученным воинам два дня отдыха. Впрочем, отдых на горных вершинах был малоприятным, а ночью, к ужасу теплолюбивых пунийцев, выпал снег. «На рассвете, – сообщает Ливий, – лагерь был снят, и войско лениво двинулось вперед по дороге, на всем протяжении занесенной снегом; у всех на лице лежал отпечаток тоски и отчаяния. Тогда Ганнибал, опередив знамена, велел воинам остановиться на горном выступе, откуда можно было обозревать широкое и далекое пространство, и показал им Италию и расстилающуюся у подножия Альп равнину Пада.

– Теперь вы одолеете стены не Италии только, но и Рима. Отныне все пойдет как по ровному, отлогому склону. Одна или две битвы отдадут в наши руки, под нашу власть крепость и столицу Италии.

Это сказал войску Ганнибал».

Что ж, Ганнибал умел воодушевить воинов в критической ситуации, но спуск с Альп оказался более трудным, чем подъем, – невероятные мучения карфагенян продолжались целых 15 дней. На италийской стороне горные склоны оказались гораздо круче, а тропинка «узка и скользка, так что воину трудно было не поскользнуться, а раз, хотя и слегка, поскользнувшись, – удержаться на ногах». Один за другим скатывались воины и животные к подножию Альп. Дальше – еще хуже.

О мучениях карфагенян читаем и у Тита Ливия.

«Но вот они дошли до скалы, где тропинка еще более суживалась, а крутизна была такой, что даже воин налегке только после долгих усилий мог бы спуститься, цепляясь руками за кусты и выступавшие там и сям корни. Скала эта и раньше по природе своей была крута; теперь же вследствие недавнего обвала она уходила отвесной стеной на глубину приблизительно тысячи футов. Пришедшие к этому месту всадники остановились, не видя далее перед собой тропинки, и когда удивленный Ганнибал спросил, зачем эта остановка, ему сказали, что перед войском неприступная скала».

Переход Ганнибала через Альпы (Со старинной гравюры)

Ганнибал лично принялся искать обходной путь, но все тщетно: нигде не было ни тропинки, ни даже следа человеческих ног – всюду отвесные скалы, а под ногами припорошенные снегом опасные ловушки. «Сначала, – повествует Ливий, – пока старый снег был покрыт достаточно толстым слоем нового, ноги идущих легко находили себе в нем опору вследствие его рыхлости и умеренной глубины. Но когда под ногами стольких людей и животных его не стало, им пришлось ступать по голому льду и жидкому месиву полурастаявшего снега. Страшно было смотреть на их усилия: нога даже следа не оставляла на скользком льду и совсем не могла держаться на покатом склоне, а если кто, упав, старался подняться, опираясь на руку или колено, то и эта опора скользила, и он падал вторично. Не было кругом ни колод, ни корней, о которые они могли бы опереться ногой или рукой; в своей беспомощной борьбе они ничего вокруг себя не видели, кроме голого льда и тающего снега».

Напрасно потратив время, Ганнибал вернулся к злосчастной скале. Далее Ливий рассказывает, как великий военачальник сражался с каменной глыбой: «На следующий день он повел воинов пробивать тропинку в скале – единственном месте, где можно было пройти. А так как для этого нужно было ломать камень, то они валят огромные деревья, которые росли недалеко, и складывают небывалых размеров костер. Обождав затем появления сильного и благоприятного для разведения огня ветра, они зажигают костер, а затем, когда он выгорел, заливают раскаленный камень уксусом, превращая его этим в рыхлую массу. Потом, ломая железными орудиями растрескавшуюся от действия огня скалу, они делают ее проходимой, смягчая плавными поворотами чрезмерную ее крутизну, так что могли спуститься не только вьючные животные, но и слоны. Всего у этой скалы было проведено четыре дня, причем животные едва не издохли от голода; действительно, верхние склоны гор почти везде состоят из голых скал, а если и есть какой корм, то его заносит снегом».

Еще через три дня Ганнибал достиг равнины.

Удивительно, но римляне прежде не обнаружили войско Ганнибала и очень удивились, когда оно перевалило Альпы и оказалось в Лигурии. Войско сравнительно небольшое – всего 20 тысяч пехоты, 9 тысяч конницы и несколько боевых слонов. «Если бы римляне поставили где-нибудь недалеко от Турина (а они могли бы это сделать) корпус из 30 тысяч неизмученных и готовых к бою солдат и если бы они незамедлительно принудили неприятеля принять сражение, то великий замысел Ганнибала едва ли имел бы успех; к счастью для него, римлян снова не было там, где им следовало быть, и они ничем не нарушили столь необходимого для неприятельской армии отдыха», – делает вывод Моммзен.

Полибий сообщает, что накануне войны общее число способных носить оружие как римлян, так и союзников превышало 700 тысяч пехоты и до 70 тысяч конницы. Увы! Не нашлось и нескольких легионов, чтобы побить войско карфагенян – истощенное, обмороженное в Альпах, израненное в боях с горцами, потерявшее всех вьючных животных.

Бездействие римлян позволило пунийской армии спокойно отдохнуть после тяжелейшего перехода, а затем римляне дали себя разбить в двух ближайших сражениях. В результате Северная Италия оказалась под властью Ганнибала, а ее жители – галлы – возместили потери пунийского войска.

Борьба за Средиземное море велась в основном на суше. Видимо, прошлая (весьма дорогостоящая) морская война вынудила обе державы сделать определенные выводы. Римляне откровенно не любили море. До знакомства с Карфагеном они прекрасно обходились той частью воды, что омывала сушу. Риму и корабли понадобились только для того, чтобы разбить карфагенский флот. Разбив врага в 1-й Пунической войне, римляне отдыхали от водной стихии – экспедиции против иллирийских пиратов можно считать небольшими прогулками. Водобоязненных римлян должно было устроить, что 2-я Пуническая война велась на суше, если бы. основным театром военных действий не явилось их отечество. Долгих 16 лет Ганнибал терзал Италийский полуостров, бродил по нему вдоль и поперек – и все из-за непростительных ошибок римлян.

После ряда проигранных битв римляне отдали ведение войны в руки диктатора Квинта Фабия Максима. Старый опытный воин придерживался иной тактики, чем предшественники: он старательно избегал генерального сражения, в то же время ни на миг не упускал из виду армию Ганнибала. Над Фабием издевались все кому не лень: его обвиняли в трусости, называли Ганнибаловым дядькой, он получил обидное прозвище Кунктатор (Медлитель). Диктатор не обращал внимания на издевательства сограждан, а друзьям пояснил, что бояться насмешек и поношений еще постыднее, чем бояться врага.

Между тем тактика Кунктатора приносила неплохие плоды. Римляне отлавливали и уничтожали продовольственные отряды карфагенян. Диктатор заблаговременно занимал богатые хлебом и фуражом местности и тем вынуждал врагов испытывать недостаток провианта. Армия римлян увеличивалась, рос ее боевой дух после побед, пусть даже мелких. Положение Ганнибала, наоборот, ухудшалось: войско медленно таяло, и не было надежды его пополнить. Италийские союзники хранили верность Риму, а в Карфагене пришла к власти торговая партия – откровенно враждебная Баркидам.

Квинту Фабию удалось заманить в ловушку самого Ганнибала. Римляне заперли пунийцев в узкой долине близ Казилина. Перспективы у Ганнибала были весьма безрадостные: если ему не удастся вырваться на италийские просторы, то «придется зимовать в страшных лесах, среди Формийских скал, литернских песков и болот». Фабий бил Ганнибала его же оружием.

Попытка прорваться не принесла карфагенянам желанного результата и дорого им обошлась: в сражении погибло 200 римлян и 800 пунийцев. Спастись удалось лишь с помощью очередной уловки неистощимого на хитрости Ганнибала. «Для осуществления хитрого плана, – сообщает Ливий, – он запасся факелами, набранными по деревням, сухими прутьями и соломой; их привязывали к рогам быков, укрощенных и неукрощенных, которых было много (тысяч около двух) среди награбленной по деревням добычи. Гасдрубалу велено было ночью зажечь эту сушь на рогах у животных и гнать их к горам, лучше всего там, где засел неприятель».

В горах было одно удобное место для прорыва блокады, где предусмотрительный Фабий поставил часть своих сил. И именно здесь Ганнибал решил имитировать бой. Когда на землю опустилась ночь, он приказал гнать стада быков к вражеским сторожевым постам и поджечь им рога. Ливий пишет: «Перепуганные сверкающим на голове огнем, мучимые болью (пламя их жгло по живому), быки словно взбесились. Они понеслись в разные стороны, поджигая вокруг кусты и ветки: казалось, будто горят и леса, и горы; тряся головами, быки только раздували огонь; впечатление было такое, будто во все стороны разбегаются люди. Солдаты, поставленные у входа в ущелье, видя над собой и по горным вершинам какие-то огни, решили, что они окружены, и ушли со своих постов». Основные силы Квинта Фабия приняли быков за пунийское войско и бросились на них в атаку. Пока римляне заметили обман, Ганнибал вывел войско в открывшийся проход.

Ганнибал не первый использовал быков в качестве оружия. Оказывается, пальма первенства здесь принадлежит будущим изобретателям корриды – испанцам. Ганнибал не гнушался применять чужой опыт; к тому же этот опыт стал для Баркидов весьма памятным – быки погубили Гамилькара, отца Ганнибала. Когда после 1-й Пунической войны Гамилькар Барка перебрался в Испанию и принялся покорять воинственных иберов, на первых порах успехи сопутствовали карфагенянам, но затем испанцы объединились, и против незваных гостей выступила «часть иберийских царей и те, кто был среди народа наиболее могущественным». Состоялась битва, и началась она очень необычно. Испанцы гнали «перед собой телеги, наполненные дровами, в которые были запряжены быки, они сами с оружием в руках следовали за этими телегами, – описывает битву Аппиан Александрийский. – Увидав это и не поняв хитрости, ливийцы подняли смех. Когда же дело дошло до сражения, то иберы подожгли телеги, оставляя запряженными быков, и быстро погнали их на врагов; быки бросились в разные стороны, раскидывая огонь, это привело в беспорядок ливийцев. Так как строй карфагенян был нарушен, то иберы, напав на них, убили самого Барку и большое число защищавших его».

Испанцы изобрели новое оружие, они же подумали о средствах борьбы с ним. Так родилось любимое национальное зрелище с быками – коррида. Коль речь зашла об этих животных, вспомним еще один случай необычного использования быка карфагенянами… Фаларид, тиран сицилийского города Акраганта, велел изготовить медного быка. Внутри животное было полым и использовалось не для украшения города. Когда надо было кого-то казнить, тиран приказывал поместить обреченного внутрь быка и развести под быком костер. Казнь состояла в том, «что в раскаленной меди человек поджаривался со всех сторон и, кругом обгорев, умирал; если от нестерпимой боли несчастный кричал, то из меди исходили звуки, напоминающие мычание быка. Карфагеняне были огромными любителями изощренных видов казни. После захвата Акраганта они перевезли быка в свой город.

Ситуация изменилась после сложения Квинтом Фабием диктаторских полномочий. Консулами на 216 год до н. э. избрали Луция Эмилия Павла и Гая Теренция Варрона.

Эмилий Павел (тот самый, что блестяще провел войну в Иллирии) придерживался тактики своего предшественника. Амбициозный бездарный карьерист Теренций Варрон мечтал в одной битве стяжать славу Александра Македонского. Вот как отзывается о плебейском консуле Ливий: «Был он происхождения не то что скромного, но просто подлого: отец его был, как рассказывают, мясником, он сам разносил свой товар, и сын прислуживал в этом рабском занятии.

Юноша, получив от отца нажитые этой торговлей деньги, возымел смелую надежду на более благородную участь – его привлекали государственные дела; он стал рьяным защитником подлого люда и чернил доброе имя порядочных; получив известность сначала в народе, он затем достиг и почетных должностей».

Огромной популярности у плебеев Теренций Варрон добился, ругая и оскорбляя Квинта Фабия. В результате высшая должность досталась тому, кто возбудил ненависть народа к человеку, который медленно, но уверенно и почти бескровно побеждал Ганнибала. Увы! Плебеям показалось, что слишком затянулась война. Народ ликовал, словно победил в решающем сражении, когда Гай Теренций Варрон надел консульскую тогу.

Не все разделяли радость плебеев. Как пишет Ливий, бывший диктатор предупреждал консула Эмилия Павла: «Ты заблуждаешься, Павел, если думаешь, что тебе придется меньше бороться с Теренцием, чем с Ганнибалом; и я не знаю, который из двух страшнее: со вторым ты будешь бороться только на поле битвы, а с первым – всегда и всюду; с Ганнибалом будешь сражаться, выведя свою конницу и пехоту, Варрон-полководец обратит против тебя твоих же солдат».

2 августа 216 года до н. э. произошла одна из самых грандиозных битв античности.

По римской традиции, консулы ежедневно чередовались в командовании войском. Накануне сражения при Каннах верховенство было за Теренцием Варроном. Казалось, все предвещало победу римлян: огромный численный перевес был на их стороне, они сражались за родину; сенат обеспечил легионы всем необходимым, в отличие от карфагенян, которые, словно волки, в чужой враждебной стране добывали пропитание по крохам. Однако еще сражался гений Ганнибала против бездарности Варрона.

Плутарх рассказывает, как Ганнибал одной лишь шуткой избавил свое войско от страха перед римлянами, которые расположились «подле деревушки, называемой Канны»:

«Поначалу даже карфагеняне пришли в смятение, изумленные отвагой командующего и размерами войска: ведь они уступали противнику числом более чем вдвое. Ганнибал приказал своим вооружаться, а сам в сопровождении нескольких всадников поднялся на невысокий пригорок и стал наблюдать за противником, который уже строился в боевые ряды. Один из его спутников, по имени Гискон, человек равного с ним положения, сказал, что число врагов кажется просто поразительным.

– Но есть вещь еще более поразительная, Гискон, и ты ее проглядел, – возразил Ганнибал, прищурившись.

– Что же это? – спросил Гискон.

– А то, что среди такого множества людей нет ни одного, которого бы звали Гисконом!

Шутка была совершенно неожиданной, все рассмеялись и, спускаясь с холма, пересказывали ее каждому встречному, так что смех все ширился, и даже сам Ганнибал не мог сдержать улыбки. Увидев это, карфагеняне приободрились, считая, что лишь глубочайшее презрение к неприятелю позволяет их полководцу так спокойно смеяться и шутить перед лицом опасности».

Прежде всего Ганнибал позаботился о том, чтобы заставить природу служить карфагенянам. Он выбрал полем битвы равнину, не имеющую естественных преград. Место было идеальным для действия конницы, а именно на нее великий пуниец возлагал большие надежды.

Далее Ганнибал сделал своими союзниками ветер и солнце. «Он так расположил своих солдат, что ветер дул им в спину, – объясняет Плутарх. – А ветер этот был подобен знойному вихрю – вздымая на открытой песчаной равнине густую пыль, он проносил ее над рядами карфагенян и бросал в лицо римлянам, которые волей-неволей отворачивались, нарушая строй».

Оба войска строились для битвы «боком к солнцу, что было очень удобно для тех и других – пунийцы стояли лицом к северу, римляне – к югу». Однако Земля, как известно, крутится, и в момент битвы небесное светило упрямо ослепляло римлян своими лучами. «На погибель несчастному войску действовали заодно вражеский вождь, земля, небо, день – одним словом, вся природа», – заключает Флор.

Римское построение было традиционным – так строились легионы для битвы сотни лет. Поскольку римляне имели двойное превосходство в пехоте, то Теренций Варрон не посчитал нужным применять какие-то хитрости.

Собственно, для военачальника главнейшей была задача воодушевить легионеров пламенной речью накануне сражения. Во время боя от консула почти ничего не зависело, и сами правила битвы не предполагали для него какой-то значимой роли. В римском строю каждый легионер знал свое место; центурион принципов знал, когда вести их в бой, точно так же автоматически вступали в битву триарии, когда гастаты и принципы не справлялись со своими обязанностями.

Простая римская тактика позволяла побеждать случайным консулам. до поры до времени – пока римляне не столкнулись с противником, который воевал не по правилам.

Ганнибал, напротив, продумал до мелочей размещение каждой части своего войска; битва еще только предстояла, но она уже прошла со всеми нюансами в голове гениальнейшего полководца. Свою пехоту Ганнибал построил в виде полумесяца, обращенного выпуклой стороной к римлянам. Менее надежные испанцы и галлы заняли центр строя. По краям полумесяца встала тяжелая ливийская пехота. Ганнибал по достоинству оценил преимущества римского легионера: «Африканцев на вид можно было принять за римлян, потому что оружие у них было римское, подобранное у Требии и еще больше – у Тразименского озера» (Ливий). Слева пехоту прикрывала тяжелая конница Гасдрубала; справа разместились нумидийские всадники – ими командовал Магарбал. Ганнибал и его брат Магон возглавили центр.

Битва происходила весьма просто. Римские легионы пошли в атаку и без особых усилий начали теснить карфагенский центр. Полумесяц Ганнибала выпрямился и начал прогибаться в обратную сторону. В порыве энтузиазма все римляне устремились к центру: туда, где победа, где враг отступает! Они даже не заметили, как с обоих флангов оказалась тяжелая пехота ливийцев, терпеливо ожидавшая, пока враги окончательно заползут в ловко подготовленный мешок. Тем временем превосходная карфагенская конница легко смяла римскую и ударом с тыла замкнула кольцо вокруг римской армии. Одновременно вступила в бой африканская пехота.

Римлянам стало не до испанцев и галлов, они пытались построить круговую оборону, но «стоявшие на окружности воины падали один за другим», и очень скоро римское войско превратилось в огромную толпу. Итог: карфагеняне (40 тысяч пехоты и 10 тысяч конницы) окружили римлян (80 тысяч пехоты и 6 тысяч конницы). После этого римское войско было перебито, словно скот на бойне. Флор сообщает, что рубили врагов до полного пресыщения, пока Ганнибал не приказал своему воинству: «Побереги меч!» Согласно Полибию, из консульского войска погибло около 70 тысяч человек, а 10 тысяч взяли в плен. Лишь 3 тысячи легионеров избежали и ужасной мясорубки, и плена. Из 6-тысячной конницы спаслись бегством лишь 70 римлян и 300 союзников. Среди них был и Гай Теренций Варрон, «человек, постыдно бежавший и власть свою употребивший во зло собственной родине».

Войско Ганнибала потеряло 5 с половиной тысяч пеших воинов и около 200 всадников.

Победа под Каннами – не меньшее чудо, чем пирамиды Египта и маяк на острове Фарос. Балеарские пращники, ливийцы, испанцы, галлы, нумидийские всадники – по-разному вооруженные, не понимавшие речи друг друга, но управляемые великим Ганнибалом, – разгромили и уничтожили лучшую в мире римскую пехоту.

Ганнибал сломал все правила ведения войны – например, что войску не следует окружать вражеское войско, если врагов больше; что нельзя ослаблять центр собственного войска. Он с филигранной точностью рассчитал все моменты битвы, учел даже особенности римского характера, природные факторы, и Каннская битва по праву стала одной из самых известных в мировой истории. Каннскую битву пытались повторить многие полководцы в течение следующих двух тысячелетий, однако ни у кого не получилось так, как у Ганнибала.

После битвы Ганнибал «двинулся на Рим, не встречая сопротивления, и остановился на ближайших от города холмах» (Непот). «В Риме же, когда пришло известие о несчастии, некоторые оплакивали своих близких, называя их по именам, и с воплями ожидали, что они сами вот-вот будут взяты в плен, женщины с детьми молились в храмах, чтобы наконец прекратились эти несчастья для государства, магистраты жертвоприношениями и обетами старались умилостивить богов, умоляя их, если над государством за что-нибудь тяготеет их гнев, чтобы они удовлетворились происшедшим» (Аппиан). Римляне принесли даже необычные жертвы: «галла и его соплеменницу, грека и гречанку закопали живыми на Бычьем рынке» (Ливий).

После Каннской битвы Ганнибал уделил остаток дня и следующую ночь для отдыха себе и своему войску. Даже собирать трофеи на поле сражения карфагеняне вышли только на следующий день.

Такая медлительность пришлась не по нраву Магарбалу – начальнику конницы.

– Пойми, – обратился он к Ганнибалу, – что это сражение значит: через пять дней ты будешь пировать на Капитолии. Следуй дальше, а я с конницей поскачу вперед; пусть римляне узнают, что ты пришел, раньше, чем услышат, что ты идешь.

– Твоя мысль заманчива, и рвение твое достойно уважения, но время для них еще не пришло, – ответил сын Гамилькара начальнику конницы.

– Воистину, – сказал Магарбал, – боги не наделяют одного человека всеми талантами. Ганнибал, ты умеешь побеждать, но пользоваться победой не умеешь.

Вслед за Магарбалом многие историки – и древние, и современные – обвиняли Ганнибала в недальновидности. Тит Ливий пишет: «Все уверены в том, что однодневное промедление спасло и город, и всю державу».

Особенно легко судить полководцев спустя тысячелетия. А совершил ли Ганнибал ошибку? Заметим, что войско Ганнибала не было предназначено для осады и штурма городов. Основной ударной силой великого пунийца была конница, а она эффективно действовала на открытых пространствах, но не на тесных городских улочках. Раньше войско карфагенян, практически готовое к войне с Римом, осаждало несчастный Сагунт долгих восемь месяцев. А ведь Сагунт даже невозможно сравнить с Римом – мы едва ли знали бы о нем, если б с этого испанского города не началась 2-я Пуническая война.

Рим не был беззащитным городом даже после каннской катастрофы. Ганнибал не первый год воевал в Италии, и город обязан был подготовиться ко всем случайностям войны. Можно не сомневаться, что при попытке взять штурмом столицу на стены вышло бы все население: женщины и дети, старики и даже рабы (в трудные минуты прибегали к их помощи в обмен на свободу).

Допустим, Ганнибал взял бы Рим. Примерно так поступил Наполеон спустя две тысячи лет. Вместо того чтобы гоняться за армией Кутузова, французы захватили Москву. Чем это закончилось – известно каждому. Наполеон не устоял перед соблазном; Ганнибал сумел ему не поддаться, как ни велика была его ненависть к Риму. Ведь италийские союзники остались верными Риму и готовы были и дальше поставлять военные и материальные ресурсы своему патрону. Для Центральной и Южной Италии Ганнибал являлся врагом, страшным и беспощадным, с которым следовало бороться до конца. Покоренный Рим превращался для карфагенян в обычную западню.

Таким было настроение союзников до Канн.

Отколоть союзников от Рима либо их уничтожить, лишить Рим возможности пополнять армию, оставить его в одиночестве – такой виделась Ганнибалу первостепенная задача. Исполнится она, и Рим не придется даже завоевывать – он сам падет к ногам карфагенян.

«Канны обеспечили карфагенскому полководцу всемирно известную славу, – читаем в одном фундаментальном исследовании по истории Пунических войн, – но они же для него стали пирровой победой: принесли славу – и никаких выгод». Это не совсем так. После победы при Каннах и демонстрации силы у стен Рима Ганнибал двинулся в Самний. Город Компсы сдался ему без боя, а вслед за этим событием на сторону карфагенян перешли самнитские общины. Далее Ганнибал направился к Неаполю. Ему был нужен удобный приморский город для связи с внешним миром. Карфагенянам удалось выманить из города отряд всадников и почти полностью перебить его. Но и после этого, читаем мы у Ливия, осаждать Неаполь осторожный Ганнибал «не решился: его отпугнули стены, взять их было бы нелегко». Ганнибал прекрасно знал свое войско, знал, во что может обойтись ему осада хорошо укрепленного города.

От Неаполя Ганнибал направился в Кампанию – богатейшую италийскую область. Здесь его ждал большой успех: кампанцы «после каннского поражения стали пренебрегать даже властью римлян, которую прежде все-таки уважали». Появление Ганнибала помогло бывшему союзнику Рима сделать окончательный выбор. Послы от Капуи явились в лагерь карфагенян и заключили с ними мир на следующих условиях: «кампанский гражданин неподвластен карфагенскому военачальнику или должностному лицу; кампанский гражданин поступает в войско и несет те или иные обязанности только добровольно; Капуя сохраняет своих должностных лиц и свои законы». Договор с Ганнибалом кампанцы скрепили преступлением. Они захватили всех римских граждан, бывших в Капуе; заперли их в бане и топили ее до тех пор, пока римляне не задохнулись от жары и пара.

Предательство Капуи явилось страшным ударом для Рима. Кампания могла выставить целую армию – 30 тысяч пехотинцев и 4 тысячи конников. Переход на сторону Ганнибала второго по величине города на полуострове подтолкнул многие города и общины к союзу с карфагенянами. Брутийцы, апулийцы, часть самнитов и луканцев откололись от Рима.

Внушительная победа Ганнибала заставила враждебный ему карфагенский сенат пересмотреть свое отношение к войне в Италии. Было решено послать в помощь Ганнибалу 4 тысячи нумидийских всадников, 40 слонов и деньги.

Появились у Ганнибала и союзники за пределами Италии. Филипп V, царь Македонии, внимательно следил за борьбой между карфагенянами и римлянами. «Когда в третьем сражении, – пишет Ливий, – карфагеняне в третий раз оказались победителями, Филипп склонился к тем, кому счастье благоприятствовало, и отправил послов к Ганнибалу». По договору, македонский царь должен был переправиться в Италию с флотом (планировалось снарядить 200 кораблей) и опустошать морское побережье.

Как мы помним, в 1-ю Пуническую войну царь Гиерон II перешел на сторону римлян. В благодарность Рим оставил независимость Сиракузам, правда, в несколько урезанном виде. Осенью 216 года до н. э. верный союзник Рима 90-летний царь Гиерон умер. (Он правил Сиракузами 54 года; сумел сохранить трон и независимость, находясь между молотом и наковальней – Римом и Карфагеном.) Его внук наследовал трон Сиракуз, но не мудрость деда. Молодой царь решил увеличить свои владения на Сицилии с помощью карфагенян. Гиероним вступил с ними в союз и вместе с карфагенской эскадрой напал на римский флот.

Так что выгоды от Каннской победы для Ганнибала были весьма реальны. Именно Канны позволили Ганнибалу еще 13 лет сражаться в Италии, утоляя свою ненависть к Риму, которая досталась ему от отца – Гамилькара Барки.

Потери римлян в первые годы войны были огромны. После знаменитой битвы Магон (брат Ганнибала) отправился в Карфаген и доложил сенату о ходе войны в Италии: «Тот (Ганнибал) сразился с шестью военачальниками – из них четыре были консулами, один диктатором и один начальником конницы – и с шестью консульскими войсками; врагов убито было больше 200 тысяч, а в плен взято больше 50 тысяч; из четырех консулов двое были убиты, один ранен, а еще один потерял все войско и едва убежал с отрядом в 50 человек» (Ливий). Едва Вечного города достигли первые вестники из-под Канн, стало ясно, что «уже нету у Рима ни лагеря, ни полководца, ни солдата; что Ганнибал завладел Апулией, Самнием, да уже почти всей Италией» (Ливий).

И все же римляне продолжали быть верными самим себе; даже после страшнейшего поражения римская гордыня осталась несокрушимой. Римский сенат совершил поступок, казавшийся и вовсе безрассудным в данной ситуации, – он отказался от своих легионеров, оставшихся в живых после Канн. Когда Ганнибал предложил выкупить пленных, родственники несчастных обступили здание сената и заявляли, что каждый из них выкупит родных за собственные деньги – государству это не будет стоить ни асса. Сенат отверг предложение карфагенян, хотя большинство сенаторов имели родственников среди попавших в плен.

Одного из римлян карфагеняне послали в сенат для переговоров о выкупе. Под каким-то предлогом этот пленник счел себя свободным от клятвы, данной карфагенянам, и остался в Риме. «Когда об этом донесли сенату, все решили схватить его и под стражей препроводить к Ганнибалу». Ливий пишет, что никогда ни одно государство не ценило пленных ниже, чем Рим. Римский легионер должен либо победить, либо умереть – третьего не дано. Поэтому 10 тысяч граждан и союзников были сознательно обречены на муки рабства и смерть.

Аппиан уточняет: «Некоторых из пленных Ганнибал тогда продал, некоторых же, охваченный гневом, велел убить, запрудил их телами реку и по такому мосту перешел через нее. Всех же, кто принадлежал к сенаторам и вообще к знатным, он заставил вступить друг с другом в единоборство, отцов с сыновьями, братьев с братьями, не упуская ни одного случая проявлять презрительную жестокость, причем ливийцы стали зрителями этого зрелища».

Римляне наказали и своих дезертиров – тех, кто бежал с поля битвы; их отправили до окончания войны на остров Сицилию. Трус не имел права защищать родину. А один участник каннской катастрофы удостоился небывалых почестей. Это был Гай Варрон – консул, бездарно проигравший сражение и спасшийся благодаря быстроте и выносливости своего коня, но не меча. Когда он вернулся в Рим, сенаторы вышли навстречу горе-консулу и благодарили его за веру в спасение отечества; за то, что Варрон сохранил, по сути, лишь собственную жизнь. Исследователи склоняются к тому, что подобной демонстрацией сглаживались противоречия между сенатом и плебсом. Напомним, что Гай Варрон был плебейским избранником. Наверное, жизнь консула была неким символом, много значившим для римлян.

Можно назвать шаги римлян неразумными, можно обвинять их в жестокости по отношению к собственным гражданам, но благодаря героической твердости государство выстояло. И самый последний римский гражданин понял, что не будет иного спасения, кроме победы.

«Римляне перевели дух и словно выбрались из царства мертвых, – пишет Флор. – Не было оружия – его взяли из храмов. Не было молодежи – для военной присяги освободили рабов. Обеднела казна – сенат добровольно внес в нее свои богатства. Себе не оставили ничего, кроме золота в буллах и кольцах. Примеру сената последовали всадники, им подражали трибы. А когда в консульство Левина и Марцелла вносились в казну богатства частных людей, для записи едва хватало таблиц и рук писцов».

Почти каждая римская семья надела траурные одежды по убитым под Каннами родственникам. Пришлось отменить ежегодный праздник, ибо скорбящим не дозволено его справлять. Однако римские боги требовали поклонения и радостных лиц; приближались другие празднества. Срок оплакивания павших по сенатскому постановлению был ограничен – 30 дней.

Риму необходимо было вновь создавать войско. Согласно объявленному набору на службу брали юношей с 17 лет, а некоторых и моложе. Из них образовали 4 легиона и отряд всадников в тысячу человек. От союзников и латинов потребовали воинов в соответствии с договором. Граждан катастрофически не хватало. И тогда Рим прибег к неслыханной мере: 8 тысяч молодых сильных рабов выкупили на волю и вооружили за государственный счет. Наконец, издали указ об освобождении лиц, совершивших уголовные преступления; с несостоятельных должников снималась задолженность. Условие такой милости было одно: представители этих низших категорий должны пойти в солдаты; им выдали трофейное галльское оружие. Таким образом, войско римлян увеличилось еще на 6 тысяч человек.

Война продолжалась. Ганнибал и Рим оказались достойными противниками. Было ясно: борьба между ними станет долгой и упорной.

После Канн римляне воевали более осмотрительно. Они уже не рисковали доверить легионы, собранные с трудом, случайным консулам. По-иному стали относиться соотечественники к осмеянному Фабию Максиму Кунктатору, который изобрел, по выражению Флора, «невиданный путь к победе над Ганнибалом – не сражаться».

Новая римская тактика была чем-то средним между медлительностью Кунктатора и опрометчивостью Варрона. Римские военачальники, как пишет Моммзен, «вступали в бой лишь тогда, когда победа сулила серьезные результаты, а поражение не угрожало гибелью».

Наиболее успешно боролся с Ганнибалом после Канн Марк Клавдий Марцелл. По словам Плутарха, «он был опытен в делах войны, крепок телом, тяжел на руки и от природы воинственен, но свою неукротимую гордыню обнаруживал лишь в сражениях, а остальное время отличался сдержанностью и человеколюбием».

Военную карьеру Марцелл начал на Сицилии, сражаясь против Гамилькара, отца Ганнибала. Еще юношей он проявил необычайную отвагу. Никто не мог сравниться с Марцеллом в единоборстве. Плутарх сообщает, что «не было случая, чтобы он не принял вызова, ни чтобы вызвавший его вышел из схватки живым. В Сицилии он спас от гибели своего брата Отацилия, прикрыв его щитом и перебив нападавших. За эти подвиги он еще молодым человеком часто получал от полководцев венки и почетные дары».

Прославился Марцелл и во время недавней Галльской войны, в том числе и личной храбростью. Хвастливый царь галлов вызвал на бой римского военачальника. Вид галла мог испугать любого воина. Плутарх описывает его так: «То был человек огромного роста, выше любого из своих людей, и среди прочих выделялся горевшими как жар доспехами, отделанными золотом, серебром и всевозможными украшениями. Окинув взглядом вражеский строй, Марцелл решил, что это вооружение – самое красивое и что именно оно было им обещано в дар богу, а потому пустил коня во весь опор и первым же ударом копья пробил панцирь Бритомара. Сила столкновения была такова, что галл рухнул на землю, и Марцелл вторым или третьим ударом сразу его прикончил». Галльское войско, деморализованное смертью вождя, потерпело поражение.

Марцеллу было за 50, когда ему вручили войну с Ганнибалом, но военачальник был полон сил и энергии, соединенных с богатым боевым опытом. «И если, – замечает Моммзен, – Рим был обязан своим спасением от крайней опасности не одному человеку, а всему римскому гражданству, и в особенности сенату, то все же ни один человек не содействовал успеху общего дела так много, как Марк Марцелл».

Именно Марцелл нанес первое, хотя и небольшое поражение Ганнибалу. Дело было под городом Нолой. Ганнибал желал взять этот город, и ноланские плебеи готовы были отдаться под власть пунийцев. Тогда Марцелл ввел в Нолу свои легионы. Ганнибал несколько дней подряд строил войско под стенами города и вызывал римлян на битву. Марцелл упорно игнорировал эти призывы. Наконец, когда Ганнибал отправил часть воинов обратно в лагерь, из нескольких городских ворот вылетели римские пехотинцы и конники. Пунийцы, ошеломленные неожиданностью нападения, потеряли 2800 человек. Римляне лишились не более 500 воинов. Ливий, сообщая об этом событии, подчеркивает его особое значение – пишет, что «событие случилось в тот день великое, может быть, величайшее за всю войну – ведь избежать поражения от Ганнибала было тогда труднее, чем впоследствии его побеждать».

Марк Клавдий Марцелл

Подняв римский дух маленькой победой, Марцелл не стремился к новым битвам. Он больше занимался тем, что истреблял пунийцев, которые покидали свой лагерь и рыскали по Италии. Немало доставалось и бывшим союзникам Рима, которые приняли сторону Ганнибала. Марцелл так опустошил огнем и мечом земли гирпинов и самнитов, что те отправили послов к Ганнибалу. «Этим летом нас так и столько разоряли, как будто при Каннах победил не Ганнибал, а Марцелл», – жаловались послы.

На этой стадии войны примечательна осада Ганнибалом небольшого городка Казилина, который защищала всего тысяча воинов. К городу приблизилось все войско карфагенян и осаждало его всеми возможными средствами. Ганнибал окружил Казилин со всех сторон, «не давая ему покоя, но потерял какую-то часть воинов, и притом самых отважных, пораженных меткими стрелами со стен и башен» (Ливий). Разгневанный карфагенский военачальник выставил золотой стенной венок, служивший наградой воину, который первым окажется на стене осажденного города. Энтузиазма у пунийцев добавилось, но это привело лишь к новым потерям. Ганнибал оставил гарнизон для осады непокорного города, а войско увел на зимовку в Капую.

Ближе к весне 215 года до н. э. карфагенское войско вернулось к Казилину. Его уже не пытались взять штурмом, ибо защитники города испытывали крайнюю нужду. По сообщению Ливия, «люди, не вынося голода, бросались со стен или безоружными стояли по стенам, подставляя свое обнаженное тело под стрелы и копья».

Римляне пытались помочь осажденному Казилину, спуская по реке (она текла через город) бочонки с зерном. Вскоре пунийцы заметили эту хитрость и все бочонки отлавливали на подходе к городу. Тогда римляне принялись высыпать в реку орехи, а казилинцы ловили их плетенками. Защитники дошли до того, что ремни и кожу, содранную со щитов, размачивали в кипятке и жевали. Они ели мышей и прочих мелких животных; вырыли всю траву и все корни у подножия крепостного вала. Когда осажденные вспахали поле за городской стеной и засеяли его репой, Ганнибал воскликнул:

– Неужели я буду сидеть под Казилином, пока она вырастет?

Пораженный мужеством защитников, Ганнибал вступил с ними в переговоры и, получив по семь унций золота за человека, позволил им беспрепятственно покинуть город. Многомесячная осада Казилина подтвердила, что войско Ганнибала было не готово осаждать и брать Рим после битвы при Каннах.

К 214 году до н. э. Рим настолько окреп, что позволил себе открыть еще один фронт за пределами Италии. Как мы помним, новый царь Сиракуз легкомысленно перешел на сторону карфагенян. Потеря для римлян весьма чувствительная, так как прежний правитель Гиерон поставлял в Рим хлеб и деньги в больших количествах. Еще хуже было то, что, следуя примеру Сиракуз, прочие города Сицилии начали склоняться к союзу с Ганнибалом.

Карфаген, который равнодушно взирал, как Ганнибал в одиночку сражается с Римом, включился в борьбу за Сицилию. Жадные карфагенские торговцы вспомнили, что богатый остров был их собственностью до 1-й Пунической войны, и начали перебрасывать сюда войска. Сицилия могла бы явиться мостом между Африкой и Южной Италией, который позволил бы Ганнибалу беспрепятственно получать помощь Карфагена.

Для Рима стала реальной перспектива потери не только союзника, но и всего острова, а война, как следствие, растягивалась до бесконечности. Поэтому Сицилийскую кампанию возглавил лучший римский военачальник Марк Клавдий Марцелл.

Юный царь Сиракуз успел только помечтать о щедрых обещаниях карфагенян, как был убит заговорщиками. Цветущий город охватило безумие: крови Гиеронима оказалось мало, и народ решил перебить весь род своего когда-то любимого царя Гиерона. «Такова толпа: она или рабски пресмыкается, или заносчиво властвует, – делает вывод Тит Ливий. – Она не умеет жить жизнью свободных, которые не унижаются и не кичатся. И почти всегда находятся люди, чтобы угодливо распалять безмерно жестокие, жадные до казней и кровавой резни души». Убили двух дочерей Гиерона, их мужей и внучку. Город разделился на две враждебные партии: римскую и карфагенскую.

Марк Клавдий Марцелл взял штурмом город Леонтины, который принял сторону Карфагена. Для устрашения прочих римляне перебили жителей города и разграбили его. Эффект получился обратный тому, что ожидал римский военачальник. В Сиракузах, поняв, что их постигнет та же судьба, решили не пускать Марцелла в город. Переговоры не увенчались успехом; Марцелл начал штурм Сиракуз с моря и суши одновременно, обрушив на его стены всю мощь римской армии. Несомненно, это мероприятие оказалось бы успешным, если бы среди осажденных…

В Сиракузах в то время жил один из самых выдающихся ученых древности – Архимед. Он и снабдил город множеством хитроумных машин. Плутарх пишет, что «сам Архимед считал сооружение машин занятием, не заслуживающим ни трудов, ни внимания; большинство их появилось на свет как бы попутно, в виде забав геометрии. И то лишь потому, что царь Гиерон из честолюбия убедил Архимеда хоть ненадолго отвлечь свое искусство от умозрений и обратить его на вещи осязаемые».

Архимед

Римляне привыкли бороться с вражескими воинами, штурмовать города, топить карфагенские флотилии, но на этот раз им противостоял гениальный ум мудреца, который оказался страшнее всех прежних врагов.

«Итак, римляне напали с двух сторон, – сообщает Плутарх, – и сиракузяне растерялись и притихли от страха, полагая, что им нечем сдержать столь грозную силу. Но тут Архимед пустил в ход свои машины, и в неприятеля, наступающего с суши, понеслись всевозможных размеров стрелы и огромные каменные глыбы, летевшие с невероятным шумом и чудовищной скоростью, – они сокрушали все и всех на своем пути и приводили в расстройство боевые ряды.

А на вражеские суда вдруг стали опускать укрепленные на стенах брусья и топили их силой толчка, либо, схватив железными руками или клювами, вроде журавлиных, вытаскивали носом вверх из воды, а потом, кормою вперед, пускали ко дну, либо, наконец, приведенные в круговое движение скрытыми внутри оттяжными канатами, увлекали за собой корабль и, раскрутив его, швыряли на скалы и утесы у подножия стены, а моряки погибали мучительной смертью. Нередко взору открывалось ужасное зрелище: поднятый высоко над морем корабль раскачивался в разные стороны до тех пор, пока все до последнего человека не оказывались сброшенными за борт или разнесенными в клочья, а опустевшее судно разбивалось о стену или снова падало на воду, когда железные челюсти разжимались».

У Лукиана есть сведения о том, что Архимед сжег римский флот с помощью зеркал. Долгое время эта гипотеза подвергалась сомнению, однако еще в XVIII веке французский естествоиспытатель Ж. Л. Бюффон экспериментально продемонстрировал деяние Архимеда. При помощи зеркала, состоявшего из небольших зеркал, Бюффон сфокусировал отраженные солнечные лучи в одной точке и зажег дерево с расстояния 50 метров.

По другой легенде, Архимед воспламенил римские корабли, направляя на них солнечные «зайчики», отраженные от полированных медных щитов воинов. В 1973 году греческий инженер И. Сакас доказал, что подобное вполне возможно. Сакас расставил на берегу моря несколько десятков солдат, державших в руках плоские зерка ла. Направленные в одну точк у солнечные лучи подожгли лодку, которая находилась в 50 метрах от берега.

Архимед держал римлян в таком страхе, что, по Плутарху, «едва заметив на стене веревку или кусок дерева, они поднимали отчаянный крик и пускались наутек в полной уверенности, будто Архимед наводит на них какую-то машину».

Погубили Сиракузы беспечность защитников и предательство. Перебежчики донесли Марцеллу, что «жители города уже третий день празднуют всенародное жертвоприношение Артемиде, причем питаются скудно по недостатку съестных припасов, но вина пьют вдоволь» (Полибий). Сиракузяне так увлеклись празднеством, что даже не заметили, как римляне поднялись на городскую стену. Захватить ворота не составило большого труда. По свидетельству Плутарха, в Сиракузах добычи набралось не меньше, чем позже – после взятия Карфагена.

Марцеллу очень хотелось видеть того, кто так долго и умело защищал город. Посланные за Архимедом воины застали его погруженным в созерцание; 75-летний мудрец чертил на песке какие-то фигуры и отказывался следовать к Марцеллу до тех пор, пока не решит свою задачу. Тогда легионер рассердился и поразил мечом упрямого старика. Марцелл был очень опечален смертью Архимеда и «от убийцы с омерзением отвернулся, как от преступника, а родственников Архимеда разыскал и окружил почетом» (Плутарх).

Марцелл вывез в Рим огромное количество произведений искусства: скульптур, картин, домашней утвари тончайшей работы. Этим он положил начало традиции доставлять в столицу все самое красивое, что захвачено в покоренных городах, у поверженных в битвах народов. «Ведь до сих пор, – пишет Плутарх, – Рим и не имел и не знал ничего красивого, в нем не было ничего привлекательного, утонченного, радующего взор: переполненный варварским оружием и окровавленными доспехами, сорванными с убитых врагов, он являл собою зрелище мрачное, грозное и отнюдь не предназначенное для людей робких и привыкших к роскоши».

Марцелл хвастался перед греками, что научил невежественных римлян ценить замечательные красоты Эллады и восхищаться ими. Однако Полибий не в восторге от подобного новшества и считает, что «внешние украшения могущества подобало бы оставить вместе с завистью там, где они были первоначально, ибо вернее можно прославить и украсить родной город не картинами и статуями, но строгостью нравов и мужеством. Да послужат слова наши уроком для всех народов, приобретающих власть над другими: пусть они не думают, что ограблением городов и чужими страданиями они преумножат славу отечества».

Сиракузы пали в 212 году до н. э. Во второй половине 210 года до н. э. римляне взяли последний опорный пункт карфагенян на Сицилии – Акрагант.

Несомненно, Марку Марцеллу принадлежит главная роль в возвращении острова Риму. Велики его заслуги в самой тяжелой войне и на Италийском полуострове. Вспомним: Марцелл первым одержал победу над Ганнибалом, хотя и незначительную, но вернувшую римлянам мужество и уверенность в собственных силах. Однако не ему пришлось поставить последнюю точку в опаснейшей войне с Ганнибалом.

Личная храбрость Марка Клавдия Марцелла, часто граничившая с мальчишеским безрассудством, привела его к логическому концу. В 208 году до н. э. пятикратный консул с отрядом в 220 всадников отправился на разведку, попал в засаду и погиб. Увы! Военачальник, получивший три триумфа, покоривший Сицилию и одержавший первую победу над Ганнибалом, бездумно сложил голову на деле, которое следовало поручить простому центуриону. Об этом мы читаем у Плутарха. «Даже сами наемники словно были испуганы собственной победой, узнав, что среди разведчиков фрегеллийцев пал храбрейший из римлян, человек, пользовавшийся величайшим влиянием и громкой славой». Вождь карфагенян уважал достойного врага, пусть даже он причинил больше вреда, чем все прежние римские военачальники. «Ганнибал равнодушно выслушал донесение, но, узнав о смерти Марцелла, сам поспешил к месту схватки и, стоя над трупом, долго и пристально глядел на сильное, ладное тело убитого. С его губ не слетело ни единого слова похвалы, лицо не выразило и следа радости оттого, что пал непримиримый и грозный враг, но, дивясь неожиданной гибели Марцелла, он только снял у него с пальца кольцо, а тело приказал подобающим образом украсить, убрать и со всеми почестями предать сожжению, останки же собрать в серебряную урну и, возложив на нее золотой венок, отправил сыну покойного».

А что же пираты? Они еще станут для Рима кошмаром – гораздо позже. Когда Рим и Карфаген выясняли отношения, без работы остались и флибустьеры Западного Средиземноморья. Многолетняя война полностью парализовала торговлю. Кого грабить? Не военные же корабли римлян и карфагенян.

Все же одна пиратская акция оказалась достойной упоминания в источниках, опять же из-за Марцелла – вернее, его праха. Аврелий Виктор сообщает, что «останки его, посланные в Рим, были захвачены пиратами и исчезли».

В 212 году до н. э. римляне обрушили всю свою мощь на Капую. К ее стенам отправились оба консула: Аппий Клавдий Пульхр и Квинт Фульвий Флакк.

Ситуация сложилась следующая. Риму необходимо показать союзникам, что ожидает изменников. А Ганнибалу важно отстоять город, ибо падение Капуи автоматически лишает карфагенян поддержки италийцев. Колеблющиеся народы примут сторону победителя. Мстительность римлян хорошо известна капуанцам, и выхода у них нет, кроме как сражаться до конца.

Превосходная кампанская конница одержала несколько побед над римскими всадниками, но победить обе консульские армии изнеженные роскошью и недавним благополучием жители Капуи не имели даже надежды. Впрочем, они надеялись лишь продержаться до подхода союзника… Ганнибал оставил до конца не покоренный Тарент, бросил большую часть обоза и все тяжеловооруженное войско в Бруттии и «направился в Кампанию с отборной пехотой и конницей, способной идти ускоренным маршем. За стремительно двигавшимся Ганнибалом шли 33 слона» (Ливий).

Таким образом, римские консульские армии попали между двух огней (это повторится позже у Гая Юлия Цезаря под Алезией). Кампанцы и Ганнибал с обеих сторон напали на римские укрепления. Наиболее драматические события развернулись у ворот римского лагеря – к ним упорно пробивалась когорта испанцев при поддержке трех слонов. Перед валом боевые слоны погибли. Их огромные туши упали в ров и служили мостом для отчаянных смельчаков. Когорта испанцев дошла до ворот и погибла на глазах у Ганнибала.

В тот день пунийцы потеряли 8 тысяч человек, кампанцы – 3 тысячи. Ганнибалу этого оказалось достаточно, чтобы понять бесполезность дальнейших штурмов римских оборонительных сооружений. Римляне умели строить укрепления, а карфагеняне так и не научились эти укрепления брать.

Изобретательный Ганнибал прибег к новой уловке, чтобы спасти самого главного союзника. Он повел войско прямо на Рим; «стал в трех милях от города. Расположившись лагерем, он с двумя тысячами всадников проехал до Коллинских ворот и до самого храма Геркулеса. Он разглядывал совсем вблизи стены и расположение города с такой дерзкой беспечностью, что Флакк не выдержал и выслал всадников с приказом отогнать врага назад в его лагерь». Далее Ливий пишет, что Рим охватила паника. Слухи, передаваемые из уст в уста, преувеличенные и щедро разбавленные пустыми выдумками, переполошили весь город. «Женщины высыпали на улицы, бегали из храма в храм, обметали распущенными волосами алтари и, стоя на коленях, воздевая руки к небу, молили богов вырвать Город из вражеских рук, избавить от насилия матерей-римлянок и маленьких детей».

Ганнибал не собирался штурмовать Рим. Он лишь надеялся, что опасность заставит консулов снять осаду Капуи либо разделить войско. По двум обстоятельствам Ганнибал понял, что ничего не достиг стремительным маршем к вражеской столице. Сенаторы успокоили народ. По рассказам пленного, поле, занятое лагерем пунийцев, было продано на торгах по обычной цене. И еще: когда Ганнибал стоял у Коллинских ворот, в Испанию отправились дополнительные войска.

«Дикие звери, ослепленные бешенством, забудут о нем и кинутся на помощь своим, если ты подойдешь к их логову и их детенышам. Осажденный Рим, жены и дети, чей плач, пожалуй, слышен здесь (в Капуе), алтари, домашний очаг, оскверненные храмы богов и могилы предков не помешали осаждать Капую». Римляне, словно клещи, впились в тело города-изменника и собирались наказать его, пусть даже рухнет все вокруг и небо упадет на землю. Капуя стала более ненавистна римлянам, чем Карфаген.

На втором году осады, когда не осталось никакой возможности защищать город, капуанцы открыли ворота. Но прежде 27 сенаторов собрались в доме Вибия Виррия – главного виновника отпадения Капуи от Рима. За обедом они приняли яд. Остальные высокие должностные лица Капуи впоследствии позавидовали участи товарищей. По приказу проконсула Квинта Флакка 70 сенаторов были высечены розгами и после этого обезглавлены. Когда шла казнь сенаторов, Флакку вручили сенатское постановление, но проконсул не стал его читать до тех пор, пока голова последнего приговоренного не слетела с плеч. Квинт Флакк опасался, что сенат принял решение отложить расправу.

«Итак. сенаторы были убиты; около 300 знатных кампанцев посажены в тюрьму; остальных разослали под стражу по разным городам союзников-латинов, и они так или иначе погибли. Прочие кампанские граждане во множестве были проданы в рабство» (Ливий). Оставалось решить, что делать с опустевшей и разграбленной Капуей. Богатейший и красивейший город и в мирное время являлся соперником Рима на Италийском полуострове. Многие считали, что Капую следует разрушить до основания, но победила забота о насущной выгоде. Рим объявил все земли и общественные постройки собственностью римского народа и разрешил всем желающим заселять город.

В Испании также шла война за Рим; и здесь победа или поражение значили не меньше, чем итоги кровопролитных битв на Италийской земле. Испания фактически являлась единственным местом, откуда Ганнибал мог получить реальные материальные и людские ресурсы для войны в Италии.

На территории, ставшей очагом 2-й Пунической войны, долгое время успешно сражались братья Сципионы – Гней и Публий. Именно их действия помешали Гасдрубалу (брату Ганнибала) отправиться в Италию после битвы при Каннах. Когда слух о намерениях Гасдрубала «прошел по Испании, почти все испанцы перекинулись к римлянам, – пишет Тит Ливий. – Гасдрубал тотчас же написал в Карфаген; известие о его отъезде принесло большой вред: если он действительно двинется с места, то не успеет перейти Ибер, как вся Испания будет римской».

В 214 году до н. э. братья Сципионы разбили войско карфагенян, готовое отправиться в Италию. В сражении у города Мунды Гасдрубал потерял убитыми 12 тысяч воинов и пленными 3 тысячи, а также 39 боевых слонов.

Магону, младшему сыну Гамилькара Барки, тоже пришлось повременить с помощью брату. Ливий пишет, что Магон уже «собирался переправить в Италию 12 тысяч пехотинцев, полторы тысячи всадников, 20 слонов и тысячу талантов серебра под охраной 60 военных судов, когда в Карфаген пришло известие: в Испании плохо – почти все народы этой провинции отпали к Риму».

Таким образом, Рим в очередной раз был спасен от гибели в Испании.

Римляне отняли у карфагенян большую часть Иберии, но и там они не избежали катастрофы. На восьмом году пребывания Сципионов в Испании пунийцы уничтожили оба войска вместе с военачальниками. Остатки римских легионов собрал и спас от окончательной гибели молодой всадник Луций Марций. Опять Испания перешла в руки карфагенян.

Даже после жестокого поражения римляне не собирались отказываться от Иберии. Они понимали, что от исхода борьбы за далекий край зависит очень многое. Как отмечалось выше, когда Ганнибал стоял у ворот Рима, в Испанию через другие ворота отправлялись войска.

В Испании взошла звезда будущего героя 2-й Пунической войны Публия Корнелия Сципиона. Он потерял в течение одного месяца отца и дядю и теперь стремился за них отомстить. Публию Сципиону было 24 года, и римлян беспокоила юность военачальника. Но после разгрома обеих армий не нашлось желающих исправить положение.

«Никогда за все время войны, – пишет Ливий, – ни карфагеняне, ни римляне так не чувствовали, сколь переменчиво военное счастье – то страх, то надежда владели ими. Так шли дела у римлян в провинциях: неудачи в Испании, удачи в Сицилии смешивали печаль с радостью… Внезапный ужас вдруг охватил Рим – боялись, что город будет осажден, но Капуя оказалась покорена спустя несколько дней, и страх сменило ликование. В самой Испании тоже карфагеняне совсем было вознадеялись, что если два таких войска истреблены, вожди их убиты, то и война завершена, и римляне изгнаны. Тем сильнее было их раздражение тем, что одержанная победа оказалась напрасной, а лишил их ее плодов Луций Марций, в сумятице возглавивший римлян. Судьба уравновесила для обеих сторон успех и неудачу: та же надежда, тот же и страх – как будто только еще начинается война».

Публий Сципион

Имя молодого Сципиона скоро будет у всех на устах. Это имя переживет и Рим, и Карфаген. Но был ли Публий Сципион столь же гениален, как его будущий противник – Ганнибал? Был ли талант Сципиона столь же велик или это случай сыграл злую шутку над пунийцами?

Весной 209 года до н. э. Публий Сципион с войском (25 тысяч пехотинцев и 2,5 тысячи конников) перешел Ибер.

Военные силы карфагенян были разделены на три части и разбросаны по Испании. Как сообщает Ливий, Сципиону советовали напасть на ближайшее войско, и это было бы самым разумным. Но молодой военачальник опасался, как бы карфагеняне «не соединились против него: противостоять нескольким войскам он со своим, единственным, не мог и пока что решил осадить Новый Карфаген». Логика более чем странная. На осаду столицы карфагенских владений в Испании предполагалось потратить немало времени. Ганнибал осаждал гораздо менее значительный Сагунт восемь месяцев, Александра Македонского осада Тира задержала на полгода. Заметим, что крепости предпочитали брать измором, так как штурм укрепленного города являлся мероприятием чрезвычайно кровопролитным и обычно бесполезным.

Ничто не могло помешать карфагенянам объединить войска и прийти на помощь осажденному Новому Карфагену. Ливий замечает, что «город этот и сам по себе был богат, а враги еще оставили там все, чего требует война: было оружие, были деньги, были заложники со всей Испании. Здесь стенобитные и метательные машины. Здесь их твердыня, житница, казнохранилище, склад оружия – сюда стекается все».

Сципиона не смутило, что город было чем защищать и было кому – недолго думая, он бросил римлян на стены Нового Карфагена. Результаты штурма были бы смешны, если бы не стали ужасными для римлян, устлавших трупами подступы к городским стенам. У Ливия есть описание этого. «Они (римляне) ринулись под град дротиков; ни стены, ни вооруженные люди на них не смогли остановить взбиравшихся наперегонки. Одновременно начали приступ со стороны моря. Впрочем, тут было больше сутолоки, чем настоящих усилий: то приставляли лестницы, то вдруг их поспешно тащили; воины торопились высадиться на берег, где кому было удобнее, – спеша и соревнуясь, они только мешали друг другу.

Между тем карфагенские солдаты опять заняли стены; у них было более чем достаточно дротиков, запасенных в огромном количестве. Но ни люди, ни оружие – ничто не могло защитить эти стены так, как защищали себя они сами. Редкие лестницы были для них достаточно высоки, а чем выше были они, тем ненадежнее. Первый солдат еще не успевал добраться доверху, как за ним уже лезли другие: лестницы подламывались под их тяжестью; у некоторых от высоты темнело в глазах, и даже с лестниц, стоявших крепко, люди валились наземь».

Так карфагеняне с легкостью отбили первую попытку завладеть их городом. «Едва улеглась суматоха, Сципион распорядился взять лестницы у раненых и утомленных и со свежими силами идти на приступ».

На этот раз упорству римлян посочувствовала природа. Около полудня начался отлив, вдобавок «поднявшийся сильный северный ветер погнал воду туда же, куда она и сама отходила». По открывшимся отмелям 500 римских легионеров подобрались к слабоукрепленному участку стены, защитой которому прежде служило море. Им удалось проникнуть в город и захватить ворота. Таким образом, лишь благодаря Нептуну Новый Карфаген оказался в руках Сципиона.

Встреча Сципиона и Гасдрубала Барки состоялась спустя год после взятия Нового Карфагена – весной 208 года до н. э. у города Беркуле (недалеко от серебряных рудников). Удача и на этот раз сопутствовала Сципиону: брат Ганнибала потерял 8 тысяч убитыми, 12 тысяч пленными, и фактически карфагеняне лишились Испании.

Блестящая победа Сципиона едва не оказалась губительной для Рима. Многие советовали преследовать Гасдрубала и окончательно уничтожить его войско, но, по Ливию, «Сципион считал, что тут есть некоторая опасность: как бы не объединились с этим Гасдрубалом Магон и другой Гасдрубал». Чего Сципион боялся, то и случилось. Три карфагенских войска соединились через несколько дней после сражения при Беркуле.

У Гасдрубала был великолепный шанс взять реванш за недавнее поражение. Ведь в битве победа Сципиону досталась нелегко. Результат битвы был непредсказуем до тех пор, пока Сципион, «передав своего коня сопровождавшему его рабу и взяв щит у кого-то из воинов, не бросился как был, один, в середину между врагами с криком: «Помогите, римляне, вашему Сципиону, находящемуся в опасности!»» (Аппиан).

Однако Гасдрубал великодушно оставил Сципиону Испанию, присоединил войско младшего брата – Магона и с максимально возможной быстротой направился к Италии.

Сципион допустил непростительную ошибку, когда позволил Гасдрубалу покинуть Испанию. Ганнибалу потребовалось шесть месяцев на путь от Пиренеев до южных склонов Альп. Гасдрубал это же расстояние прошел за два месяца. Такой скорости передвижения не ожидали ни римляне, ни Ганнибал. А, собственно, чему удивляться? У Ливия обо всем подробно написано.

Когда на землях заальпийских народов появился Ганнибал, «они ни с кем не знались, им было непривычно видеть у себя чужеземца, и поначалу, не зная, куда идет Пуниец, они думали, что он хочет овладеть их скалами и укреплениями, их скотом и людьми. Теперь, когда всем известно, что Италия двенадцатый год в огне, они хорошо знают, что Альпы – это просто дорога и что два могущественных города, отделенных друг от друга большими пространствами суши и моря, борются за власть и богатство. Вот почему путь через Альпы был Гасдрубалу открыт».

Римлян охватил ужас, когда в Италии появилось пунийское войско, и немалое: Гасдрубал привел 48 тысяч пехотинцев, 8 тысяч всадников и 15 слонов. Теперь предстояло вести войну с «двумя Ганнибалами», и страшно подумать, что будет с Римом, если обе армии соединятся.

Спасли Рим лишь случайности и досадные ошибки карфагенян. Словно вихрь ворвался Гасдрубал в Италию и. потерял драгоценное время на осаду Плацентии. Увы! Брать города штурмом пунийцы по-прежнему не приспособились. Впрочем, Гасдрубал довольно скоро оставил Плацентию и послал четверых галлов и двоих нумидийцев с письмом к Ганнибалу. Он сообщал, что движется в Умбрию и надеется там соединиться с войском брата; и только роковая случайность помешала встретиться братьям.

Послы Гасдрубала прошли почти всю вражескую Италию; нагоняя Ганнибала, они заблудились, попали под Тарент, были схвачены римскими фуражирами и приведены к пропретору Квинту Клавдию. Угроза пыток вынудила посланников признаться, что они несут Ганнибалу письмо от Гасдрубала. Таким образом, Ганнибал ничего не знал о передвижениях брата, а римлянам, напротив, стал известен каждый его шаг.

Римляне действовали на удивление слаженно, обдуманно – впрочем, в минуты смертельной опасности они никогда не теряли голову. Против Гасдрубала отправили консула Марка Ливия, в распоряжение которого отдали все возможные силы и резервы. Войско Ливия снаряжала вся Италия; кроме того, Публий Сципион послал из Испании 8 тысяч испанцев и галлов, 2 тысячи легионеров, тысячу конников – нумидийцев и испанцев. Гай Мамилий прислал из Сицилии до 3 тысяч пращников и лучников.

Римляне достойно оценили нового врага. «Ведь Гасдрубал – сын того же отца Гамилькара и такой же неутомимый вождь: у него опыт многолетней войны в Испании, он прославлен двойной победой и уничтожением двух войск, которыми предводительствовали знаменитые военачальники. Он даже превзошел Ганнибала: как быстро он пришел из Испании, как ловко возбудил и призвал к оружию галльские племена! Он набрал это войско в тех самых местах, где большая часть солдат Ганнибала погибла от голода и холода самой жалкой смертью».

Второй консул, Клавдий Нерон, сторожил Ганнибала. Однако, когда столкновение с войском Гасдрубала стало неминуемым, он тайком вывел из лагеря 7 тысяч лучших легионеров и стремительным маршем повел их на север. Нерон совершил такой поступок на свой страх и риск. Римский лагерь остался без военачальника и самых боеспособных солдат, и охраняло его только «неведение Ганнибала». На счастье римлян, Ганнибал так и не узнал, что легионеры, предназначенные для борьбы с ним, сражаются с его братом в другом конце Италии.

Гасдрубала преследовали неудачи. Он упорно пытался избежать битвы и продолжал двигаться на соединение с братом, но однажды в ночной суматохе сбежали проводники. Утомленное тяжелыми переходами войско столкнулось с обеими консульскими армиями. Сражение произошло на реке Метавр в 207 году до н. э. Клавдий Нерон не напрасно рисковал, тайком пробираясь через всю Италию. Удар его когорт с тыла пунийцев и решил исход сражения.

«Слонами уже нельзя было управлять, они метались между двумя войсками, как бы не понимая, чьи же они. Большинство слонов перебили не враги, а сами их вожаки; у каждого из них были долото и молоток. Если слоны приходили в неистовство и начинали кидаться на своих, вожак между ушей, как раз в том месте, где шея соединяется с головой, ставил долото и бил по нему изо всех сил. Это самый быстрый способ умертвить громадного зверя, когда с ним уже нет сладу. Гасдрубал первым ввел его в употребление.

Вождь этот запомнится людям многими деяниями, особенно этой битвой. Он поддерживал и ободрял своих воинов, идя вместе с ними навстречу опасности; на усталых и измученных воздействовал он то просьбами, то укорами, возвращал беглецов, возобновлял сражение, уже утихавшее. И когда судьба уже несомненно склонилась к римлянам, он, не желая пережить своих солдат, шедших с ним, пришпорил коня и понесся на римскую когорту и здесь, сражаясь, встретил конец, достойный своего отца Гамилькара и брата Ганнибала.

Никогда за всю войну не было в одном сражении убито столько людей: карфагеняне расплатились за победу под Каннами гибелью полководца и войска».

Погибло в сражении 56 тысяч карфагенян, в плен взято 5400 человек. Римляне и союзники потеряли около 8 тысяч воинов.

Победители пресытились кровавой бойней. Когда консулу Ливию доложили, что цизальпинские галлы и лигурийцы, не участвовавшие в сражении или спасшиеся бегством, уходят беспорядочной толпой, и можно, послав один конный отряд, перебить всех, тот ответил:

– Пусть останется хоть один человек, чтобы рассказать о нашей доблести и поражении врага.

Следующей ночью консул Гай Клавдий Нерон ушел обратно в Апулию. На шестой день он вернулся в лагерь, стоящий рядом с войском ничего не подозревавшего врага.

Ганнибал получил известие о битве при Метавре в виде головы Гасдрубала, которую консул хранил и теперь велел бросить к передовым вражеским постам. В лагерь карфагенян отправили двух пленных африканцев, чтобы те рассказали о том, что произошло.

Ганнибал, увидев голову брата, лишь воскликнул:

– Узнаю несчастье Карфагена!

Великий полководец предчувствовал судьбу родного города. После этого он снялся с лагеря и отвел войска в самый дальний уголок Италии.

Ганнибал занимал Бруттий еще в течение четырех лет. Он понимал, что уже не в силах сломить Рим, но не мог оставить врага, на которого потратил столько лет, борьба с которым являлась смыслом его жизни. Он надеялся на чудо.

Все обстоятельства были против Ганнибала.

Карфаген слишком поздно понял, что от результата войны в Италии зависит существование самого города. Ганнибалу послали 100 грузовых судов, на которых были хлеб, войско и деньги, «но так как ни один корабль с веслами их не сопровождал, ветер занес их в Сардинию» (Аппиан). Претор Сардинии направил против пунийцев флот: 20 кораблей римляне потопили, 60 захватили, остальные бежали в Карфаген.

В 206 году до н. э. Сципион разгромил пунические армии в Испании. Карфагеняне окончательно потеряли Иберию. И на этот раз Сципион упустил младшего брата Ганнибала – Магона, что обернулось для Италии очередными неприятностями. Магон бежал на Балеарские острова, набрал там войско и, как сообщает Ливий, летом 205 года до н. э. высадился в Лигурии, «имея около 30 военных и много грузовых кораблей, 12 тысяч пехоты и почти 2 тысячи конницы».

Карфаген, страшась за свою судьбу, наконец-то принялся поддерживать войну в Италии. Магону послали «25 военных кораблей, 6 тысяч пехоты, 800 всадников, 7 слонов и сверх того много денег для найма солдат; пусть, полагаясь на эти силы, подойдет он к городу римлян и соединится с Ганнибалом». Магон тем временем разослал вербовщиков и нанимал воинов. Его весьма благосклонно встретили лигурийцы и галльские племена, но важное обстоятельство (расположенный на их землях римский лагерь, и еще один – в соседней Этрурии) не позволяло галлам открыто встать под знамена Магона. Однако галлы тайком посылали Магону всякого рода припасы.

У карфагенян недоставало сил, чтобы соединить армию Магона, действовавшую в Лигурии, с ослабленным многолетней борьбой войском Ганнибала, которое по-прежнему оставалось на юге Италии. И все же покидать Италийский полуостров братья не желали.

Римляне, чтобы выманить Ганнибала из Италии, использовали его же тактику времен битвы за Капую. Весной 204 года до н. э. Публий Сципион отплыл из Сицилии в Африку и благополучно высадился с войском близ

Утики. Но если поход Ганнибала на Рим носил демонстративный характер, то римляне воевали в Африке вполне серьезно. Более того, основной театр военных действий теперь переместился в сердце карфагенских владений.

Летом 203 года до н. э. произошла последняя крупная битва на Италийской земле в той бесконечно долгой кровавой войне. Претор Публий Квинктилий Вар и проконсул Марк Корнелий встретились с войском Магона в области исубров. Сражение было долгим и упорным: противники бросали в его жернова последние резервы, не желая уступать ни пяди занятой позиции. После безрезультатного лобового столкновения римляне послали в атаку конницу; в ответ Магон бросил в бой слонов. Огромные животные своим ревом, видом и запахом перепугали римских лошадей; 22 знатных всадника вместе с несколькими центурионами оказались растоптанными слонами. На остальных конников, в страхе рассыпавшихся по полю, охотились нумидийцы. «Множество пехотинцев двенадцатого легиона было перебито; оставшиеся, повинуясь долгу, держались, напрягая последние силы. Они не выстояли бы, если бы тринадцатый легион, выведенный из засады на передовую, не вступил в этот трудный бой».

Магон ввел резерв из галлов, но они не смогли остановить стройные шеренги легионеров. Одиннадцатый легион плотно сомкнул ряды и пошел в атаку на слонов, которые к тому времени рассеяли римскую конницу и расстроили ряды пехоты. Четыре слона упали, сраженные множеством дротиков; остальные повернули на своих. Строй карфагенян дрогнул и начал медленно в боевом порядке откатываться назад.

Пока Магон находился впереди строя, пунийцы продолжали сражаться. Но вот брат Ганнибала упал с пробитым бедром. Истекающего кровью вождя вынесли с поля боя, и после этого пунийцы обратились в бегство.

Всего было убито около 5 тысяч карфагенян, римляне потеряли 2300 легионеров, не считая всадников, растоптанных слонами.

Магон отвел войско в Лигурию и здесь получил приказ: немедленно переправиться в Африку, ибо Карфагену угрожала опасность. Он посадил войско на корабли, но умер от полученной раны, едва обогнув Сардинию.

Когда к Ганнибалу прибыли послы из Карфагена с приказом покинуть Италию, он, по свидетельству Ливия, выслушал их, скрежеща зубами, стеная и едва удерживаясь от слез:

– Уже без хитростей, уже открыто отзывают меня те, кто давно силился меня отсюда убрать, отказывая в деньгах и солдатах. Победил Ганнибала не римский народ, столько раз мною битый и обращенный в бегство, а карфагенский сенат своей злобной завистью.

Собственно, даже без угрозы отечеству со стороны Сципиона Ганнибалу нечего было делать в Италии. Он не смог бы сломить Рим собственными силами, а после гибели братьев действенной помощи ждать было неоткуда.

Ганнибал предвидел подобный исход, и войско заняло места на заранее подготовленных кораблях. Часть воинов-италиков отказалась плыть в Африку и укрылась в храме Юноны Лацинии, который считался неприкосновенным. Бедняги не подозревали, что для Ганнибала не существовало никаких запретов: он взял храм и перебил воинов, находившихся в его стенах.

«Редкий изгнанник покидал родину в такой печали, в какой, как рассказывают, Ганнибал оставлял землю врагов. Он часто оглядывался на берега Италии, обвиняя богов и людей, проклиная себя и собственную свою голову за то, что после победы при Каннах он не повел на Рим своих воинов, залитых кровью врага. Сципион, консул, не видевший в Италии ни одного врага-пунийца, осмеливается идти на Карфаген, а у него, Ганнибала, перебившего сто тысяч римских солдат при Тразименском озере и под Каннами, опустились руки под Казилином, Кумами, Нолой. Так, обвиняя и жалуясь, покинул Италию Ганнибал после стольких лет».

В заключение послушаем Моммзена.

«Римские граждане вздохнули свободно, когда узнали, что могучий ливийский лев, которого даже в то время никто не был в состоянии вытеснить из Италии, добровольно покинул Италийскую территорию. По этому случаю сенат и гражданство увенчали венком из листьев уже почти достигшего 90 лет Квинта Фабия, единственного оставшегося в живых римского полководца из числа тех, которые с честью выдержали испытание в тяжелые времена. Получить от всей общины такой венок, который, по римским обычаям, подносила армия спасшему ее от поражения полководцу, считалось самым высоким отличием, когда-либо выпадавшим на долю римских граждан».

Вспомним: во времена, когда Квинт Фабий противостоял Ганнибалу, ему пришлось выслушать множество насмешек за тактику «не сражаться». Осторожного диктатора считали трусом и никуда не годным военачальником, называли Ганнибаловым дядькой и дали обидное прозвище Медлитель. Лишь Ганнибал тогда понимал, насколько умен и опасен его противник. И вот на шестнадцатом году кровавого пребывания карфагенян в Италии римляне признали заслуги того, с кем поступили так несправедливо.

Квинт Фабий умер в год, когда Ганнибал покинул Италию (203 год до н. э.), только и успев получить благодарность сограждан. По Плутарху, «погребение Фабия не было принято на счет государства, но каждый из римлян частным образом принес ему самую мелкую монетку – не вспомоществование неимущему, но взнос на похороны отца народа, так что и по смерти этот человек стяжал почет и славу, достойные его жизни».

Женщина и война – понятия несовместимые, но порой именно от женщин зависят судьбы народов и государств. Самая длительная и кровавая война античности также без этого не обошлась. Нет, 2-я Пуническая война началась не из-за Софонибы (как Троянская война – из-за Елены). И конечно, Софониба не получила такой известности, как Клеопатра. Но исход последних сражений войны зависел и от ее прекрасных глаз.

Ливий утверждает, что отец Софонибы – Гасдрубал (сын Гисгона) – был «первым человеком в государстве по родовитости, по своей славе, по богатству». Он много лет сражался вместе с братьями Ганнибала в Испании. Когда Иберия оказалась потерянной для карфагенян, Гасдрубал перебрался в Африку. На его плечи легла защита Карфагена.

Софониба «приняла участие» в войне – несколько необычным способом, но вполне закономерным. Дело в том, что самой боеспособной частью пунийского войска была нумидийская конница – это благодаря ей карфагеняне одержали множество побед; в том числе в знаменитой битве при Каннах. Недаром Карфаген любой ценой стремился заполучить воинственных всадников, гордая пунийская знать не гнушалась даже родством с вождями полудиких племен. Во времена наемнической войны Гамилькар Барка выдал дочь за нумидийца, чтобы иметь в своем распоряжении небольшой отряд его воинов.

Софониба (С картины Рембрандта)

Гасдрубал обладал именно тем, чего так жаждали нумидийские вожди. Красавица Софониба, еще не достигшая брачного возраста, без долгих раздумий была обещана Масиниссе – сыну царя из племени массилиев. Юноша, в ожидании Софонибы, долгое время сражался под началом будущего тестя в Испании.

Но вот беда… У нумидийцев, как пишет Аппиан, «в Ливии было множество царей, каждый над своей частью, выше же всех был Сифак, имевший и у других племен исключительный почет». И этот Сифак воспылал страстью к дочери Гасдрубала. Коль ему, самому сильному из нумидийских царей, не спешили доставить очаровательную Софонибу, то Сифак принялся грабить владения Карфагена. Более того, он заключил союз с Публием Сципионом и готовился нанести сокрушительный удар в спину пунийцам.

Пришлось карфагенянам прибегнуть к самому грозному оружию: Софонибу представили взору Сифака. И страшный враг сразу превратился в преданного друга. Помолвку с Масиниссой немедленно расторгли, а дочь Гасдрубала выдали замуж за Сифака. Причем все это свершилось, как утверждают источники, без ведома ее отца.

По свидетельству Аппиана, «узнав об этом, Гасдрубал был глубоко оскорблен за юношу и за дочь, которые оба подверглись оскорблению, но хотел вместе с тем помочь отечеству». Отца красавицы настолько волновало несдержанное слово по отношению к Масиниссе, что Гасдрубал решил его… убить. Для этой цели он послал к Масиниссе несколько всадников в качестве провожатых.

Гасдрубал явно недооценил бывшего кандидата в зятья. Последний благополучно ускользнул от подосланных убийц и покинул Испанию. Впрочем, в Африке он тоже не почувствовал себя в безопасности. С потерей невесты беды Масиниссы только начались. Если оценивать посторонним глазом, на родине его ждали невероятные приключения. Однако для Масиниссы наступили годы жестокой борьбы – с блестящими победами, сокрушительными поражениями, – годы походной жизни, полной лишений и смертельной опасности.

Пока Масинисса воевал в Испании, умер отец; трон захватил «некий Мазетул, по крови не вовсе чужой царскому дому». Мазетул женился на знатной карфагенянке, племяннице Ганнибала, предложил дружбу Сифаку и меньше всего хотел видеть Масиниссу (по крайней мере, живым).

Масинисса был не из тех, кто под ударами судьбы складывает руки и опускает голову. Он переправился в Мавританию и выпросил у ее царя Бага отряд в 4 тысячи человек; с ним отверженный всеми юноша добрался до своих бывших владений. Здесь к Масиниссе присоединилось 500 нумидийцев, а мавров, как было условлено, он вернул Багу. И совершенно неожиданно изгнанник захватил город Тапс.

Слухи о первом успехе Масиниссы разлетелись по всей Нумидии. «Отовсюду, из деревень и с полей, стекались к нему старые воины Галы (отца Масиниссы) и внушали юноше, что он должен вернуть себе отцовское царство» (Ливий). В скором времени Масинисса стал обладателем великолепного, крайне неприхотливого войска. «Эти номады (нумидийцы) умеют переносить голод и зачастую питаться травой вместо хлеба; пьют они вообще только воду. И конь у них совершенно не знает даже вкуса овса, всегда питаясь травой, пьет же с большими промежутками. Собрав таких всадников до 20 тысяч, Масинисса выводил их на охоту или на грабеж других народов: он полагал, что это является и выгодным делом, и военным упражнением» (Аппиан). Всадники Масиниссы налетали как ураган и столь же скоро исчезали, сметая все на своем пути. «И вся битва у них состоит в бегстве и преследовании.

Масинисса

Масинисса для всех являлся примером того, как надо переносить трудности; у него имелась только конница и не было ни вьючных животных, ни продовольствия. Поэтому он легко и отступал, и нападал. Часто, будучи окружен, он разделял войско на мелкие отряды, чтобы они убегали по частям, кто как может. Сам же он скрывался где-либо с немногими, пока ночью или вечером к нему в назначенное место не собирался весь отряд. Он не имел определенного места для лагеря, но все его военное искусство более всего состояло в том, чтобы скрывать, где и когда он бывает. Поэтому враги не имели возможности часто нападать на него, но только отражали его нападения» (Аппиан).

У Мазетула было значительно больше воинов, чем у Масиниссы, но победили, по словам Ливия, доблесть старых воинов и искусство вождя, учившегося у римлян и карфагенян. Отвоевав наследие отца, Масинисса простил Мазетулу мятеж и убийство родственников, предложил мир и даже вернул все его имущество. Великодушие имело веские причины – ведь предстояла долгая трудная война с Сифаком и карфагенянами. И бывший враг предпочел «изгнанию скромную участь у себя на родине, присоединившись к Масиниссе, хотя карфагеняне всячески старались этому помешать» (Ливий).

Успехи несостоявшегося зятя встревожили Гасдрубала, которому хорошо были известны и его способности. Ливий пишет, что «таких задатков, такого ума ни у кого в этом народе еще не было; в Испании часто и союзники и враги были свидетелями редкого мужества Масиниссы». Поэтому Гасдрубал принялся убеждать Сифака в необходимости напасть на Масиниссу, ибо «если Сифак и карфагеняне не загасят этот занявшийся огонь, то они вскоре сгорят в пожаре, который уже ничто не потушит».

Война с Сифаком, едва успев начаться, окончилась неудачно для Масиниссы. В первой же битве он потерпел сокрушительное поражение и бежал лишь с несколькими всадниками. Подданные Масиниссы подчинились Сифаку, и только «несколько семейств со своими шатрами и со своим скотом последовали за царем».

Пока враги праздновали победу, Масинисса с немногочисленными преданными людьми занял гору, весьма удобную в стратегическом отношении. «Из своего убежища они сначала тайком, по ночам, а потом открыто стали выходить на разбой и опустошать окрестности; чаще всего устраивали пожары на карфагенской земле: и добычи там было больше, чем у нумидийцев, и разбойничать было безопаснее. Они уже так разохотились, что добычу свою доставляли к морю и продавали купцам, для того и приводившим сюда свои корабли. Карфагенян, убитых и взятых в плен, часто бывало больше, чем в ином сражении».

Карфагеняне жаловались Сифаку и требовали положить конец разбою. Рассерженный Сифак послал на Масиниссу лучшего своего военачальника, «горячего и неутомимого» Букара. Ему дали 4 тысячи пехоты, 2 тысячи всадников и обещали огромную награду, если принесет голову Масиниссы либо возьмет его живым. Букар внезапно напал на разбойничий лагерь у подножия горы, и вновь Масинисса лишился почти всего войска.

Военачальник Сифака, «считая войну законченной, отослал к царю не только отбитый скот и пленных, но и войско, слишком большое, по его мнению, для того, что оставалось сделать. С пятью, не более, сотнями пехотинцев и двумя сотнями конников он стал преследовать Масиниссу, спустившегося с горы, загнал его в узкую лощину и запер ее с обоих концов». Тайными тропами Масиниссе удалось вырваться из западни; с ним было всего лишь 50 всадников. Преследование продолжалось.

Букар настиг беглецов на широкой равнине, окружил и перебил всех всадников, кроме четверых. пятым был раненый Масинисса. Наконец и их настигли на берегу широкой бурной реки. Воины Букара с трех сторон отрезали пути к бегству, и пятеро нумидийцев, не раздумывая, бросились в бурлящий поток. Двоих из них тут же поглотил водоворот. Это обстоятельство остановило преследователей; им ничего не оставалось делать, как предположить, что Масиниссу постигла та же участь. Букар вернулся к царю и доложил, что с надоевшим врагом покончено.

Поспешил военачальник Сифака отправить Масиниссу в мир иной. Три всадника одолели реку и выбрались на противоположный берег. Несколько дней в пещере Масинисса залечивал рану травами. Как только она зарубцевалась, неутомимый юноша направился в земли своих предков. В пути к нему присоединились 40 всадников.

Добравшись до родных земель, он не стал скрывать своего имени. Так как все были уверены в смерти царя, его появление в добром здравии произвело больший эффект, чем выигранная битва. «Его встретили с прежней любовью и внезапной радостью: того, кто считался погибшим, они увидели целым и невредимым; за несколько дней около него собралось шесть тысяч вооруженных пехотинцев и четыре – всадников. Он не только овладел отцовским царством, но и стал опустошать земли карфагенских союзников масесулиев, подданных Сифака».

Взбешенный Сифак на этот раз не стал доверять войну с неуязвимым врагом своим военачальникам. Он лично привел войско во владения Масиниссы и нашел его армию среди гор. Хотя позиция Сифака была хуже, он спешил разобраться с соперником и за власть в Нумидии, и за любовь Софонибы. «Масинисса, полагаясь на удобную для боя местность, тоже вывел своих воинов. Бой был жестоким, и долго никто не имел перевеса: Масиниссе помогали и сама местность, и храбрость его воинов; Сифаку – численное превосходство его войска».

Исход сражения решил сын Сифака – Вермина. Отец послал его с частью войска обойти врага с тыла. В результате выгодная позиция Масиниссы превратилась в гибельную: горы, которые прикрывали его войско с флангов, теперь препятствовали маневру, равно как отступлению и бегству. Окруженные пехота и конница Масиниссы были перебиты или взяты в плен.

Отчаянно защищали вождя 200 всадников, но их гибель стала вопросом времени. Тогда Масинисса разделил остатки войска на три отряда и велел прорываться в разных направлениях. Один отряд был засыпан дротиками и полностью уничтожен, второй – сдался в плен, с третьим отрядом Масинисса благополучно вырвался из окружения, не тронутый ни стрелами, ни дротиками.

От очередного войска Масиниссы осталось 60 всадников. И на этот раз он не отказался от планов возвратить отцовское наследство. Более того, его мечты были как никогда близки к реальному воплощению – в Африку прибыл сильный союзник из-за моря.

Пока нумидийские вожди воевали друг с другом, Публий Корнелий Сципион собирал войско для экспедиции в Африку.

Идея перенести войну на родину врага витала в умах римлян давно: даже в самые трудные времена римские флотилии пиратствовали на африканском побережье. Настроениями сограждан воспользовался возвратившийся из Испании Публий Сципион, который решил, что рискованное дело должны поручить именно ему. Удачная война в Иберии обеспечила Публию Сципиону поддержку народа, однако отцам-сенаторам не нравился молодой выскочка. В результате не внушавший доверия народный любимец получил разрешение на авантюру, и фактически – больше ничего. Сенат не выделил Сципиону ни денег из казны, ни легионеров из регулярных армий. Средства на снаряжение флота частью покрыла так называемая добровольная контрибуция с этрусских городов, поддержавших в свое время Ганнибала; частью – обязали финансировать экспедицию сицилийские города. Войско разрешили набирать из добровольцев, а также позволили взять остатки штрафных легионов на Сицилии, которые там находились после поражения при Каннах.

«По всему было видно, – отмечает Моммзен, – что сенат не снаряжал экспедицию, а только ей не препятствовал. Африканская армия была в глазах большинства сенаторов отдаленным отрядом из штрафных и добровольцев, к гибели которых государство, во всяком случае, могло относиться равнодушно».

В отличие от сената народ воспринял замыслы Сципиона более благосклонно: 7 тысяч добровольцев со всех концов Италии встали под его знамена. Еще больший энтузиазм решение сената вызвало у опальных сицилийских легионеров. Ливий пишет: «Еще остававшиеся в живых участники Каннской битвы считали, что, честно послужив государству под командой именно Сципиона, они положат конец своему позорному положению в армии. Сципион не относился к ним с пренебрежением: он-то знал, что сражение при Каннах проиграно не по их трусости и что в римском войске больше нет таких старых солдат, опытных не только в разных видах сражения, но и в осаде городов». Так, отчасти благодаря сенаторскому равнодушию, у Сципиона появилось войско, о котором может только мечтать любой полководец.

Военные приготовления Сципиона, конечно же, стали известны пунийцам. Особенно тревожился Гасдрубал, которому и предстояло защищать сердце карфагенских владений. Гасдрубал помнил, что его зять связан договором с Публием Сципионом; и этот союз номинально продолжал существовать. По свидетельству Ливия, Гасдрубал, зная, «насколько лживы и неверны варвары, и боясь, что женитьба не удержит Сифака, если Сципион появится в Африке, заставил нумидийца, еще пылавшего любовью (тут пошли в ход и ласковые уговоры молодой), отправить послов в Сицилию к Сципиону: пусть тот не полагается на его прежние обещания и не переправляется в Африку. Он, Сифак, связан брачными узами с карфагенянкой, дочерью Гасдрубала, связан союзом с карфагенским народом. Вот чего он желает: пусть римляне воюют с карфагенянами вдали от Африки, как воевали прежде; Сифак не хочет быть втянут в их спор, не хочет, присоединившись к одной из сторон, нарушить договор с другой. Если Сципион будет упорствовать и подступит с войском к Карфагену, Сифак будет вынужден сражаться за Африку, за землю, где он родился, за отчизну своей жены, за ее отца и ее дом».

Потеря союзника была весьма чувствительной, но, конечно, не могла заставить Сципиона отказаться от планов вторжения в Африку. Хорошим или плохим полководцем был Сципион – сказать трудно, но дипломатом он был великолепным. Еще в Испании Сципион понял, что «нумидийцы Масиниссы – главная сила всей вражеской конницы», и вступил с ливийцем в переговоры. Тогда Масиниссе не было никакого смысла менять красавицу-невесту на объятия Сципиона, но нумидиец знал, кто может быть ему полезен, если ситуация изменится. И такие времена пришли: козни самих карфагенян доставили Сципиону превосходного нумидийского воина-царя, но лишили мощного союзника в Африке – Сифака. Насколько полезна была подобная рокировка карфагенянам – покажут последующие события. Пока же Масинисса, потерявший любимую невесту и царство, жаждал мести и был готов служить любому, кто поможет рассчитаться за все его беды.

Весной 204 года до н. э. флот Сципиона (40 военных и 400 грузовых судов) благополучно пересек Средиземное море и пристал к Прекрасному мысу, недалеко от Утики. Численность войска Сципиона у разных авторов различная – Моммзен полагает, что легионеров было около 30 тысяч.

В начале кампании к Сципиону присоединился Масинисса. Воинов он привел немного: по оценкам разных источников, от 200 человек до 2 тысяч – то были нелучшие времена для нового союзника Сципиона. Однако Масинисса был великолепным стратегом, прекрасно освоившим тактику военных действий карфагенян и римлян. Он превосходно знал местность, на которой римлянам предстояло вести войну. Масиниссе неизменно сопутствовала удача в бесконечных авантюрах (удача в том, что он до сих пор жив) – и это немаловажно. Человек, которому покровительствуют боги, внушал римлянам уважение.

Карфагеняне в течение 50 лет не видели ни одного римского войска на своей земле: до сих пор война велась в Италии, Испании, на островах – теперь она пришла к ним в дом. Высадка римлян привела в ужас весь север Африки. Ливий пишет: «Все дороги были забиты беспорядочными толпами людей; селяне гнали перед собой скот, казалось, они собрались вдруг покинуть Африку. В города они вносили с собой страх еще больший, чем испытывали сами; смятение в Карфагене было, как во взятом городе».

Сципион разбил небольшой карфагенский отряд и взял ближайший, довольно богатый, город. Добычу (в ее числе 8 тысяч пленных: свободных и рабов) отправили на Сицилию. Казалось, пока враг в панике, самое время нанести ему сокрушительный удар. Римлянам оставалось только воспользоваться сумятицей, продолжить наступление, найти войско противника, уничтожить его и тем оставить Африку без защиты. И сделать это необходимо было немедленно, пока пунийское войско, обескураженное скорой высадкой римлян и первыми их успехами, не готово вступить в противоборство; пока не вернулся Ганнон, отправленный на охоту за слонами, пока не прибыли испанские наемники и отряд из Македонии.

А ведь у Карфагена имелся еще и Ганнибал, остававшийся на юге Италии. Рано или поздно, он должен вернуться для защиты родины. Собственно, экспедиция в Африку и была направлена для того, чтобы оторвать Ганнибала от Италийского полуострова.

Время работало не на римлян, но, окрыленный первыми незначительными победами, Сципион плохо осознавал ситуацию. Он перенес лагерь под Утику и занялся делом тяжелым, бесперспективным и не сулившим (даже в случае успеха) большой стратегической выгоды.

Просматривая «Сравнительные жизнеописания» Плутарха, невозможно сразу понять: почему нет биографии Сципиона. Мы находим биографию участника той же войны – Марцелла, а вот тот, кто одолел гениального Ганнибала, закончил самую страшную для Рима войну, победа в которой открыла народу-воину путь к власти над миром, не удостоился пера талантливого грека. Вывод напрашивается такой: Плутарх не считал Сципиона хорошим полководцем. Ведь его победы – собственно, и не его, а случая, судьбы, природных явлений.

Прочие авторы успехи Сципиона приписывали милости богов. «В то время полагали, что мужу этому сопутствует некое божество. При этом считали, что оно дает ему предсказания», – пишет Евтропий. А когда божество по какой-то причине не давало подсказку, Сципион делал ошибки, непростительные для полководца.

Итак, Сципион, вместо того чтобы найти и уничтожить войско карфагенян, принялся осаждать Утику – древнейшую из финикийских колоний на африканском побережье. Основанная в 1100 году до н. э., Утика вошла в союз с Карфагеном и все же оставалась его конкурентом в морской торговле. В 238 году до н. э. жители Утики присоединились к восстанию наемников, но теперь город, усиленный карфагенскими воинами, вовсе не собирался сдаваться Публию Сципиону.

Взятие Нового Карфагена в Испании, наверное, вселило в Сципиона веру, что он непревзойденный мастер этого дела. Утику штурмовали с моря и с суши одновременно. Аппиан сообщает: «Соединив две пентеры, он (Сципион) поставил на них башню, откуда и посылал на врага стрелы в три локтя длиной, большие камни, и тем причинил врагам много потерь, но и сам много потерпел, так как его корабли разбивались». На суше римляне также не добились ни малейшего успеха. Осажденные успешно отбивали штурмы, делали частые вылазки и сжигали осадные машины, которые с таким трудом были доставлены из Сицилии. Никакого чуда, подобно сильному ветру, отогнавшему море от стен Нового Карфагена, не происходило; 40 дней римляне безуспешно осаждали

Утику, пока существенная внешняя помеха не заставила их отказаться от этой затеи.

Под Утикой появился Гасдрубал. Любезно предоставленная Сципионом передышка позволила ему «при самой усиленной вербовке» собрать значительное войско – 30 тысяч пехоты и 3 тысячи конницы. Еще большие силы привел Сифак, зять Гасдрубала: 50 тысяч пехоты и 10 тысяч конницы.

Сципион прекратил терзать Утику и, как пишет Ливий, затаился «на мысу, который узкой горной цепью соединен с материком и далеко выдается в море». Позиция неуязвимая, но не могли же римляне оставаться там бесконечно долго, ибо карфагеняне «приготовили целый флот – перехватывать все доставляемое Сципиону». Вступить в бой с такими силами карфагенян было равносильно самоубийству, и Сципион занялся тем, что у него лучше всего получалось, – дипломатией. Полибий замечает, что, «неуверенный в будущем, Публий переходил от одного плана к другому, ибо страшился открытого сражения с неприятелем». В лагерь Сифака спешили послы Сципиона с предложениями о мире. Великолепному политику удалось усыпить бдительность зятя Гасдрубала и оттянуть начало боевых действий, а римские гости между переговорами вели тщательную разведку вражеского стана. Сципиону доложили, что карфагеняне соорудили себе «шалаши из разного рода деревьев и листьев без примеси земли», а нумидийцы построили зимние жилища из тростника и соломы. И вот решение найдено! Об этом – у Полибия.

Глубокой ночью половина римского войска под началом Гая Лелия и Масиниссы направилась к лагерю Сифака. Соблюдая тишину, римляне окружили временные жилища нумидийцев. «Палатки будто нарочно изготовлены были для пожара, и потому, лишь только передовые солдаты кинули огонь на ближайшие палатки, беда была уже непоправима благодаря скученности построек и избытку горючего материала». Нумидийцы Сифака подумали, что лагерь загорелся случайно, и безоружные бросились тушить пожар либо спасаться бегством. И тут они попали под удары воинов Лелия и Масиниссы. «Много погибло людей у самых выходов из лагеря, раздавленные друг другом; многие были захвачены пламенем и сгорели; наконец, третьи, спасшиеся от огня, попадали к неприятелю и были изрублены, не сознавая ни себя, ни окружающего». Примерно то же самое происходило и в лагере Гасдрубала – его Сципион поджег, как только появилось зарево над стоянкой нумидийцев. «Быстро распространяющийся огонь захватил все части стоянки, выходы из нее были загромождены лошадьми, вьючным скотом и людьми, или полуживыми, обгорелыми, или оцепеневшими от ужаса и впавшими в беспамятство. Если бы кто и желал проявить храбрость, то огонь и загроможденность выходов помешали бы ему, а общее смятение и беспорядок не давали и думать о спасении».

Ночное нападение принесло Сципиону победу, о которой он не мог и мечтать в открытой битве. Врагов погибло, по оценкам Ливия – 40 тысяч человек, по Аппиану – 30 тысяч. Уцелели пунийские вожди Гасдрубал и Сифак, но это не доставило радости Карфагену – войска нет, город в ужасе ожидал Сципиона со штурмовыми орудиями. В совете обсуждались три предложения: отправить к Сципиону послов с просьбой о мире; вызвать Ганнибала спасать отечество; собрать новую армию и продолжить войну. Так как Сципион, вопреки ожиданиям, не появлялся под стенами города, победило третье.

А римляне в это время с упорством обреченных штурмовали Утику. Воистину, этот город стал проклятием Сципиона. Забегая вперед, заметим, что римлянам так и не удалось взять Утику до самого окончания войны.

Карфагеняне беспрепятственно собирали новое войско: из наемников, уцелевших во время ночного избиения; из крестьян; призывали даже рабов в обмен на свободу.

В Испании навербовали отряд (4 тысячи кельтиберов) и переправили в Африку.

Сифака продолжить войну уговорила жена – Софониба, «но теперь уже не ласками, какими улещают влюбленного: обливаясь горькими слезами, она умоляла Сифака не бросать ее отца и отечество, не допустить Карфагену погибнуть в таком же пожаре, какой уничтожил лагерь» (Ливий). Спустя месяц Сципиону пришлось отвлечься от любимого занятия, ибо на Великих равнинах появилась новая армия карфагенян количеством «не меньше 30 тысяч человек».

Войско карфагенян хотя численно не уступало римскому, но набрано было по деревням, из людей, не знавших, что такое битва. Первый же натиск римлян решил исход сражения: фланги из карфагенян и нумидийцев обратились в бегство. Дольше всех держались 4 тысячи испанцев в центре, потому что им некуда было бежать и на прощение Сципиона рассчитывать не приходилось. Окруженные со всех сторон, кельтиберы почти все были изрублены, но их мужество опять позволило спастись Сифаку и Гасдрубалу.

На этот раз Сципион не спешил к Утике, а занялся преследованием разбитого врага. Так как Сифак направился в свое царство, а Гасдрубал в Карфаген, то Публий Сципион разделил войско. Масинисса с нумидийцами и Гай Лелий преследовали Сифака, а Сципион шел по следам Гасдрубала. Римляне находились уже в окрестностях Карфагена, когда пунийцы, разбитые на суше, вспомнили, что они потомки великих финикийских мореплавателей. К стоянке римских кораблей у берегов Утики отплыл карфагенский флот. Сципион бросился к Утике (на этот раз вопреки своему желанию) спасать корабли, но его старания не увенчались успехом.

Нагруженные метательными и стенобитными машинами для осады Утики, корабли римлян совершенно не были приспособлены к морской битве. Сторожевые и прочие легкие римские суда разбивались при первом же столкновении с вражескими. Карфагенские корабли (подвижные, хорошо оснащенные и вооруженные) подплывали к римским, зацепляли их крючьями и тащили за собой. Таким образом почти 60 судов было захвачено и доставлено в Карфаген.

Морская победа вызвала всеобщее ликование в Карфагене, но она не могла повлиять на исход войны. Тем более что пунийцы лишились единственного союзника…

Масинисса, опираясь на помощь легионеров Гая Лелия, решил закончить свой давний спор с Сифаком. После 15-дневного перехода он появился в Восточной Нумидии, которая принадлежала ранее отцу Масиниссы. Ливий сообщает: «Все гарнизоны Сифака и все их начальники были выгнаны; сам он остался при своем старом царстве, отнюдь не собираясь на том успокоиться».

Оба соперника некоторое время готовились к решающей битве.

Сражение начали конные лавы – лучшая часть нумидийских войск, но исход битвы решили не они. Большие отряды конницы, брошенные Сифаком в бой, достигли некоторого успеха, как вдруг натолкнулись на непоколебимую стену римского легиона Гая Лелия. «Сбитые с толку этим новым способом вести бой», всадники Сифака начали отступать. Сифак личным примером пытался вдохновить войско, но этим лишь ускорил победу соперника. Лошадь под властителем Нумидии была тяжело ранена, он упал, а подняли его уже воины Масиниссы.

Потеряв вождя, войско помышляло не о борьбе, а лишь о бегстве. Большая часть беглецов укрылась в Цирте – столице Нумидии. Впрочем, главный город Сифака сдался без борьбы, едва увидел своего царя, закованного в цепи. Лишь один человек продолжал борьбу с римлянами – то была жена Сифака, дочь Гасдрубала (о которой мечтал Масинисса). Софониба сражалась единственно доступным ей способом. Знатная карфагенянка упала на колени перед отверженным когда-то женихом и покорно просила:

– Смилуйся над умоляющей: реши сам судьбу твоей пленницы, но не допусти ей оказаться во власти надменного и жестокого римлянина. Будь я только женою Сифака, я и то предпочла бы положиться на честность нумидийца, своего земляка, а не чужака-иностранца. Чем страшны римляне карфагенянке, дочери Гасдрубала, ты знаешь. Если иначе нельзя, молю и заклинаю тебя, освободи меня смертью от власти римлян.

«Она была в расцвете юности, – пишет Ливий, – на редкость красива; в ее просьбах, когда она, то обнимая колени Масиниссы, то беря за руку, молила не выдавать ее римлянину, звучало столько ласки, что душу победителя переполнило не только сострадание – нумидийцы покорны богине любви, – пленница пленила победителя. Подав ей правую руку, Масинисса пообещал исполнить все ее просьбы и ушел во дворец».

Уединившись во дворце Сифака, Масинисса начал думать о том, как сдержать данные обещания. Впрочем, решение приняло сердце: победитель Сифака в тот же день приказал готовиться к свадьбе. Несчастный надеялся, что ни Лелий, ни Сципион не посмеют распоряжаться судьбой Софонибы, которая из пленницы превратится в его супругу. Надежды влюбленного Масиниссы не оправдались. «Когда свадьбу справили, явился Лелий; он был так раздосадован, что собирался отправить Софонибу прямо с брачного ложа к Сципиону вместе с Сифаком и прочими пленными». Как утопающий хватается за соломинку, так Масинисса слезно упрашивал Лелия ничего не предпринимать в отношении карфагенянки до встречи со Сципионом. Пусть, мол, тот решит, «с кем из двух царей должна разделить судьбу Софониба».

Недолго наслаждался Масинисса семейным счастьем. Сципион, узнав о выборе Масиниссы, пришел в больший ужас, чем от неудачной морской битвы. Накануне он допрашивал Сифака. Аппиан Александрийский передает диалог римского военачальника и поверженного врага:

– Какой демон заставил тебя, бывшего мне другом и побуждавшего меня прийти в Ливию, обмануть богов, которыми ты клялся, – спрашивал Сципион, – обмануть вместе с богами римлян и предпочесть воевать в союзе с карфагенянами вместо союза с римлянами, которые недавно помогли тебе против карфагенян?

– Софониба, дочь Гасдрубала, которую я полюбил себе на гибель, – ответил Сифак. – Она сильно любит свое отечество и способна всякого склонить к тому, чего она хочет. Она меня из вашего друга сделала другом своего отечества и из такого счастья ввергла в это бедствие.

Сифак уже не думал ни о Карфагене, ни о Риме: любимая женщина принадлежала врагу. Так пусть же она умрет! Сифак не допустит, чтобы более удачливый соперник держал в объятиях Софонибу в его собственном дворце!

Если бы Сифак повел речь в другом направлении, возможно, и Сципион не был бы так негативно настроен против женитьбы своего союзника. И тогда мог измениться и ход войны, и дальнейшее развитие цивилизации. Софонибе вполне было по силам повернуть Масиниссу в противоположную сторону – эта женщина умела управлять мужчинами. К несчастью для Софонибы, Публий Сципион был хорошим дипломатом и, следовательно, знатоком человеческих душ. Он понял, что союзника необходимо срочно спасать. Сципион одинаково приветливо встретил возвратившихся с победой Лелия и Масиниссу, обоих удостоил похвал перед военным советом. Затем отвел Масиниссу в сторону и спокойным голосом (как и подобает мудрейшему) сказал:

– Я думаю, Масинисса, что еще в Испании, при первой встрече, ты увидел во мне что-то доброе и потому вошел со мной в дружбу; в Африке все свои надежды связал со мной; но среди всех моих хороших свойств, которые побудили тебя искать моего расположения, ни одним я так не горжусь, как умением владеть собой и не поддаваться страсти. Я бы хотел, Масинисса, чтобы ты к своим превосходным качествам добавил и это. В нашем возрасте, поверь мне, страсть к наслаждениям опаснее вооруженного врага. Тот, кто ее укротил, одержал большую победу и заслуживает большего уважения, чем мы, победившие Сифака.

Ты действовал в мое отсутствие энергично и мужественно – я с удовольствием об этом вспоминаю и хорошо помню. Об остальном подумай сам: я не хочу, чтобы ты краснел от моих слов. По милости богов Сифак побежден и взят в плен. Значит, он сам, его жена, его царство, земля, города, население его страны – все, что принадлежало Сифаку, – добыча римского народа. И царя, и его жену, если бы даже не была она карфагенянкой, если бы даже не знали мы, что отец ее – вражеский военачальник, следует отправить в Рим. Пусть сенат и народ римский решат судьбу той, о которой говорят, что она отвратила от нас царя-союзника и заставила его безрассудно взяться за оружие.

Победи себя: смотри, сделав много хорошего, не погуби все одной оплошностью; не лиши себя заслуженной благодарности, провинившись по легкомыслию.

Бедняга Масинисса разрывался на части: сердце его принадлежало Софонибе, но разум подчинялся Сципиону. Нумидиец понимал, что, связав судьбу с Софонибой, он потеряет все; тем более обидно, когда его соперник находится в оковах, карфагеняне разбиты и путь к власти над Нумидией свободен.

Долго влюбленный юноша оставался в своей палатке, проходившие мимо слышали его стоны и рыдания. Наконец Масинисса вызвал верного раба и велел отнести Софонибе отравленный кубок. Он так и не смог попрощаться с женой, посмотреть ей в глаза. Велик был страх, что карфагенянка одним взглядом изменит его решение, заставит нового мужа воевать со всем миром. Масинисса боялся увидеть ее – беззащитную, преданную им и обреченную на смерть, но такую желанную.

Лишь через раба-палача нумидийский вождь передал Софонибе слова:

– Масинисса рад бы исполнить первое обещание, которое дал ей как муж жене, но те, кто властен над ним, этого не позволят, и он исполняет второе свое обещание: она не попадет живой в руки римлян. Пусть сама примет решение, помня, что она дочь карфагенского вождя и была женой двух царей.

Карфагенянка мужественно выслушала приговор мужа и ответила рабу, передавшему яд:

– Я с благодарностью приму этот свадебный подарок, если муж не смог дать жене ничего лучшего; но все же скажи ему, что легче было бы мне умирать, не выйдя замуж на краю гибели.

«Твердо произнесла она эти слова, взяла кубок и, не дрогнув, выпила», – пишет Ливий. Сципион опасался, как бы Масинисса с горя не последовал за женой. Он не отпускал нумидийца от себя ни на шаг, а на следующий день нашел способ уменьшить его скорбь. «Сципион, взойдя на трибунал. впервые назвал Масиниссу царем, превознес его похвалами и даровал ему золотой венок, золотую чашу, курульное кресло, жезл из слоновой кости, расшитую тогу и тунику с узором из пальмовых ветвей. Сципион почтил юношу и речью: нет в Риме отличия выше триумфа, ни один римский триумфатор не был облачен так роскошно, и римский народ из всех чужестранцев одного Масиниссу считает достойным такого убора».

Сифака отвезли в Рим, где он вскоре умер, не в силах переносить свое бедственное положение. А карфагеняне тысячу раз пожалели, что отдали Софонибу не тому нумидийскому царю. Отца Софонибы за поражение в битве карфагеняне приговорили к смерти. Гасдрубал бежал с остатками войска теперь уже от сограждан и занялся разбоем, как недавно промышлял этим делом отверженный жених Софонибы – Масинисса.

Карфаген, потеряв союзника и войско, теперь покорно просил мира у Сципиона. Чтобы смягчить победителя, карфагеняне привели в лагерь римлян немногих пленных, перебежчиков и беглых рабов. Они согласились на все условия Сципиона и заключили перемирие. Но одновременно карфагеняне отправили гонцов к Ганнибалу с требованием немедленно возвращаться в Африку. Карфагену нужно было тянуть время, и сам Сципион невольно дал им такую возможность – он велел отправить послов «в Рим к сенату» для заключения мира.

Как только карфагеняне получили известие, что Ганнибал уже покинул Италию, они осмелели (были забыты все клятвенные обещания) и захотели поживиться за счет римлян. В помощь Сципиону из Сардинии отплыл Гай Октавий – он вел 200 грузовых и 30 военных кораблей. Африка уже виднелась, когда налетевший шторм разметал флотилию Октавия, и какие-то корабли пострадали. Жадные пунийцы не могли упустить такую добычу; срочно к месту бедствия отправился флот из 50 кораблей, который принялся собирать разбросанные по побережью суда римлян и на канатах тащить их в Карфаген.

Ганнибал благополучно переправился в Африку и, как отмечает Моммзен, снова ступил после 36-летнего отсутствия на родную почву, которую покинул, когда был почти ребенком. Появление вождя, умеющего побеждать, подняло воинственный дух карфагенян. В состоянии эйфории они даже простили Гасдрубала, который, заочно приговоренный к смерти за поражения, скитался по Ливии. Последний передал Ганнибалу остатки войска, превратившегося в разбойничью банду, а сам поселился в Карфагене, стараясь не показываться на глаза согражданам. Карфагеняне о нем вспомнили после очередной неудачи и решили все же казнить. Гасдрубала искали по всему городу, рассказывает Аппиан, «но он успел раньше бежать в гробницу отца и там, приняв яд, лишить себя жизни; однако они извлекли оттуда его труп и, отрубив ему голову, стали носить ее на копье по городу». Так погиб военачальник, много лет сражавшийся за Карфаген в Испании и Африке.

Войско Ганнибала расположилось у города Зама – на расстоянии пятидневного перехода к западу от Карфагена. Сюда же привел легионы Публий Сципион.

Ганнибал, в отличие от соотечественников, на этот раз не был уверен в благополучном исходе битвы. Непобедимый полководец предложил Сципиону личную встречу, которая и состоялась между двумя враждебными лагерями. Первым говорил Ганнибал. Казалось, военачальники поменялись ролями: Ганнибал, привыкший побеждать в открытом бою, теперь прибег к оружию Сципиона. Он признал за римлянами право владеть землями, из-за которых и велись две самые кровопролитные войны (Сицилия, Сардиния, Испания). Владения Карфагена ограничивались Африкой. Состарившийся в битвах с римлянами военачальник знал, какое значение враги придают судьбе и случаю, и пытался обратить эти обстоятельства в свою пользу.

– Я боюсь твоей молодости и неизменной удачливости – они делают человека слишком неустрашимым, чтобы он мог рассуждать спокойно, – говорил Ганнибал в речи, переданной нам Титом Ливием. – Тот, кого судьба никогда не обманывала, нелегко принимает в расчет ее непостоянство. Счастью следует доверять меньше всего, когда оно всего больше. У тебя все хорошо; мы в опасности. Ты можешь предложить мир, для тебя славный и выгодный; мы просим только необходимого. Лучше, надежнее верный мир, чем мечты о победе: он в твоих руках, она же – в руках богов. Не искушай судьбу: многолетнее счастье может изменить в один час.

Увы! Все усилия карфагенского полководца были напрасны. Честолюбивый Публий Сципион не мог отказаться от шанса разбить непобедимого Ганнибала. Какой смысл предлагать Сципиону Испанию и острова, когда римляне и так ими владеют. Молодой римский военачальник предложил Ганнибалу заведомо неприемлемое условие мира: «отдать себя и отечество ваше на наше благоусмотрение».

Сципион чувствовал силу и настолько был самонадеян, что, когда поймали лазутчиков Ганнибала, он приказал провести их по римскому лагерю и затем отправить невредимыми в стан карфагенян.

Ганнибал со Сципионом возвращаются в свои лагеря и «оба объявляют солдатам: надо приготовить оружие и собраться с духом для последней битвы; те, на чьей стороне будет счастье, станут не на день – навек победителями. Прежде, чем наступит завтрашняя ночь, они узнают, Рим или Карфаген будет давать законы народам. Не Африка или Италия будет наградою победы, но целый мир. Столь же велика опасность для тех, кому в битве не повезет. И римлянам нет прибежища в этой чужой, незнакомой стране, и Карфаген, исчерпав последние силы, сразу окажется на краю гибели».

Битва состоялась в 202 году до н. э. (Конкретизировать в этом временном пространстве ее пока не удалось – исследователями предлагаются версии от весны до осени.)

Каким было построение войск накануне сражения?

Ганнибал во многом заимствовал римскую трехлинейную тактику строя. В первом ряду стояли прежде всего наемники: лигурийцы, галлы, балеарцы, мавры. Вторую линию занимали карфагеняне, ливийцы и отряд македонцев, присланных царем Филиппом. Они, помимо прочего, должны были препятствовать возможному бегству ненадежных наемников. Третью линию составляли ветераны, привезенные Ганнибалом из Италии. Впереди строя расположили 80 слонов. Фланги прикрывали нумидийская и карфагенская конницы.

Римское построение было традиционным. Первую линию занимали гастаты – молодые воины, новобранцы; вторую – принципы – легионеры среднего срока службы; третью – триарии – опытные воины-ветераны. «Когорты он (Сципион) выстроил не в одну сплошную линию, но так, чтобы между манипулами оставались широкие промежутки» для прохода вражеских слонов. С одного фланга римский строй прикрывала конница Масиниссы, с другого – италийские всадники.

Какова была численность войск?

Конкретное число сражавшихся называет только Аппиан Александрийский: до 50 тысяч карфагенян; «у Сципиона же было около 23 тысяч пехотинцев, а всадников из италийцев и римлян – 1500. Вместе с ним сражался и Масинисса со многими всадниками-номадами и другой царек, Дакама, с которым 600 всадников».

Однако Аппиану не следует доверять из-за его склонности преувеличивать число сражавшихся в битвах. Его описание битвы при Заме изобилует явно вымышленными деталями. Например, Аппиан рассказывает о едва ли возможном единоборстве Сципиона с Ганнибалом: «Сципион попал в щит Ганнибала, а Ганнибал – в коня Сципиона». В следующем абзаце Ганнибал зачем-то вступает в противоборство с Масиниссой. Результат тот же: «Масинисса, бросив копье, попал в щит Ганнибала, Ганнибал и на этот раз поразил у противника коня». (Это уже не просто опровержение пословицы: «В одну воронку снаряд не падает дважды», а нечто гораздо большее.) Ганнибал не питал страсти к подобным дуэлям, в отличие от Марцелла, которого проявление ненужной храбрости преждевременно свело в могилу, а войско оставило без военачальника. Кроме того, Аппиан родился спустя 300 лет после битвы при Заме и пользовался многократно переписанными историческими данными. В отличие от него Полибий родился примерно в год этой битвы и, как личный друг Сципиона Младшего, имел доступ к семейным архивам и семейным преданиям Сципионов.

Согласно Полибию, в сражении «карфагенян было убито больше 10 тысяч и немного меньше взято в плен». Если принять во внимание утверждение античных авторов, что Ганнибал потерял под Замой все войско, то его численность накануне битвы равнялась 20 тысячам воинов. Эта цифра является более приемлемой, чем 50 тысяч у Аппиана. Согласно мнению Питера Конолли, Ганнибал вернулся в Африку «с жалкими остатками своих воинств, численность которых приблизительно равнялась 4000». Он не имел возможности набрать достаточно большое войско в Африке, ибо Гасдрубал на свою последнюю битву со Сципионом мобилизовал даже ливийских селян, не умевших обращаться с оружием. Человеческий ресурс африканских владений Карфагена был исчерпан полностью еще до появления Ганнибала.

В коннице римляне имели двойной перевес: 4 тысячи нумидийцев Масиниссы против 2 тысяч всадников нумидийского царька, который раньше подчинялся Сифаку, а теперь присоединился к Ганнибалу. Италийская конница также превосходила карфагенскую, так как Ганнибал при переправке войска из Италии вынужден был уничтожить 4 тысячи лошадей и вьючный скот из-за недостатка места на судах.

Сципион же высадился в Африке, имея (по подсчетам Моммзена) около 30 тысяч человек. Больших потерь он не нес, а помощь из Рима получал регулярно. После ухода Ганнибала из Италии эта помощь существенно выросла, ибо у римлян остался единственный театр военных действий – Африка. Одна только экспедиция Гая Октавия состояла из нескольких десятков кораблей. Накануне битвы с войском Сципиона соединился Масинисса, имевший 10 тысяч воинов (6 тысяч пехоты и 4 тысячи конницы).

Следует учитывать и стремление античных авторов (в том числе и Полибия, как друга Сципиона Младшего) показать Сципиона в более выгодном свете, а его победу представить более значимой. Увы! Историю пишут победители.

Именно огромное численное превосходство римлян в живой силе и объясняет желание бесстрашного Ганнибала закончить дело миром. Гениальный полководец, не знавший числа своим победам, предчувствовал поражение в этой роковой битве еще до ее начала. Ганнибал видел свою судьбу, столь долго благоволившую ему в чужих краях и теперь решившую преподать жестокий урок на собственной земле.

Битва началась неудачно для Ганнибала.

Из римского строя понеслись грозные звуки труб и рожков. Вслед за ними поле битвы накрыли боевые возгласы римлян. Ливий не случайно придает большое значение психологическому оружию – «у римлян крик единогласный и потому более громкий и страшный – у врагов разноголосые восклицания множества разноязычных племен». Именно звуки, производимые римлянами, испугали самое страшное оружие античности и единственное преимущество Ганнибала – слонов. Они «повернули на своих – на мавров и нумидийцев, стоящих на левом фланге… Несколько слонов удалось погнать на врага. Идя сквозь ряды копейщиков, израненные, они крушили все вокруг. Копейщики отскочили к манипулам, чтобы не быть растоптанными, дали дорогу слонам и с обеих сторон кидали в них свои копья с передовой. Солдаты, не переставая, метали в слонов дротики, пока животные, наконец, не были прогнаны римлянами, повернули на своих и не обратили в бегство карфагенских всадников, стоявших на правом фланге». Карфагенскую конницу, изрядно растоптанную собственными слонами, без труда обратили в бегство всадники Сципиона и Масиниссы.

Битва при Заме. 202 год до н. э. (С картины Корнелиуса Корта)

Начался поединок пехоты, но и он не изменил ситуации, сложившейся в начале битвы. Разноязыкие наемники, деморализованные скорой гибелью слонов и конницы, вяло отбиваясь, откатывались назад. Наемники надеялись укрыться за второй линией. Не тут-то было! Фаланга ливийцев и карфагенян встретила их ощетиненными копьями. Тогда первый ряд воинов Ганнибала принялся мечами прорубать себе дорогу во втором, карфагенянам пришлось сражаться и с римлянами, и с собственными наемниками. Вслед за слонами разум теряло и остальное войско Ганнибала.

Богиня удачи вновь оказалась милостивой к баловню судьбы – Сципиону, ему даже не приходилось прилагать много усилий для победы. Значительно потрепанных гастатов остановили, а с флангов пошли в атаку принципы и триарии. «Тут-то и началось совсем новое сражение: теперь бились между собой противники настоящие, равные друг другу и родом оружия, и военным опытом, и славой своих подвигов».

Римские ветераны сражались словно львы. Это ведь были те самые легионеры, которые потерпели жесточайшее поражение от Ганнибала при Каннах и теперь горели желанием отомстить за прежнюю неудачу и за последующие годы унизительной службы на Сицилии. «Но римляне превосходили врага и численностью, и уверенностью в себе», – замечает Ливий, описывая этот момент битвы, и тем опровергает утверждение о численном превосходстве карфагенян.

Ветераны Ганнибала стойко держались, «посему исход битвы долгое время оставался неизвестным» (Полибий). Чашу весов битвы в пользу Сципиона склонили всадники Масиниссы и римлян, которые, наконец, перестали терзать жалкую конницу пунийцев. Масинисса и Лелий напали на ветеранов Ганнибала с тыла и тем завершили окружение карфагенского войска.

Как заметили исследователи римской истории, в битве при Заме наблюдается некоторая аналогия с Каннским сражением. В тактике – да, но по числу сражавшихся с обеих сторон – наоборот. Вспомним: Ганнибал победил при Каннах с войском, вдвое меньшим, чем у противника. В битве при Заме, которой так не хотел Ганнибал, бол ьшая часть его воинов «истреблена была на месте, а из бежавших уцелели лишь весьма немногие, потому что в деле участвовала конница, и местность была ровная. Потери римлян убитыми превышали 1500 человек» (Полибий). Ганнибалу «с немногими конными воинами» удалось спастись и добраться до Гадрумета.

Сципион занял вражеский лагерь, собрал добычу и направился к морю. На побережье он отправил войско с Гнеем Октавием к вражеской столице, а сам повел туда же флот. Когда римская флотилия приблизилась к гавани, рассказывает Ливий, ее «встретил карфагенский корабль, украшенный шерстяными повязками и масличными ветвями. На нем плыли десять первых людей Карфагена, посланные по настоянию Ганнибала просить мира». Сципион не спешил вступать в переговоры с пунийскими послами. Он предложил карфагенянам отправиться в Тунет, куда сам обещал прибыть позже. Прежде чем заключать (или не заключать) мир, Сципион решил внимательно осмотреть Карфаген.

Знакомство с укреплениями пунийской столицы весьма разочаровало Публия Сципиона. Стены поражали неприступностью, для осады города у римлян явно не хватало сил. Обжегшись на Утике, Сципион начал реально оценивать свои возможности. Был и другой фактор, волновавший Сципиона не меньше. Славы победителя Карфагена желал не только он. Не исключено, что затяжная осада приведет к тому, что сенат решит сменить Сципиона – ведь римская традиция дает власть лишь на год. Почему бы не поручить африканскую войну избранным консулам?

Публий Сципион после недолгих размышлений отправился вслед за послами в Тунет и объявил им условия мира. Согласно Полибию, они были следующими: «Карфагенянам предоставляется владеть городами в Ливии, какие были во власти их до объявления войны римлянам.

Карфагеняне обязаны возместить римлянам все потери, причиненные во время перемирия, возвратить пленных и перебежчиков за все время войны, выдать римлянам все военные суда, за исключением 10 трехпалубников, равно как и всех слонов; не объявлять войны без соизволения римлян ни одному из народов ни за пределами Ливии, ни в самой Ливии; возвратить Масиниссе дома, землю, города и прочее имущество как самого царя, так и его предков в тех пределах, какие будут указаны; в течение трех месяцев кормить римское войско и выдавать ему жалованье.

Карфагеняне обязуются уплатить 10 тысяч талантов деньгами в продолжение 50 лет, внося ежегодно по 200 эвбейских талантов. В обеспечение договора карфагеняне обязаны дать 100 заложников…»

Условия мира были тяжелы для Карфагена: город лишался не только заморских владений, но и свободы во внешних сношениях; войско оставалось без своей гордости – слонов, а потомки финикийских мореплавателей – без флота. Однако когда карфагенский сенатор Гисгон начал возражать против предложенных Сципионом условий, Ганнибал собственноручно стащил его с трибуны. За свою грубость он извинился следующими словами:

– Я ушел от вас девятилетним мальчиком и вернулся через тридцать шесть лет; военному делу сызмальства учила меня судьба – и моя собственная, и наша общая, и, кажется, выучила хорошо; гражданским порядкам, законам и обычаям должны научить меня вы.

Так закончилась 2-я Пуническая война. Карфаген, разбитый и униженный, еще 50 лет будет раздражать мстительных римлян самим своим существованием.

Положение Ганнибала и Сципиона после войны было настолько разным, насколько может отличаться судьба победителя и побежденного. И даже больше. Власть в Карфагене перешла к давним противникам воинственных Баркидов. Они не посмели расправиться с сыном Гамилькара Барки, как обычно поступали пунийцы с военачальником, потерпевшим поражение (как мы помним, их распинали на крестах).

Трусливые потомки финикийских переселенцев боялись даже побитого льва и пытались окончательно его уничтожить руками своих врагов – римлян. Как сообщает Ливий, карфагеняне при заключении мира всю вину хотели переложить на плечи Ганнибала: «Среди послов выделялся Гасдрубал, которого прозвали в народе Козликом: он всегда стоял за мир и был противником всего стана Баркидов. Тем убедительнее звучало его утверждение: не государство, а честолюбие немногих виною войны. Сенаторы были, казалось, тронуты; рассказывают, что какой-то сенатор, негодуя на карфагенян за их вероломство, спросил, какими богами поклянутся они, заключая мир, если тех, которыми прежде клялись, вскоре обманули. «Все теми же, – сказал в ответ Гасдрубал, – которые так сурово карают нарушителей договора»».

Недолго торжествовала победу над Ганнибалом партия его противников в карфагенском сенате. Условия грабительского мира вызвали негодование народа. Мятежные толпы грозились уничтожить правителей города, думавших больше о собственной выгоде. В такой ситуации решили призвать Ганнибала в качестве советника, ибо он был единственным, кому не изменили мужество и рассудок. Пока велись переговоры с римлянами, Ганнибал успел собрать небольшое войско (6 тысяч пехотинцев и 500 всадников), с которым и находился в районе Гадрумета.

«Карфагену, истощенному войной, – рассказывает Ливий, – трудно было сделать первый денежный взнос; в карфагенском сенате скорбели и плакали. Ганнибал, рассказывают, рассмеялся, и Гасдрубал Козлик упрекнул его: он смеется над общим горем. А сам ведь и виноват в этих слезах.

– Если бы, – ответил Ганнибал, – взгляд, различающий выражение лица, мог проникнуть и в душу, то вам стало бы ясно, что этот смех, за который вы меня укоряете, идет от сердца не радостного, а почти обезумевшего от бед. Пусть он не ко времени, но все-таки лучше, чем ваши глупые и гнусные слезы. Плакать следовало, когда у нас отобрали оружие, сожгли корабли, запретили воевать с внешними врагами – тогда нас и ранили насмерть. Не думайте, что это о вашем спокойствии позаботились римляне. Долго пребывать в покое ни одно большое государство не может, и если нет внешнего врага, оно найдет внутреннего: так очень сильным людям бояться, кажется, некого, но собственная сила их тяготит. А мы лишь в той мере чувствуем общее бедствие, в какой оно касается наших частных дел, и больнее всего нам денежные потери. Когда с побежденного Карфагена совлекали доспехи, когда вы увидели, что среди стольких африканских племен только он, единственный, безоружен и гол, никто не застонал; а теперь, когда каждому приходится из частных средств вносить свою долю в уплату наложенной на нас дани, вы рыдаете, как на всенародных похоронах. Боюсь, скоро и вы поймете, что сегодня плакали над самой малой из ваших бед!

Так сказал Ганнибал соотечественникам».

Эти слова полководца оказались пророческими.

В то время как сын Гамилькара стойко переносил выпавшие на его долю бедствия, баловень судьбы, Публий Сципион, купался в лучах славы и наслаждался триумфом. Восторги толпы разделяют и античные историки. Полибий так описывает отношение римлян к своему герою: «Чувства, с какими народ ждал Публия, соответствовали его многозначительным подвигам, а потому великолепие и восторги толпы окружали этого гражданина. В самом деле, потеряв было всякую надежду выгнать Ганнибала из Италии и отвратить опасность, угрожавшую им самим и друзьям их, римляне теперь не только чувствовали себя свободными от всякого страха и напасти, но и господами врагов своих, почему радость их была беспредельна. Когда же теперь Публий показался в триумфе и память минувших тревог оживилась зрелищем принадлежностей триумфа, римляне забыли всякие границы в выражении благодарности богам и любви к виновнику перемен».

Впрочем, уже тогда находились желающие вкусить кусочек славы Сципиона. «Консул Гней Лентул горел желанием получить Африку: если продлится война, то победа будет легкой; если войне конец, то славен будет консул, при котором великая война завершилась», – сообщает Ливий. Однако даже товарищ по консульству понимал, что тягаться Лентулу со Сципионом не только несправедливо, но и бесполезно. Сенат спросил народное собрание: кому вручить командование в Африке; и все 35 триб ответили: Публию Сципиону.

Сципион первым получил к своему имени прозвище Африканский. Даже Ливий не может объяснить его происхождение: «дано ли оно солдатами, к нему привязанными, народом или же льстецами из ближайшего окружения вроде тех, что на памяти наших отцов прозвали Суллу Счастливым, а Помпея Великим. Достоверно известно, что Сципион – первый полководец, кто получил свое прозвище, произведенное от имени покоренного им народа; потом, следуя этому образцу, люди, чьим победам далеко было до Сципионовых, оставили потомкам пышные надписи к своим изображениям и громкие прозвища».

А что же Ганнибал – побежденный, униженный, лишенный средств для продолжения борьбы с ненавистным врагом? В характере Ганнибала пытался разобраться его, можно сказать, современник – Полибий. Он находил, что «некоторые черты его характера наиболее спорные». Одни считали Ганнибала «чрезмерно жестоким, другие – корыстолюбивым. Но относительно Ганнибала и государственных людей вообще нелегко произнести верное суждение; ибо некоторые утверждают, что природа человека проявляется в чрезвычайных обстоятельствах, причем одни люди выдают себя в счастии и власти, другие, наоборот, в несчастии, как бы те и другие ни сдерживали себя ранее того. Со своей стороны, суждение это я нахожу неверным».

Остается только согласиться с Полибием. Ганнибал бывал разным, но никогда – слабым и безвольным, никогда великий пуниец не опускал руки в полном бессилии. Ганнибал всегда оставался Ганнибалом. Побежденный Сципионом, он явился в родной город, где власть принадлежала враждебному Баркидам «совету ста четырех» (контрольный орган и высшая судебная инстанция в Карфагене, куда избирали согласно знатности рода).

«В те времена в Карфагене господствовало сословие судей, – характеризует Ливий этот совет. – Они были тем сильнее, что их должность была пожизненной – в ней те же самые люди оставались бессменно. Имущество, доброе имя, сама жизнь каждого – все было в их власти. Если кто задевал кого-нибудь из их сословия, против него ополчались все; при враждебности судей на такого сразу находился и обвинитель».

В обстановке необузданного владычества карфагенской аристократии Ганнибал был избран суфетом (должность, аналогичная римскому консулу). Он сразу же столкнулся с враждебностью всемогущего совета. Даже квестор, который должен был перейти в сословие судей, отказался подчиниться Ганнибалу, надеясь на «силу будущего могущества». Несчастный очень плохо знал великого пунийца. «Ганнибал послал вестового, чтобы квестора схватить, а когда того привели на сходку, произнес обвинение не столько ему, сколько всем судьям, пред высокомерием и властью коих бессильны законы и должностные лица».

В одночасье Ганнибал изменил древнее государственное устройство Карфагена. Он провел закон, чтобы судьи избирались не пожизненно, а на один год; и никто не мог занимать эту должность два срока подряд. Отобрав у аристократии монополию на неограниченную власть, сын Гамилькара подорвал и ее финансовое благополучие. Дело в том, что представители олигархии дружно разворовывали пошлины и различные сборы, поступавшие в казну; в результате у Карфагена не хватало денег даже на ежегодные выплаты Риму.

Ливий пишет: «Ганнибал сначала разузнал, какие существуют пошлины в гаванях и на суше, чего ради они взимаются, какая их часть уходит на покрытие обычных государственных нужд и сколько расхищается казнокрадами. Затем он объявил на сходке, что по взыскании недостающих сумм государство окажется достаточно состоятельным, чтобы платить дань римлянам, не прибегая к налогу на частных лиц, и сдержал обещание».

Не имея возможности собственными силами избавиться от Ганнибала, карфагенская знать принялась натравливать на него римлян. Доносы о том, что Ганнибал желает поднять на войну всю Африку, следовали один за другим. Глупцы! Таким изъявлением покорности Риму они пытались сохранить свое высокое положение, но добились лишь того, что лишили родину единственного человека, который мог противостоять хищнику, стремительно прибиравшему к рукам весь мир. Даже Публий Сципион Африканский, согласно Ливию, долго сопротивлялся принятию мер против Ганнибала: «Он считал, что не подобает народу римскому подписываться под обвинениями, исходящими от ненавистников Ганнибала, унижать государство вмешательством в распрю у карфагенян. Достойно ли, не довольствуясь тем, что Ганнибал побежден на войне, уподобляться доносчикам, подкреплять присягой напраслину, приносить жалобы?»

Все же римляне не преминули воспользоваться поводом, чтобы утолить свою ненависть к давнему противнику. В Карфаген прибыло высокое посольство из Рима с единственной целью: навсегда избавить мир от Ганнибала. И хотя истинная цель посольства была засекречена (говорилось, что римляне прибыли уладить спор между Карфагеном и Масиниссой), Ганнибал сразу же почувствовал опасность. «Заранее приготовив все для бегства, – сообщает Ливий, – он провел день на форуме, дабы отвести возможные подозрения, а с наступлением сумерек вышел в том же парадном платье к городским воротам в сопровождении двух спутников, не догадывающихся о его намерениях». Кони ждали Ганнибала в условленном месте. Вся ночь прошла в бешеной скачке, а на следующий день он прибыл «в свой приморский замок, что между Ациллой и Тапсом». Там стоял заранее снаряженный корабль с гребцами – сын Гамилькара все предусмотрел на шаг вперед и был готов к любым превратностям судьбы. «Так покинул Ганнибал Африку, сокрушаясь больше об участи своего отечества, чем о собственной».

Ганнибал больше никогда не ступит на землю Карфагена. Остаток жизни он провел в скитаниях, но это был не жалкий бездомный бродяга. Вечный враг Рима продолжал сражаться против ненавистного государства; он бродил по миру в поисках союзников, он искал их и находил. И принес еще немало хлопот римлянам.

«Ганнибал же благополучно добрался до Тира, – описывает Ливий его путь после бегства из Африки, – там, у основателей Карфагена, он был принят как прославленный соотечественник, со всеми возможными почестями. Оттуда через несколько дней он отплыл в Антиохию, где узнал, что царь уже двинулся в Азию. Ганнибал встретился с его сыном, справлявшим празднество с играми в Дафне, и был им обласкан, но, не мешкая, поплыл дальше. Царя он нагнал в Эфесе. Тот все еще колебался и не мог отважиться на войну с Римом – прибытие Ганнибала сыграло немалую роль в принятии им окончательного решения».

Собственно, сирийский царь Антиох рано или поздно должен был вступить в противоборство с римлянами. Рим уже не представлял свое существование без войны; он считал, что поражение главного соперника давало право диктовать свою волю остальным народам планеты. Сразу же после окончания 2-й Пунической войны Рим вступил в борьбу за обладание Восточным Средиземноморьем. В 200 году до н. э. победоносные легионы высадились в Македонии. Одряхлевшие потомки Александра Македонского в свое время заключили союз с Ганнибалом и теперь жестоко расплачивались за свою опрометчивость. После победы в Македонии интересы римлян и Антиоха начали пересекаться, и развязать очередной гордиев узел мог только меч.

Сирийскому царю не хватило смелости ни понять, ни оценить по достоинству, ни принять грандиозные замыслы и планы Ганнибала. Антиох рассчитывал вступить в сражение с римлянами в Греции. Однако, действуя против соседей на сопредельных с Сирией территориях, он, конечно же, не мог сокрушить Рим, а только злил его.

Антиох III Великий

По утверждению Аппиана, Ганнибал заявил, что Антиох никогда не сможет сломить силы римлян в Греции, так как «у них будет в изобилии местное продовольствие и достаточное снабжение». И далее Аппиан сообщает:

«Поэтому он посоветовал Антиоху захватить какую-либо часть Италии и, двигаясь оттуда, воевать с римлянами, так чтобы их положение и внутри страны, и вне ее стало более шатким.

– Я имею опыт с Италией, – сказал он, – и с десятью тысячами людей могу захватить в ней удобные места и послать в Карфаген к друзьям с поручением поднять народ, уже давно недовольный и не имеющий никакой верности римлянам; он тотчас же исполнится смелости и надежд, если услышит, что я вновь опустошаю Италию.

Антиох с удовольствием выслушал его слова и, считая, что приобрести себе помощь для войны в лице Карфагена – дело большое. велел ему тотчас же послать людей с поручением к своим друзьям».

Ганнибал нашел некоего «весьма ловкого» тирийца Аристона, посулил ему щедрую награду и отправил в Карфаген. Однако миссия Аристона окончилась неудачей: он не успел оповестить сторонников Ганнибала, как был разоблачен и спешно бежал из города. Ганнибалу так и не удалось подбить собственный народ на очередную авантюру.

Антиох III Великий (Изображение на монете)

При дворе царя Антиоха произошла встреча главных противников 2-й Пунической войны. Сципион был в составе римского посольства, направленного в Сирию. Ливий передает следующий разговор между Сципионом и Ганнибалом: «При этом на вопрос, какой полководец, по мнению Ганнибала, выше всех, тот ответил: Александр Македонский, потому что он с малым войском разбил несчетные вражеские полчища и достиг таких краев, какие никто даже не надеялся увидеть. На вопрос, кого же он считает вторым после Александра, он ответил: Пирра, потому что он первый научился правильно разбивать лагерь, лучше всех брал города и располагал охрану. На вопрос, кто же третий, он назвал самого себя. Сципион рассмеялся и спросил: «Что же ты сказал бы, если бы ты меня победил?» – а тот: «Тогда бы я считал себя выше и Александра, и Пирра, и всех»».

В Сирии Ганнибал так и не сумел реализовать свой огромный талант, воплотить в жизнь грандиозные планы. Военачальники Антиоха ревностно следили, как бы пунийский пришелец не отнял их хлеб. «Никто так не склонен к зависти, как те, чье дарование не отвечает их происхождению и положению, ибо они ненавидят доблесть и одаренность в других», – сказал по этому поводу Ливий.

Антиох собирался послать с Ганнибалом в Африку флот, чтобы присоединить к антиримской коалиции Карфаген, но флотоводцы убедили царя в бесполезности этого мероприятия. «Тотчас же решение об отправке Ганнибала, единственное полезное из принятых царем в начале войны, было отменено». Ганнибал участвовал лишь в морской битве с родосско-римским флотом. Флот Антиоха потерпел поражение, хотя левое крыло, которым командовал Ганнибал, блестяще отбило атаку родосцев и даже перешло в наступление.

Казалось, боги отвернулись от человека, желавшего перевернуть весь мир, но Ганнибал мужественно продолжал спорить с судьбой. В 189 году до н. э. Антиох потерпел сокрушительное поражение от римлян и вынужден был принять все предложенные мирные условия. Согласно одному из требований римлян сирийский царь должен был выдать Ганнибала.

И на этот раз вечный враг римлян ускользнул из их рук. Он переправился на остров Крит, «дабы поразмыслить там, куда деваться дальше». Опасности продолжали следовать за Ганнибалом – на Крите он едва не стал жертвой алчности его жителей. Корнелий Непот рассказывает, каким образом изобретательный пуниец избежал новой напасти: «Тут этот самый хитрый человек на свете заметил, что угодит в большую беду из-за алчности критян, если не придумает какой-нибудь выход. Дело в том, что он привез с собой большие богатства и знал, что слух о них уже распространился. Тогда он придумал такой способ: взял множество амфор и наполнил их свинцом, присыпав сверху золотом и серебром. Эти сосуды в присутствии знатнейших граждан он поместил в храме Дианы, притворившись, будто вверяет свое состояние честности критян. Введя их в заблуждение, все свои деньги засыпал он в медные статуи, что привез с собою, и бросил эти фигуры во дворе дома. И вот критяне с великим рвением охраняют храм не столько от чужаков, сколько от Ганнибала, опасаясь, чтобы он без их ведома не извлек сокровища и не увез их с собой». Таким образом, он сохранил свое достояние и вместе с ним благополучно переправился к Прусию, царю Вифинии.

«У него он вынашивал все те же планы против Италии и добился даже того, что настроил и вооружил царя против римлян, – свидетельствует Корнелий Непот. – Когда же убедился, что тот недостаточно силен сам по себе, то склонил на его сторону других царей и привлек воинственные племена».

Ганнибал

Римляне зорко следили за событиями в далекой Азии. Заключив союз с пергамским царем Эвменом, они заставили его начать войну с Прусием. Благодаря римской поддержке царь Пергама имел успех на суше и на море. И тогда неистощимый на военные хитрости Ганнибал применил в одной из морских битв новое оружие. «Полагая, что устранение Эвмена облегчит исполнение всех прочих его замыслов, Ганнибал надумал погубить его следующим способом: через несколько дней им предстояло сразиться на море, – рассказывает Корнелий Непот. – Противник имел численное превосходство, и потому, уступая в силе, Ганнибал должен был бороться с помощью хитрости. И вот он приказал раздобыть как можно больше живых ядовитых змей и велел поместить их в глиняные горшки. Собрав великое множество этих гадов, созвал он в самый день предстоящей битвы матросов и дал им наказ общими силами напасть на одно-единственное судно – корабль царя Эвмена, ограничившись в отношении прочих лишь обороной; это, мол, им легко удастся сделать с помощью скопища гадов, сам же он позаботится известить их, на каком корабле находится царь. И он обещал им щедрую награду, если они убьют царя или захватят его в плен».

Не менее изобретательно Ганнибал определил, на каком корабле находился царь Пергама. Перед началом битвы он отправил к вражескому флоту посла – якобы для переговоров. Поскольку пергамцы решили, что человек Ганнибала прибыл с мирными предложениями, то его и направили прямо к царю. Эвмен очень удивился, когда, вскрыв письмо, не нашел в нем ничего, кроме оскорблений. И тут же разгневанный царь приказал начать бой.

Следуя плану Ганнибала, вифинцы дружно атаковали корабль царя. Тому едва удалось спастись бегством и укрыться в одной из своих укрепленных гаваней. Однако флот Эвмена продолжал бой, «как вдруг на них посыпались глиняные горшки… Эти метательные снаряды сначала вызвали у бойцов смех, поскольку невозможно было понять, что все это означает. Когда же они увидели, что суда их кишат змеями, то пришли в ужас от нового оружия и, не зная, от чего спасаться в первую очередь, пустились в бегство и возвратились на свои стоянки. Так Ганнибал хитроумно одолел пергамскую рать. И не только в этом бою, но и во многих других уже сухопутных сражениях побеждал он неприятеля с помощью таких же уловок».

Сколь Ганнибал был полон решимости вести войну с римлянами до последнего вздоха, столь же и римляне не оставляли надежды уничтожить самого опасного врага в своей долгой истории. В 183 году до н. э. во дворец Прусия прибыл римский посол Тит Квинкций Фламинин. Он «упрекнул царя в том, что он укрывает давнего заклятого врага Рима, побудившего воевать против них карфагенян, а затем царя Антиоха», и намекнул, что если Вифиния не желает испытать силу римского оружия, придется нарушить закон гостеприимства и выдать Ганнибала.

Ганнибал, как всегда, был предусмотрительным. В доме, подаренном ему Прусием, он устроил семь подземных ходов, в том числе несколько потайных. Пуниец попытался воспользоваться одним из них, когда увидел, что его жилище окружено плотным кольцом воинов. Однако и эта подземная тропа оказалась обнаруженной и перекрытой. И тогда Ганнибал приказал приготовить питье с ядом. Взяв смертоносную чашу, он устало произнес:

– Снимем, наконец, тяжелую заботу с плеч римлян, которые считают слишком долгим и трудным дождаться смерти ненавистного им старика.

Конец Ганнибала удивителен, как и вся его жизнь. Он воевал с малых лет до 63-летнего возраста; причем сражался сам, не прячась за спины воинов. Ливий в его жизнеописании говорит: сын Гамилькара «первым устремлялся в бой, последним оставлял поле сражения». Всю жизнь не выпускать из рук меч и умереть от яда стариком – таковы капризы человеческой судьбы!

Тит Фламинин надеялся обрести великую славу тем, что избавил Рим от Ганнибала. Однако большинству римских сенаторов, по словам Плутарха, «поступок Тита показался отвратительным, бессмысленным и жестоким: он убил Ганнибала, которого оставили жить, подобно птице, слишком старой, уже бесхвостой, лишившейся диких повадок и неспособной больше летать. Убил без всякой необходимости. Лишь из тщеславного желания, чтобы его имя было связано с гибелью карфагенского вождя».

Впрочем, замечает Плутарх, «были и такие, которые одобряли его действия, а Ганнибала, пока он жив, считали огнем, который стоит только раздуть: ведь и в молодые годы Ганнибала не тело его и не руки были страшны римлянам, но искусство и опытность в соединении с владевшими им злобой и ненавистью, которые не уменьшаются в старости, ибо природа человека остается неизменной, а судьба в своем непостоянстве всякий раз дразнит новыми надеждами и толкает к новым начинаниям того, кого ненависть сделала вечным врагом».

«Он погребен у Либиссы в каменном саркофаге, – сообщает Аврелий Виктор, – на котором еще и теперь цела надпись: Здесь лежит Ганнибал». Этот римский историк жил в IV веке н. э., то есть спустя 500 лет после смерти Ганнибала.

О великом карфагенянине написаны тысячи книг, его образ будет волновать сердца людей столько, сколько будет стоять мир. Вождь исчезнувшего народа заслужил вечную память у потомков, и напрасно надеялся честолюбивый Тит Фламинин, что именно он поставил последнюю точку в «деле Ганнибала».

Деяния Ганнибала, его стремления, смысл многолетней борьбы весьма точно выразил историк С. И. Ковалев. Закончим же его словами повествование о гениальном карфагенском военачальнике, который, несмотря на удивительные подвиги, считал себя ниже Александра и Пирра:

«Вся жизнь Ганнибала, начиная с первой детской клятвы и кончая последним вздохом в далекой Вифинии, была пронизана одним чувством и одной мыслью. Чувство это – ненависть к Риму, мысль – борьба с Римом. Но подобно тому, как герои античной трагедии были обречены на гибель в неравной борьбе с судьбой, так и Ганнибалу суждено было пасть в безнадежной борьбе с исторической необходимостью. Он был побежден в Италии, не испытав ни одного поражения. Враги не дали ему оздоровить свое государство. Его грандиозный план объединить все антиримские силы разбился о противоречия между эллинистическими монархиями, об ограниченность и мелкую зависть восточных политиканов. И он изнемог в борьбе. Один человек, как бы он ни был гениален, не может идти против хода истории, не может изменить ее тяжелой поступи. Ганнибал взялся за дело, заранее обреченное на гибель. Объединение рабовладельческой системы Средиземноморья и поднятие ее на последний, высший этап развития являлись исторической необходимостью. Но эту великую задачу могла выполнить только объединенная Италия, то есть в конечном счете Рим, ибо никакое другое государство Древнего мира не находилось в более благоприятных условиях. Дерзкий гений Ганнибала хотел принудить историю мира пойти иным путем, поставив во главе завершающего этапа развития древности Карфаген. Это был бы действительно абсолютно иной вариант всемирной истории. Но для создания этого варианта у Карфагена не было достаточно сил, поэтому победил другой путь – греко-римский, то есть европейский, а тот, кто с напряжением всех сил боролся против него, погиб, не оставив после себя ничего, кроме славной памяти в тысячелетиях».

А что же Сципион, этот баловень судьбы?

Некоторое время он продолжал оставаться на первых ролях. В 194 году до н. э. Сципион был вторично избран консулом. Не забывал победитель Ганнибала и своих родственников. В 190 году до н. э. консульскую должность получил его брат Луций. Публий Сципион помог ему получить командование в войне с Антиохом, и в качестве легата сам принял участие в военной кампании.

На все маневры клана Сципионов римляне смотрели сквозь пальцы, пока шли тяжелые войны с Карфагеном, Македонией, Антиохом. Но вот серьезные противники закончились, и привилегированное положение Публия Сципиона начало раздражать строгих поборников закона или просто завистников. В 187 году до н. э. народные трибуны потребовали в сенате от обоих Сципионов отчет о потраченных деньгах из контрибуции Антиоха. Публий, гордый своими заслугами и окруженный народной любовью, ответил, что отчет у него есть, но он не обязан отчитываться перед кем бы то ни было. Однако сторона обвинения не отступалась от задуманного, и Сципион послал брата за документами. Когда книга была доставлена, Публий на глазах у сената разорвал ее и предложил восстановить отчет по разлетевшимся клочкам.

Скорее всего, с отчетами у Сципиона не все было в порядке. Он не был корыстолюбцем, хотя захваченной на войне добычей привык распоряжаться по собственному усмотрению и тратил государственные деньги не всегда по назначению. Полибий рассказывает, что после завершения карфагенского триумфа «римляне непрерывно в течение многих дней устраивали блестящие игры и сборища на средства щедрого Сципиона».

Спустя некоторое время Луция и Публия обвинили в хищении государственных денег. Публий не смог оказать никакой помощи брату, от тюрьмы последнего спасло только заступничество народного трибуна Гракха. Цензор Марк Катон в знак бесчестия лишил Луция Сципиона коня – бесчестие заключалось в том, что коня отнимали публично, во время торжественного шествия всадников.

В 184 году до н. э. Публий Сципион был вызван в суд по обвинению в получении взятки от Антиоха. На этот раз, судя по тому, что пишет Аврелий Виктор, победитель Ганнибала прибег к демагогии. Он подошел к ростральной трибуне и произнес:

– В этот день я одержал победу над Карфагеном: это как будто хорошее дело. Взойдем же на Капитолий и вознесем наши молитвы богам.

Все присутствовавшие на суде присоединились к Сципиону, оставив обвинителя в одиночестве.

Однако по римским законам человек, не явившийся в суд, обязан был покинуть отечество. И Сципион добровольно отправился в изгнание. Он умер в 183 году до н. э. – в том самом году в далекой Вифинии его соперник Ганнибал принял яд. Судьба связала их жизни так тесно, что даже последнюю точку поставила одновременно для обоих.

«Умирая в деревне, – рассказывает Ливий о последних часах жизни Сципиона, – он. велел там же похоронить его и воздвигнуть там памятник, не желая себе похорон в неблагодарном отечестве».

«Достойной памяти муж! – восклицает Тит Ливий. – Он более знаменит своими военными подвигами, чем какими-нибудь делами на мирном поприще. Притом первая половина его жизни была славней, чем вторая, потому что всю молодость свою он провел в войнах, а с наступлением старости слава его подвигов увяла, пищи же для ума не представилось».

Насколько разные в несчастье эти два великих человека!

Победитель Сципион превратился в изгнанника стараниями сената; побежденный Ганнибал явился в Карфаген, где его ненавидел каждый, кто имел отношение к власти, он лишил «совет ста четырех» пожизненных привилегий, отобрал у самых влиятельных лиц государства незаконные доходы. Не в силах сломить волю Ганнибала, ничтожные соотечественники избавились от него лишь с помощью римлян. Сципион не смог противостоять кучке завистников. Сколь бы ни превозносили талант Сципиона, все же победил Ганнибала не он сам, а удача Сципиона, и как только она перестала благоволить римскому военачальнику, он предстал в жалком, беспомощном виде. Сципиона предали собственные граждане; Ганнибал во время своих бесконечных войн, как свидетельствует Полибий, «пользовался услугами весьма многих инородцев; между тем никто никогда не злоумышлял на него, ни разу не был он покинут людьми, участвовавшими в его предприятиях и предоставившими себя в его распоряжение».

Римляне производят впечатление народа мужественного и прямолинейного, привыкшего решать все вопросы с помощью меча, но между тем им не чужда была и политика. Их политика была весьма простой, как и все гениальное. Покидая разбитый, обложенный огромной контрибуцией, но не уничтоженный Карфаген, они повесили над городом дамоклов меч в виде царства Масиниссы.

Нумидийский царь, находившийся под покровительством римлян, не замедлил воспользоваться бедственным положением Карфагена. В 193 году до н. э. он захватил богатейшую область Эмпорию, славившуюся плодородными землями. Один только город Лептис платил карфагенянам по одному таланту в день. Масинисса частью разорил эту карфагенскую область, частью обложил данью.

Карфаген не мог даже ответить на подобную наглость нумидийского царя, ибо, согласно мирному договору с Римом, он не имел права вести войну без разрешения «римского народа». За справедливостью карфагеняне отправили в Италию послов, но там уже оказались послы Масиниссы. Слушание дела в сенате закончилось перебранкой враждующих сторон. Поскольку каждая сторона считала Эмпорию своей исконной землей, то римляне захваченные Масиниссой земли объявили спорными территориями.

Римский сенат принял решение отправить в Африку своих послов, чтобы на месте разрешить конфликт. И возглавлял делегацию не кто иной, как Публий Сципион Африканский. Как решили спор высокие римские сенаторы, рассказывает Тит Ливий: «Они, рассмотрев дело и выслушав спорящих, не сочли правыми или виноватыми ни тех, ни других и оставили все как было».

Пользуясь безнаказанностью и покровительством римлян, Масинисса продолжил успешно начатое дело. В следующий раз карфагенские послы жаловались в римском сенате, что Масинисса кроме Эмпории в течение двух лет «захватил вооруженной силой более семидесяти городов и крепостей на карфагенской земле». Соплеменники великого Ганнибала униженно просили римлян хотя бы соблюдать ими же заключенный договор и установленные границы. «Карфагеняне уже не в силах переносить высокомерие, жестокость и алчность своего соседа, – передает речь карфагенских послов Тит Ливий. – Поэтому они отправлены сюда умолять римский сенат, чтобы он соизволил исполнить хоть одну их просьбу из трех: пусть римляне либо беспристрастно рассудят, что принадлежит их союзнику-царю, а что – карфагенскому народу, либо пусть они позволят карфагенянам защищаться и вести войну справедливую и законную в ответ на беззаконное применение силы, либо, в крайнем случае, если дружба для римлян сильнее, чем справедливость, пусть разом определят, какую часть чужого достояния хотят они подарить Масиниссе».

Ответ римлян послам – казалось бы, яркий жест проявленного благородства по отношению к поверженному противнику: «Римляне всегда заботились и будут заботиться о чести Масиниссы, но не могут ради дружбы жертвовать справедливостью. Они хотят, чтобы каждый владел своей землей, их цель не устанавливать новые границы, но сохранять старые. Не для того оставили они город и земли побежденным карфагенянам, чтобы среди мира бессовестно отобрать то, что не было отнято по праву войны. С таким ответом были отпущены царевич и карфагеняне. По обычаю римляне вручили им дары, радушно не поскупившись и на прочие знаки гостеприимства» (Ливий).

Увы! Высказанные благие намерения так и остались намерениями, а Масинисса принялся осваивать новые территории. Как мы помним, в руки нумидийцев перешли плодородные земли Эмпории, и Масинисса «приучил кочевников к гражданской жизни, сделал их земледельцами и научил военному делу вместо занятия разбоем» (Страбон). А ведь еще недавно, по словам того же Страбона, нумидийцы были «невзыскательны к жизни», питались по большей части кореньями и мясом и употребляли в пищу молоко и сыр.

Тем временем подходил к концу 50-летний срок выплаты Карфагеном контрибуции. Все эти годы потомки финикийцев регулярно вносили деньги в римскую казну, и у римлян возник интерес: что представляет в данное время город, потерпевший поражение во 2-й Пунической войне, откуда черпает средства для выполнения финансовых обязательств по договору. В 152 году до н. э. в Карфаген направилось посольство во главе со строгим блюстителем римских нравов Марком Катоном.

Увидев Карфаген, Катон пришел в неописуемый ужас (о чем сообщает Плутарх). «Найдя Карфаген не в плачевном положении и не в бедственных обстоятельствах, как полагали римляне, но изобилующим юношами и крепкими мужами, сказочно богатым, переполненным всевозможным оружием и военным снаряжением и потому твердо полагающимся на свою силу, Катон решил, что теперь не время заниматься делами нумидийцев и Масиниссы и улаживать их. Но что если римляне не захватят город, исстари им враждебный, а теперь озлобленный и невероятно усилившийся, они снова окажутся перед лицом такой же точно опасности, как прежде».

Катон

Именно впечатления Катона и решили судьбу города, осмелившегося соперничать с Римом за мировое господство. Вернувшись в Рим, посол, который был обязан принести мир на африканскую землю, заявил, что «никогда у римлян даже свобода не будет прочной, пока они не уничтожат Карфаген».

Для большей убедительности Катон воздействовал на все чувства сенаторов, в том числе и на жадность. «Говорят, – пишет Плутарх, – что закончив свою речь, Катон умышленно распахнул тогу, и на пол курии посыпались африканские фиги. Сенаторы подивились их размерам и красоте, и тогда Катон сказал, что земля, рождающая эти плоды, лежит в трех днях плавания от Рима. Впрочем, он призывал к насилию и более открыто; высказывая свое суждение по какому бы то ни было вопросу, он всякий раз присовокуплял: Кажется мне, что Карфаген не должен существовать».

В наши дни мы можем рассуждать, справедливой была та ли иная война или нет. Так вот, у римлян все войны были справедливые, и этому факту они придавали первостепенное значение. Народ-хищник никогда не начинал войну, пока не находилось достаточно веской причины, чтобы оправдать ее (по крайней мере, в собственных глазах). Ведь за праведное дело легче вести в бой соотечественников, легче даже умирать. Это подтверждает и Полибий – друг Сципиона Африканского Младшего, дописавшего своим мечом историю Карфагена до конца:

«Так как отдельные граждане давно и твердо приняли такое решение (воевать с Карфагеном), то оставалось только выждать удобного момента и подыскать благовидный для других предлог. Совершенно правильно римляне придавали этому последнему обстоятельству большую важность. Ибо. если народы причину войны считают законной, то тем большее значение получают победы и тем малозначительнее становятся поражения; последствия получаются обратные, когда причину войны признают бесчестной или незаконной».

Повод для войны дал преданный союзник римлян – Масинисса. Его бесчинства заставили карфагенян забыть о мирном договоре, им надоело смотреть, как лучшие земли переходят под власть нумидийцев. В том же 152 году до н. э. карфагенский военачальник Гасдрубал с войском (25 тысяч пехоты и 400 всадников) выступил против изрядно надоевших римских союзников. Нумидийцы, привыкшие долгое время безнаказанно грабить соседа, от неожиданности даже потерпели поражение. Причем 6 тысяч нумидийских всадников перешли на сторону Карфагена.

До сих пор воевали в основном сыновья царя. После поражения Масинисса сам взялся за привычное дело. «Он был еще хорошим всадником, – рассказывает Аппиан Александрийский, – и скакал на неоседланном коне, как это в обычае у номадов, одновременно и командуя, и сражаясь, как рядовой воин». Сообщение Аппиана не имело бы ничего удивительного (цари в те времена нередко принимали участие в битвах), если бы не возраст – Масиниссе в то время было 88 лет. Царь-воин окружил значительно возросшую по численности армию Гасдрубала и. в это время в Африке опять появились римские послы. На этот раз они имели четкие инструкции сената: «им было сказано, что если у Масиниссы дела хуже, чтобы они прекратили их спор, если же он имеет преимущество, чтобы они еще более подстрекнули его к борьбе».

Война после визита римских миротворцев продолжилась с новой силой, ибо положение карфагенян было хуже некуда. Окруженное войско Гасдрубала умирало голодной смертью. «Они (карфагеняне) сперва перебили вьючных животных, затем после вьючных животных – коней и ели ремни, варя их, – рассказывает Аппиан. – У них распространялись разные болезни как вследствие негодной пищи, так и от отсутствия всякой деятельности и времени года, ибо в одно место и в узкий лагерь была заперта большая толпа людей при обычном в Ливии жарком лете. Когда у них кончились дрова для варки пищи, они стали сжигать деревянные части оружия. Из умерших никто не выносился из лагеря, поскольку Масинисса не снимал охраны, их и не сжигали из-за недостатка дров. Поэтому смертность у них была большая, с очень болезненными явлениями, так как они находились вместе с разлагавшимися и издававшими зловоние трупами».

Так без малейшей пользы погибла большая часть войска Гасдрубала; остальные, не имея никакой надежды на спасение, вступили в переговоры с Масиниссой. По соглашению, карфагеняне должны были уплатить нумидийцам огромную сумму – 5 тысяч талантов серебра в течение 50 лет; взамен жалкие остатки пунийского воинства получали свободу, но выходить из лагеря они должны безоружными и в одной только одежде. Едва карфагеняне покинули лагерь, как сын Масиниссы, обозленный недавним поражением, нагнал их и почти всех перебил. Из 58-тысячного войска спаслись немногие, и среди них – военачальник Гасдрубал.

Таким образом, римляне получили прекрасный повод к войне. Их нисколько не смутило то обстоятельство, что карфагеняне понесенным жестоким поражением были сурово наказаны за то, что вступили в войну без ведома римлян. Впрочем, в римском сенате возникли разногласия. Не всех убедил Марк Катон, хотя за свое упорство удостоился чести попасть в мировую историю (даже школьникам известна провокационная фраза Катона). Вот как Флор передает разногласия в римском сенате:

«Всякий раз, когда решали вопрос о войне и даже когда совещались о чем-либо другом, Катон с непримиримой ненавистью провозглашал:

– Карфаген должен быть разрушен. В противовес ему Сципион Назика утверждал, что город должен быть сохранен, потому что с устранением страха перед городом-соперником счастье стало бы чрезмерным. Сенат выбрал среднее: город нужно лишь сдвинуть с места».

Марк Порций Катон не увидел страшную картину уничтожения величайшего города, о которой страстно мечтал. Он умер в 149 году до н. э. на 85-м году жизни. Еще одно достижение этого человека упоминается Аврелием Виктором: «Он родил сына, будучи старше 80 лет». Ныне ученые утверждают, что средняя продолжительность жизни римлян едва превышала 20 лет. Учитывая постоянные войны (одно нашествие Ганнибала чего стоило!), можно принять и такую цифру, но те из римлян, которым посчастливилось не умереть в младенчестве и не окончить свои дни на полях сражений, жили долго и весьма плодотворно (во всех отношениях). Их здоровью мог бы только позавидовать современный человек.

Казалось, Карфаген своей гибелью не желал радовать заклятых врагов. В 149 году до н. э. умирает и другой человек, также сделавший очень много для того, чтобы Карфаген был уничтожен, – это нумидийский царь Масинисса. «Карфаген он оставил римлянам настолько ослабленным, что мог считаться виновником его разрушения, – делает вывод Аппиан Александрийский и далее перечисляет некоторые подробности личной жизни Масиниссы. – Он был большого роста и до глубокой старости физически был очень силен; до самой смерти он принимал участие в боях и верхом на коня садился без помощи стремянного. Более всего о его несокрушимом здоровье свидетельствует то, что, хотя у него и рождалось и умирало много детей, никогда у него не было в живых менее десяти и, умирая в 90 лет, он оставил после себя четырехлетнего ребенка». Кроме законнорожденных детей нумидийский царь имел много побочных, от наложниц. Евтропий утверждает, что Масинисса оставил после себя 44 сына.

И еще один рекорд поставил Масинисса: согласно Полибию, «он царствовал 60 лет с лишним». Во времена великих потрясений он успел повоевать и на стороне карфагенян, и на стороне римлян; умело лавируя между двумя гигантами, Масинисса не только выжил, приобрел и сохранил трон, но и превратил свою бесплодную страну в процветающий край.

Рим, получив прекрасный повод для войны, не замедлил им воспользоваться. Однако римская волчица не спешила набрасываться на жертву, она предпочитала лишить Карфаген всякой возможности сопротивляться.

Карфагеняне понимали, что после потери всего войска в конфликте с Масиниссой их шансы на победу ничтожны. Самое главное, что они утратили всякую веру в собственные силы, страх и смятение царили в когда-то великом и могущественном городе. Мысли пунийцев работали в одном направлении: любой ценой избежать войны с Римом. Увы! Ганнибал не оставил после себя достойного преемника.

В страхе карфагеняне приговорили к смерти тех, кто пытался защитить их владения от нумидийцев, а именно, согласно Аппиану, «Гасдрубала, бывшего полководцем в этой войне против Масиниссы, и Карталона, равно и всех других, которые принимали участие в этом деле, возлагая на них войну».

Неуклюжая попытка оправдаться путем предательства соотечественников не удовлетворила римлян. «.Когда кто-то из сенаторов спросил послов, как случилось, что они приговорили виновных к смерти не в начале войны, а после поражения и явились к ним в качестве послов не прежде, но только теперь, те затруднились дать подходящий ответ, сенат же, давно решивший воевать и изобретавший для этого предлоги, ответил следующим образом: карфагеняне недостаточно оправдались перед римлянами» (Аппиан).

Несговорчивость римлян привела Африку в состояние панического страха. Еще не объявлена война и ни один римский легионер не ступил на африканскую землю, а второй по величине город пунийцев, Утика, передал себя «в распоряжение римлян». То был жестокий удар для Карфагена; чтобы оценить его, достаточно вспомнить, как во 2-ю Пуническую войну Сципион долго и безуспешно пытался взять Утику. Город, «имевший удобные гавани для причала судов, достаточно большие к тому же для высадки войск, отстоявший от Карфагена на 60 стадиев и хорошо расположенный для войны с карфагенянами», являлся воротами самого Карфагена. И теперь ворота оказались распахнутыми для врага.

Сдача Утики стала для римлян сигналом к активным действиям. Военачальниками сенат назначил обоих консулов – Мания Манилия и Луция Марция Цензорина; и это подчеркивает, что Рим придавал большое значение войне с ослабевшим и готовым к полной капитуляции противником. Однако простая капитуляция на этот раз римлян не устраивала: Аппиан сообщает, что консулам «тайно было указано не прекращать войны, прежде чем они не разрушат Карфагена». То была 3-я Пуническая война.

Летом 149 года до н. э. римские легионы высадились в гаванях Утики. Аппиан перечисляет силы римлян, брошенные на уничтожение ненавистного города: «Плыли же они на следующих кораблях: на 50 пентерах, на 100 гемиолиях и на многих других без военного оборудования, легких и круглых торговых судах. На них плыло войско в 80 тысяч пеших и до 4 тысяч всадников, все отборные воины, ибо, ввиду столь замечательного похода и явной надежды на победу, всякий и из граждан, и из союзников стремился на эту войну, и многие записывались в ряды войска даже в качестве добровольцев».

Что интересно, римляне использовали гемиолии – классические разбойничьи суда; и сама война ими воспринималась как разбойничий набег за легкой добычей.

«Карфагенянам и объявление войны, и начало военных действий было сообщено одновременно одним вестником» (Аппиан). Упавшие духом карфагеняне отправили к римскому войску послов с приказом принимать все условия. Первое требование римлян – отправить заложниками на Сицилию 300 детей знатнейших карфагенян в течение 30 дней. Пунийские послы пытались выяснить, какие еще будут требования к покорному городу, на что римляне расплывчато ответили: «Все остальное, что нужно для окончания войны, они скажут в Утике».

И карфагеняне покорно и досрочно исполнили первое требование. Аппиан подробно изображает эту печальную картину: маленьких заложников «оплакивали родители и домашние, особенно матери, которые с безумными воплями обнимали детей, хватаясь за корабли, везущие их, и полководцев, их сопровождавших, бросались к якорям, разрывали снасти, руками обвивали моряков и препятствовали плаванию. Были среди женщин и такие, которые плыли за кораблем далеко в море, проливая слезы и смотря на детей. Находившиеся же на берегу рвали на себе волосы и били себя в грудь, как при жестокой печали; им ведь казалось, что дача заложников – это лишь красивое выражение, на деле же это – сдача города, когда эти дети отдаются без какого-либо определенного соглашения. И многие из них среди воплей и это пророчили городу, говоря, что выдача детей нисколько ему не поможет…»

Разумные голоса потонули во всеобщем желании спастись любой ценой, и карфагеняне продолжали делать непростительные глупости. Они по-прежнему не могли понять, что, если огромное войско римлян оказалось у стен Карфагена, поздно надеяться на мирное соглашение.

И пунийские послы покорно ожидают от римлян новых требований. Консул Луций Цензорин не замедлил их высказать:

– Конечно, за быстроту доставки заложников и за выбор их мы вас хвалим; но какая нужда в оружии тем, которые честно хотят жить мирно? Итак, все оружие, сколько бы его у вас ни было – и государственное и частное, которое каждый из вас имеет, и дротики, и катапульты, – передайте нам.

И это требование исполнили безропотно. Римлянам передали более 200 тысяч комплектов оружия, множество стрел и дротиков, до 2 тысяч катапульт для метания стрел и камней. Даже Аппиан удивляется глупости пунийцев: «Это было замечательное и в то же время странное зрелище – когда на огромном количестве повозок враги сами везли своим врагам оружие; за ними следовали послы, и все члены совета старейшин и знатнейшие лица; они надеялись, что консулы почувствуют к ним уважение или сожаление». Флор рассказывает еще об одной утрате карфагенян: римляне на виду у всего города сожгли флот, «добровольно сданный. в надежде на мир».

Окутанные плотной пеленой страха и отчаяния, карфагеняне совершали ужасные ошибки. А ведь город мог успешно противостоять римлянам, если хотя бы учесть количество добровольно выданного оружия; и римляне удивились, «как велики были силы города», когда принимали его. Вполне хватало и защитников: по словам Страбона, население Карфагена в последнюю войну составляло 700 тысяч человек. Последующие годы были потрачены римлянами на борьбу с безоружным городом, и это свидетельствовало о том, что у Карфагена были силы сражаться с врагом, и если не победить, то прийти к достойному соглашению. Но всепоглощающий страх поставил Карфаген на колени. Когда пунийцы услышали самое главное требование римлян, то, наконец, поняли, какую большую ошибку совершили, когда начали исполнять условия врагов, не попросив огласить весь их список. Последнее требование долго не решались высказать карфагенским послам даже консулы. Аппиан пишет: «И вот Цензорин (так как он был более красноречив, чем его сотоварищ по власти), встав и помолчав долгое время с жестким выражением лица, наконец, сказал следующее:

– Что касается повиновения, о карфагеняне, и готовности до сего времени и в отношении заложников, и в отношении оружия, мы вас хвалим, но нужно в тяжелых обстоятельствах говорить кратко. Выслушайте с твердостью остальные приказы сената, уйдите для нашего спокойствия из Карфагена, поселитесь в каком хотите месте вашей страны в 80 стадиях от моря, так как этот город решено срыть до основания.

Когда он это еще говорил, они с криком стали поднимать руки к небу и призывали богов как свидетелей совершенного над ними обмана; много горьких поношений высказывалось против римлян или потому, что они уже были готовы умереть, или, обезумев, или сознательно раздражая римлян, чтобы вызвать их на оскорбление послов. Они бросались на землю, бились о нее и руками и головами; некоторые разрывали одежды и истязали собственное тело, как охваченные безумием. Когда же, наконец, у них прекратился острый приступ отчаяния, наступило долгое и полное печали молчание, и они лежали как мертвые».

Полибий, друг Сципиона Младшего, которому и предстояло уничтожить Карфаген, пытается оправдать римлян. Он подчеркивает: поскольку карфагеняне сами отдали римлянам право решать судьбу их города, а римляне, «пользуясь своим правом так, как было им угодно, отдавали приказания и предъявляли требования, установленные сенатом, то деяния их вовсе нельзя приравнивать ни к нечестию, ни к вероломству, ни к насилию».

Хотя Полибий и не нашел со стороны римлян никаких нарушений закона и права, он все же недоволен тем, как решилась судьба Карфагена: «Невзирая на то, что за карфагенянами не было какой-либо непростительной вины, римляне приняли относительно их непоправимо жестокие меры, при всей готовности карфагенян исполнить всякое требование… Поведение их с карфагенянами исполнено было обмана и хитрости, когда они одно за другим предлагали ряд условий и тут же замалчивали другие, пока, наконец, не отняли у противника всякой надежды на помощь союзников. Это скорее лукавый образ действий единовластителя, а не доблестное поведение римлян, которое, собственно говоря, близко подходило к нечестию и вероломству».

Римляне, эти очень строгие поборники закона, могли оправдать любое свое действие. Вот только один из принципов римского правосудия: «Да будет выслушана и другая сторона!» – не всегда соблюдался. «Другой стороной» оказывались враждебные римлянам народы, и они были стерты с лица земли вместе со своими историками и их книгами. И все же в одном преступлении римлян можно в данном случае обвинить: лишить потомков финикийских переселенцев моря и торговли – это то же самое, что приговорить их к смерти. Римляне превысили суровость наказания для покладистых карфагенян.

Полибий, защитник римлян, передает весь ужас последнего требования консулов: «Карфагеняне совсем еще не знали, что их ожидает, но, догадываясь по выразительным движениям послов, тут же предавались всевозможным излияниям скорби и отчаяния».

Когда же послы изложили карфагенянам результаты визита в римский лагерь, начало твориться невообразимое: «Вдруг все они разом вскрикнули и как бы оцепенели. Но когда сообщение послов разошлось в народе, оцепенение кончилось: одни кидались на послов, как бы на виновников постигшего их несчастья, другие на оставшихся в городе италийцев, чтобы на них излить свою ярость, третьи бежали к городским воротам».

Еще драматичнее эти события описаны у Аппиана: «И тут начались несказанные и безумные стенания; так, говорят, менады в вакхическом исступлении произносят дикие, нечеловеческие речи. Одни стали мучить и терзать, как виновников этого коварства, тех старейшин, которые внесли предложение дать заложников; другие так поступали с теми, кто советовал выдать оружие; иные бросали камнями в послов, как вестников бедствий; иные разбежались по городу. Тех италийцев, которые еще были среди них, так как это бедствие надвинулось неожиданно и без всякого объявления, они подвергали различным мучениям, приговаривая, что они отплачивают им за заложников, за выдачу оружия и за обман».

«Эта жестокость вызвала такой гнев, что карфагеняне предпочли самое худшее, – дополняет картину Луций Анней Флор. – Раздался всенародный клич:

– К оружию!

Они приняли решение сопротивляться, и не потому, что уже не оставалось никакой надежды, но потому, что предпочли, чтобы родина была низвергнута руками врагов, а не их собственными».

В тот же день карфагенский совет постановил: воевать. Были немедленно приняты и действенные меры – на свободу отпустили рабов, чтобы использовать их в качестве защитников города; командовать армией за пределами Карфагена назначили приговоренного к смерти Гасдрубала; в свое время он бежал от соотечественников и бродил по Ливии во главе 20-тысячного войска, которое ему удалось собрать.

Римские консулы не спешили со штурмом Карфагена. Они считали, что возьмут безоружный город, когда захотят; и чем дольше будет оттягиваться этот исторический момент, тем легче он решится – ведь у горожан с течением времени должны истощиться продовольственные запасы. Но, как оказалось, время работало не на римлян. Поскольку беспечные консулы не удосужились даже блокировать Карфаген, город некоторое время получал продовольствие от Гасдрубала, в руках которого находилась значительная часть Ливии. И конечно, карфагеняне принялись в первую очередь решать проблему с оружием, которого они так бездарно лишились.

«Каково было воодушевление сопротивляющихся, можно представить по тому, что для нужд нового флота они разрушили кровли домов, – восхищается мужеством врага римский историк Флор. – В оружейных мастерских вместо меди и железа расплавлялось золото и серебро, для тетив метательных машин знатные женщины собрали свои волосы».

Жажда деятельности охватила весь Карфаген. «Все государственные и священные участки и все другие обширные помещения были превращены в мастерские. Работали вместе и мужчины и женщины и днем и ночью, отдыхая и получая пищу посменно в назначенном размере. Они вырабатывали каждый день по 100 щитов, по 300 мечей, по 1000 стрел для катапульт; дротиков и длинных копий 500 и катапульт, сколько смогут» (Аппиан).

Поскольку Карфаген не собирался выполнять последнее условие римлян, оба консула приблизились к городу и попытались взять его штурмом. Манилий начал атаку с суши, Цензорин действовал со стороны моря и прибрежной полосы – там стены были менее укреплены, и римляне прямо с кораблей придвигали к ним лестницы. Оба консула «презирали карфагенян как безоружных, но, натолкнувшись на новое оружие и на неожиданную решимость воинов, они были поражены и отступили».

Надежды взять без боя лишенный оружия город не оправдались. Разозленные консулы снова бросили легионы на штурм города – и вторая попытка окончилась неудачей. Тогда римляне начали осаду по всем правилам: множество легионеров было послано рубить лес для осадных машин и лагерей. За этим занятием они и были застигнуты внезапно напавшим начальником карфагенской конницы: в результате войско Цензорина потеряло 500 человек и много оружия.

Ценой огромных трудов и потерь римляне построили две гигантские машины с таранами. Одно штурмовое орудие тащили 6 тысяч легионеров, руководимых военными трибунами; второе надвигалось на стену со стороны моря усилиями гребцов на многочисленных кораблях. Мощнейший двойной удар разрушил часть стены, в образовавшемся проеме уже была видна часть города. Но карфагеняне столь отчаянно защищались, что римляне до наступления темноты так и не смогли ворваться в город. А ночью карфагеняне взамен упавшей стены возвели новую. Впрочем, не надеясь на свежую, еще влажную кладку, они произвели вылазку: одни вооруженные, другие, имея только факелы, пробились к страшным таранам, и римские произведения военного искусства сгорели либо пришли в негодность.

Римлян охватило настоящее бешенство. Они решили во что бы то ни стало прорваться через незаделанную часть стены, но защитники города были готовы и к этому. «Здесь карфагеняне по фронту поставили вооруженных воинов, а невооруженных пристроили к ним сзади с камнями и кольями и, разместив многих других на крышах расположенных вокруг домов, ожидали наступающих, если они решатся ворваться в город» (Аппиан). Лишь Сципион, бывший тогда военным трибуном, понял всю опасность затеи. Он не позволил своим легионерам участвовать в штурме, а разделил их на отряды и поставил по обе стороны от пролома в стене. «Вошедших в город и вытесненных карфагенянами, которые со всех сторон напали на них, он прикрыл своими войсками и тем спас, – рассказывает Аппиан о дальнейшем развитии событий. – И это было первое, что создало ему славу, так как он оказался более дальновидным и осторожным, чем консул».

Несчастья римлян в войне, которая представлялась им легкой прогулкой, не кончались. Лагерь Цензорина, располагавшийся у зловонного болота, охватили болезни. Поэтому консул перевел легионеров к морю, а часть разместил на кораблях. Карфагеняне придумали новую хитрость. Множество маленьких челноков они нагрузили хворостом и паклей, затем налили смолы и насыпали серы. Когда ветер подул в сторону римского флота, на суденышки поставили паруса, подожгли их содержимое и отпустили в плавание. «Эти челноки, гонимые ветром и направлением огня, наталкивались на корабли римлян, причиняли им много вреда и едва не сожгли весь флот» (Аппиан). Карфагеняне настолько осмелели, что в одну из ночей напали на лагерь консула Манилия. «Одни, имея оружие, другие же без него», пунийцы привели в замешательство консульскую армию. Потери грозили быть огромными в ночной суматохе, если бы положение опять не спас Публий Сципион. Со своими всадниками он выехал в противоположные ворота лагеря (где еще не шел бой) и напал на карфагенян с тыла. Это и заставило врагов удалиться обратно в город.

Новая неудача постигла римлян в войне с Гасдрубалом, действовавшим за пределами Карфагена. Виной тому стали действия консула Манилия, которого Аппиан характеризует как человека вообще неопытного в военном деле. Римляне не только потерпели поражение, но и позорно бежали, оставив на поле битвы непогребенные тела товарищей. Потом Сципион через пленных просил Гасдрубала похоронить хотя бы военных трибунов.

Из этой битвы Сципион, который накануне возражал против плана бездарного консула, вывел войско с минимально возможными потерями. Внук того самого Публия Сципиона, что победил Ганнибала при Заме, занимал скромную должность военного трибуна, но его популярность вышла за пределы Африки. Марк Катон, видя, как бездарно воплощается в жизнь его мечта о разрушении Карфагена, теперь возлагал надежды только на Сципиона.

– Он лишь с умом; все другие безумными тенями реют, – произнес престарелый ненавистник Карфагена.

Публий Сципион проявил себя и в качестве отличного дипломата. Даже Масинисса, который в конце жизни прохладно стал относиться к римлянам, завещал распорядиться его наследством именно военному трибуну. Сципион блестяще справился и с этой задачей. Власть в Нумидии, согласно римскому принципу «Разделяй и властвуй», была разделена между тремя законными сыновьями Масиниссы. Голоссу досталось от раздела нумидийское войско – и оно в качестве вспомогательного немедленно оказалось в подчинении Сципиона.

Еще один дипломатический успех Сципиона – переход на сторону римлян карфагенского полководца Фамеи с отрядом в 2 тысячи всадников. Последний отличался выдающимися способностями и причинил немало неприятностей римлянам. После целой полосы неудач приобретение отряда изменников и перебежчиков вызвало небывалый восторг римлян. Столь бурная радость была явно недостойной римлян. «Сенат воздал хвалу Сципиону, а Фамее как почетный подарок дал пурпурное одеяние с золотой застежкой, коня с золотой сбруей, полное вооружение и 10 тысяч серебряных драхм. Дали ему также 100 мин серебра в изделиях, палатку и полное оборудование и пообещали ему еще больше, если в дальнейшем ходе войны он окажет им свое содействие».

Затянувшаяся война с Карфагеном встревожила римский сенат. Он послал в Африку уполномоченных, чтобы те на месте разобрались, почему ненавистный город стоит после года войны. Разбирательство кончилось тем, что римская армия получила нового командующего – весной 148 года до н. э. им стал избранный на этот год консулом Кальпурний Пизон. Флот возглавил Луций Манцин.

Смена командования не принесла римлянам ощутимых успехов и в 148 году до н. э. После неудач предшественников Пизон предпочитал вообще не трогать ни Карфаген, ни войско Гасдрубала. Вместо этого он принялся терзать маленькие города, разбросанные по Ливии и не желавшие покоряться римлянам. Даже здесь удача не всегда была на стороне римлян. Римляне осадили и с суши, и со стороны моря Аспиду, но взять не смогли. В отместку Кальпурний Пизон взял какой-то город поблизости и разграбил его (источники не упоминают его название).

И уж совсем опозорился новый командующий с городом Гиппагреты, что расположился к западу от Утики. «Это был значительный город с укреплениями, крепостью, гаванями и верфями, хорошо устроенными Агафоклом, сицилийским тираном. Он лежал между Карфагеном и Утикой, и жители его занимались грабежом, перехватывая то продовольствие, которое на кораблях подвозилось мимо них римлянам; вследствие этого город сильно разбогател, – рассказывает Аппиан Александрийский. Кальпурний рассчитывал отомстить им и лишить их по крайней мере прибыли. Однако он бесполезно осаждал его целое лето, а осажденные гиппагретийцы, дважды сделав вылазку – причем на помощь им пришли карфагеняне, – сожгли все его осадные машины. Не достигнув ничего, Кальпурний удалился на зимовку в Утику».

Карфагеняне от безделья начали ссориться между собой. Гасдрубал, предводитель карфагенского войска за пределами города, стремился получить командование и в стенах города. До тех пор обороной руководил, и весьма неплохо, тоже Гасдрубал – якобы он приходился внуком Масиниссе. «Внешний» Гасдрубал принялся обвинять своего тезку перед советом старейшин в том, что он предает интересы Карфагена. Когда главного защитника Карфагена публично спросили, насколько справедливы обвинения, бедняга «оказался в затруднении, что ему отвечать, как это бывает при неожиданности». Подумать ему не дали: военачальник, блестяще сражавшийся с римлянами, был тут же забит до смерти скамейками, на которых заседал совет. Естественно, внутренняя междоусобица и бессмысленная смерть способного полководца не прибавили сил Карфагену.

Город продолжал стоять второй год, и, как замечает Аппиан, одной из главных причин было то, что у римлян не находилось военачальника, способного его взять. Это поняли римляне, и даже бездарно воевавший консул Манилий. Когда он узнал, что на смену прибыл не блещущий талантом Кальпурний Пизон, то немедленно отправил в Рим Публия Сципиона. «Войско провожало уезжавшего Сципиона до самого корабля и возносило молитвы богам, чтобы он вернулся в Ливию консулом, считая, что ему одному суждено взять Карфаген. Как бы ниспосланное божеством, среди них укрепилось такое мнение, что один только Сципион завоюет Карфаген. И многие об этом писали в Рим своим родным».

Народ Рима был наслышан о подвигах Сципиона, равно как и о нелучших действиях консулов; столь же страстно, как войско, весь Рим желал отправить военного трибуна обратно под Карфаген в должности консула. На пути общенародного желания стоял закон – Публию Сципиону возраст не позволял занять консульскую должность, и он скромно выдвинул свою кандидатуру на должность эдила. Однако народ избрал его консулом. Проводившие выборы консулы пытались помешать свершиться явно неправомерному акту. «Наконец, один из народных трибунов сказал, что он лишит консулов права проводить выборы, если они не согласятся с народом. И сенат согласился с народными трибунами отменить этот закон и по прошествии одного года вновь его восстановить, подобно тому как и лакедемоняне, освободив под давлением необходимости от бесчестия взятых в плен при Пилосе, сказали: «Пусть на сегодня спят законы»».

Вместе с консульской должностью Публию Сципиону были даны самые широкие полномочия при наборе войска. Далее все подробности – у Аппиана.

По призыву Сципион получил такое количество легионеров, что оно возместило погибших за предыдущие годы войны. Также ему было дано «право взять с собой из союзников столько добровольцев, сколько сумеет убедить, и отправить письма к царям и городам, которым сочтет нужным, написав их от имени римского народа. И действительно, он получил вспомогательные войска от городов и царей».

В 147 году до н. э. Сципион перебрался на Сицилию, там погрузил войско на корабли и благополучно достиг Утики. В это время римляне под Карфагеном впутались в очередную авантюру. Пока Кальпурний Пизон где-то в Ливии терзал небольшие городки, его начальник флота, Луций Манцин, решился совершить то, чего безуспешно пытались добиться в течение двух лет несколько консулов.

Манцин, приплыв к Карфагену, заметил, «что одна часть стены оставлена без внимания, там, где шли непрерывной линией труднопроходимые отвесные скалы, из-за чего это место и было охраняемо не так тщательно». Соблазн был слишком велик, и начальник флота приказал незаметно приставить к стене лестницы. Некоторое количество легионеров беспрепятственно поднялись на стену. (Все же бездеятельность Пизона принесла определенную пользу – карфагеняне утратили бдительность.)

«Так как их было еще мало, карфагеняне, отнесясь к ним с презрением, открыли ворота, выходившие на эти скалы, и бросились на римлян. Но римляне, обратив их в бегство и преследуя, вместе с ними ворвались в город через ворота. Когда поднялся крик, как при победе, Манцин вне себя от радости, будучи и в остальном быстрым и легкомысленным, а с ним и все остальные, оставив корабли, с криками устремились к стене, невооруженные и почти голые. Так как день уже склонялся к закату, римляне, захватив какое-то укрепленное место у стен, остановились на отдых, испытывая затруднения с продовольствием; Манцин стал звать Пизона и начальников утикийцев помочь ему, подвергающемуся опасности, и спешно доставить продовольствие. И он был уже готов к тому, что с зарей он будет выбит карфагенянами и сброшен на острые утесы».

Утром положение Манцина стало безнадежным. Карфагеняне оттеснили римлян к стене; отступать дальше было некуда. Легионеры уже прощались с жизнью, когда появились корабли Сципиона, «в стремительном беге подымая высокие волны, все полные стоявших прямо легионеров». В очередной раз Сципион спас соотечественников, явившихся жертвой недальновидности собственного военачальника. Манцин был немедленно отослан в Рим, а командование флотом консул передал Серрану.

Прорыв Манцина не принес никакой пользы, ибо рядом с Карфагеном находилось войско Гасдрубала, готовое ударить в тыл римлянам. Потому Сципион отвел войска на пять стадий от города и построил укрепленный лагерь. Затем новый консул занялся ревизией перешедшего в его ведение хозяйства. Долго хмурил брови молодой военачальник, принимая под свое начало войско от предшественника.

«Сципион не видел у воинов, находившихся под командой Пизона, никакой привычки к порядку и дисциплине, но что они приучены Пизоном к лености, жадности и грабежам и что им сопутствуют множество мелких торговцев, которые, следуя за войском ради добычи, делали набеги вместе с более храбрыми, выходившими на грабежи без приказания, хотя закон во время войны считает дезертиром всякого, уходящего дальше, чем можно слышать звук трубы, так как, какое бы несчастье ни случилось с ними, все ставится в вину полководцу, а все, что они награбят, дает им новый повод к ссорам и бедам; ведь многие, гордые тем, что они награбили, начинали презирать товарищей по палатке и прибегали к недозволенным побоям, ранениям и человекоубийствам. Заметив это и не надеясь когда-либо одолеть врагов, если не одолеет своих собственных воинов, Сципион созвал их на собрание».

Новый консул пытался образумить воинов словами; а чтобы пламенная речь возымела должное действие, он подкрепил ее делами. «Сципион тотчас выгнал множество бесполезных людей и с ними все лишнее, бесполезное и служившее только для роскоши. Когда таким образом войско было очищено и ему был внушен спасительный страх, оно быстро стало выполнять приказания». Так консул навел порядок в армии, и только после этого занялся Карфагеном. Его целью стали Мегары – предместье Карфагена, опоясанное стеной.

Операция была проведена блестяще. Ночная темнота позволила в двух местах неприметно приблизиться к стенам. Один отряд, когда был обнаружен врагом, произвел столько шума, «что в первый момент карфагеняне были поражены страхом». Однако это был лишь отвлекающий маневр, и основные события разворачивались не здесь.

Около ворот Сципион заметил башню, принадлежавшую частному лицу, «находящуюся вне стены и по высоте бывшую равной стене». Консул приказал легионерам захватить это строение, что и было немедленно совершено; затем с башни перекинули шесты и доски на городскую стену, римляне таким путем проникли в город, открыли ворота и впустили войско. Сципион лично вошел в Мегары, а с ним 4 тысячи легионеров. Весь Карфаген охватила паника, хотя противник был ничтожен по численности. Население пригорода устремилось в Бирсу – самую мощную крепость Карфагена. «Поднялся разноголосый крик, некоторые попадали в плен, началось смятение, так что даже те, которые стояли лагерем вне стен города, покинули укрепление и побежали с остальными в Бирсу».

Сципион и не думал развивать успех, который был весьма сомнителен при дальнейшем наступлении по огромному городу с 700-тысячным населением; тем более накануне в Карфаген ввел полевую армию Гасдрубал. О предполагаемых трудностях этого мероприятия Аппиан сообщает: «Так как это предместье, Мегары, было занято огородами, богато плодовыми деревьями ранних сортов и полно терновником и загородками из ежевики и разного вида аканта, а также различными глубокими каналами с водой, шедшими во всех направлениях, то Сципион побоялся, как бы это место не оказалось непроходимым и опасным для преследующего войска, главным образом ввиду того, что солдаты не знали проходов».

У Сципиона был свой план, и он строго ему следовал, не вручая судьбу случайностям, не обольщаясь надеждами на скорый успех, проявляя не свойственную молодому возрасту рассудительность.

В противоположность новому римскому командующему Гасдрубал от неудачи в Мегарах потерял голову и совершил поступок, вызвавший осуждение даже карфагенян. Аппиан рассказывает об одном из страшных эпизодов этой войны: «С наступлением дня, негодуя на нападение на Мегары, Гасдрубал тех из пленных римлян, которые были у него, вывел на стену, откуда римлянам должно было быть хорошо видно то, что должно было совершиться, и стал кривыми железными инструментами у одних вырывать глаза, языки, жилы и половые органы, у других подрезал подошвы, отрубал пальцы или сдирал кожу с остального тела и всех, еще живых, сбрасывал со стены и со скал.

Он задумал поступить так, чтобы исключить для карфагенян возможность примирения с римлянами. Он хотел таким образом привести карфагенян к убеждению, что их спасение только в битве, но вышло для него совершенно обратное тому, что он задумал: сознавая себя как бы соучастниками этих безбожных деяний, карфагеняне почувствовали скорее страх, чем готовность сражаться, и возненавидели Гасдрубала, отнявшего у них надежду на прощение. И особенно совет громко негодовал на него, как на совершившего столь кровавые и злобные поступки при столь великих несчастьях родины. Он же, арестовав, убил и некоторых из членов совета и, действуя уже во всем так, чтобы внушить страх, стал скорее тираном, нежели полководцем, полагая, что он будет иметь безопасность только в том случае, если будет им страшен и, таким образом, трудноуязвим».

Карфаген располагался на полуострове: с трех сторон его омывало море, с четвертой город соединялся с континентом перешейком. Сципион овладел этим перешейком и принялся копать ров от моря до моря. Работа, и без того трудоемкая, затруднялась внешними помехами: часть римлян постоянно отражала нападения карфагенян, другая часть упорно и невозмутимо лопатила африканскую иссушенную землю.

«Когда эта работа у него (Сципиона) была окончена, он стал рыть другой такой же ров, находившийся поблизости от первого, обращенный к материку. Прибавив к ним еще два боковых рва, так, чтобы все окопанное пространство представляло из себя четырехугольник, он окружил его острыми кольями» (Аппиан). Кроме того, рвы Сципион укрепил палисадом, а вдоль того, что был обращен к Карфагену, римляне воздвигли мощную стену. В центре грандиозного сооружения поставили высокую каменную башню, а над ней еще четыре этажа добавили из дерева. С этого наблюдательного пункта весь Карфаген был как на ладони. «Соорудив это в течение двадцати дней и ночей, причем трудилось все войско, попеременно то работая, то воюя, то отдыхая за пищей и сном, он ввел войско в это укрепление».

Так, на третьем году войны, римляне сделали первый важный шаг к покорению ненавистного города. Карфаген оказался блокированным с суши – со всеми вытекающими последствиями.

Стараниями Сципиона карфагеняне перестали получать продукты по суше. «И это стало для них первой и главнейшей причиной голода и бедствий, – пишет Аппиан. – Поскольку все население с полей переселилось в город, а из-за осады они не могли сами выплывать в море, да и иноземные купцы из-за войны не часто у них появлялись, то жили они только тем продовольствием, которое получали из Ливии, немногое иногда подвозилось и по морю, когда была хорошая погода». Батиас, начальник карфагенской конницы, которого послали за продовольствием, обратно вернуться уже не смог ни с продуктами, ни со своей конницей.

Римляне пытались закрыть доступ в осажденный город и со стороны моря. Суда Сципиона стояли на якоре у Карфагена, но недостаточно тесно друг к другу из опасения столкнуться во время шторма. Они не приближались к городу, так как могли попасть под удар вражеских катапульт.

Грузовые суда Батиаса, «а иногда и какой-либо посторонний купец, ради наживы охотно идя на опасность, решались быстро туда проскочить; выждав сильного ветра с моря, они мчались на распущенных парусах, так что даже триеры не могли преследовать грузовые суда. Однако это случалось редко и только тогда, когда с моря был сильный ветер; но даже и то продовольствие, которое привозили корабли, Гасдрубал распределял только между 30 тысячами воинов, которых он отобрал для битвы, а на остальную массу населения не обращал внимания; поэтому оно особенно страдало от голода».

Сципион задумал перекрыть Карфагену и этот скудный продовольственный источник. Он стал прокладывать в море длинную насыпь, двигая ее прямо ко входу в городскую гавань. Основание насыпи делалось из больших камней, плотно прилегавших друг к другу, чтобы новое грандиозное сооружение не размыли волны.

«Когда он начал эту работу, карфагеняне презрительно смеялись над ней, считая ее длительной и, быть может, вообще неисполнимой, – передает Аппиан реакцию тех пунийцев, которым еще не было знакомо римское упорство. – Но через какое-то время, видя, что большое войско со всем пылом не прекращало работы ни днем ни ночью, они испугались и стали рыть другой проход (на другой стороне гавани), обращенный к открытому морю, куда нельзя было провести никакой насыпи вследствие глубины моря и свирепости ветров. Рыли все: и женщины и дети, начав изнутри, тщательно скрывая, что они делают; вместе с этим они строили корабли из старого леса, пентеры и триеры, не теряя ни бодрости, ни смелости. И все это они так тщательно скрывали, что даже пленные не могли чего-либо определенного сообщить Сципиону, кроме того что в гаванях и днем и ночью непрерывно слышен сильный стук.»

В течение двух месяцев карфагеняне построили 120 палубных кораблей и в одно прекрасное для карфагенян (и не очень – для римлян) утро огромный флот вырвался из города. Эффект был потрясающий! Аппиан сообщает: «И внезапно образовавшийся проход, и флот, появившийся в этом проходе, настолько испугали римлян, что если бы карфагеняне тотчас напали своими кораблями на корабли римлян, оставленные без внимания, как это бывает во время осадных работ, так что на них не было ни моряков, ни гребцов, то они завладели бы всем морским лагерем римлян. Теперь же они выплыли тогда только для показа и, гордо посмеявшись над римлянами, вернулись назад».

Величайшая глупость – иначе и не назовешь эту бессмысленную демонстрацию флота, построенного в обстановке величайшей секретности. Город имел и желание сражаться до конца, и возможности, но. После смерти Ганнибала Карфагену не суждено было иметь полководца, способного противостоять римлянам. Насколько велик был Ганнибал, настолько ничтожным казался Гасдрубал, который подлым путем получил право на защиту города. Его сомнения, метания между различными планами, его неоправданная жестокость вели лишь к тому, что осажденные теряли одну позицию за другой, и таяла их уверенность в благополучном исходе войны. Античные авторы с уважением отзываются о Ганнибале, хотя он был заклятым врагом Рима, а Гасдрубал вызывает у них лишь презрение. Даже внешность и образ жизни его омерзительны в описании, к примеру, Полибия: «От природы человек плотного сложения, Гасдрубал имел теперь огромный живот: цвет лица его был неестественно красный, так что, судя по виду, он вел жизнь не правителя государства, к тому же удрученного неописуемыми бедствиями, но откормленного быка, помещенного где-либо на рынке».

Лишь на третий день после ненужного показа флота карфагеняне вышли на битву. Естественно, римляне успели за этот срок подготовиться и ожидали противника во всеоружии. И все-таки сражение было чрезвычайно упорным с обеих сторон, «так как карфагенянам это сражение давало надежду на спасение, а римлянам – на окончательную победу». Маленькие быстроходные суда пунийцев подплывали к огромным неповоротливым римским кораблям и «то пробивали корму, то перерубали руль и весла и причиняли много других разных повреждений». Весь день продолжался бой, а результат его был неясен. Ближе к вечеру карфагеняне отступили, с тем чтобы продолжить морской поединок на следующий день. И тут у них возникла проблема, в конечном итоге и погубившая окончательно с таким трудом построенный флот.

«Их быстроходные суда, будучи меньше других, отступили раньше и, заняв вход в гавань, толкались друг о друга из-за своей многочисленности и окончательно загородили устье, – рассказывает Аппиан. – Вследствие этого подошедшие большие корабли были лишены возможности войти в гавань и укрылись у широкой насыпи, которая была с давних времен выстроена перед стеной для разгрузки торговых судов».

Корабли карфагенян выстроились в одну линию носами против врагов на случай их нападения. И римляне не замедлили напасть. Неподвижные корабли оказались хорошей мишенью, тем более что мелкие суда спрятались в черте города. Битва закончилась полной победой римлян, лишь некоторым судам карфагенян удалось добраться до спасительной гавани.

Сражение между римским и карфагенским флотами (Средневековая гравюра)

Сципион продолжал терзать Карфаген со стороны моря, ибо здесь укрепления были значительно слабее. Ведь пунийцы, когда их строили, не рассчитывали, что придет народ, который будет прокладывать дорогу по морскому дну. Сципион занялся той насыпью, возле которой накануне разбил карфагенский флот. Он подвел много осадных машин, и, разбивая таранами укрепления насыпи, превратил их в развалины.

Ближайшая ночь отняла у римлян результаты титанического труда. Ночью карфагеняне нагими вошли в море, неся в руках незажженные факелы. И зажгли факелы, как только достигли римских осадных машин. «Несмотря на то, что в их груди и лица вонзались наконечники стрел и копья, они не отступали, бросаясь, как дикие звери, под удары, пока не зажгли машин и не обратили в бегство приведенных в смятение римлян» (Аппиан). Ужас и паника римлян при виде безумной храбрости голых врагов были настолько велики, что Сципион приказал убивать собственных легионеров до тех пор, пока они не прекратят бегство. Наконец римляне укрылись в лагере, оставив проклятую насыпь вместе с горящими таранами. Однако борьба за нее только начиналась.

На следующий день карфагеняне восстановили разрушенную часть стен и даже возвели на злосчастной насыпи много башен на определенном расстоянии друг от друга. Как только пунийцы закончили строительные работы, римляне также закончили сооружение осадных машин взамен сожженных. Римляне тащили тараны, сбрасывая в море недогоревшие остовы прежних. Если карфагенская башня находилась слишком близко у воды и не было возможности подвести таран, немедленно подле нее возводилась насыпь. Широко использовалось и оружие врага, недавно принесшее ему победу: в деревянные сооружения пунийцев бросали «факелы из сосновых лучин, и серу в сосудах, и смолу».

Сражение было чрезвычайно упорным, и все же карфагеняне не удержали этот стратегический объект. «Место, где они бежали, было настолько скользким от запекшейся недавно обильно пролитой крови, что римляне поневоле прекратили преследование убегавших. Завладев всей насыпью, Сципион укрепил ее рвом и возвел стену из кирпичей не ниже стены врагов и на небольшом расстоянии от нее. Когда у него было выстроено это укрепление, он послал в него четыре тысячи воинов, чтобы они безнаказанно бросали во врагов копья и дротики. Оказавшись на одном уровне с врагами, они стали метко поражать их».

Сципион блокировал Карфаген со стороны суши и со стороны моря. На это ушло полгода его консульства. С осени 147 года до н. э. римляне не проводили серьезных операций под Карфагеном. Не было смысла что-то предпринимать, ибо, лишившись всякой связи с внешним миром, город оказался во власти нового страшного врага – голода. Для римлян еще существовала внешняя угроза: не все города Ливии изъявили покорность заморским врагам, и они обладали огромными ресурсами. Потому с началом зимы Сципион лично отправился к городу Неферису и осадил его.

После стольких лет бездарной войны Сципион не доверял никому: «он постоянно курсировал между Неферисом и Карфагеном, все время наблюдая за ходом событий».

В битве у Нефериса погибло до 70 тысяч пунийцев, 10 тысяч попало в плен. Здесь отличился союзник римлян, нумидиец Голосса, безжалостно вытоптавший слонами последнее (самое многочисленное) войско карфагенян. После этого события пал и Неферис, «осаждавшийся Сципионом 22 дня при очень тяжелых условиях: зимой и в холодной местности».

Надеяться Карфагену было не на кого и не на что. Сципион убил последние надежды непокорного города.

Гасдрубал продолжал наслаждаться властью над обреченным городом. «Карфагенский военачальник Гасдрубал, – пишет о нем Полибий, – был тщеславный хвастун, вовсе не обладавший дарованиями ни государственного человека, ни главнокомандующего». Впрочем, и Гасдрубал понял: надо что-то предпринять для предотвращения катастрофы. Он вступил в переговоры с нумидийским царем Голоссой и пытался через него склонить Сципиона пощадить Карфаген.

– Друг любезнейший, просьба твоя была бы прилична ребенку, – ответил Голосса. – Как ты желаешь получить милость, какой вы не могли добиться через послов еще до начала военных действий, пока римляне держались под Утикой? Теперь же ты заперт в городе с моря и с суши, и для тебя утрачена чуть не всякая надежда на спасение.

Все же Голосса взялся быть посредником в переговорах между Гасдрубалом и Сципионом. Причина проста: нумидийскому царю было желательнее иметь рядом слабого врага, то есть Карфаген, чем сильного друга с непомерным аппетитом, то есть Рим. Когда нумидийский царь передал просьбу Гасдрубала, Сципион лишь рассмеялся:

– Гасдрубал, вероятно, заготовлял эту просьбу в то время, когда учинил столь тяжкое бесчинство над нашими пленными, а теперь неужели возлагает он надежды на богов, когда преступил законы божеские и человеческие?

Голосса нашел способ смягчить Сципиона. Он напомнил, что приближаются консульские выборы, и ему, действующему консулу, следует позаботиться, чтобы «главными плодами трудов его не воспользовался, не обнажая меча, другой военачальник». Это было самое уязвимое место Сципиона. Ведь до сих пор войной против Карфагена ведали консулы только один год, пока не прибывали в Африку вновь избранные преемники. Правда, в отличие от предшественников, Сципион воевал довольно успешно, и было неразумно сменять его на посту командующего, но появилось много желающих завершить войну.

С другой стороны, Сципион вынужден был исполнить приказ сената о разрушении Карфагена. Чтобы ускорить ход событий, консул решил кое-чем пожертвовать. Он «поручил Голоссе передать Гасдрубалу, что дарует жизнь ему самому, жене, детям, десяти родственным с ним или дружественным семействам, кроме того, дозволяет ему взять с собой 10 талантов из своих денег или всех слуг, каких пожелает».

Гордыня Гасдрубала на этот раз не позволила принять милостивое предложение. Выслушав римского посланника, он «несколько раз ударил себя по бедру, потом, призвав богов и судьбу в свидетели, объявил, что никогда не наступит тот день, когда бы Гасдрубал глядел на солнечный свет и вместе на пламя, пожирающее родной город, что для людей благомыслящих родной город в пламени – почетная могила».

Можно было бы удивиться мужеству Гасдрубала, если бы его следующие поступки не поражали подлостью и трусостью. «Так, во-первых, когда прочие граждане умирали от голода, он устраивал для себя пиры с дорогостоящими лакомствами и своей тучностью давал чувствовать сильнее общее бедствие, – сообщает Полибий. – В самом деле, невероятно велико было число умирающих, не меньше было и количество перебегающих к неприятелю из-за голода. Потом, издевательством над одними, истязаниями и казнями других он держал народ в страхе и этими средствами властвовал над злосчастной родиной так, как едва ли бы позволил себе тиран в государстве благоденствующем».

Весной 146 года до н. э. римляне ворвались в Карфаген со стороны гавани. Сципион сразу же устремился к главной цитадели города – Бирсе. Наступая в ее направлении по трем улицам, римляне столкнулись с такими трудностями, что путь к Бирсе занял шестеро суток. Пространство около главной крепости Карфагена было занято шестиэтажными домами. Римляне врывались в жилища, с боем пробивались на крыши, затем перекидывали доски с одного дома на другой и таким образом продвигались к цели.

«В то время как эта война шла наверху, на крышах, другая развертывалась на узких улицах со встречными врагами. Все было полно стонов, плача, криков и всевозможных страданий, так как одних убивали в рукопашном бою, других еще живых сбрасывали с крыш на землю, причем иные падали на прямо поднятые копья, всякого рода пики или мечи» (Аппиан). Потери римлян в уличных боях были огромны, и тогда Сципион изменил тактику. Он приказал поджечь все три улицы, ведущие к Бирсе, и как только одна из них выгорит дотла, наступать дальше.

Пока огонь расчищал римлянам путь к сердцу Карфагена, они принялись разрушать ближайшие дома – «навалившись всей силой, валили их целиком. От этого происходил еще больший грохот, и вместе с камнями падали на середину улицы вперемешку и мертвые, и живые, большей частью старики, дети и женщины, которые укрывались в потайных местах домов; одни из них раненые, другие полуобожженные испускали отчаянные крики, – рисует страшные картины взятия города Аппиан. – Другие же, сбрасываемые и падавшие с такой высоты вместе с камнями и горящими балками, ломали руки и ноги и разбивались насмерть. Но это не было для них концом мучений; воины, расчищавшие улицы от камней, топорами, секирами и крючьями убирали упавшее и освобождали дорогу для проходящих войск; одни из них топорами и секирами, другие остриями крючьев перебрасывали и мертвых, и еще живых в ямы, таща их, как бревна и камни, или переворачивая их железными орудиями: человеческое тело было мусором, наполнившим рвы.

Из перетаскиваемых одни падали вниз головой и их члены, высовывавшиеся из земли, еще долго корчились в судорогах; другие падали ногами вниз, и головы их торчали над землею, так что лошади, пробегая, разбивали им лица и черепа, не потому, что так хотели всадники, но вследствие спешки, так как и убиральщики камней делали это не по доброй воле; но трудность войны и ожидание близкой победы, спешка в передвижении войск, крики глашатаев, шум от трубных сигналов, трибуны и центурионы с отрядами, сменявшие друг друга и быстро проходившие мимо, все это вследствие спешки делало всех безумными и равнодушными к тому, что они видели».

В первый же день Сципион столкнулся с еще одной помехой, которая существенно отвлекала внимание его воинов на пути к цели. «С наступлением дня, – рассказывает Аппиан, – Сципион вызвал 4 тысячи свежих воинов, которые, войдя в святилище Аполлона, где стояло его позолоченное изображение и его ниша, покрытая золотыми пластинками, весом в тысячу талантов, стали грабить и резали золото ножами, не обращая внимания на приказы начальников, пока не поделили добычи, и только тогда обратились к делу. В трудах у них прошло шесть дней и шесть ночей, причем римское войско постоянно сменялось, чтобы не устать от бессонницы, трудов избиения и ужасных зрелищ. Один Сципион без сна непрерывно присутствовал на поле сражения, был повсюду, даже питался мимоходом, между делом, пока, устав и выбрав себе какой-либо момент, он не садился на возвышении, наблюдая происходящее».

На седьмой день из переполненной Бирсы вышло посольство с просьбами о милосердии. Сципион согласился даровать жизнь всем покинувшим крепость, кроме перебежчиков. Тотчас же через узкий проход в стенах потянулись карфагенские воины, их жены, дети. Рабскую жизнь смерти предпочли 50 тысяч человек – это все, что осталось от 700-тысячного населения города. А 900 перебежчиков из римлян не могли надеяться на милость и укрылись на территории храма Асклепия. Вместе с ними находился Гасдрубал с женой и двумя малолетними детьми. «Они упорно продолжали сражаться, ввиду высоты храма, выстроенного на отвесной скале, к которому и во время мира поднимались по шестидесяти ступеням. Но когда их стал изнурять голод, бессонница, страх и утомление и так как бедствие приближалось, они покинули ограду храма и вошли в самый храм и на его крышу».

В это время гордого Гасдрубала охватил панический страх смерти. Ему не над кем стало издеваться, некем править: все его воины и остальные граждане Карфагена либо погибли, либо сдались на милость римлян; обреченные на смерть перебежчики думали лишь о том, как подороже отдать свою жизнь и чтобы смерть их стала менее мучительной. И вот, Гасдрубал тайком взял в храме молитвенные ветви в знак мирных намерений, оставил жену и детей и бежал к Сципиону.

От Полибия мы знаем, что, когда Гасдрубал в положении просящего оказался у ног Сципиона, римлянин произнес:

– Смотрите, какой внушительный урок дает судьба безумцам. Безумец этот – Гасдрубал, ибо недавно он отринул наши милостивые условия и говорил, что для него пламень горящего родного города – почетнейшая могила. И вот теперь с молитвенной веткой в руках он просит сохранить ему жизнь и на нас возлагает все упования свои. При виде этого человека не может не прийти на мысль каждому, что нам, смертным, никогда не подобает дозволять себе ни речей наглых, ни поступков.

Последние защитники Карфагена, которые оказались римскими перебежчиками, увидев Гасдрубала среди римлян, попросили остановить битву. Сципион исполнил просьбу обреченных; и тогда, «громко осыпая Гасдрубала всяческой бранью и упреками, (они) подожгли храм и сгорели вместе с ним». Они устали сражаться – пришла пора умереть. (Ливий пишет, что часть перебежчиков осталась в живых, но судьба их была не менее печальна, чем судьба сгоревших в пламени собратьев. Сципион, по примеру своего отца Эмилия Павла, устроил гладиаторские игры, на которых заставил «перебежчиков и беглецов сражаться с дикими зверями».)

Огонь уже охватил последний бастион защитников города, когда на крыше (это читаем мы у Аппиана) показалась жена Гасдрубала, «украшенная, насколько можно в несчастии, и, поставив рядом с собой детей, громко сказала Сципиону:

– Тебе, о римлянин, нет мщения от богов, ибо ты сражался против враждебной страны. Этому же Гасдрубалу, оказавшемуся предателем отечества, святилищ, меня и своих детей, да отомстят ему и боги Карфагена, и ты вместе с богами.

Затем, обратившись к Гасдрубалу, она сказала:

– О преступный и бессовестный, о трусливейший из людей! Меня и моих детей похоронит этот огонь. Ты же, какой триумф украсишь ты, вождь великого Карфагена?! И какого только наказания ты не понесешь от руки того, в ногах которого ты теперь сидишь?

Произнеся такие оскорбительные слова, она зарезала детей, бросила их в огонь и сама бросилась туда же».

Защитники Карфагена постарались, чтобы враги получили как можно меньше добычи с этой позорной войны против безоружного города. «О величии разрушенного города можно судить, не говоря уже о прочем, по продолжительности пожара, – пишет Флор. – За 17 дней едва смог угаснуть огонь, который враги добровольно направили на свои дома и храмы: если не смог устоять против римлян город, должен был сгореть их триумф». Аппиан сообщает интересную подробность: «И Сципион, как говорят, видя, что этот город, процветавший 700 лет со времени своего основания, властвовавший над таким количеством земли, островами и морем, имевший в изобилии и оружие, и корабли, и слонов, и деньги наравне с величайшими державами, но много превзошедший их смелостью и энергией; видя, что этот город, лишенный и кораблей, и всякого оружия, тем не менее в течение трех лет противостоявший войне и голоду, теперь окончательно обречен на полное уничтожение, – видя все это, Сципион заплакал и открыто стал жалеть своих врагов».

«Он разрушил до основания этот город, ненавистный римлянам (поскольку в нем видели соперника их власти, а не из вреда, который он мог бы принести в это время), сделал Карфаген памятником своей доблести – его дедом он был сделан памятником милосердия», – подводит итог Веллей Патеркул.

Не столько жалел карфагенян внук того самого Сципиона, который победил Ганнибала в битве при Заме. Видя гибель величайшего города мира, Публий Сципион предчувствовал судьбу и собственного города. Среди всеобщей радости римлян, кажется, лишь один разрушитель Карфагена терзался мыслью, «что некогда другой кто-нибудь принесет такую же весть о моем отечестве». Полибий справедливо отмечает: «На вершине собственных удач и бедствий врага памятовать о своей доле со всеми ее превратностями и вообще среди успехов ясно представлять себе непостоянство судьбы – на это способен только человек великий и совершенный, словом, достойный памяти истории».

Римляне не стремились заглядывать в далекое будущее, и уничтожение целого народа (древний геноцид) вызвало в их сердцах величайшую радость. «Они так были поражены победой, – рассказывает Аппиан, – что не верили ей и вновь спрашивали друг друга, действительно ли разрушен Карфаген». Хотя со времени окончания 2-й Пунической войны прошло более полувека, но мстительные римляне помнили, «что перенесли они от карфагенян в Сицилии, Иберии и в самой Италии в течение 16 лет, когда Ганнибал сжег у них 400 городов и в одних битвах погубил 300 тысяч человек и часто подступал к самому Риму, подвергая его крайней опасности». Римляне ничего не забыли; после победы над Ганнибалом они стали единственными законодателями международного права, и никто не смел им возразить.

Распродав захваченную добычу, в том числе уцелевших карфагенян, Сципион по древнему обычаю собственноручно сжег вражеское оружие, машины и корабли. Сенаторам этого показалось мало – «они решили, чтобы все, что еще осталось от Карфагена, Сципион разрушил, и запретили кому бы то ни было заселять это место; они прокляли того, кто вновь заселит это место, особенно Бирсу и так называемые Мегары, но вступать на эту землю не запретили» (Аппиан). Таков был урок Рима. Также приняли решение уничтожить все города, что сражались на стороне Карфагена либо оказывали ему помощь. А вот Утика, первой перешедшая на сторону римлян, получила в награду земли до самого Карфагена. В том же 146 году до н. э. она стала столицей римской провинции Африка, основанной на землях уничтоженного соперника.

Одновременно с Карфагеном в 146 году до н. э. римляне разрушили на другом континенте другой знаменитый город – жемчужину Эллады, Коринф. Как это ни кощунственно, Полибий ставит в более выгодное положение уничтоженных как народ карфагенян по отношению к грекам: «Под тяжестью бедствий карфагеняне, по крайней мере, совершенно исчезли с лица земли и на будущее время утратили чувство собственного несчастья: напротив, эллины не только сами своими глазами видели свои бедствия, но еще передали память о них детям и через детей – внукам. Насколько более жалкими почитаем мы тех людей, которые влачат дни свои под тяжестью кары, нежели тех, кто пал жертвою самого преступления, настолько же бедствия эллинов заслуживают большей жалости, нежели судьба карфагенян.»

«Подобно тому как за Карфагеном шел Коринф, так за Коринфом последовала Нуманция, и отныне на земле не осталось места, не затронутого войной. После сожжения двух знаменитых городов она распространилась вширь, и не постепенно, а сразу и повсеместно, словно ветры раздули пламя Карфагена и Коринфа и оно объяло весь мир» – так Луций Анней Флор рассказал о том, что происходило после 3-й Пунической войны. Один из средневековых читателей оставил на полях рукописи Флора свой отзыв: Nemo verius, nemo brevius, nemo ornatius (Никто вернее, никто короче, никто красивее).

Уничтожив соперника, Рим, никого и ничего не боясь, прибирал к рукам весь мир. И в этом процессе активное участие принимал победитель Карфагена – Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший (таким длинным стало его имя после Африканской кампании). В 133 году до н. э. Сципион одержал блестящую победу под Нуманцией, в результате которой Испания была окончательно закреплена за Римом. Однако, как и у большинства римских героев, конец Сципиона Африканского Младшего был неважным. После двух консульств, двух триумфов, двух судьбоносных для Рима побед Сципион Африканский Младший, как пишет Веллей Патеркул, был «однажды утром найден мертвым в постели, со следами удушения на шее. О смерти такого человека не было произведено никакого расследования, и тело того, чьи деяния позволили Риму вознестись над всем миром, было вынесено с закрытой головой… Умер он почти в 56 лет» (в 133 году до н. э.). «Оставленное им (Сципионом) имущество было столь незначительно, что в нем оказалось лишь 32 фунта серебра и два с половиной фунта золота», – дополняет Аврелий Виктор.

Сципион Эмилиан (Изображение на монете)

Довольно скоро римляне забыли о страшных проклятиях, которые сами наложили на ненавистный город Карфаген. Очень уж манили к себе плодородные земли и выгодное положение Карфагена. В 123 году до н. э. сенат принял решение вывести на место уничтоженного города колонию римских поселенцев. Руководил этим делом внук Сципиона Африканского Старшего – Гай Гракх.

Пропитанная кровью, проклятая земля отказывалась принимать римлян. По словам Плутарха, божество «всячески противилось новому основанию Карфагена, который Гай назвал Юнонией… Ветер рвал главное знамя из рук знаменосца с такой силой, что сломал древко, смерч разметал жертвы, лежавшие на алтарях, и забросил их за межевые столбики, которыми наметили границы будущего города, а потом набежали волки, выдернули самые столбики и утащили далеко прочь».

Гай Гракх так и не сумел возродить Карфаген, он погиб в результате междоусобной борьбы римских группировок в возрасте 32 лет. Противники Гракха накануне битвы объявили: тот, кто принесет его голову, получит столько золота, сколько она будет весить. Некий Септумулей, считавшийся другом Гракха, мало того что предал его, так еще постарался заработать больше положенного на голове друга. Он удалил мозг, а освободившееся пространство залил свинцом. Так мертвый город отомстил тому, кто осмелился потревожить его покой, а сенат после стольких неблагоприятных знамений воздержался от вывода колонии на территорию Карфагена.

Спустя 100 лет после разрушения Карфагена бесстрашный Гай Юлий Цезарь, преследуя в Африке своих врагов, стал лагерем у грандиозных развалин. Здесь ему приснился странный сон, в котором большое войско проливало слезы. Сновидение Цезарь воспринял как призыв к восстановлению Карфагена; тем более что ветеранов требовалось наградить земельными наделами, землю требовали бедняки, а свободных участков к этому времени на территории Италии не было.

Судьба не позволила Цезарю довести это дело до конца – сенаторы-республиканцы убили диктатора прямо в здании сената. И все же идея Цезаря не умерла вместе с ним. Дело продолжил его наследник и приемный сын, Октавиан Август. Он, по словам Аппиана Александрийского, «найдя это указание в записях отца, основал нынешний Карфаген, очень близко от прежнего, остерегаясь проклятой земли древнего города». Желающих переселиться много не нашлось, «самое большее 3 тысячи римлян, остальных же собрал из окрестных жителей».

Со временем страхи и проклятия забывались, и в императорскую эпоху Карфаген стал одним из самых многолюдных и богатых городов римского государства.

Созерцая пламя, пожирающее Карфаген, Публий Сципион, как мы помним, размышлял о превратностях судьбы; военачальник, уничтоживший давнего соперника Рима, опасался, что такой же печальный конец может постигнуть и его родной город. Но Рим еще 556 лет после падения Карфагена наслаждался триумфами и приходил в ужас от потоков крови в братоубийственных войнах, строил великолепные дворцы, храмы, цирки и выгорал целыми кварталами по прихоти собственного императора Нерона – в общем, он жил.

Опасения Сципиона начали сбываться 24 августа 410 года; именно в этот день король вестготов Аларих захватил Рим. Впрочем, поступил он гораздо милостивее, чем Рим в свое время обошелся с Карфагеном. Вестготы «по приказу Алариха только грабят, но не поджигают, как в обычае у варваров, и вовсе не допускают совершать какое-либо надругательство над святыми местами» (Иордан). После этого Вечный город перешел из категории престижных для жизни городов в категорию опасных. Город, привлекавший алчные взгляды вождей бродивших по Европе племен, римские императоры променяли на более спокойную и укрепленную Равенну.

Но самые большие неприятности для Рима настанут чуть позже.

То было время великого переселения народов, когда десятки, сотни народов, словно повинуясь указанию свыше, снимались с насиженных мест и бродили по всему миру. Лилась потоками кровь, безжалостно уничтожались богатейшие древние города, а вместе с ними и все достижения цивилизации, и сами древние государства и народы. В числе прочих тронулись в путь и вандалы: они вышли из Скандинавии, некоторое время побродили по берегам Балтийского моря, затем решили обосноваться в Паннонии. Император Константин в 335 году разрешил им поселиться в качестве федератов, ибо бороться со всеми пришельцами у Рима не было ни сил, ни возможностей.

В Паннонии вандалы сидели недолго. В начале V века они (вместе с присоединившимися к ним племенами аланов) двинулись дальше на запад. С боями вандалы прошли Галлию и в 409 году остановились в Испании. Это не было конечным местом их путешествия – вандалы вошли во вкус бродячей жизни по богатым землям Римской империи. В Испании они узнали, что за Геркулесовыми столбами (так в те времена назывался Гибралтарский пролив) лежит целый континент с богатыми городами. У вандалов был король, способный сделать успешным делом любую авантюру. По словам Прокопия Кесарийского, король Гейзерих (Гизерих) «прекрасно знал военное дело и был необыкновенным человеком». Еще бы! Он правил вандалами целых 50 лет (с 427 по 477 год) и, совершив множество рискованных грандиозных походов, умер своей смертью.

Гейзерих, король вандалов (Изображение на монете)

В 429 году вандалы вторглись в Северную Африку и овладели Ливией. Своей столицей Гейзерих избрал Карфаген. Дальновидный король вандалов приказал уничтожить стены всех городов Ливии за исключением Карфагена. Прокопий Кесарийский объясняет такое, казалось бы, глупое решение так: «чтобы ни сами ливийцы, став на сторону римлян, не могли бы, обладая этими укреплениями как своим оплотом, поднять против него восстание, ни посланные василевсом войска не могли надеяться, что они и городом завладеют, и, поставив в нем свой гарнизон, будут досаждать вандалам». Собственно, Гейзерих и не собирался защищать свои города, он надеялся брать и грабить чужие.

Римляне пытались вернуть провинцию. В помощь выброшенным из Ливии соотечественникам «из Рима и Византии прибыло большое войско под предводительством Аспара. Произошла жестокая битва, и римляне, наголову разбитые врагами, бежали кто куда» (Прокопий). Взятых в плен вандалы, «обратив в рабов, держали под стражею». Но Гейзерих действовал не только силой. Одержанная победа над объединенным войском Рима и Византии не позволила его гордыне взять власть над разумом. Видимо, земля Карфагена передала новому властителю черты уничтоженного римлянами народа.

В числе пленных Гейзериха оказался византиец по имени Маркиан. «Тогда же Гизерих повелел привести пленных к царскому дворцу, чтобы он мог посмотреть и решить, какому господину каждый из них сможет служить, не унижая своего достоинства, – рассказывает Прокопий Кесарийский. – Когда их собрали, они сидели под открытым небом около полудня в летнюю пору, изнуряемые солнечным зноем. Среди них находился и Маркиан, который совершенно беззаботно спал. И тут, говорят, орел стал летать над ним в воздухе на одном месте, прикрывая своей тенью одного только Маркиана. Увидев сверху, что происходит, Гизерих, как человек весьма проницательный, сообразил, что это делается по воле Божьей, послал за Маркианом и стал его расспрашивать, кто он такой. Тот сказал, что был у Аспара приближенным по секретным делам. Когда Гизерих услышал это и сопоставил с тем, что делал орел, а также принял во внимание то влияние, каким пользовался в Византии Аспар, ему стало ясно, что этот человек самой судьбою предназначается для царского престола. Поэтому Гизерих взял с Маркиана клятву, что, если когда-либо это будет в его власти, он не поднимет оружия против вандалов. С этим он отпустил Маркиана, и тот прибыл в Византию».

Действительно, Маркиан стал императором Византии в 450 году и правил ею семь лет. «Во всем остальном он был прекрасный василевс, однако он ничего не предпринимал по отношению к Ливии», – отмечает Прокопий. Прочие источники также подчеркивают бездеятельность Маркиана в отношении вандалов. Именно в его правление Гейзерих беспощадно и безнаказанно громил «единокровную сестру» Византии – Западную Римскую империю.

Вандалы (С гравюры Генриха Лойтемана. XIX век)

В 455 году Гейзерих вышел из гавани Карфагена. Вандалы внезапно появились под Римом и, не встретив никакого сопротивления, заняли Рим и дворец его правителей. Император Максим находился в это время не в спокойной Равенне, а в Риме; конец его – бывшего на троне всего несколько месяцев – весьма печален. Своего императора, «собиравшегося бежать, римляне умертвили, побив камнями. Они отрубили ему голову, разрубили его на части и разделили их между собой» (Прокопий).

«Гизерих взял в плен Евдоксию (она была женой императора Валентиниана, а потом Максима) с ее дочерьми от Валентиниана, Евдокией и Плацидией, и, нагрузив на корабли огромное количество золота и иных царских сокровищ, отплыл в Карфаген, забрав из дворца и медь, и все остальное. Он ограбил храм Юпитера Капитолийского и снял с него половину крыши. Эта крыша была сделана из лучшей меди и покрыта густым слоем золота, представляя величественное и изумительное зрелище, – рассказывает Прокопий. – Из кораблей, что были у Гизериха, один, который вез статуи, говорят, погиб, со всеми же остальными вандалы вошли благополучно в гавань Карфагена».

Вот такой вандализм в действии!

Однако вандалы, само имя которых стало нарицательным, поступили с Римом гораздо гуманнее, чем Рим с Карфагеном. Они не жгли без надобности, не разрушали город, не посыпали его солью, а всего лишь по закону войны забрали все, что представляло какую-то ценность. С благородными пленницами Гейзерих обошелся более чем милостиво. Евдокию, дочь римского императора, он выдал замуж за своего старшего сына Гонориха; вторую дочь вместе с матерью отправил византийскому императору.

Душа Ганнибала, видимо, была недовольна, как нынешние жители Карфагена расправились с Римом. Карфаген добрался до своего заклятого врага спустя 601 год. Именно из отечества Ганнибала пришла сила, захватившая и разграбившая Рим; именно в Карфаген уплыли корабли, нагруженные золотом, листами с крыши храма Юпитера Капитолийского и статуями. История не простила Риму подлое уничтожение Карфагена.

После удачи с Римом, как сообщает Прокопий, король Гейзерих «каждый год с наступлением весны совершал вторжения в Сицилию и Италию и там одни города поработил, другие разрушил до основания и разграбил все; когда же страна оказалась лишенной и людей, и ценностей, он стал совершать набеги на области Восточного царства. Он подверг разграблению Иллирию, большую часть Пелопоннеса и остальной Греции, а также прилегающие к ней острова. Затем он вновь возвращался в Сицилию и Италию, разорял и грабил одну область за другой.

Говорят, что как-то, когда Гизерих уже сел на корабль в карфагенской гавани и паруса были подняты, кормчий спросил его, против какого народа он велит плыть. Тот в ответ сказал, что, разумеется, против тех, на кого прогневался Бог. Так, безо всякого основания, он нападал на кого придется».

Западная Римская империя из-за вандальских набегов пришла в полный упадок и даже не пыталась защищаться. На помощь собратьям решила прийти Византия: в 468 году император Лев, желая отомстить вандалам, подготовил экспедицию невиданного масштаба. По Прокопию, «численность этого войска доходила до 100 тысяч человек. Собрав флот со всей восточной части моря, он проявил большую щедрость по отношению к солдатам и морякам, боясь, как бы излишняя бережливость не помешала задуманному им плану наказать варваров». Огромное византийское войско захватило один из ливийских городов в 280 стадиях от Карфагена и остановилось. Древние авторы обвиняют военачальника Василиска в прямой измене; возможно, причиной остановки были разногласия среди высших византийских чинов – в общем, эта задержка и спасла Карфаген от очередной гибели.

Тем временем огромный византийский флот, «какого у римлян никогда не было», отобрал у вандалов захваченную ими Сардинию и приблизился к берегам Карфагена. В открытом бою вандалы не могли противостоять такой армаде, и Гейзерих применил уловку, с помощью которой карфагеняне разгромили римский флот в начале 3-й Пунической войны. Гейзерих не только унаследовал врага Карфагена и пунийскую хитрость, но тактические особенности ведения войны. Вандалы снарядили большое количество быстроходных судов, наполнив их горючими материалами; рядом стояли суда с командами, «вооруженными как можно лучше». Чтобы воплотить замысел, недоставало одной существенной мелочи – хорошего попутного ветра. Но ведь византийцы не собирались ждать, когда подуют нужные противнику ветры…

Гейзерих по хитроумию мог сравниться с Одиссеем и пунийцами: он заставил враждебный флот оставаться на месте. За большую сумму денег вандальский король купил у Василиска перемирие на пять дней – именно столько и было необходимо, чтобы поменялось направление ветра.

Как только перемирие подошло к концу, горящие суда под всеми парусами полетели на тесно стоявшие корабли византийцев. «Так как там было огромное количество кораблей, то эти горящие суда, куда бы они ни попадали, легко все зажигали, быстро погибая вместе с теми, с которыми приходили в соприкосновение, – описывает морскую битву Прокопий. – Поскольку огонь распространялся все дальше и дальше, то, естественно, смятение охватило весь флот; крики смешивались с шумом ветра и треском пламени; солдаты вместе с моряками, подбадривая друг друга, в беспорядке отталкивали шестами охваченные пламенем суда врагов и свои собственные, погибавшие друг от друга. Тут и появились вандалы, тараня и топя корабли и захватывая убегавших солдат и их оружие».

После гибели флота сухопутная византийская армия раздумала воевать с вандалами и покинула Северную Африку.

Между тем Гейзерих, избавившись от византийского флота и войска, «продолжал ничуть не меньше, если не больше, грабить и опустошать римские пределы, пока василевс Зенон не вступил с ним в соглашение и не заключил «вечный мир» с условием, чтобы вандалы никогда не совершали враждебных действий по отношению к римлянам и сами не претерпевали бы ничего подобного с их стороны». Однако этот мир, заключенный летом 474 года между византийским императором Зеноном и Гейзерихом, уже не мог спасти от гибели Западную Римскую империю. Ежегодными набегами, опустошительными разорениями всех подвластных Риму территорий вандалы поставили когда-то величайшее в мире государство на край пропасти.

В 476 году Одоакр, вождь германских наемников, сместил последнего римского императора Ромула Августула и отвел земли для поселения своим соотечественникам. Это событие и считается концом Западной Римской империи; Италия вместе с Римом оказалась во власти варварских королей, стала ареной их соперничества. (Рим перестал быть римским – точно так же, как от Карфагена после 146 года до н. э. пунийским осталось лишь название города.) В 493 году Одоакра убил Теодорих – вождь остготов, и это племя господствовало в Италии довольно продолжительное время.

Около 500 года внук Гейзериха, Трасамунд, отправил к Теодориху посольство просить в жены его сестру Амалафриду. «Теодорих послал ему и сестру, и тысячу знатных готов в качестве ее телохранителей, за которыми следовала еще и толпа их слуг в количестве примерно 5 тысяч боеспособных воинов» (Прокопий). А еще Теодорих с королевской щедростью в приданое сестре отрезал кусок Сицилии вместе с городом Лилибеем. Сицилия, которая когда-то стала поводом для самой кровавой и длительной войны, теперь превратилась в свадебный подарок Рима Карфагену. Так два самых непримиримых врага, Рим и Карфаген, уничтожив друг друга, начали дружить.