<?xml version="1.0" encoding="Windows-1251"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
<description>
<title-info>
<genre>prose_classic</genre>
<author>
<first-name>Ги</first-name>
<middle-name>де</middle-name>
<last-name>Мопассан</last-name>
</author>
<book-title>Менуэт</book-title>
<date>1882</date>
<lang>ru</lang>
<src-lang>fr</src-lang>
<translator>
<first-name>А.</first-name>
<last-name>Федоров</last-name>
</translator>
<sequence number="5" name="Рассказы вальдшнепа" />
</title-info>
<document-info>
<author>
<first-name></first-name>
<last-name></last-name>
<nickname>DVS1 (4PDA)</nickname>
</author>
<program-used>Microsoft Word</program-used>
<date value="2009-12-08">08.12.2009</date>
<src-url></src-url>
<src-ocr>DVS1 (4PDA)</src-ocr>
<id>20091208110804</id>
<version>1.03</version>
</document-info>
<publish-info>
<book-name>Ги де Мопассан. Собрание сочинений в семи томах. Том 1</book-name>
<publisher>Правда</publisher>
<city>Москва</city>
<year>1977</year>
</publish-info>
</description>
<body>
<title>
<p>Ги де Мопассан</p>
<p>Менуэт</p>
</title>
<epigraph>
<p>Полю Бурже<a l:href="#n_1" type="note">[1]</a></p>
</epigraph>
<section>
<p>— Великие несчастья не печалят меня, — сказал Жан Бридель, старый холостяк, слывший скептиком. — Войну я видел воочию — я шагал по трупам и не чувствовал жалости. Жестокости природы и людей могут исторгать у нас крики ужаса и негодования, но от них не сжимается сердце, они не вызывают у нас дрожи, как иные мучительные мелочи.</p>
<p>Конечно, для матери самая страшная скорбь, какую она может испытать, — это смерть ребенка, а для мужчины — смерть матери. Это горе жгучее, ужасное, оно потрясает, оно терзает душу, но от подобных несчастий человек оправляется так же, как и от тяжелых кровоточащих ран. Но бывают встречи, бывают еле уловимые, скорее угадываемые оттенки, тайные печали, превратности судьбы, которые неожиданно дают нам заглянуть в таинственный мир нравственных страданий, сложных, неисцелимых; страдания эти тем глубже, чем они кажутся безобиднее, тем острее, чем они кажутся неуловимее, тем упорнее, чем кажутся поверхностнее; они оставляют в нашей душе скорбный след, вкус горечи, чувство разочарования, от которого мы долго не можем освободиться.</p>
<p>Мне постоянно вспоминаются два-три таких случая, на которые другой, наверное, не обратил бы внимания, но они до сих пор живут в моей памяти, причиняя мне боль, как глубокие, неизлечимые ранки.</p>
<p>Вы не поймете, пожалуй, того чувства, которое осталось у меня от этих мимолетных впечатлений. Расскажу вам только об одном из них. Оно относится к давним временам, но сохраняет всю свою свежесть, словно это было вчера. Возможно, что мое умиление вызвано только игрой фантазии.</p>
<p>Теперь мне пятьдесят лет. А в то время я был молод и изучал право. Всегда немного грустный, склонный к мечтательности, проникнутый меланхолической философией, я не любил шумных кафе, крикливых товарищей, глупых девиц. Вставал я рано, и величайшим наслаждением была для меня прогулка в одиночестве в восемь часов утра по садоводству Люксембургского сада.</p>
<p>Никто из вас, верно, не помнит этого садоводства? Это был словно заброшенный, оставшийся от прошлого века сад, сад очаровательный, как кроткая старческая улыбка. Густая живая изгородь разделяла узкие и правильные аллеи, тихие аллеи, тянувшиеся между двух стен аккуратно подстриженных кустов. Большие ножницы садовника без устали подравнивали эти зеленые перегородки; а местами вы видели цветники, обсаженные маленькими деревцами, выстроившимися, точно школьники на прогулке, купы чудесных роз или вереницы фруктовых деревьев.</p>
<p>Целый уголок этой прелестной рощи принадлежал пчелам. Искусно были расставлены на досках их соломенные ульи, дверцы которых, величиной с наперсток, открывались навстречу лучам солнца, и, когда вы шли по дорожкам, вам всюду попадались жужжащие золотистые пчелы, настоящие хозяева этого мирного приюта, по безмятежным аллеям которого, напоминавшим коридоры, они привыкли сновать.</p>
<p>Я приходил туда почти каждое утро. Я садился на скамейку и читал. Иногда я опускал книгу на колени, чтобы помечтать, прислушиваясь к шумам Парижа, жизнь которого кипела вокруг меня, и насладиться бесконечным покоем этих старинных грабовых аллей.</p>
<p>Но вскоре я заметил, что не я один прихожу сюда, как только открывается сад: порою, на повороте какой-нибудь дорожки, я сталкивался лицом к лицу с маленьким странным старичком.</p>
<p>Он носил башмаки с серебряными пряжками, панталоны с бантами, сюртук табачного цвета, кружева вместо галстука и невообразимую допотопную серую шляпу с широкими полями и с длинным ворсом.</p>
<p>Он был худ, очень худ, угловат, гримасничал и улыбался. Его быстрые глазки бегали по сторонам, часто моргая, а в руках у него всегда была великолепная трость с золотым набалдашником, с которой у него, по-видимому, было связано какое-то чудесное воспоминание.</p>
<p>Сперва этот человечек удивил меня, потом чрезвычайно заинтересовал. И я стал наблюдать за ним издали сквозь листву, останавливаясь на поворотах дорожек, чтобы он меня не заметил.</p>
<p>И вот однажды, думая, что он один, человечек начал делать какие-то странные движения: сперва несколько маленьких прыжков, затем глубокий поклон; потом он проделал довольно ловкое антраша и с учтивым видом стал вертеться на своих тонких ножках, подскакивая, забавно суетясь, улыбаясь так, словно перед ним была публика; он изощрялся в грациозных позах, округлял руки, сгибал свое жалкое тело — тело марионетки, посылал в пустоту умилительные и смешные поклоны. Он танцевал!</p>
<p>Я стоял, оцепенев от изумления, спрашивая себя, кто из нас двоих сошел с ума — он или я?</p>
<p>Но вдруг он остановился, затем, как актер на сцене, шагнул вперед, поклонился и попятился, приветливо улыбаясь и дрожащей рукой посылая рядам подстриженных деревьев воздушные поцелуи, точно актриса.</p>
<p>И пошел дальше, степенно возобновив прерванную прогулку.</p>
<p>С этого дня я уже не терял его из виду, а он каждое утро повторял свои необычайные упражнения.</p>
<p>Мне безумно хотелось заговорить с ним. Однажды я отважился и, поклонившись ему, сказал:</p>
<p>— Сегодня отличная погода, сударь.</p>
<p>Он тоже поклонился.</p>
<p>— Да, сударь, погода совсем как встарь.</p>
<p>Неделю спустя мы были друзьями, и я узнал его историю. Он был танцмейстером в Опере во времена Людовика XV. Прекрасная трость была подарком графа Клермонского. А когда с ним заговаривали о танцах, он начинал болтать и уже не мог остановиться.</p>
<p>И вот однажды он мне сообщил:</p>
<p>— Я, сударь, женат на Кастри. Я представлю вас, если вам угодно, только она приходит сюда позднее. Этот сад, знаете ли, наша отрада, наша жизнь. Это все, что осталось нам от прошлых лет. Нам кажется, что мы и жить не могли бы, если бы не этот сад. Он изысканный и старинный, не правда ли? Я словно дышу в нем тем же воздухом, каким дышал в молодости. Мы с женой проводим здесь все послеобеденное время. Но я прихожу с самого утра, потому что привык вставать рано.</p>
<p>Пообедав, я тут же вернулся в Люксембургский сад и вскоре заметил своего приятеля, который церемонно вел под руку маленькую старушку, одетую в черное; он представил меня. То была Кастри, знаменитая танцовщица, которую любили принцы, любил король, любил весь тот галантный век, будто наполнивший мир ароматом любви.</p>
<p>Мы сели на каменную скамью. Стоял май. В чистеньких аллеях веяло запахом роз; теплые солнечные лучи пробивались сквозь листву и роняли на нас большие капли света. Черное платье Кастри, казалось, было пронизано солнцем.</p>
<p>В саду было пусто. Где-то вдали катили фиакры, и шум их глухо доносился до нас.</p>
<p>— Объясните мне, — сказал я старому танцовщику, — что такое менуэт?</p>
<p>Он встрепенулся.</p>
<p>— Менуэт, сударь, это король танцев и танец королей — вот что это такое. С тех пор как не стало королей, не стало и менуэта.</p>
<p>И он в высокопарном стиле произнес длинный дифирамб менуэту, из которого я ничего не понял. Я попросил описать мне все его па, движения, позы. Он путался, приходил в отчаяние от своего бессилия, нервничал.</p>
<p>И вдруг он обернулся к своей старой подруге, по-прежнему молчаливой и важной:</p>
<p>— Элиза, хочешь, скажи, хочешь, — это было бы так мило с твоей стороны, — хочешь показать этому господину, что такое менуэт?</p>
<p>Она беспокойно огляделась по сторонам, потом поднялась, не говоря ни слова, и стала против него.</p>
<p>И тут я увидел нечто незабываемое.</p>
<p>Они двигались взад и вперед, по-детски жеманясь, улыбались друг другу, наклонялись, кланялись, подпрыгивали, точно две старые куклы, которых приводит в движение допотопный механизм, сделанный рукой искусного мастера по правилам того времени.</p>
<p>Я смотрел на них, а сердце томилось странным чувством, душа была полна невыразимой грусти. Мне казалось, что передо мной предстало жалкое и смешное привидение, старомодный призрак целого века. Мне хотелось смеяться и в то же время плакать.</p>
<p>Они вдруг остановились — окончились все фигуры танца. Несколько мгновений они стояли друг против друга, строя какие-то удивительные гримасы, потом, плача, обнялись.</p>
<p>Через три дня я уехал в провинцию. Я больше не видел их. Когда два года спустя я вернулся в Париж, садоводство было уничтожено. Что сталось с ними, когда они лишились своего старинного милого сада, его дорожек, сплетавшихся в лабиринт, этого аромата прошлого, веявшего в нем, этих причудливых грабовых аллей?</p>
<p>Умерли они? Или блуждают по современным улицам, как изгнанники, утратившие всякую надежду? Или, может быть, они — нелепые призраки — танцуют фантастический менуэт где-нибудь на кладбище при свете луны, между кипарисами, по дорожкам, идущим вдоль могил? Воспоминание о них не дает мне покоя, преследует, мучает меня, словно старая рана. Почему? Не знаю.</p>
<p>Вам, наверно, это покажется смешным?</p>
</section>
</body>
<body name="notes">
<title>
<p>Примечания</p>
</title>
<section id="n_0">
<p>Напечатано в "Голуа" 20 ноября 1882 года.</p>
</section>
<section id="n_1">
<title><p>1</p></title>
<p><emphasis>Поль Бурже</emphasis> (1852—1935) — французский писатель, автор психологических романов и драматург. Посвятил Мопассану несколько критических статей.</p>
</section>
</body>
</FictionBook>
