В этот весенний день Роберт Блэр уже подумывал о том, чтобы идти домой, хотя было всего четыре часа. Контора, разумеется, работала до пяти. Но, если вы единственный Блэр фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет», вы уходите, когда считаете нужным. И если вы занимаетесь главным образом завещаниями, документами о передаче имущества и вкладами, то ваши услуги в этот час уже мало кому требуются. И если вы живете в Милфорде, где последнюю почту разносят в три сорок пять, то всякая деловая жизнь городка замирает куда раньше четырех часов дня.

Телефон вряд ли зазвонит. Друзья Блэра по гольфу к этому времени, очевидно, находятся где-нибудь между четырнадцатой и шестнадцатой лунками. К обеду его никто не пригласит, ибо приглашения в Милфорде все еще по старинке отправлялись по почте. Не позвонит и тетя Лин с просьбой по дороге домой купить рыбы, потому что нынче ее день посещения кино и сейчас она уже несомненно там.

И вот этим весенним днем в ленивой тишине маленького города он сидел в конторе, уставясь на последний луч, освещавший стол красного дерева, и подумывал, не пойти ли домой. В солнечном луче стоял поднос с чаем. Ровно без десяти четыре каждый день мисс Тафф вносила в кабинет лакированный поднос, покрытый белой салфеткой, на ней чашка синего фарфора и такая же тарелка с двумя печеньями: масляное печенье по понедельникам, средам и пятницам, диетическое — по вторникам и четвергам.

Этот поднос Роберт помнил с тех пор, как помнил себя. Кухарка ходила с ним за хлебом в булочную, но мать Роберта, тогда еще совсем молодая женщина, пожертвовала поднос в контору. Что касается белой салфетки, то она возникла годы спустя, с появлением в фирме мисс Тафф. Мисс Тафф появилась во время войны. Это была первая женщина, занявшая место за рабочим столом уважаемой фирмы. Появление мисс Тафф чуть было не потрясло основы фирмы, но фирма с этим справилась, и теперь, почти четверть века спустя, трудно было себе представить, что, худощавая, седовласая, строгая мисс Тафф могла когда-то вызвать такую сенсацию… В самом деле, единственным нарушением привычной рутины было появление белой салфетки: в доме мисс Тафф ничего никогда не ставилось прямо на поднос, без салфетки. Вот однажды она и принесла салфетку. Отец Роберта, хотя ему и нравился лакированный, ничем не покрытый поднос, был тронут заботой мисс Тафф и тем, что она как бы отождествляет себя с интересами фирмы. Салфетка прижилась, и теперь она такая же неотъемлемая часть фирмы, как медная дощечка на двери, ящики с документами и ежегодная простуда мистера Хэзелтайна.

И вот, в ту минуту когда взгляд Роберта покоился на синей тарелке, он испытал странное чувство. Это чувство не имело связи с диетическим печеньем, во всяком случае связи физической. Это чувство было связано с ощущением неизбежности: по четвергам печенье диетическое, а по понедельникам — масляное. До последнего времени Роберт не находил ничего дурного в этом постоянстве, в этой нерушимости. Никогда он не желал себе другой жизни, кроме спокойного, мирного существования в этом городке, где вырос. Да и сейчас он не желал ничего другого! Но вот в последнее время уже дважды или трижды его посетила странная, ничем вроде бы не вызванная мысль: «И это все, что ты увидишь в жизни». С этой мыслью появлялось неприятное ощущение в груди, похожее на тот почти панический страх, сжимавший его десятилетнее мальчишеское сердце, когда он вспоминал, что назначен на прием к зубному врачу. Это и раздражало, и изумляло Роберта, считавшего себя вполне счастливым человеком. Откуда берется странная, сжимающая сердце мысль? Чего ему не хватает? Жены? Но он бы мог жениться, если бы захотел. Заботливой матери? Но какая мать могла бы так о нем заботиться, как милая, добрая тетя Лин? Богатства? Но разве было хоть что-нибудь, чего он хотел бы купить и не мог? Если это не богатство, то что ж тогда богатство? Жизнь, полная приключений? Никогда он не жаждал приключений, кроме тех, какие даются охотой… Но что же тогда? Что ему нужно?

Роберт Блэр всегда надеялся, что жизнь его так и будет идти без перемен до самой смерти. С детства он знал, что будет работать в фирме и со временем сменит своего отца. С добродушной жалостью он глядел на мальчиков, у которых нет такого же заранее заготовленного удела, на тех, у кого нет Милфорда, где ждут друзья, где все полно воспоминаниями, на тех, у кого нет этой английской преемственности, уготованной фирмой «Блэр, Хэйвард и Беннет».

Уже с 1843 года в фирме нет Хэйварда, но юный отпрыск рода Беннетов — Невил в этот момент занимал заднюю комнату фирмы. Именно «занимал», но трудно было вообразить, чтобы он там работал: он писал там поэмы, ибо ничто иное его не интересовало. Поэмы были столь оригинальны, что понять их мог лишь сам Невил.

Солнечный луч касался уже самого краешка подноса, и Роберт окончательно решил идти домой. Он пройдется пешком. Прогулка по Хай-стрит всегда доставляла ему удовольствие. Не то, чтобы Милфорд был уж таким красивым городом. Но в этом городке было нечто, отражавшее устойчивость английской жизни за последние триста лет…

Внезапно зазвонил телефон. Позже Роберт часто думал, а что бы случилось, если бы этот звонок раздался минутой позже? Минутой позже он уже взял бы свою шляпу с крючка в передней и, просунувшись в дверь комнаты напротив, сообщил бы мистеру Хэзелтайну, что уходит. И на этот звонок ответил бы Хэзелтайн, сказав, что мистер Блэр уже ушел. И все последующее представляло бы для Роберта лишь отдаленный интерес… Но телефон зазвонил вовремя, и Роберт взял трубку.

— Мистер Блэр? — спросил женский низковатый голос. Чувствовалось, что в обычное время он звучит уверенно, но сейчас говорившая задыхалась. — Ох, как я рада, что застала вас! Я боялась, что вы уже ушли. Моя фамилия Шарп, Марион Шарп. Мы с матерью живем в доме Фрэнчайз на Ларборо-Роуд.

— Знаю, — сказал Блэр.

Он знал Марион Шарп по виду, как знал всех в Милфорде и его окрестностях: высокая, худощавая, темноволосая женщина лет сорока или около того. Обычно она щеголяла в ярких косынках, подчеркивающих ее цыганскую смуглость. В своем старом, видавшем виды автомобиле она приезжала в Милфорд за покупками, а тем временем ее седовласая старая мать сидела в машине, сидела выпрямившись, как-то не вписываясь в городской пейзаж, и чудилось, будто она против чего-то молчаливо протестует. У нее был резко очерченный профиль, а когда она поворачивалась к вам лицом, было видно, что глаза у нее ясные, бледные, холодные — глаза чайки и похожа она на колдунью. Словом, малоприятная старая дама.

— Вы меня не знаете, — продолжал голос, — но я видела вас в Милфорде, и вы показались мне добрым человеком. Мне нужен адвокат! Сейчас нужен, сию минуту! У меня неприятности…

— Если речь идет о вашем автомобиле… — начал Роберт.

«Неприятности» в Милфорде означали лишь две вещи: либо задержка очередного взноса за автомобиль, либо нарушение правил уличного движения. Поскольку у Марион Шарп автомобиль был очень старый, речь шла, видимо, о втором. Но в любом случае это никак не касалось фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет». Он переадресует ее к Карлею, способному малому, чья контора на другом конце улицы. Карлей специалист по этим делам…

— Автомобиль? — спросила его собеседница таким тоном, будто ей было трудно вспомнить, что означает это слово. — А, поняла. Нет, нет, ничего похожего. Дело куда серьезнее. Скотленд-Ярд.

Скотленд-Ярд! Для мирного деревенского адвоката и джентльмена, каким был Роберт Блэр, слова «Скотленд-Ярд» звучали так же экзотически, как, скажем, Гонолулу, Голливуд или парашютные прыжки. В качестве сознательного гражданина он был в хороших отношениях с местной полицией, и на этом его связь с миром преступлений кончалась.

— Я никого не убила, если вы это думаете, — сказали на конце провода.

— Вопрос в другом: вас подозревают в том, что вы кого-то убили?

— Здесь дело не в убийстве. Меня подозревают в том, что я кого-то похитила. Короче, мне нужен адвокат сейчас же, сию минуту!

— По-моему, вам нужен не я, — ответил Роберт. — Я практически не разбираюсь в уголовном кодексе. Моя фирма такими делами не занимается. Я могу вам порекомендовать…

— Я не хочу адвоката по уголовным делам, я хочу друга! Чтобы он стоял рядом и следил, чтобы я не наговорила лишнего. Чтобы он подсказывал мне, на какие вопросы я могу не отвечать, если не желаю, и в этом роде… Для этого, по-моему, необязательно быть специалистом по уголовным делам.

— Верно. И все же вам куда лучше поможет фирма, привыкшая к уголовным делам. Я думаю, будет разумнее…

— Знаете, что мне кажется? — перебила она. — У меня ощущение, будто я тону, не могу вылезти на берег, а вы, вместо того чтобы подать мне руку, убеждаете меня, что на противоположный берег вылезти куда проще…

Мгновение оба молчали.

— Напротив, — сказал Роберт, — я могу порекомендовать вам отличного специалиста по вытаскиванию тонущих на берег! Бенджамен Карлей куда лучше моего знает, как защитить тех…

— Что? Этот маленький человечек в полосатых костюмах?.. — ее голос поднялся почти до крика. И снова секунда молчания. — Простите меня, — продолжала она затем своим обычным голосом. — Я говорю глупости. Но, видите ли, я позвонила вам не потому, что считаю, что вы такой уж ловкий адвокат, но лишь потому, что я в беде и нуждаюсь в совете человека, который вызывает доверие… Мистер Блэр, прошу вас, приезжайте! Люди из Скотленд-Ярда сейчас у меня в доме. И если вы, приехав, увидите на месте, что не желаете этим заниматься, вы же всегда сможете передать дело кому-то другому, правда?

Роберт Блэр был слишком добродушен, чтобы отказать человеку в разумной просьбе, и, кроме того, ему дали лазейку на случай, если дело покажется неприемлемым. Ему уже расхотелось переадресовывать эту женщину к Бену Карлею. Несмотря на ее глупые слова о «полосатых костюмах», Роберт, в общем-то, понял, что она имела в виду. Если вы действительно что-то натворили и хотите избежать ответственности, то Карлей тут неоценим. Но если вы просто растеряны, если вы в беде и невиновны, то вряд ли Карлей с его нагловатыми манерами мог оказать помощь.

«О каком похищении идет речь? — думал Блэр, направляясь за своим автомобилем в гараж на Син Лэйн. — Существует ли такое преступление в английском своде законов? И кого могла эта женщина похитить? Ребенка? Быть может, вундеркинда? Хотя обе женщины жили в большом доме на Ларборо-Роуд, они производили впечатление людей очень и очень небогатых. А может, они похитили ребенка, потому что решили, что с ним плохо обращаются его законные опекуны? Возможно. У старухи лицо фанатички, да и сама Марион производила впечатление человека, способного при случае пойти на риск. Да, возможно, это просто дурно понятая филантропия». «Задержание с целью лишить родителей, опекунов и т. д. власти над…» Эх, подзабыл он уголовное право! Не мог вспомнить сейчас: похищение — это уголовное дело с соответствующим наказанием или же проступок? Делами о «похищении и задержании» фирма «Блэр, Хэйвард и Беннет» не занималась с 1798 года, когда один молодой сквайр из Лессоус, выпив несколько больше, чем следует, на балу у неких Греттонов, перекинул через седло юную мисс Греттон и ускакал с нею, причем о намерениях сквайра не так уж трудно было догадаться…»

На узенькой улочке Син Лэйн прямо друг против друга стояли гараж и платная конюшня города Милфорда, пребывающие в состоянии вечной вражды. Автомобили пугали лошадей (так во всяком случае утверждали служители при конюшне), а возы с сеном и прочим фуражом для конюшни мешали выезду из переулка — это утверждали работники гаража. Владелец конюшни старый Мэт Эллис, бывший кавалерист, смотрел на работников гаража Билла Бору и Стэнли Питерса (во время войны оба были связистами) как на представителей поколения, уничтожавшего кавалерию и угрожавшего цивилизации…

Зимой, во время охотничьего сезона Роберт общался с кавалеристом и выслушивал его жалобы, в другое время года, когда автомобиль чинился и смазывался в гараже, он вникал в обиды работников гаража. Вот и сейчас Стэнли непременно понадобилось выяснить, какова разница между оскорблением и клеветой и можно ли считать диффамацией слова Мэта…

— Не знаю, Стэн. Надо подумать, — перебил Роберт, быстро нажимая на стартер. Но сразу уехать ему не удалось. Пришлось ждать, пока выезд из переулка не освободят верховые: трое толстых детей и их грум, возвращавшиеся с послеобеденной прогулки. «Ну вот, сами видите!» — сказал Стэнли за спиной Роберта.

Чем ближе к южному окончанию Хай-стрит, тем меньше становилось магазинов и лавок, тем больше жилых домов, затем шли виллы, окруженные садами, а потом сразу поля. Поля, отгороженные друг от друга живыми изгородями, тянулись бесконечно, домов почти не видно, можно ехать милю за милей, не встретив ни единого живого существа.

Там дальше за горизонтом находился Ларборо — городок, застроенный домами из грязного кирпича. В двух милях отсюда на Ларборо-Роуд стоял дом, известный под именем Фрэнчайз. Когда-то давно некто приобрел поле, называемое Фрэнчайз, построил посредине плоский белый дом и затем окружил высокой, крепкой кирпичной стеной, как бы наглухо отгородив этот дом от мира. Когда-то при доме была конюшня, но она тоже была спрятана за кирпичной стеной. Дом походил на детскую игрушку, случайно оброненную на пустынной дороге. С тех пор как Роберт себя помнил, тут жил одинокий старик, а сравнительно недавно в Милфорд стала наезжать за покупками Марион Шарп с матерью, и вскоре стало известно, что они поселились в доме Фрэнчайз, унаследовав его после кончины старика. «Как давно они переселились сюда? — старался вспомнить Роберт. — Три года назад? Четыре?»

Эти женщины не пытались завести знакомства среди обитателей Милфорда, держались особняком; у обеих был такой вид, будто им вполне хватает общества друг друга.

Когда Роберт остановил свой автомобиль у высоких железных ворот, он увидел, что там стоят еще две машины. Достаточно было взглянуть на ближайшую — такую незаметную, ухоженную, скромную, чтобы понять, чья она. «В какой другой стране мира, — подумал Роберт, — полиция старается быть такой вежливой и предупредительно-ненавязчивой?»

Он поглядел на вторую машину и увидел, что она принадлежит Хэлламу — местному инспектору, классному игроку в гольф.

В полицейском автомобиле сидели трое: шофер, а на заднем сиденье. — женщина средних лет и то ли ребенок, то ли юная девушка. Шофер скользнул по Роберту мягким, отсутствующим и все замечающим полицейским взглядом, а затем отвернулся. Лиц у сидящих сзади Роберту рассмотреть не удалось.

Высокие железные ворота были закрыты — Роберт не помнил, чтобы они когда-нибудь вообще бывали открыты, — и он толкнул одну из железных половинок, не скрывая любопытства. Ворота с их плоскими железными листами были сделаны явно все с той же целью — укрыться от посторонних взглядов. Стена была слишком высока, чтобы можно было что-то разглядеть с улицы, и, кроме крыши и труб, заметных издали, Роберт Блэр никогда не видел дома Фрэнчайз.

Его ждало разочарование: дом оказался уродлив. Все там было немножко не так, как хотелось бы: окна неправильного размера, слишком широкая дверь, слишком высокие ступени и в целом у дома было хмурое выражение. Пока Роберт шагал через двор к негостеприимной двери, он догадался, что ему напомнил этот дом: собаку, внезапно разбуженную шагами прохожего и еще не знающую, что делать — накинуться на него или попросту залаять. «Что вам тут надо?» — вот с каким выражением глядел на чужака этот дом.

Он не успел позвонить, как на пороге появилась не горничная, а сама Марион Шарп.

— Я увидела вас в окно, — сказала она, протягивая ему руку, — и боялась, что вы позвоните: мама обычно отдыхает в это время. Я надеюсь, что нам удастся поговорить до ее пробуждения. Хоть бы она никогда ничего об этом не узнала! Не могу выразить, как я вам благодарна за ваш приезд!

Роберт пробормотал что-то в ответ и тут только заметил, что глаза у нее вовсе не цыганские, черные, как он думал, а серо-карие. Она ввела его в дом, и он, кладя свою шляпу на комод в передней, обратил внимание на старый, потертый ковер.

Инспектор Хэллам пристроился на краешке вышитого бисером сиденья стула и выглядел смущенно. А у окна, чувствуя себя весьма и весьма свободно, восседал на старинном стуле Скотленд-Ярд в лице молодого человека в прекрасно сшитом костюме.

Оба встали, и Роберт поздоровался с Хэлламом.

— Значит, вы знакомы? — спросила Марион Шарп. — Ну, а это инспектор Грант из Скотленд-Ярда.

Пожимая Роберту руку, Грант сказал:

— Рад, что вы приехали, мистер Блэр, не только за мисс Шарп, но и за себя.

— За себя?

— Если бы мисс Шарп не имела поддержки, пусть даже просто дружеской, мне было бы трудно продолжать. Но вы адвокат, и тем лучше!

— В чем вы ее обвиняете?

— Мы ни в чем ее не обвиняем… — начал было Грант, но Марион его перебила:

— Предполагается, что я кого-то похитила и избила.

— Избила?

— Именно. Избила ее в кровь, до синяков.

— Ее?

— Девочку. Она сейчас там, за воротами, в машине.

— Разрешите я объясню, — мягко предложил Грант.

— Хорошо, — согласилась мисс Шарп, — объясняйте. Это ведь ваша версия!

«Интересно знать, — подумал Роберт, — уловил ли Грант насмешку в ее тоне?» Роберта несколько удивило присутствие духа мисс Шарп, позволившей себе насмешливо разговаривать с представителем Скотленд-Ярда. А по телефону она не казалась такой выдержанной и смелой. Тогда в голосе ее звучало отчаяние. Быть может, присутствие союзника подбодрило ее, а быть может, у нее попросту открылось второе дыхание.

— Как раз перед Пасхой, — заговорил Грант в сжатой и точной полицейской манере, — девочка по имени Элизабет Кейн, живущая со своими опекунами около Эйльсбери, поехала на каникулы к своей замужней тете в Мэйншил, в окрестности Ларборо. Она отправилась туда автобусом, потому что автобусы из Лондона в Ларборо, проходящие через Эйльсбери, также проходят через Мэйншил. Таким образом, она могла сойти с автобуса в Мэйншиле, откуда всего три минуты ходьбы до дома ее тети. Если бы она ехала поездом, ей пришлось бы выйти в Ларборо и затем ехать в обратном направлении. В конце недели ее опекуны мистер и миссис Уинны получили от нее открытку, в которой говорилось, что ей живется у тети весело и она собирается побыть тут еще. Опекуны поняли, что девочка решила остаться в Мэйншиле до конца школьных каникул, то есть еще на три недели. Но, когда она не явилась домой к началу школьных занятий, опекуны решили, что она просто разленилась, и написали тете, чтобы та отправила девочку домой. Но тетя, вместо того чтобы позвонить по телефону из ближайшего почтового отделения, сообщила Уиннам в письме, что племянница уехала от нее уже две недели назад. Обмен письмами занял большую половину следующей недели, и когда опекуны; обратились в полицию, то в общей сложности девочка отсутствовала уже три недели. Полиция приняла меры к розыску, но тут девочка явилась сама. Однажды ночью она пришла домой в платье на голое тело, без чулок, в одних башмаках, еле волоча ноги от усталости.

— Сколько ей лет?

— Пятнадцать, вернее, почти шестнадцать. Она сказала, что ее похитили, увезли в автомобиле. И это все, что опекуны смогли от нее добиться за два дня. Она была в полубессознательном состоянии. Примерно через двое суток она пришла в себя и тогда рассказала им…

— Им?

— Ну да, своим опекунам, Уиннам. Полиция намеревалась расспросить ее саму, но девочка так нервничала при упоминании о полиции, что пришлось от непосредственного контакта отказаться и довольствоваться тем, что она рассказала домашним. По ее словам, когда она ждала на перекрестке в Мэйншиле, рядом остановился автомобиль, в нем сидели две женщины. Та, что помоложе, была за рулем и предложила девочке довезти ее.

— Девочка была одна?

— Да.

— Почему же никто ее не провожал?

— Дядя работал, а тетку какие-то друзья попросили быть крестной матерью их младенца, и она в тот день отправилась на крестины… Девочка сказала, что ждет лондонский автобус, но женщины сообщили ей, что автобус уже ушел, и она им поверила. Она и сама боялась, что опоздала к автобусу, а было уже четыре часа, шел дождь, начинало темнеть. Женщины предложили довезти ее до местечка, название которого она не разобрала, откуда через полчаса пойдет автобус к Лондону. Девочка с благодарностью приняла это предложение и села рядом со старой женщиной… Дождь заливал стекла. Впрочем, девочка не обращала внимания на дорогу и рассказывала своей соседке о себе. Когда, наконец, она огляделась, уже совсем стемнело и казалось, что они едут уже очень долго. Тут она стала благодарить дам за их доброту, что они ради нее отклонились от своего пути, но женщина помоложе, которая до сих пор молчала, заявила, что нет, вовсе они не отклонились, они едут к своему дому, и предложила девочке зайти выпить кофе и перекусить, а затем ее отвезут к автобусу… Зачем, мол, двадцать минут под дождем ждать автобуса, когда за это время можно обогреться и поесть? Девочка согласилась. Они въехали в ворота, но было слишком темно, чтобы разглядеть дом. Девочку ввели на кухню…

— На кухню? — переспросил Роберт.

— Да. Старая женщина поставила на плиту кофейник — разогреть кофе, а другая стала делать бутерброды. Пока они пили и ели, старая дама сообщила, что у них сейчас нет горничной и, быть может, девочка согласится поработать у них хоть немного. Та наотрез отказалась. Женщины настаивали… Сказали, пусть хоть поднимется наверх, посмотрит, в какой славной комнатке ей предстоит жить, если она здесь останется… Девочка говорит, что в ту минуту она была такой усталой и растерянной, что подчинилась. Она помнит, что первый марш лестницы был застлан ковровой дорожкой, на втором же дорожки не было, а было под ногами «что-то твердое». И это все, что она запомнила, пока не проснулась следующим утром на узкой и низкой кровати в чердачной голой комнате. На девочке осталась лишь комбинация и никаких следов ее одежды. Дверь заперта, маленькое круглое окно — тоже. Во всяком случае…

— Круглое окно, — повторил Роберт с чувством какой-то неловкости.

— Да, круглое, — подтвердила Марион. — Круглое окно в крыше.

…Когда Роберт подходил к дому, у него мелькнула мысль: «До чего ж неудачно всажено в крышу это круглое оконце». Поэтому слова Марион показались ему вполне достаточным комментарием…

Грант по своему обыкновению сделал вежливую паузу и продолжал:

— Скоро более молодая женщина явилась с миской каши. Девочка отказалась есть, потребовав, чтобы ей вернули одежду и отпустили. Женщина ответила, что, мол, будешь есть, когда проголодаешься, и, оставив миску, ушла. Девочка просидела одна до вечера. Затем снова пришла эта женщина, принесла поднос с чаем и свежими булочками и вновь стала уговаривать девочку поработать горничной. Девочка снова отказалась. По ее словам, эти уговоры и даже угрозы продолжались несколько дней. Наконец она решила разбить окошко, выбраться на крышу и позвать на помощь какого-нибудь прохожего или бродячего торговца. К сожалению, единственным орудием был стул, и девочке не удалось разбить стекло, оно лишь треснуло. И тут ворвалась молодая женщина. Она выхватила у девочки стул, избила ее, унесла стул, затем вернулась с хлыстом и вновь стала бить девочку, пока та не потеряла сознание. На следующий день появилась старуха с охапкой постельного белья и заявила, что если девочка не хочет работать, то пусть хотя бы займется починкой. Если же и это не будет делать, то не получит еды. Но девочка слишком скверно себя чувствовала, чтобы взяться за шитье, и ей не дали есть. На другой день ее вновь собирались избить, если она не возьмется за починку. Она починила кое-что из белья и ей дали тушеного мяса на ужин. Так продолжалось несколько дней, и, если девочка шила плохо или мало, ее лишали пищи и били. Однажды старуха принесла ей, как обычно, тарелку с тушеным мясом и ушла, оставив дверь незапертой. Девочка немного подождала, решив, что это ловушка, но затем выбралась на лестничную площадку. Было тихо, и она сбежала вниз по ступенькам. Из кухни раздавались голоса обеих женщин. Девочка кинулась к входной двери, тоже оказавшейся незапертой, и выскочила в ночную тьму…

— В комбинации? — спросил Роберт.

— Да, забыл сказать, что платье ей вернули. На чердаке нет отопления, и, если бы она оставалась в одной комбинации, она, бы, возможно, простудилась и умерла.

— Если она вообще была на чердаке, — заметил Роберт.

— Если, как вы сказали, она вообще была на чердаке, — спокойно подтвердил инспектор. И продолжал: — Что было дальше, она плохо помнит. По ее словам, она долго брела в темноте. Ей показалось, что это шоссе, но навстречу не попадались ни машины, ни пешеходы. Затем появился грузовик. Шофер заметил ее в свете фар и остановился, предложив подвезти. Девочка так устала, что тут же уснула. Когда она проснулась, они стояли на обочине, и шофер грузовика со смехом сказал, что она похожа на куклу, из которой вытряхнули опилки. Шофер уверял, что она просила высадить ее именно тут. Он уехал, а она, оглядевшись, узнала местность: до ее дома оставалось менее двух миль. Тут она услыхала, как часы пробили одиннадцать. И незадолго до полуночи явилась домой.

Наступило короткое молчание.

— Это та девочка, которая сидит сейчас там, в машине? — спросил Роберт.

— Та самая.

— Видимо, у вас были причины привезти ее сюда?

— Да. Когда она вполне оправилась, ее удалось убедить рассказать полиции все, что с ней случилось. Рассказ застенографирован, она прочитала и подписала стенограмму. В этом заявлении было два пункта, которые помогли полиции. Вот они:

И вот еще:

Грант захлопнул блокнот.

— После тщательных поисков мы установили, что ни один дом между Ларборо и Милфордом не соответствовал этому описанию, кроме Фрэнчайза. А Фрэнчайз соответствует даже в мелочах. Когда девочка сегодня увидела стену и ворота, она прямо заявила, что это то самое место. Внутри она еще не была. Я хотел сначала поговорить с мисс Шарп и удостовериться, что она не возражает против того, чтобы увидеть девочку. Мисс Шарп справедливо предложила, чтобы при этом свидании присутствовал свидетель.

— Теперь вы понимаете, почему мне так спешно понадобилась помощь? — сказала Марион Шарп, повернувшись к Роберту. — Слышали вы когда-нибудь такую чепуху?

— И в самом деле, рассказ девочки — это довольно-таки пестрая смесь фактов и абсурдов, — ответил Роберт. — Конечно, домашнюю работницу найти трудно, но какому нормальному человеку может прийти в голову мысль заполучить прислугу насильно, не говоря уж об избиениях, о голоде?..

— Нормальному человеку — разумеется, — согласился Грант, пристально глядя на Роберта, — Но, поверьте, за первый же год работы в Скотленд-Ярде мне пришлось столкнуться с вещами куда менее правдоподобными. Нет предела людским странностям.

— Верно. Но немало странностей и в поведении девочки. Кстати сказать, все странности начинаются именно с нее. Это ведь она пропадала неизвестно где целый месяц, а тем временем жизнь здесь, в этом доме, шла как обычно. Не сообщит ли нам мисс Шарп, что она делала в тот день, о котором идет речь?

— Алиби у меня нет, — сказала Марион Шарп. — Инспектор утверждает, что случилось это двадцать восьмого марта, с тех пор прошло немало времени, а жизнь наша так однообразна… Мы просто не в силах вспомнить, что именно делали двадцать восьмого марта, и вряд ли кто-нибудь сможет припомнить это за нас.

— Ваша служанка? — опросил Роберт. — Слуги порой помнят все мелочи, все, что случается в доме. На этот счет у них просто редкостная память.

— У нас нет служанки, — ответила Марион. — Нам трудно найти служанку: дом Фрэнчайз стоит на отшибе.

Присутствующие ощутили какую-то неловкость. Наступило молчание, и Роберт поспешил его нарушить.

— Эта девочка… Как ее имя, между прочим?

— Элизабет Кейн. Все зовут ее Бетти Кейн.

— Ах да, вы мне уже говорили, простите. Так вот, что известно об этой девочке? Полагаю, что, прежде чем поверить ее рассказу, полиция поинтересовалась ее прошлым? Почему, например, у нее опекуны, а не родители?

— Она сирота. Во время войны ее эвакуировали в район Эйльсбери. Она была единственным ребенком среди эвакуированных, и ее закрепили за Уиннами, у которых был сын четырьмя годами старше девочки. Примерно через год родители девочки погибли, и Уинны, которые всегда мечтали иметь дочь, с радостью оставили ее у себя. Она относится к ним как к родителям, так как едва помнит своих отца и мать.

— Понятно. Ее характеристика?

— Превосходная девочка, спокойная, тихая. Учится хорошо, хотя и не блестяще. Никаких историй ни в школе, ни вне ее. Абсолютно правдива, — вот что сказала о ней ее школьная учительница.

— Когда она явилась домой после отсутствия, были ли на ней следы побоев?

— О, да! Доктор семьи Уиннов осматривал девочку на следующее утро и заявил, что ее били, и били жестоко. Следы побоев сохранились и позже, когда она делала для нас заявление.

— Она не эпилептичка?

— Нет-нет, мы сразу же этим поинтересовались. Должен сказать, что Уинны — люди весьма разумные. Они были очень огорчены и взволнованны, однако не пожелали драматизировать случившееся, не хотели, чтобы девочка стала предметом нездорового интереса или чьей-либо жалости. Они отнеслись к происшедшему с достойной всяческих похвал сдержанностью.

— По-моему, единственно, что мне остается, — это тоже отнестись ко всему с достойной всяких похвал сдержанностью, — сказала Марион Шарп.

— Войдите в мое положение, мисс Шарп! Девочка не только описала дом, где, как она утверждает, ее заперли, но и обитательниц дома, и очень точно: «Худощавая старая женщина с мягкими седыми волосами, без шляпы, в черном, и женщина много моложе, высокая, тонкая, темноволосая, как цыганка, без шляпы, с яркой косынкой на шее».

— Да-да. Не придумаю никаких объяснений, но ваше положение мне понятно. Ну, а теперь давайте пригласим девочку, но перед этим мне хотелось бы сказать…

Дверь бесшумно распахнулась, и на пороге возникла старая миссис Шарп. После сна ее стриженые седые волосы были всклокочены и она сильнее, чем обычно, походила на колдунью. Затворив за собой дверь, она оглядела собравшихся с каким-то злорадным интересом.

— Ха! — проговорила она хрипло, словно курица прокудахтала. — Трое незнакомцев.

— Позволь мне представить их тебе, мама! — сказала Марион, когда присутствующие вскочили на ноги. — Это мистер Блэр из фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет», у них еще такой красивый дом на Хай-стрит.

— Дому нужна новая крыша! — заявила старуха.

Замечание правильное, но весьма неожиданное. Роберта отчасти утешило, что ее приветствие, обращенное к Гранту, оказалось еще более странным. Ее ничуть не удивило присутствие Скотленд-Ярда в их гостиной, и она просто сухо сказала:

— Вам не следовало садиться на этот стул, вы для него слишком тяжелы.

Но когда дочь представила ей инспектора местной полиции, старая дама бросила на него косой взгляд, лишь слегка наклонив голову, и явно тут же забыла о нем. Судя по выражению лица Хэллама, прием хозяйки его буквально сразил.

Грант вопросительно взглянул на мисс Шарп.

— Я расскажу ей все сама, — сказала она. — Мама, инспектор хочет, чтобы мы повидали девочку, которая сейчас ждет в машине. Она пропадала целый месяц, и, наконец, когда появилась у себя дома в Эйльсбери в очень неважном состоянии, то сообщила, что ее держали у себя люди, желавшие превратить ее в служанку. Они держали ее взаперти и, когда она отказывалась работать, морили ее голодом и избивали. Она описала и дом, и людей очень точно, и вышло так, что мы с тобой полностью совпадаем с этим описанием. Наш дом — тоже. По ее словам, мы запирали ее на чердаке с круглым окошком.

— Чрезвычайно интересно, — заявила старая дама, усаживаясь на диван. — Чем же мы ее били?

— Хлыстом для собаки, насколько я поняла.

— А у нас есть такой хлыст?

— По-моему, у нас есть старый собачий поводок. В случае надобности его можно превратить в хлыст. Но дело в том, что инспектор хочет, чтобы мы повидались с девочкой. Пусть она подтвердит, что мы те женщины, которые похитили ее.

— Вы не возражаете, миссис Шарп? — спросил Грант.

— Напротив, инспектор! Я с нетерпением жду этого свидания. Право, не каждый день я ложусь спать после обеда скучной старой женщиной, а просыпаюсь каким-то чудовищем.

Хэллам собрался было идти вниз, но Грант жестом остановил его. Очевидно, он сам решил понаблюдать за тем, какова будет реакция девочки на все, что она увидит внутри ограды.

Когда инспектор вышел, мисс Шарп объяснила матери, почему здесь присутствует Блэр.

— Было очень мило с его стороны сразу же согласиться и приехать так быстро!

— Я вам весьма сочувствую, мистер Блэр, — сказала старая дама, но при всем желании в голосе ее нельзя было уловить даже нотки сочувствия.

— Почему, миссис Шарп?

— Потому что уголовщина и психиатрия вряд ли ваша специальность.

— А на мой взгляд, все это очень интересно, — сказал Роберт и увидел на лице старой дамы некоторое подобие улыбки. Роберту даже вдруг показалось, что она почувствовала к нему расположение, хотя об этом трудно было догадаться по ее тону. Сухой голос по-прежнему язвительно произнес:

— Да, развлечений у нас в Милфорде маловато. Вот моя дочь, например, гоняет кусок гуттаперчи по гольфовому полю…

— Теперь гоняют не гуттаперчу, мама, — вставила дочь.

— …но для людей моего возраста в Милфорде нет даже таких развлечений…

Дверь отворилась, и на пороге появился инспектор Грант. Он вошел первым, чтобы видеть выражения лиц присутствующих, а вслед за ним вошли служащая полиции и девочка.

Марион Шарп медленно приподнялась с места, как бы желая достойно встретить то, что ей предстоит. Ее мать осталась сидеть на диване, лишь слегка выпрямившись, сложив на коленях руки, с таким выражением, будто она дает аудиенцию. И, хотя волосы старой дамы были всклокочены, создавалось впечатление, что она хозяйка положения.

На девочке была школьная форменная куртка и детские, на низких каблуках школьные туфли. Она выглядела моложе, чем предполагал Блэр. Ростом невысока и хорошенькой ее не назовешь. Но было в ней — как бы это точнее сказать — какое-то скрытое очарование… Ее темно-голубые глаза были широко расставлены, светлые волосы красивой линией лежали над чистым лбом, а на щеках, под чуть выдающимися скулами, по маленькой ямочке, что придавало ее лицу детски-трогательное выражение. Нижняя губа, пожалуй, полновата, рот слишком маленький. И уши маленькие. Слишком маленькие и слишком плотно прижаты к голове. В общем, самая обыкновенная девочка, отнюдь не похожая на героиню столь сенсационной истории. «Интересно, как бы она выглядела в другом костюме?» — подумал Роберт.

Взгляд девочки остановился сначала на старухе, затем на Марион. В этом взгляде не было ни удивления, ни торжества, ни даже, как ни странно, простого любопытства.

— Да, это те самые женщины, — сказала она.

— Вы в этом уверены? — спросил Грант и добавил: — Помните, что это очень серьезное обвинение.

— Да, уверена. А как же иначе?

— Значит, эти две дамы — те самые женщины, которые заперли вас, отобрали у вас одежду, заставляли вас чинить белье и били вас хлыстом?

— Да. Те самые.

— Потрясающая лгунья, — сказала миссис Шарп таким тоном, каким обычно говорят: «потрясающее сходство».

— Вы сообщили, что мы отвели вас на кухню, где напоили кофе, — сказала Марион. — Можете описать кухню?

— Я не вглядывалась. Помню, что кухня большая с каменным полом.

— А какая там плита?

— Плиту я не заметила, но вот кастрюля, в которой старая дама разогревала кофе, была бледно-голубая, эмалированная, с темно-синей каймой, а внизу немножечко побитая.

— Полагаю, что в Англии нет кухни, где не было бы точно такой кастрюли, — заметила Марион. — У нас, например, таких три.

— Она девственница? — спросила миссис Шарп тем вежливо-заинтересованным голосом, каким спрашивают: «Как называется этот мост?»

Последовало изумленное молчание, и Роберт, оглядевшись, увидел вытянувшееся лицо Хэллама и яркий румянец на щеках девочки. Однако больше всего его поразило то, что со стороны Марион не последовало возгласа: «Мама!» — которого он ожидал с каким-то подсознательным убеждением. Не означало ли это молчаливого одобрения? Или же Марион, всю жизнь проведя бок о бок с матерью, уже привыкла ничему не удивляться?

Первым прервал молчание Грант, заявив с укоризной в голосе, что это не имеет значения.

— Вы так думаете? — спросила старая дама. — Если бы я пропадала из дому целый месяц, именно на этот вопрос моя мать пожелала бы получить ответ в первую очередь. Ну-с, теперь, когда девочка нас опознала, что ж вы собираетесь делать? Арестовать нас?

— Нет-нет. Пока об этом не может быть и речи. Я собираюсь пойти с мисс Кейн на кухню и на чердак, чтобы проверить, правильно ли ее описание. Если ее показания подтвердятся, доложу начальнику, а там уж он сам будет решать, что делать.

— Понимаю. Что ж, осторожность похвальная, инспектор. — Она медленно поднялась с дивана. — А теперь, с вашего разрешения, я вернусь в спальню и наверстаю прерванный по вашей вине отдых.

— Но разве вы не хотите присутствовать при том, как мисс Кейн увидит… не хотите сами услышать… — забормотал Грант, впервые с момента своего появления в доме утративший сдержанность, — видимо, от изумления.

— Боже мой, конечно, нет. Я ничуть не сомневаюсь, что мисс Кейн узнает чердак. И впрямь я была бы безмерно удивлена, если бы она его не узнала.

Старуха двинулась к двери, возле которой стояла Бетти Кейн, и в глазах девочки вдруг вспыхнула тревога, губы дрогнули от испуга. Служащая полиции шагнула вперед, как бы желая защитить девочку. Миссис Шарп спокойно продолжала путь, но, не дойдя двух шагов до Бетти, остановилась, так что они очутились друг против друга. Целых пять секунд старая дама молча и с интересом разглядывала юное личико.

— Мы знакомы, к сожалению, слишком мало, — проговорила наконец миссис Шарп, — хотя находимся на довольно-таки короткой ноге, раз один уже бьет другого. Надеюсь, мисс Кейн, узнать вас поближе в скором будущем! — Она повернулась к Роберту: — До свидания, мистер Блэр. Надеюсь, мы и впредь не потеряем для вас интереса. — И, не обращая внимания на остальных, она подошла к двери, которую Хэллам ей открыл.

Когда она ушла, все вздохнули не без облегчения. Роберт почувствовал, что он просто восхищен старой дамой: право, не так-то было просто отвлечь внимание присутствующих от оскорбленной героини.

— Вы разрешите мисс Кейн осмотреть чердак и кухню? — спросил Грант у Марион.

— Разумеется. Но я хочу вам кое-что сказать. Очень рада, что мисс Кейн здесь и услышит меня. Так вот. Я никогда в жизни не видела эту девушку. Никогда и ни при каких обстоятельствах ее не подвозила. Ни я, ни моя мать никогда не вводили ее в наш дом и не запирали ее здесь. Надеюсь, я выразилась достаточно ясно?

— Вполне, мисс Шарп. Итак, вы полностью отрицаете показания девочки?

— Полностью. С начала до конца. Ну, а теперь пойдемте взглянем на кухню.

Грант, Бетти, Роберт и Марион Шарп отправились осматривать дом, а Хэллам и служащая полиции остались в гостиной.

После того как девочка опознала кухню, она поднялась по лестнице и остановилась на площадке второго этажа.

— Мисс Кейн утверждала, — сказал Роберт, — будто второй лестничный марш был без ковра, но ковер здесь есть.

— Только до поворота, — отозвалась Марион. — Ковровая дорожка кончается как раз там, откуда снизу этого не видно. Так сказать, экономия времен королевы Виктории. В наши дни, если вы бедны, вы покупаете дешевую ковровую дорожку и застилаете ею всю лестницу. Но в те годы весьма и весьма считались с мнением соседей. Поэтому покупали дорожку получше, но покороче, и она кончалась там, откуда снизу этого не увидишь.

Девочка оказалась права и насчет третьего лестничного марша, ведущего на чердак. И тут тоже не было дорожки.

Чердак оказался низкой квадратной комнатушкой, потолок которой резко опускался с трех сторон, повторяя форму крыши. Единственным источником света было круглое окошко, выходящее на фасад. Черепичные плиты спускались от окошка к низкому белому парапетику. Окно было разделено рамой на четыре части, через одно стекло шла трещина. Окно, видимо, никогда не открывалось. Никакой мебели на чердаке не было.

«Какая противоестественная пустота, — подумал Роберт, — а ведь эта комната могла служить чуланом, складом ненужных вещей».

— Когда мы сюда переехали, тут валялось разное барахло, — сказала Марион, как бы отвечая на мысли Роберта, — но, коль скоро мы поняли, что большую часть времени придется обходиться без служанки, мы от этого барахла решили отделаться.

Грант вопросительно взглянул на девочку.

— Кровать стояла в этом углу, — заявила она, показывая на дальний угол, — а рядом был деревянный комод. А в этом углу, за дверью, было два чемодана и дорожный сундук с плоской крышкой. Еще был стул, но она его унесла после того, как я пыталась разбить окно. — Девочка говорила о Марион так равнодушно, будто ее рядом не было. — Я пыталась разбить вот это стекло.

Роберту показалось, будто трещина на стекле появилась не несколько недель назад, а куда раньше, но ничего не скажешь — она была налицо.

Грант прошел в дальний угол и наклонился, желая проверить пол, но можно было не наклоняться. Даже от двери, с того места, где стоял Роберт, можно было видеть следы, оставленные железными ножками кровати.

— Здесь была кровать, — подтвердила Марион. — Мы от нее отделались, как и от многих прочих вещей.

— Что вы с ней сделали?

— Дайте-ка вспомнить! Ах, да. Мы отдали ее жене рабочего на молочной ферме в Стэйплс. Старший мальчик вырос из своей кровати, и мы им отдали нашу. Мы покупаем молочные продукты на этой ферме.

— Где вы держите пустые чемоданы, мисс Шарп? У вас есть еще чулан?

Впервые голос Марион дрогнул:

— У нас есть дорожный сундук с плоской крышкой, моя мать держит в нем свои вещи. Когда мы переехали в этот дом, в спальне стоял старинный комод. Мы его продали, и теперь мама пользуется этим сундуком, покрывая его ситцевой накидкой. Мои чемоданы я храню в шкафу на площадке второго этажа.

— Мисс Кейн, вы помните, что это за чемоданы?

— Да, конечно. Один — коричневой кожи с такими, знаете, медными штучками на углах, а второй — матерчатый в полоску.

— Ну что ж, описание довольно точное.

Грант еще немного задержался в комнатушке, внимательно оглядывая ее, постоял у окна, изучая открывавшийся оттуда вид, затем повернулся к присутствующим.

— Можно взглянуть на чемоданы в шкафу? — спросил он Марион.

— Разумеется, — ответила она. Вид у нее был несчастный.

Внизу на площадке она открыла дверцу шкафа и отошла в сторону. Роберт тоже отступил, чтобы не мешать. Случайно взглянув на девочку, увидел, что лицо ее осветилось торжеством, совершенно изменившим это спокойное полудетское личико. Роберт был буквально потрясен. В этом ликовании было нечто дикарское, жестокое и так удивительно не вязавшееся со всем обликом скромной школьницы — гордости своих опекунов и наставников.

На полках шкафа лежали стопки постельного белья, а внизу — четыре чемодана. Два больших, фибровых, а два других — точно такие, как описала девочка: один кожаный, другой матерчатый.

— Эти чемоданы? — спросил Грант.

— Да, — ответила девочка, — эти два.

— Я не собираюсь снова беспокоить мою мать, — заявила Марион с внезапным раздражением. — Да-да, сундук в ее комнате, большой и с плоской крышкой. Он стоит в ее спальне последние три года.

— Хорошо, мисс Шарп. А теперь, с вашего позволения, мы пойдем в гараж.

Позади дома, в бывшей конюшне, превращенной ныне в гараж, маленькая группа принялась разглядывать старый, видавший виды автомобиль. Грант вслух прочитал описание, сделанное девочкой. Оно вполне подходило к этому автомобилю. «Впрочем, подошло бы оно и к тысячам других автомобилей, бороздящих дороги Англии», — подумал про себя Блэр. Но Грант читал дальше. «Одно колесо окрашено серым, но другого оттенка, чем остальные колеса, и кажется, будто оно от другой машины. Это переднее колесо, и его-то я и увидела, когда стояла на перекрестке», — закончил Грант.

В наступившем молчании четверо людей вглядывались в переднее колесо, отличавшееся от других более темной окраской. Добавить тут, казалось, нечего.

— Благодарю вас, мисс Шарп, — произнес наконец Грант, пряча свой блокнот. — Вы были очень любезны и помогали нам, и я весьма признателен. Скажите, я могу связаться с вами по телефону в ближайшие дни, если понадобится еще раз вас побеспокоить?

— Да, конечно, инспектор. Мы не собираемся никуда уезжать.

Грант поручил девочку служащей полиции, и обе они ушли, не оглянувшись. Затем удалился Грант вместе с Хэлламом. У Хэллама по-прежнему был такой вид, словно он извинялся за непрошеное вторжение.

Марион проводила их до передней, оставив Блэра в гостиной. Затем вернулась, неся поднос с бутылкой шерри и стаканы.

— Я не приглашаю вас остаться ужинать, — сказала она, ставя поднос и разливая вино. — Отчасти потому, что наши ужины — это весьма скромные сандвичи и мало похожи на то, к чему вы привыкли. Между прочим, обеды и ужины вашей тетушки славятся по всему Милфорду, даже я о них слышала… Ну, а отчасти потому, что, как сказала мама, уголовщина и психиатрия не по вашей специальности.

— Кстати, о моей специальности, — заметил Роберт. — Поняли ли вы, что у девочки перед вами огромное преимущество? Я имею в виду ее показания. Если предмет в указанном ею месте находится, это свидетельвует в ее пользу. Если его там нет, то это не может служить вам оправданием, а будет просто означать, что вы от этого предмета постарались отделаться. Если бы, скажем, в шкафу не оказалось чемоданов, она могла бы сказать, что вы избавились от них, так как они стояли на чердаке и она их видела.

— Но она описала их, никогда в глаза не видев!

— Вы хотите сказать — описала два чемодана. Если бы ваши четыре чемодана были одинаковыми, ну, то, что называется из одного гарнитура, то у нее был бы один шанс из пяти оказаться точной. Но у вас чемоданы разные и все, скажем прямо, стандартные. Значит, у нее были почти равные шансы угадать правильно.

Он взял стакан шерри, отхлебнул и удивился: вино оказалось просто великолепным. Марион улыбнулась:

— Мы экономим, но только не на вине!

Роберт почувствовал, что краснеет. Неужели его удивление было так заметно?

— А теперь поговорим об автомобильном колесе, — продолжала Марион. — Как она могла знать, что одно колесо более темного цвета? Да и вообще — все сплошная загадка! Каким, например, образом она знала мою мать, меня, знала даже, как выглядит наш дом? Ворота у нас всегда закрыты, если б даже она их открыла, — впрочем, не могу себе представить, почему вдруг она забрела бы на нашу пустынную дорогу. — Так вот, даже если б она их открыла, все равно она ничего б не узнала ни о моей матери, ни обо мне…

— А не могла она случайно быть знакомой с вашей служанкой или с вашим садовником?

— У нас никогда не было садовника, на участке ничего не растет, кроме травы. А служанки нет вот уже целый год. Раз в неделю приходит девушка с фермы и помогает убирать дом.

Роберт посочувствовал хозяйке: дом велик, и без прислуги обходиться трудно.

— Да, но мне вот что помогает. Я не из тех женщин, которые кичатся своим жильем перед соседками. А главное: иметь наконец собственное жилище так чудесно, что я готова мириться с любыми трудностями. Старый мистер Кроуль был двоюродным братом моего отца, но мы с ним не встречались. Мама и я много лет жили в лондонском пансионе. — Уголок губ дрогнул в кривой усмешке. — Вы не можете себе представить, какой популярностью пользовалась мама среди обитателей пансиона! — Усмешка исчезла. — Отец умер, когда я была совсем маленькой. Он был из породы оптимистов, из тех, кто всегда надеется завтра разбогатеть. Но в один прекрасный день, поняв, что все рухнуло, он покончил с собой, и маме пришлось выпутываться в одиночку.

Роберт подумал, что это в какой-то мере объясняет характер миссис Шарп.

— У меня не было никакой профессии, пришлось хвататься за все, что подворачивалось. Только разве в экономках никогда не бывала — терпеть не могу домоводство, а так служила в магазинах, торгующих абажурами, цветами, разной мелочью. Когда старый мистер Кроуль умер, я работала в кафе. Знаете, есть такие кафе, где по утрам собираются дамы и сплетничают. Да, это нелегко.

— Что нелегко?

— Представить меня среди чайных чашек.

Роберт, не привыкший к тому, чтобы читали его мысли — тетушка Лин не была способна следовать за ходом мысли собеседника, даже если ей все внятно объясняли, — был и растерян, и сконфужен. Но Марион, забыв о своем собеседнике, продолжала:

— И вот, когда мы только-только стали привыкать к мысли, что у нас есть дом, что мы не беззащитны, так надо же было такому случиться!..

Впервые после телефонного звонка, когда Марион попросила о поддержке, Роберт ощутил желание ей помочь…

— И все потому, что какой-то девчонке понадобилось алиби, — сказал он. — Надо бы разузнать, что это за особа Бетти Кейн.

— Я могу вам кое-что о ней сообщить. Она сверх меры сексуальна.

— Это что же, женское чутье?

— Нет. Сама-то я не слишком женственна, и чутья на это у меня нет. Но такой цвет глаз, причем неважно — у мужчины или у женщины, явно свидетельствует о чрезмерной сексуальности. Темный, непрозрачный голубой цвет или, если угодно, поблекший синий — можете мне поверить на слово!

Роберт усмехнулся. Что бы она там ни говорила, сама она как раз женственна, даже очень!

— И не вздумайте смотреть на меня свысока лишь потому, что в словах моих нет вашей юридической логики, — добавила она. — Переберите-ка своих знакомых, и вы убедитесь, что я права.

И Роберт тут же вспомнил Джеральда Бланта, героя нашумевшего милфордского скандала. Конечно же, у Джеральда именно такой цвет глаз. И такой же цвет глаз у Артура Валлиса, который… Да ну ее, эту Марион Шарп. Не имеет она права делать глупые обобщения и при этом попадать в точку!

— Интересно бы узнать, что она делала в течение этого месяца, — сказала Марион. — Между прочим, я ужасно рада, что ее как следует избили. Есть по крайней мере кто-то, кто правильно оценил эту девочку. Надеюсь, рано или поздно с ним познакомиться и пожать ему руку.

— С «ним»?

— Думаю, это был «он».

— Ну-с, — сказал Роберт, вставая, — я сильно сомневаюсь в том, что Гранту захочется доводить дело до суда. Показания девочки против ваших показаний, и никаких иных доказательств ни с той, ни с другой стороны нет. Против вас будет ее заявление, весьма обстоятельное и подробное. Против нее будет явная неправдоподобность всей этой истории. Вряд ли Гранту удастся добиться судебного разбирательства.

— Но ведь, дойдет ли дело до суда или застрянет в папках Скотленд-Ярда, разница невелика. Рано или поздно об этом начнут говорить, пойдут сплетни. Пока всё это не прояснится, успокаиваться нельзя.

— Значит, непременно прояснится, если уж я за это взялся. Но, полагаю, нам следует денек-другой подождать, посмотреть, что собирается предпринять Скотленд-Ярд. У них куда больше возможностей добраться до истины, чем у нас с вами.

— Такие слова в устах адвоката — ценная похвала честности полиции.

— Поверьте мне, истина, как таковая, может быть добродетелью, но Скотленд-Ярд давно убедился в том, что истина необходима для дела. Им просто невыгодно, поймите, заменять ее чем-нибудь другим.

— Ну, а если дело дойдет до суда, — спросила она, провожая его к двери, — если приговор будет вынесен, чем это нам грозит?

— Не могу сказать точно: то ли два года тюрьмы, то ли семь лет принудительных работ. Я вам уже говорил, что основательно подзабыл уголовный кодекс. Но я непременно справлюсь.

— Да, прошу вас. Это, знаете ли, довольно существенно.

Ее иронический тон пришелся ему по душе. Особенно, если учесть, что впереди ее могло ожидать уголовное обвинение.

— До свидания. Спасибо, что приехали. Вы меня здорово поддержали!

А Роберт, направляясь к воротам, вспомнил, что чуть было не вручил ее судьбу в руки Бена Карлея, и почувствовал, что краснеет.

— Много работы было у тебя сегодня, мой милый? — спросила тетя Лин, расправив салфетку и положив ее на свои пухлые колени.

В этой фразе был известный смысл, и все ж по существу она ничего не значила. Фраза эта была таким же ритуалом перед ужином, как разглаживание салфетки на коленях, как шарканье правой ступни, которой пододвигалась скамеечка, — на нее тетя Лин ставила свои короткие ножки. Она и не ждала ответа или, вернее, спрашивала, не думая, о чем спрашивает, и в ответ не вслушивалась.

Роберт поглядел на тетушку и понял, что нынче его расположение к ней как-то глубже, содержательнее, чем обычно. После визита в дом Фрэнчайз присутствие безмятежной тети Лин действовало успокоительно, и Роберт как бы новыми глазами глядел сейчас на эту толстенькую старушку с короткой шеей, круглым розовым личиком и седыми волосами, небрежно заколотыми слишком крупными шпильками. Жизнь Линды Беннет была заполнена кулинарными рецептами, кинозвездами, благотворительными базарами, и, по ее мнению, эта жизнь была прекрасна. Недаром тетушка излучала благополучие и довольство. Она читала «Страницу женщины» (как превратить в бутоньерку старую перчатку) и не читала ничего другого. Случалось, убирая газету, брошенную Робертом, тетя Лин задерживалась взглядом на заголовке: «там-то нашли источник нефти» и комментировала: «…говорила я тебе, милый, что парафин подорожал на пенни?» Но вряд ли тетя Лин верила в существование того мира, о котором писали газеты. Ее мир начинался с Роберта Блэра и оканчивался в радиусе десяти миль от него.

— Почему ты сегодня так задержался, милый? — спросила она, отодвигая пустую тарелку.

Такой вопрос уже требовал ответа, и Роберт сказал:

— Мне пришлось съездить в дом Фрэнчайз, ну, тот, который на Ларборо-Роуд. Меня просили дать юридический совет.

— Эти странные люди? А я и не знала, что ты с ними знаком.

— Я не был с ними знаком. Они просто хотели посоветоваться.

— Надеюсь, они тебе заплатят, милый? Хотя у них нет ни гроша. Отец работал в какой-то фирме и допился до смерти. Оставил их, бедных, ни с чем. Старая миссис Шарп держала в Лондоне пансион, а дочка была в нем прислугой. Еще немножко и они очутились бы на улице, но тут умер старый мистер Кроуль, владелец Фрэнчайза. Подумать только, какая удача!

— Тетя Лин, откуда у тебя эти сведения?

— Но все это правда, милый, совершенная правда. Забыла уже, кто мне рассказывал, по-моему, кто-то, кто жил в Лондоне на одной с ними улице, но, во всяком случае, это из первых рук. Я ведь, как тебе известно, не сплетница. Ну, дом хороший? Мне всегда хотелось знать, что там за железными воротами.

— Нет, дом довольно безобразный. Но есть хорошие вещи.

— Вряд ли они содержатся в таком же порядке, как наша мебель, — сказала тетушка Лин, не без гордости взглянув на прекрасный буфет и стулья, стоявшие вдоль стены. — Кстати, пастор вчера сказал: если бы он не знал, что это жилое помещение, он решил бы, что здесь музей.

Упоминание о пасторе навело ее на новую мысль…

— Кстати, будь особо терпеливым с Кристиной, прошу тебя. Кажется, она собирается вновь «спасать душу».

— Бедная, бедная тетя Лин, вот напасть! Сегодня за утренним чаем на блюдце оказался какой-то священный текст, начинавшийся словами: «Ты, Господь, меня видишь…» Она, что ж, снова меняет секту?

— Да. Уходит от методистов и вступает куда-то еще. Теперь-то она непременно спасется. Пела гимны все утро.

— Она всегда поет гимны!

— Да, но не «Меч Господень». Когда она поет про «жемчужные венцы» или «улицу золота», тогда я спокойна. Но стоит ей запеть «Меч Господень» — все кончено, мне самой придется возиться с пирогами.

— Но, тетушка, ты печешь ничуть не хуже Кристины!

— А вот и нет! — объявила Кристина, внося второе блюдо. Это была крупная, полная женщина с отсутствующим взглядом. — Ваша тетушка печет лучше меня только сдобные булочки, да и то раз в год. А если меня в этом доме не ценят, я могу и уйти.

— Кристина, душенька, — сказал Роберт, — вы же знаете, что без вас этот дом себе нельзя представить! А если вы уйдете, то я пойду за вами на край света. Хотя бы из-за одних только сливочных тортов. Кстати, нельзя ли сделать завтра сливочный торт?

— Нечего кормить сливочными тортами нераскаявшихся грешников. Да, по-моему, у нас и сливок-то нет. Ладно, посмотрим. Советую вам, мистер Роберт, подумать на досуге о своей душе.

Когда дверь за ней закрылась, тетя Лин тихо вздохнула:

— Двадцать лет, — произнесла она задумчиво, — целых двадцать лет. Ты даже вряд ли помнишь, когда она впервые здесь появилась сразу после приюта. Ей было всего пятнадцать, такое худенькое, несчастное существо. Она очень много ела за чаем и уверяла, что будет молиться за меня всю жизнь. И, знаешь, я думаю, она действительно молится.

Что-то похожее на слезу блеснуло в голубых глазах мисс Беннет.

— Надеюсь, она повременит со спасением души, пускай сначала сделает сливочный торт, — отозвался Роберт, настроенный на грубо материалистический лад. — Как тебе понравилось кино?

— Ах, милый, я никак не могу забыть. Ведь у него было пять жен!

— У кого?

— То есть не сразу, конечно, а по очереди. Сначала он был студентом. Юным и романтичным. И…

Тетя Лин принялась излагать содержание фильма, но Роберт не слушал. Ему вдруг припомнился дом Фрэнчайз, и вернулся он к реальности, когда было пора перейти в гостиную пить кофе.

— Очень миленькая вещица, если бы только горничные это могли понять!

— О чем ты?

— О переднике. Она, видишь ли, была горничной в замке и щеголяла в этой смешной муслиновой тряпочке, словом, в фартучке, и прехорошеньком! Между прочим, у этих женщин из Фрэнчайза есть горничная? Нет? Так я и думала. Морили голодом ту, которая у них была. Давали ей…

— Тетя Лин!

— Уверяю тебя! Утром — одни крошки, оставшиеся от их завтрака. А когда у них бывал молочный пудинг…

Роберт не дослушал, что там происходило с молочным пудингом. Несмотря на вкусный ужин, он внезапно почувствовал себя усталым и мрачным. Если добрая, глупенькая тетя Лин спокойно повторяет идиотские сплетни, не видя в том никакого вреда, что же произойдет в Милфорде, когда история с девочкой получит огласку?

— И, кстати, о горничных… Маленькая горничная Карлея попала в беду!

— Ты, очевидно, хочешь сказать, что кто-то вовлек ее в беду!

— Да, Артур Валлис, официант из «Белого оленя».

— Как? Опять Валлис?

— Не могу взять в толк, почему этот человек не женится? Ему бы это обходилось гораздо дешевле.

Но Роберт снова перестал слушать. Он снова был в гостиной Фрэнчайз, и кто-то посмеивался над его нетерпимостью к разного рода обобщениям. Он снова был в неопрятной комнате с мебелью, не знавшей полировки, где на стульях валялись какие-то вещи, и никто в доме не думал их прибирать. И где, как вспомнилось ему сейчас, никто не бегал за ним по пятам с пепельницей.

Прошло больше недели, и вот в один прекрасный день в дверь кабинета Роберта просунул свою маленькую седую голову мистер Хэзелтайн и сообщил, что пришел инспектор Хэллам. Затем голова исчезла: очевидно, ее владелец отправился за инспектором. Роберт с удивлением почувствовал, что волнуется — волнуется так, как в дни юности при виде доски с прикрепленным к ней листком, сообщавшим о результатах экзамена. Неужели жизнь его так безнадежно скучна, что чужая беда может до такой степени выбить его из колеи? Или дело в том, что всю последнюю неделю мать и дочь Шарп неотступно были в его мыслях и перестали быть ему чужими?

Из осторожных слов Хэллама Роберт понял, что на основании существующих сегодня показаний Скотленд-Ярд никаких действий предпринимать не собирается. Блэра особенно поразили слова: «существующие сегодня показания». Итак, дело не закрывается. Просто они пока что будут сидеть тихо. Эта мысль о притихшем в ожидании Скотленд-Ярде не слишком успокаивала в данных обстоятельствах.

— Я так понимаю, что у них нет подкрепляющих свидетельств?

— Они не могут найти грузовик, который подвез девочку, — сказал Хэллам.

— Вряд ли это обстоятельство их так уж удивляет.

— Именно, — согласился Хэллам. — Ни один шофер не пойдет на риск потерять работу, сознавшись, что он кого-то подвез. В особенности девушку. Хозяева грузовиков весьма строги. А уж если с девочкой произошли неприятности и этим заинтересовалась полиция, то ни один человек в здравом рассудке в жизни не признается, что он ее видел. — Хэллам взял сигарету, предложенную Робертом. — Им вот как необходим шофер грузовика. Или кто-нибудь в этом роде.

— Да-а, — задумчиво протянул Роберт. — А что вы думаете о девочке, Хэллам?

— Девочка? Право, не знаю, что сказать… Славная девчушка. По-моему, искренняя. Могла бы быть моей дочкой.

«Вот оно, — подумал Блэр, — вот в чем главная опасность, если дело дойдет до суда. Каждому присутствующему непременно будет казаться, что девочка, дающая показания, могла бы быть его собственной дочкой. Не потому, что она беспризорная, а именно потому, что она небеспризорная. Форменная школьная курточка, юное, не тронутое косметикой личико, милые ямочки на щеках, широко расставленные честные глаза — для представителей обвинения лучшей пострадавшей и не придумаешь!»

— А в общем, такая, как и всякая другая девочка ее возраста, — добавил Хэллам. — Ничего худого о ней не скажешь.

— Значит, вы не судите людей по цвету их глаз? — заметил Роберт без всякой, впрочем, надежды на отклик.

— Ого, еще как! — неожиданно заявил Хэллам. — Уверяю вас, существует особый оттенок детски-голубого цвета, и он-то вам скажет о человеке, прежде чем тот рот успел открыть. Обладатели таких глаз лжецы все, как на подбор! — Он сделал паузу и затянулся сигаретой. — Они и к убийству предрасположены, хотя я встречал не так уж много убийц.

— Не пугайте меня, — засмеялся Роберт, — теперь я буду настороже в отношении детски-голубых глаз.

Хэллам ухмыльнулся.

— Если ваш бумажник надежно запрятан, можете не беспокоиться. Все такие голубоглазые лгут ради денег. А убивают только в том случае, если уж очень запутаются в собственном вранье. Настоящего убийцу можно узнать не по цвету глаз, а по тому, как они поставлены.

— Поставлены?

— Да. Обычно они поставлены неправильно. Глаза, я имею в виду. Похоже, будто они взяты с разных лиц.

— Но, если не ошибаюсь, вы сами сказали, что видели не так уже много убийц.

— Верно. Но я прочитал множество дел об убийствах и видел фотографии. Меня всегда удивляло, что ни в одной такой книге об убийствах об этом не говорится. Я хочу сказать о глазах, неправильно поставленных.

— Значит, это ваша собственная теория?

— Вернее, результат собственных наблюдений. Но следовало бы этим вопросом заняться. Очень любопытно. Я, знаете, дошел до того, что теперь ищу их.

— На улице, среди прохожих?

— Нет, не до такой уж степени! Но при каждом новом деле об убийстве я жду сначала фотографий. А когда их получаю, думаю: «Вот оно! Ну, что я вам говорил?»

— А если на фотографии убийцы глаза его поставлены совершенно правильно?

— Тут это почти наверняка то, что называется случайным убийством, то есть убийство совершено при таких обстоятельствах, когда каждый мог бы стать убийцей.

— Ну, а если вам, скажем, попадется фотография его преподобия пастора местечка Назер Дамбльтона, сфотографированного его благодарными прихожанами, отмечающими пятилетие его преданного служения, и вы увидите, что глаза пастора поставлены неправильно. Ну-с, к какому заключению вы тогда придете?

— А вот к какому! Что он доволен женой, что дети его послушны, что денег ему хватает на жизнь, что политикой он не занимается, ладит с местной аристократией, и никто в его дела не вмешивается. Другими словами, у него не было нужды кого-нибудь убивать.

— По-моему, вы умеете ловко выкручиваться.

— Ну вот еще, — мрачно заметил Хэллам, — я вижу, что зря делился с вами своими наблюдениями. А я было подумал, что адвокату они могут пригодиться.

— Если хотите знать, вы попросту развратили мой невинный ум, — улыбнулся Роберт. — Отныне при каждом разговоре с новым клиентом я буду подсознательно отмечать цвет его глаз и симметричность их расположения… Спасибо, что вы зашли и сообщили мне новости о деле Бетти Кейн.

— Сообщать что-либо по телефону в нашем городке, — сказал Хэллам, — это все равно, что по радио объявлять.

Когда он ушел, Роберт поднял телефонную трубку. Он не мог, как совершенно справедливо заметил Хэллам, говорить по телефону с обитательницами Фрэнчайза из боязни быть подслушанным. Он просто скажет им, что ему надо их повидать. Но на звонок никто не ответил. В течение пяти минут Роберт снова и снова безрезультатно набирал номер.

Пока он возился с телефоном, в комнату вошел Невил Беннет — как обычно, в костюме из твида, в розоватой рубашке и пурпурном галстуке. Прижав к уху трубку и глядя на Невила, Роберт в сотый раз подумал о том, что произойдет с фирмой «Блэр, Хэйвард и Беннет», когда она перейдет в руки юного отпрыска семейства Беннет. Вряд ли можно назвать Невила безмозглым, однако с такими мозгами, как у него, карьеры в Милфорде не сделаешь. Милфорд требовал, чтобы человек, достигший совершеннолетия, остепенился. Но Невил не проявлял ни малейшего желания остепеняться. С неослабевающей энергией, возможно бессознательно, он продолжал эпатировать милфордцев. Взять хотя бы его костюм! Нет, Роберт совершенно не требовал, чтобы молодой человек ходил в черном костюме. Сам Роберт, например, носил костюм из серого твида, но ведь твид твиду рознь! Твид Невила был явно второсортен, просто из рук вон!

— Роберт, — начал Невил, когда Роберт положил трубку. — Я покончил с бумагами, касающимися дела Кэлторн, и думаю смотаться в Ларборо, если, конечно, я тебе тут не понадоблюсь.

— А ты не можешь поговорить с ней по телефону? — спросил Роберт, поскольку Невил был женихом третьей дочери епископа из Ларборо.

— Да нет, я не к Розмари собираюсь. Она уехала на неделю в Лондон.

— Надо полагать митинг протеста в Альберт-холле? — сказал Роберт. У него испортилось настроение от того, что ему не удалось сообщить обитательницам Фрэнчайза добрые вести.

— Нет, в Гайд-холле. А протест по поводу того, что наша страна отказалась дать убежище патриоту по фамилии Котович.

— Этим «патриотом», насколько мне известно, весьма интересуются в его собственной стране.

— Его враги — да.

— Нет, полиция. Из-за двух убийств.

— Не убийств, а казни.

— Ты что, последователь Джона Нокса, что ли?

— Бог мой, конечно, нет, он тут при чем?

— А при том, что он верил в самосуды, в терроризм. Эта идейка, я вижу, нашла своих последователей и у нас. Во всяком случае, если выбирать между мнением Розмари по поводу Котовича и мнением уголовного отдела полиции, то я с полицией.

— Полиция делает то, что ей прикажет министерство иностранных дел, это всем известно. Но если я буду тебя просвещать, то опоздаю в кино.

— Какое еще кино?

— Французский фильм, его показывают в Ларборо.

— Ну ладно. А ты сможешь задержаться по дороге у дома Фрэнчайз и бросить записку в их почтовый ящик?

— Могу. Мне давно хотелось посмотреть, что там за забором. Кто там теперь живет?

— Старая дама и ее дочь.

— Дочь? — заинтересовался Невил.

— Дочь средних лет.

— А-а… Ладно. Я только пальто возьму.

Роберт набросал несколько строк: пытался, мол, дозвониться, не дозвонился, сейчас уходит по делу на час-другой, но позвонит снова, когда освободится, и что пока Скотленд-Ярд судебного дела возбуждать не собирается.

Появился Невил со своим жутким пальто-реглан, переброшенным через руку, схватил записку и умчался со словами: «Передай тете Лин, что я могу опоздать. Она звала меня к ужину!»

Роберт отправился в кафе отеля «Роза и Корона», где у него было назначено свидание с клиентом — старым фермером, страдающим от хронической подагры. Старика на месте не оказалось, и Роберт, человек хладнокровный и лениво-добродушный, вдруг почувствовал раздражение. Что-то в его жизни, вернее, сама схема его жизни переменилась. До сих пор жизнь текла ровно, одно цеплялось за другое, и он переходил от одного к другому, не торопясь и не волнуясь. А теперь в его жизни появился интерес, и все остальное сосредоточилось в нем, как в фокусе.

Он уселся в холле на обитый ситцем стул и посмотрел на газеты, лежавшие на низком столике. Самой свежей из них была газета «Уочман», и Роберт неохотно взял ее. Обычное сборище протестов, поэм, поучений, а среди протестов отведено почетное место будущему тестю Невила, епископу Ларборо, который возмущался тем, что Англия отказалась дать приют бежавшему «патриоту». Епископ Ларборо полагал своим христианским долгом защищать всех тех, кого он считал угнетенными.

Роберт попробовал прочесть какие-то стихи, ничего в них не понял и бросил газету на столик.

— Выпьем чего-нибудь? — раздался голос Бена Карлея, остановившегося у стула Роберта.

— Привет, Карлей. Нет, спасибо. Я жду мистера Уиньярда. Он, очевидно, старается не делать лишних движений.

— Бедный старик. Это ужасно — страдать от последствий портвейна, которого сам в рот не брал. Грехи отцов! На днях я видел ваш автомобиль у ворот Фрэнчайза.

— Верно, — сказал Роберт, слегка удивившись. Как-то непохожа на Карлея такая прямолинейность Но раз он видел автомобиль Роберта, то, значит, видел и полицейские машины…

— Если вы с ними знакомы, вы можете кое-что мне рассказать. Меня всегда интересовало, справедливо ли все, что о них говорят.

— А что говорят?

— Они в самом деле колдуньи?

— А разве их считают колдуньями? — шутливо спросил Роберт.

— Во всяком случае такой слух ходит в наших местах, — ответил Карлей, и его блестящие черные глаза впились в лицо Роберта. Но тут же он отвернулся, и глаза его забегали по сторонам с обычным для него выражением нескрываемого любопытства. И тут Роберт понял, что Карлей снабдил его информацией, которая может ему пригодиться.

— А я-то думал, — сказал Роберт, — что с тех пор, как в наших местах появилось такое развлечение, как кино, охоте за ведьмами пришел конец.

— Да бросьте вы! Дайте идиотам любой предлог, и они начнут гоняться за ведьмами! А, вон и ваш старикан. Ну, всего хорошего!

По самой своей натуре Роберт искренне интересовался людьми и их неприятностями, что составляло главную и наиболее привлекательную черту его характера. Он выслушал старого мистера Уиньярда с таким вниманием и доброжелательством, что тот мысленно прибавил сто фунтов к имени Роберта, уже упомянутого им в завещании.

Сразу же после свидания Роберт отправился к отдельному телефону. Но желающих звонить было много, и он решил позвонить из гаража на Син-Лэйн. Контора была уже закрыта, да и далеко отсюда. Кроме того, в гараже — автомобиль, и если его, Роберта, попросят приехать, то это будет нетрудно.

— Добрый вечер, мистер Блэр, — сказал Билл Броу, с трудом протискивая свою массивную фигуру в узкую дверь гаражной конторы. На его круглом, спокойном лице сияла улыбка. — Вам нужен ваш автомобиль?

— Нет, мне прежде всего нужен ваш телефон, если, конечно, можно.

— Еще бы, разумеется.

Роберт зашел в маленькую жарко натопленную контору и поднял трубку.

Ответила Марион, и голос ее прозвучал тепло и радостно.

— Вы даже представить себе не можете, как легко мы вздохнули, получив вашу записку. А у вас, между прочим, очаровательный племянник!

— Племянник?

— Ну, тот молодой человек, которого вы к нам прислали…

— Он мне не племянник, — холодно отозвался Роберт. Почему это, когда тебя называют чьим-то дядей, сразу стареешь? — Это мой двоюродный брат.

Роберт надеялся, что его пригласят заехать, но его не приглашали. Надо было действовать энергичнее.

— Я бы хотел вас видеть, чтобы кое-что обсудить.

— Да, конечно. А что если мы заедем в вашу контору как-нибудь утром, когда будем в Милфорде за покупками? Как вы считаете: что нам теперь делать?

— Понадобится частное расследование. Впрочем, это не телефонный разговор.

— Да-да. Так мы заглянем к вам в пятницу утром, хорошо? Или пятница вас не устраивает?

— Нет, вполне устраивает, — вяло отозвался Роберт, подавляя разочарование. — Около полудня?

— Прекрасно. Итак, в двенадцать часов послезавтра в вашей конторе. До свидания, и еще раз спасибо за поддержку!

И Роберт отправился на свою ежевечернюю прогулку по Хай-стрит, изо всех сил стараясь забыть, что его, так сказать, отвергли. Ведь поначалу он ничуть не хотел ехать в дом Фрэнчайз и даже не скрывал своего нежелания. Естественно, Марион хотела избежать повторения этой малоприятной сцены. Правда, он взял на себя защиту их интересов. Но это — дело, а дело должно обсуждаться по-деловому в конторе.

«Ну что ж, — думал Роберт, усаживаясь на свой любимый стул у камина и разворачивая вечернюю газету (напечатанную утром в Лондоне), — ну что ж! Когда они явятся в пятницу, то надо будет перевести деловые отношения в более личные и постараться стереть память о тогдашнем отказе».

Тишина в доме успокаивала. Кристина заперлась в своей комнате и выйдет оттуда только после двух дней молитвы и религиозных возвышенных размышлений, а тетя Лин возилась на кухне с ужином. Пришло письмо от Леттис, единственной сестры Роберта. Во время войны она была на фронте, водила грузовик, влюбилась в высокого молчаливого канадца и сейчас воспитывала своих пятерых детишек в Саскатшеване. «Приезжай, Робин, милый, — писала она, — пока мои ребята не выросли и пока ты сам не оброс мохом. Общество тети Лин тебе просто вредно!» Роберт даже услышал голос Леттис, произносящий эти слова. Она и тетя Лин никогда ни в чем не были согласны и смотрели на вещи по-разному.

Он улыбался, чувствуя себя отдохнувшим и спокойным, но этот блаженный покой был нарушен вторжением Невила.

— Почему ты мне не сказал, какая она? — с порога спросил Невил.

— Кто?

— Ну, эта самая Шарп. Почему не сказал?

— Я и не думал, что ты ее увидишь. Все, что от тебя требовалось, — бросить письмо в дверную щель.

— Никакой щели в двери нет. Я позвонил, а они как раз вернулись откуда-то. Она сама мне открыла.

— Я думал, после обеда она спит.

— По-моему, она никогда не спит. Она вообще не из людской породы, — вся огонь и сталь.

— Ты прав, старая дама весьма резка на язык, но будь снисходителен. У нее была очень тяжелая…

— Какая еще старая? Ты это о ком?

— О старой миссис Шарп, разумеется.

— Да я и не видел старой миссис Шарп. Я говорю о Марион.

— О Марион Шарп? А откуда ты знаешь, что ее зовут Марион?

— Она мне сама сказала. А это имя ей идет, правда? Даже представить нельзя, чтобы ее звали как-нибудь иначе!

— Когда это ты успел так коротко с ней познакомиться, если видел ее только в передней?

— Она угощала меня чаем.

— Чаем? Я-то думал, что ты торопишься на французский фильм.

— Я никогда никуда не тороплюсь, если такая женщина, как Марион, приглашает меня к чаю. А ее глаза ты заметил? Ну, конечно, заметил. Ведь ты ее адвокат. Великолепнейший оттенок серого, переходящий в светло-коричневый. А какая изумительная линия бровей, будто след кисти гениального художника! Крылатые брови. По дороге домой я сочинил о них стихи. Хочешь послушать?

— Нет, — твердо ответил Роберт. — А как тебе понравился фильм?

— Я его не видел.

— Не видел?

— Я же тебе говорил, что мы пили чай с Марион.

— Короче, ты хочешь сказать, что провел в доме Фрэнчайз несколько часов?

— Очевидно, — мечтательно отозвался Невил. — Но, Боже мой, мне показалось, что я провел там всего семь минут.

— А как же твоя страсть к французским фильмам?

— Но Марион сама настоящий французский фильм. Даже ты должен это видеть! (Роберт поморщился, услышав «даже ты».) К чему мне отражение, когда передо мной сама действительность? Непосредственность. Вот в чем ее главная прелесть. Я никогда не встречал никого, кто был бы так непосредствен, как Марион.

— Даже Розмари? — Роберт был в том состоянии, которое тетя Лин деликатно называла «вышел из себя».

— А, Розмари милочка, и я на ней непременно женюсь, но это совсем другое дело!

— Вот как? — произнес Роберт обманчиво-кротким тоном.

— Конечно. На таких женщинах, как Марион, не женятся, это все равно что обручиться с ветром или с облаком. Как обручиться с Жанной д'Арк. Просто оскорбительно думать о Марион как о будущей жене… Между прочим, она хорошо о тебе отзывается.

— Очень мило с ее стороны.

Слова эти были произнесены так сухо, что даже Невила проняло.

— Тебе она не нравится? — спросил он, бросив на двоюродного брата удивленно-недоверчивый взгляд.

Роберт уже перестал быть добрым, ленивым, терпимым Робертом Блэром. Теперь это был просто усталый человек, который не успел поужинать и который не забыл о том, что планы его были нарушены, а сам он отвергнут.

— Насколько я успел заметить, — проговорил он, — Марион Шарп попросту худощавая сорокалетняя женщина, которая живет вместе со своей резкой на язык старой матерью в уродливом старом доме и нуждается в юридической помощи, как, впрочем, и многие другие.

Ко, еще не докончив фразы, он уже раскаивался в своих словах. Ему уже хотелось взять их обратно, словно он предал друга…

— Видимо, она просто не в твоем вкусе, — беззлобно заметил Невил. — Ты всегда предпочитал глуповатых блондинок, не правда ли?

— Не понимаю, откуда ты это взял?

— Все женщины, на которых ты чуть не женился, принадлежали именно к этому типу.

— Никогда я ни на ком «чуть не женился», — выдавил из себя Роберт.

— Это тебе только кажется. Молли Мандерс, например, едва тебя не заарканила.

— Молли Мандерс? — сказала разрумянившаяся у плиты тетя Лин, внося поднос с шерри. — Такая дурочка! Вечно смотрелась в карманное зеркальце.

— А спасла тебя тогда тетя Лин, правда ведь, тетя?

— Не знаю, о чем ты говоришь, Невил, милый. Перестань шагать взад и вперед, а подбрось-ка лучше полено в камин. Как тебе понравился французский фильм?

— Я его не видел. Я пил чай в доме Фрэнчайз… — Невил искоса взглянул на Роберта, очевидно, уже догадавшись, что Роберт воспринимал его слова не так безучастно, как могло показаться с первого взгляда.

— С этими странными людьми? О чем же вы говорили?

— О горах. О Мопассане. Обо всем…

Тетя Лин повернулась к Роберту:

— Если ты собираешься иметь с ними дело, милый, может, мне следует сделать им визит? Или попросить об этом жену пастора?

— Совершенно незачем делать визиты незнакомым людям, — сухо отозвался Роберт.

Тетя Лин растерянно взглянула на племяника, но тут же ее отвлекли домашние заботы.

— Не задерживайтесь за бутылкой шерри, иначе жаркое перепреет в духовке. Слава Богу, Кристина завтра приступит к своим обязанностям. По крайней мере я надеюсь, что приступит. Обычно спасение души занимает у нее не больше двух дней… Нет, если тебе все равно, я, пожалуй, не сделаю визита этим людям в доме Фрэнчайз. Мало того, что они нездешние и очень странные, я их боюсь!

«Так! Вот вам типичный образец того, как будут относиться к матери и дочери Шарп, замешанных в какой-либо истории, виновны они или нет», — думал Роберт. Недаром Бен Карлей старался сегодня внушить ему, что если у обитательниц Фрэнчайза возникнут недоразумения с полицией, то будет весьма нелегко рассчитывать на беспристрастных присяжных. Он должен сделать все, чтобы защитить Шарп. При свидании в пятницу он непременно посоветует им нанять агента и провести частное расследование. Полиция и в более важных делах не успевает разобраться, и есть надежда, что человек, работающий неторопливо и всецело посвятивший себя этой работе, сможет обнаружить то, чего не удалось обнаружить официальным следователям.

Но в пятницу утром было уже слишком поздно…

Настойчивость полиции и то, что слухи вот-вот начнут распространяться по городу, — все это Роберт учел. Но вот «Эк-Эмму» он в расчет не принял.

Такого рода бульварные газетки, как «Эк-Эмма», были занесены в Англию с запада, из Америки. «Эк-Эмма» считала, что две тысячи фунтов штрафа за клевету — цена не слишком высокая при полумиллионном тираже. Газета охотно помещала кричащие заголовки, сенсационные фотографии, а также нескромные статейки, перещеголяв в этом отношении более сдержанную британскую прессу. На Флит-стрит эту газетенку называли коротким и непечатным словом, однако поделать с ней ничего не могли. За десять лет существования «Эк-Эммы» ее тираж достиг полумиллиона экземпляров: эта желтая газетка имела успех у любителей сенсаций. В пригородных поездах из десяти пассажиров, едущих на работу, семеро сидели, уткнув нос в «Эк-Эмму».

И именно из-за «Эк-Эммы» дело о похищении Бетти Кейн стало широко известным.

Утром в пятницу Роберту пришлось съездить за город к своей клиентке, старой женщине, которая пожелала внести в свое завещание кое-какие новые пункты. Эту процедуру она повторяла в среднем каждые три месяца, хотя ее врач полагал, что сил у нее вполне достаточно и она еще поживет. Но если клиентка просит своего адвоката срочно к ней явиться, то не может же он сказать ей, чтобы она перестала валять дурака. Роберт запасся пустыми бланками для завещания, взял автомобиль из гаража и отправился в путь. Хотя старуха и помучила его, как обычно, но обратно он ехал в отличном настроении, наслаждаясь весенним воздухом и любуясь весенним пейзажем. Он даже мурлыкал про себя, радуясь тому, что меньше чем через час увидит Марион Шарп. И решил в душе простить ее за то, что ей приглянулся Невил. В конце концов Невил ведь не пытался спихнуть ее Бену Карлею. Справедливость прежде всего.

Роберт въехал в гараж, поставил автомобиль и тут вспомнил, что первое число уже прошло, и зашел в контору заплатить по счету Биллу Броу. Но в конторе сидел Стэнли.

— Я хочу заплатить, — пояснил Роберт, — обычно счет уже бывает готов.

— Он где-нибудь тут, — ответил Стэнли. — Поищите сами.

Роберт, привыкший к своеобразным порядкам этой конторы, приподнял лежащую на столе груду бумаг, и тут на него глянуло девичье лицо — газетная фотография девочки. Он не сразу узнал его, но что-то это лицо напомнило ему, он всмотрелся внимательнее.

— Вот он, ваш счет! — торжествующе воскликнул Стэнли, извлекая откуда-то листок и сдвигая в сторону бумаги. Взору Роберта открылась теперь целиком первая страница сегодняшнего номера «Эк-Эммы». Похолодев от изумления, он уставился на фотографию. Стэнли, проследив за его взглядом, ухмыльнулся одобрительно.

— Ничего девочка. Напоминает мне одну, с которой я был знаком в Египте. Такие же широко расставленные глаза. Славная девчушка. Врунья, каких свет не видел.

Стэнли продолжал складывать разбросанные бумаги, а Роберт все стоял, уставясь на газету.

«ВОТ ОНА, ЭТА ДЕВОЧКА», — сообщала газета огромными черными буквами на верху страницы, а под ними треть полосы занимала фотография. И затем шрифтом поменьше: «ЭТО ТОТ САМЫЙ ДОМ?» Внизу — фотография Фрэнчайза. Еще ниже крупным шрифтом: «ДЕВОЧКА ГОВОРИТ — ДА. А ЧТО ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ?» Затем примечание: «Читайте подробности на такой-то странице».

Роберт перевернул страницу. Там было все, за исключением фамилии Шарп. Он вновь взглянул на первую полосу. Еще вчера Фрэнчайз был домом, защищенным четырьмя высокими стенами, защищен столь надежно, что даже обитатели Милфорда не знали, каков он — этот дом. А сегодня он открыт взорам всех…

Девочку, по-видимому, снимали в фотоателье. Она, очевидно, причесалась в парикмахерской и специально для этого случая надела выходное платье. Без школьной курточки она выглядела столь же невинно и вовсе не старше, нет, но… Роберт поискал слово, желая выразить свои чувства как можно точнее. Выглядела менее неприступно — так, что ли? Школьная курточка словно мешала видеть в ней женщину, как, скажем, мешает монашеское одеяние. Сейчас, без этой курточки, она казалась женственнее. Но это было все то же трогательно-невинное личико, юное и привлекательное. Открытый лоб, широко расставленные глаза, припухшая нижняя губка, придававшая ей выражение обиженного ребенка, — все вместе это производило поистине ошеломляющее впечатление. Не один только епископ Ларборо поверит всему, что написано на этом юном личике.

— Можно мне взять газету? — спросил он Стэнли.

— Берите. Только там ничего интересного нет.

— А это, по-вашему, неинтересно? — удивленно спросил Роберт, показывая на первую полосу.

Стэнли бросил взгляд на фотографию.

— Нет, разве что она напоминает мне ту девчонку в Египте с ее вечным враньем и прочими штучками.

• Так вы, значит, не верите этой истории, которую она рассказала?

— Да неужто верю? — презрительно заявил Стэнли.

— Ну, а как вы считаете, где была девочка все это время?

— Если вас интересует мое мнение, то, вспоминая ту, египетскую, могу сказать вполне определенно: шлялась где-то.

Роберт спрятал газету и пошел к себе. Ну, по крайней мере хоть один человек, хоть один житель Милфорда не поверил девочке. Впрочем, это, скорее, объясняется его прежним опытом и присущим ему цинизмом,

Очевидно, Стэнли прочитал газету не особенно внимательно, но так поступят лишь десять процентов читателей. Остальные же девяносто станут вникать в каждое слово, и сейчас уже, наверное, со смаком обсуждают прочитанное.

Придя к себе в контору, Роберт узнал, что Хэллам несколько раз пытался связаться с ним по телефону.

— Закройте дверь и войдите, — сказал он старому Хэзелтайну, который, сообщив о звонках Хэллама, продолжал стоять на пороге. — И полюбуйтесь вот на это.

Одной рукой Роберт снял телефонную трубку, другой пододвинул газету Хэзелтайну.

— Да-а, вляпались мы в хорошенькую историю, — произнес в трубку Хэллам и добавил несколько эпитетов, достаточно выразительных по адресу «Эк-Эммы». — Будто у полиции мало своих дел, так нужно еще, чтобы эта чертова газетенка влезла!

— А что слышно из Скотленд-Ярда?

— Грант начала обрывать мой телефон с девяти утра. Но что они могут сделать? Усмехнуться и промолчать. Полиция ведет честную игру. И, между прочим, вы тоже ничего не можете сделать.

— Ровно ничего, — согласился Роберт.

— Ваши клиентки знают?

— Не думаю. Уверен, что они таких газет, как «Эк-Эмма», не читают, и вряд ли какой-нибудь доброжелатель успел послать им этот номер. Но через десять минут они будут здесь, и я покажу им газету. Однако каким образом «Эк-Эмма» узнала об этом? Я считал, что родителям, то есть опекунам девочки, не улыбалось предавать эту историю огласке.

— Грант говорит, что брат девочки рассердился, мол, на то, что полиция, видите ли, не принимает мер, и по собственной инициативе отправился в редакцию «Эк-Эммы». Этакий защитник! Пусть-де «Эк-Эмма» вступится за правое дело!

Положив трубку, Роберт подумал, что раз опубликована фотография девочки, кто-нибудь может узнать ее и скажет: «Она не могла быть в доме Фрэнчайз в указанные ею дни, потому что тогда она была в другом месте». Хоть слабая, но надежда!

— Возмутительная история, мистер Роберт, — заявил Хэзелтайн, — и, если мне будет дозволено сказать, возмутительная публикация!

— Дом, о котором идет речь, — это Фрэнчайз, где живут старая миссис Шарп и ее дочь и куда я ездил на днях, как вы помните, чтобы помочь им советом.

— Вы хотите сказать, что это наши клиентки?

— Да.

— Но, мистер Роберт, ведь это совсем не по нашей части. Это вне нашей обычной… привычной… ну, в общем, вне нашей компетенции.

— Надеюсь, мы вполне компетентны для того, чтобы защитить любого клиента против публикаций, какие позволяет себе эта газета, — холодно отозвался Роберт.

Хэзелтайн снова уставился на газетную полосу. Чувствовалось, что мысленно он прикидывает преимущества уголовной клиентуры над желтой прессой и никак не может решить этот сложный вопрос.

— Верите ли вы истории, которую рассказала эта девочка? — спросил Роберт.

— Не вижу, каким образом она могла все это придумать, — признался Хэзелтайн. — Рассказ ее, по-моему, чрезвычайно обстоятелен, разве нет?

— Совершенно верно! Я видел эту девочку, когда ее привозили в дом Фрэнчайз, чтобы она его опознала, и не поверил ни единому ее слову. Ни единому! — добавил он, радуясь, что может произнести это громко и внятно, наконец убедившись в том, что сам этому верит.

— Но почему она выбрала именно дом Фрэнчайз, раз она там никогда не бывала?

— Не знаю. Понятия не имею.

— Казалось бы, выбор неподходящий: дом стоит на отшибе, невидим снаружи, на пустынной дороге, местечко редко кто посещает…

— Не знаю. Не знаю, как сработан этот трюк, но что это именно трюк — не сомневаюсь ни на минуту. Тут выбор не между двумя разноречивыми показаниями, а между человеческими существами. Убежден, что мать и дочь Шарп не способны на те безумства, в которых их обвиняет девочка. А вот девочка-то, по-моему, способна на многое. Вот к чему сводится все дело! — Он сделал паузу. — Вы можете верить моему суждению, Тимми! — добавил он, назвав старого клерка так, как называл его в детстве.

То ли из-за «Тимми», то ли потому, что доводы Роберта звучали убедительно, но Хэзелтайн замолчал.

— Сейчас вы собственными глазами увидите преступниц, — сказал Роберт, — я слышу их голоса в передней: Пригласите-ка их сюда.

Миссис Шарп, руководимая неким запоздалым инстинктом, на сей раз в соответствии с приличиями явилась в шляпке. Эта шляпка из черного атласа сильно смахивала на шапочку доктора наук. Очевидно, усилия миссис Шарп не пропали даром, судя по тому, как посветлело лицо мистера Хэзелтайна. Не таких клиентов он ожидал. К клиентам вроде миссис Шарп он давно привык.

— Не уходите, Тимми, — попросил его Роберт и обратился к пришедшим: — Позвольте мне представить старейшего члена нашей фирмы мистера Хэзелтайна!

Любезная улыбка явно красила старую миссис Шарп и подчеркивала ее сходство с королевой Викторией в ее милостивые минуты. Мистер Хэзелтайн не только успокоился, нет, он — сдался. Роберт выиграл свою первую битву.

Когда Хэзелтайн вышел, Роберт заметил, что Марион хочет что-то сказать.

— Странная вещь случилась сегодня утром. Мы зашли в кафе «Анн Болейн», чтобы выпить кофе, мы там часто бываем. Два столика были свободны, но, когда мисс Трулав увидела нас, она быстро прислонила стулья к столикам и заявила, что они заняты. Возможно, я бы ей и поверила, но уж очень смущенный был у нее вид. Как вы думаете, чем это объяснить? Неужели уже пошли слухи, сплетни? Поэтому-то она нас и не пустила, как, по-вашему?

— Нет, — печально отозвался Роберт, — она просто прочитала сегодняшний выпуск «Эк-Эммы». — Он перевернул газету. — К великому сожалению, я должен сообщить вам скверные новости. Не думаю, чтобы вы когда-нибудь видели эту ядовитую газетенку. Печально, что знакомство с ней должно произойти тогда, когда эта писанина коснулась лично вас.

— Ох, нет! — воскликнула Марион, увидев фотографию дома Фрэнчайз.

В наступившем молчании обе женщины внимательно прочли статью.

— По-видимому, — сказала наконец миссис Шарп, — мы не можем требовать опровержения?

— Нет, — сказал Роберт, — все изложено совершенно правильно. Причем это именно изложение, а не комментарии. И даже если бы тут были комментарии, а я не сомневаюсь, что они скоро последуют, то опять-таки это неподсудно. Газета может комментировать историю, рассказанную девочкой, так, как редакции это заблагорассудится.

— Смысл статьи заключается в том, — произнесла Марион, — что полиция не выполняет свой прямой долг. Что ж, по их мнению, мы сделали? Подкупили полицию?

— Тут явный намек на то, что бедная жертва не имеет такого влияния на полицию, как злодеи-богачи.

— Богачи! — с горечью повторила Марион.

— Каждый, у кого собственный дом, считается богачом… А теперь давайте вместе подумаем. Мы знаем, что девочка никогда не была в вашем доме…

Марион перебила его:

— Вы это знаете?

— Да, — ответил Роберт.

И тут Марион опустила глаза, с вызовом смотревшие на Роберта, и тихо произнесла:

— Спасибо.

— Итак, если девочка в доме никогда не была, каким образом она могла видеть его? А ведь она видела. Трудно поверить, что она просто повторяла с чужих слов описание вашего дома. Так как же все-таки ей удалось его увидеть?

— Мне кажется, что наш дом можно увидеть с верхнего этажа автобуса, — сказала Марион. — Но двухэтажные автобусы не ходят по милфордской дороге. Или, например, с грузовика, перевозящего сено, если, конечно, взобраться на самый верх. Однако сено в это время года не возят.

— Сено-то в это время не возят, — проворчала миссис Шарп, — но остальные грузы возят во все сезоны. Сама я видела машины, груз которых был повыше копны сена.

— А что если, — размышляла Марион, — девочку подвезли не в легковом автомобиле, а в грузовике?

— Нет, это неправдоподобно. Ее бы взяли в кабину, даже если бы пришлось посадить к кому-нибудь на колени. Неужели ее загнали бы на самый верх груза? Особенно в дождливый вечер! Скажите, а никто не приходил в дом спрашивать дорогу или предлагать какие-нибудь услуги? Девочка могла бы сопровождать этого человека, но держаться в стороне.

— Нет, — обе дамы были уверены, что никто не приходил в течение тех недель, пока у Бетти Кейн были каникулы.

— В таком случае можно допустить, что она видела ваш дом с какой-нибудь вышки, что позволило ей заглянуть поверх стены. Возможно, мы никогда так и не узнаем, как ей это удалось, и ничего тут доказать не сможем. Следовательно, любой ценой нам надо доказать, что она не могла быть во Фрэнчайзе, ибо в то время была где-то еще.

— И у нас есть надежда это доказать? — спросила миссис Шарп.

— Есть. С момента напечатания этой статьи, — сказал Роберт, указывая на газету. — Вот оно — единственное светлое пятнышко в нашем мраке. Нам бы не удалось опубликовать фотографию девочки в надежде получить сведения о месте ее пребывания в течение того месяца. Но теперь ее фотографию опубликовали ее же сторонники. Конечно, скверно, что история предана огласке, но зато фотография стала известна тысячам людей, а это позволяет нам надеяться, что кто-нибудь, взяв газету, увидит, что концы с концами тут не сходятся. Тот, кто знает, что Бетти была тогда не в вашем доме, а в другом месте.

Хмурое лицо Марион немного прояснилось, и даже костлявая спина миссис Шарп уже не казалась неестественно напряженной. То, что сначала было катастрофой, могло стать их спасением.

— Ну, а что мы сможем сделать в смысле частного расследования? — спросила миссис Шарп. — Вы понимаете, надеюсь, что денег у нас очень мало, а частный детектив стоит дорого.

— Трудно сказать заранее, во сколько он обойдется, предвидеть все его расходы невозможно. Но я сам повидаю кое-кого из специалистов и постараюсь узнать, с чего начинать и на чем строить расследование. Надо себе представить, что эта девочка могла делать.

— И вам это скажут?

— Нет, конечно. Кто же знает, какой у нее нрав. Но, если заняться ею по-настоящему, возможно, сложится общая картина. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Несколько секунд длилось молчание. Королева Виктория вновь отразилась в манерах миссис Шарп, но в выражении ее лица появилось и нечто другое. Скорее всего удивление, с каким человек, не привыкший к проявлениям добра и не ожидающий его от других, смотрит на своего ближнего. Ее сдержанная признательность была так красноречива, будто она произнесла вслух: «Вы знаете, что мы бедны, что мы не сможем оплатить ваши хлопоты по заслугам и мы не такие уж выгодные для вас клиенты, однако вы делаете все, чтобы помочь нам, и мы благодарны вам за это».

— Когда вы едете? — спросила Марион.

— Сразу после обеда.

— Сегодня?

— Чем скорее, тем лучше.

— Тогда не будем вас задерживать.

Миссис Шарп встала. Взгляд ее на секунду задержался на газетном листе.

— А мы-то так наслаждались тем, что наш дом стоит в стороне от других домов, так радовались нашему уединению!

Проводив дам, Роберт вызвал Невила в свой кабинет и затем поднял телефонную трубку, чтобы попросить тетю Лин уложить ему чемодан.

— Ты видел сегодняшнюю «Эк-Эмму»? — спросил он Невила.

— По-моему, это вопрос чисто риторический, — ответил Невил.

— А вот взгляни-ка! Привет, тетя Лин!

— А что, — оживился Невил, — кто-нибудь возбуждает против этой газетенки дело за клевету? Если так, то для нас это верные деньги. Редакция просто не вылезает из суда. У них выделен специальный фонд для…

Невил замер, уставившись на первую полосу газеты. Роберт поверх телефонной трубки взглянул на своего кузена и не без удовольствия увидел его ошеломленное лицо. Современная молодежь уверяет, что она застрахована от удивления, поэтому приятно убедиться, что, столкнувшись с обычным явлением жизни, представитель юного племени ведет себя как любое другое человеческое существо.

— Тетя Лин, будь ангелом, приготовь мне саквояж. Всего на одну ночь…

Невил перевернул страницу и дочитал статью.

— Полагаю, что только в Лондон и обратно, но не уверен. В любом случае маленький саквояж и минимум вещей. Только, пожалуйста, не клади вещей, которые мне не понадобятся, лишь самые необходимые… Да, да, буду к обеду через десять минут.

— Сволочи! — произнес поэт и интеллектуал.

— Ну, что ты об этом думаешь?

— Думаю? О чем?

— О рассказе девочки.

— Разве надо об этом что-то думать? Обыкновенная жажда сенсации, типичная для неуравновешенного подростка.

— А если я тебе скажу, что этот подросток — очень спокойная, вполне обыкновенная школьница, причем с хорошей репутацией и весьма далекая от всяких сенсаций?

— Ты ее видел?

— Да. Вот почему я ездил в дом Фрэнчайз на прошлой неделе: хотел быть там, когда Скотленд-Ярд привезет эту девочку на очную ставку. Вот так-то, мой юный Невил. С тобой она может говорить о Мопассане, а ко мне обращается в беде.

— Ты был там представителем их стороны?

— Разумеется.

Невил внезапно успокоился.

— А, ну тогда все в порядке. Я было подумал, что ты против Марион… то есть против них. Значит, все хорошо. Соединим силы, чтобы вставить палки в колеса этого (он щелкнул по фотографии девочки)… этого щенка! Что ты собираешься предпринять, Роберт?

Роберт объяснил и добавил:

— А ты оставайся на посту, пока меня нет.

Он увидел, что внимание Невила вновь приковано к «щенку». Роберт подошел ближе, и оба уставились на юное личико, спокойно глядевшее на них.

— А в общем, миленькая девочка, — сказал Роберт. — Как, по-твоему?

— По-моему, — прошипел юный эстет с ненавистью в голосе, — я бы мог ее как следует отлупить!

Дом Уиннов поблизости от городка Эйльсбери стоял уже в деревенской местности: ряды одинаковых двухквартирных домов[1] тянулись по краям еще не застроенных лужаек, и у домов был вид незаконно вторгшихся сюда самозванцев.

Среди однообразных строений из красного кирпича, таких ветхих и уродливых, что Роберт поморщился, и находился дом Уиннов. Но, медленно ведя свою машину вдоль домов в поисках нужного номера, Роберт даже растрогался, заметив, с какой любовью обитатели — этих неказистых домишек украшали свои жилища. Палисадники у домов можно было с правом назвать чудом ухоженности, каждодневных и неустанных забот.

Перед домом номер тридцать девять палисадника не оказалось, его заменяла зеленая лужайка. Дом этот отличался от других и тем, что на окнах не было занавесок. Окна были открыты солнцу, воздуху и человеческим взглядам. Это удивило Роберта, как, возможно, удивляло и соседей. Тут чувствовалась какая-то самобытность, нежелание быть как все.

Он позвонил, неловко ощущая себя просителем — новая роль для Роберта Блэра!

Сама миссис Уинн удивила его еще больше, нежели окна их дома. Лишь увидев ее, он понял, что его воображение успело нарисовать портрет женщины, приютившей и удочерившей Бетти Кейн: седые волосы, полная фигура, широкое, некрасивое, добродушное лицо и, возможно, передник или эдакий цветной халатик, какие носят домашние хозяйки. Но миссис Уинн оказалась совсем иной. Молодая, и тоненькая, и современная, и темноволосая, и розовощекая, и все еще хорошенькая… А главное, она обладала парой светло-карих глаз с таким внимательно-умным взглядом, какой Роберту не часто приходилось встречать.

Увидев незнакомца, она инстинктивно отступила, собираясь прикрыть дверь, но передумала. Роберт объяснил, кто он, и она выслушала его, не перебивая, что тоже было чрезвычайно приятно. Мало кто из клиентов Роберта, будь то женщина или мужчина, умел слушать, не перебивая.

— Вы не обязаны пускаться со мной в разговоры, — заключил он, — однако, надеюсь, вы не откажетесь побеседовать со мной. Я сообщил инспектору Гранту, что навещу вас сегодня по делу моих клиентов.

— Ну, если полиция знает и не возражает… — Она отступила, давая ему пройти. — Я отлично понимаю: вы должны сделать все, что в ваших силах, для людей, чьим адвокатом являетесь. Нам скрывать нечего. Но если вы хотите повидать Бетти, то это, боюсь, невозможно. Я послала ее погостить к друзьям, чтобы избежать всей этой шумихи. Лесли хотел как лучше, а получилась глупость.

— Лесли?

— Да. Мой сын. Садитесь, прошу вас! — Она указала ему на кресло в мило обставленной, просторной гостиной. — Лесли ужасно сердился на полицию, кричал, что она не принимает мер, хотя все яснее ясного. Он очень привязан к Бетти. Они были просто неразлучны, пока он не стал женихом.

Роберт навострил уши. Что-то в этом роде он и надеялся услышать.

— Женихом?

— Да. Сразу после Нового года он сделал предложение прелестной девушке. Мы все очень рады.

— И Бетти тоже?

— Она ничуть не ревнует, если вы это имеете в виду, — сказала миссис Уинн, подняв на Роберта свои умные глаза. — Я-то считала, что ей будет неприятно уступить кому бы то ни было свое место около Лесли, но она восприняла эту новость вполне спокойно. Она славная девочка, мистер Блэр! Поверьте мне. Я сама была до замужества школьной учительницей — правда, видимо, не такой уж хорошей, вот почему я и вышла замуж при первой возможности — но я знаю девочек. Бетти никогда не доставляла мне никаких тревог.

— Да, знаю. Все отзываются о Бетти с самой лучшей стороны. Скажите, невеста вашего сына училась в школе вместе с Бетти?

— Нет, она не здешняя, ее родители только недавно сюда переехали. Лесли познакомился с ней на танцах.

— А Бетти ходит на танцы?

— На танцы для взрослых, конечно, нет. Она ведь еще подросток.

— Так что раньше она не была знакома с невестой вашего сына?

— По правде говоря, никто из нас не был знаком. В один прекрасный день Лесли просто привел ее к нам. Но она сразу нас очаровала, так что мы ничего не имели против.

— Не слишком ли он молод, чтобы жениться?

— Откровенно говоря, все это довольно нелепо. Ему двадцать, а ей восемнадцать. Но это такая очаровательная пара! Я и сама совсем молодой вышла замуж и очень счастлива. Единственно, чего мне не хватало, — это дочери, но Бетти заменила мне дочь.

— Что она собирается делать после окончания школы?

— Она и сама еще не знает. Насколько я понимаю, особых талантов у нее нет. Думаю, что она рано выйдет замуж.

— Потому что она привлекательна, не так ли?

— Нет, потому что… — Миссис Уинн запнулась и, очевидно, раздумала говорить то, что хотела. — Она из тех, кого не пугает раннее замужество.

А Роберт подумал: уж не имеет ли то, что хотела сказать миссис Уинн, отношения к темно-голубому цвету глаз Бетти?

— А когда Бетти не появилась вовремя к началу школьных занятий, вы, надо полагать, просто решили, что она хочет продлить каникулы, хотя всегда безупречно себя ведет?

— Видите ли, Бетти ужасно надоела школа, и она твердила — а это, между прочим, совершенно верно — что первый день занятий — день потерянный. Вот мы и подумали, что она воспользовалась случаем и пропустила начало занятий. «Попробовала», как выразился Лесли, узнав, что она не вернулась.

— Понимаю. Во время каникул она ходила в школьной форме?

Впервые в глазах миссис Уинн мелькнула растерянность: она, видимо, не поняла, почему ей задали такой вопрос.

— Нет, нет, на ней был ее праздничный костюм… Вы знаете, что она вернулась домой в одном платье и башмаках?

Роберт кивнул.

— Бывают же такие испорченные женщины, которым не стыдно жестоко обращаться с беспомощным ребенком! Просто не верится.

— Если бы вы увидели этих женщин, миссис Уинн, то вам бы совсем не поверилось.

— Но говорят, что преступники часто выглядят невинными?

Роберт пропустил этот вопрос мимо ушей. Ему хотелось расспросить о ссадинах на теле девочки.

— Ссадины были свежие?

— Да, совсем свежие. Некоторые все еще кровоточили.

Роберт недоуменно пожал плечами.

— Но были и старые ссадины?

— Если и были, то они уже зажили, и их не было заметно.

— А как выглядели ссадины? Как, скажем, следы хлыста?

— Нет, нет. Ее просто били. Били даже по личику. У нее справа опухла челюсть, и на виске была ссадина.

— До меня дошли слухи, что когда полиция просила ее рассказать, что случилось, она чуть не впадала в истерику.

— Это только в первые дни. Она отдохнула, успокоилась и затем все рассказала нам. А потом уже было нетрудно уговорить ее сделать заявление в полицию.

— Миссис Уинн, я знаю, что вы ответите мне откровенно. Скажите, не возникало ли у вас когда-нибудь подозрение, ну хоть на минуту, что все рассказанное Бетти — неправда? Хоть на минуту?

— Ни на секунду! Да и с какой стати? Она правдивая девочка. И даже при всем желании, как могла бы она выдумать такой длинный, обстоятельный рассказ? Полицейские задавали самые разнообразные вопросы и на все получали ответы.

— Она рассказала все сразу?

— Нет, рассказывала она два дня. Сначала нарисовала картину, а затем вспоминала отдельные подробности. Ну, например, вспомнила, что чердачное окно — круглое.

— Итак, болезнь не затемнила ее памяти?

— Думаю, что этого не могло случиться. Я хочу сказать, что с Бетти этого произойти не могло, у нее фотографическая память.

«Интересно!» — подумал Роберт, вновь насторожившись.

— Даже когда она была совсем маленькой, она, взглянув на страницу книги — детской книжки, разумеется, — могла тут же рассказать все, что там нарисовано. А когда мы играли в эту игру — ну, знаете, ставятся на поднос различные предметы, разрешается только раз взглянуть на них, а затем всех вызывают по очереди и спрашивают, что было на подносе, — мы обычно исключали из игры Бетти: она неизменно выходила победительницей. Уж Бетти-то запомнит все, что видела!

«А ведь есть еще и такая игра: теплее, теплее, горячо!» — подумал Роберт.

— Вот вы говорили, что она всегда была правдивым ребенком, и это подтверждают все. Но скажите: никогда она не фантазировала, не романтизировала свою жизнь, пусть даже по-детски?

— Никогда, — твердо ответила миссис Уинн. Это предположение даже, казалось, позабавило ее. — Да и она при всем желании не могла бы! Выдуманное никогда не интересовало Бетти. Даже когда она играла в куклы, и куклы ходили друг к другу пить чай, то Бетти отказывалась воображать, как другие дети, что на тарелках, мол, бутерброды. Нет. Ей требовался кусочек хлеба, пусть крошечный, но настоящий. Конечно, чаще всего ей перепадал не только хлеб, а кое-что повкуснее — удобный способ получить сладкое сверх полагающегося, а Бетти всегда была чуточку жадной.

Роберта невольно восхитило, что миссис Уинн умеет взглянуть со стороны на дочь, о которой так долго мечтала и которую, видимо, очень любила. Что это — свойственный учителям цинизм, пусть даже самый безобидный? Во всяком случае — это ценное качество и куда более полезное для ребенка, чем слепая любовь. Ужасно, что ум и преданность этой женщины будут так плохо вознаграждены!

— Мне бы не хотелось касаться неприятного для вас предмета, — сказал Роберт, — но не могли бы вы сообщить мне что-нибудь о ее родителях?

— О ее родителях? Но мы их совершенно не знали. Никогда даже не видели.

— Но, если я не ошибаюсь, Бетти жила у вас целых девять месяцев до того, как погибли ее родители?

— Да, но вскоре после того, как Бетти поселилась у нас, ее мать написала, что не приедет навестить девочку, это лишь расстроит и огорчит ребенка, и для всех будет лучше пока не дергать его. И просила меня каждый день говорить о ней с Бетти.

Сердце Роберта болезненно сжалось, ему стало чуть не до слез жаль погибшую женщину, которая соглашалась страдать вдали от единственного ребенка, лишь бы не огорчать его. Сколько же любви и заботы встретилось на пути Бетти Кейн!

— Она долго привыкала к вам? Плакала она о матери?

— Плакала потому, что ей не нравилась наша еда. Я не помню, чтобы она когда-нибудь плакала или скучала по матери. Она сразу же влюбилась в Лесли, она была тогда совсем малюткой, и это чувство, видимо, заглушило в ней все прочие. А он был на четыре года старше, как раз на столько, чтобы ощутить себя ее защитником. Он и до сих пор считает себя ее защитником, поэтому-то мы и попали в эту скверную историю с газетой!

— А как именно произошла история с «Эк-Эммой»? Я знаю, что ваш сын отправился в редакцию, а вы и ваш муж…

— Боже мой, нет! — негодующе перебила миссис Уинн. — Ни мужа, ни меня не было дома, когда Лесли явился к нам с репортером. Редакция послала с ним человека, чтобы тот записал непосредственно то, что услышит от самой Бетти.

— Бетти все охотно рассказала?

— Уж не знаю, охотно или нет, меня не было дома. Мы с мужем вообще впервые узнали об этом сегодня утром, когда Лесли положил перед нами газету. Кстати, вид у него был немного смущенный. Видно, он и сам раскаивался в том, что сделал.

Роберт встал.

— Я чрезвычайно благодарен вам, миссис Уинн, за вашу любезность.

Тон Роберта был так сердечен, что миссис Уинн вопросительно подняла на него глаза. «Что я тебе такого наговорила, что ты так обрадовался?» — прочел он в ее встревоженном взгляде.

Он спросил, где именно жили родители Бетти в Лондоне. Хозяйка дома сообщила ему адрес, но добавила:

— Только там теперь ничего не осталось. Просто пустая площадка. Говорят, она входит в часть какого-то строительного плана и поэтому на ней до сих пор ничего не построено.

У входной двери Роберт столкнулся с Лесли. Лесли оказался на редкость красивым юношей, о чем сам, видимо, представления не имел — черта, сразу примирившая с ним Роберта, хотя, честно говоря, до этой минуты Роберт не испытывал к юноше особой симпатии. Роберт почему-то воображал его эдаким неуклюжим малым, а Лесли, напротив, был стройным, худеньким мальчиком с добрым взглядом серьезных глаз и с растрепанными мягкими волосами. Когда мать познакомила их и объяснила, зачем Роберт приехал, Лесли взглянул на адвоката с нескрываемой враждебностью. Но миссис Уинн сказала правду: во всем облике ее сына чувствовалась какая-то скованность. Очевидно, он не был убежден в том, что поступил правильно, посетив редакцию «Эк-Эммы».

— Пусть всякий, кто поднимет руку на мою сестру, знает, что безнаказанным ему не остаться, — сердито буркнул Лесли, когда Роберт в самой мягкой форме попенял юноше за его поступок.

— Я вас прекрасно понимаю, — подхватил Роберт, — но пусть меня лично бьют целую неделю подряд, только бы не видеть свою фотографию на первой странице «Эк-Эммы». Особенно будь я молоденькой девушкой.

— Если б вас били целую неделю подряд и никто бы за вас не вступился, вы бы охотно поместили свою фотографию в любой газетенке, только бы добиться справедливости! — упрямо заявил Лесли и, не глядя на Роберта, вошел в дом.

Миссис Уинн улыбнулась смущенно, как бы прося прощения за грубость сына, а Роберт, пользуясь этой минутой, спросил:

— Миссис Уинн, если когда-нибудь вам покажется, что в истории, рассказанной Бетти, есть какие-то несообразности, вы не промолчите об этом?

— Не надейтесь, мистер Блэр!

— Вы что же, хотите, чтобы пострадали невиновные?

— Нет, я имела в виду не это. Просто я никогда не усомнюсь в рассказе Бетти!

— Кто знает? Ум у вас от природы аналитический, и то, что до поры до времени находилось в подсознании, может выйти наружу. Ну, скажем, то, что удивило вас, но о чем вы не захотели думать.

Они дошли уже до ворот дома, и в ту минуту, когда Блэр произносил эти слова, хозяйка дома повернулась к нему, чтобы проститься. И, к удивлению Роберта, в лице ее что-то дрогнуло.

«Итак, полной уверенности у нее нет. Оказывается, было нечто, что смущало этот трезвый, аналитический ум, пусть мелочь, пустяк. Но что именно?»

А затем произошло то, о чем он позже вспоминал как об удивительном феномене передачи мыслей на расстояние. Это случилось с ним впервые в жизни. Он уже собрался было сесть в автомобиль, но обернулся и спросил:

— А что было у Бетти в карманах, когда она вернулась домой?

— У нее всего один карман — на платье.

— И там что-нибудь было?

Лицо миссис Уинн заметно напряглось.

— Только губная помада, — сказала она спокойно.

— Губная помада? Не слишком ли рано для ее возраста?

— Дорогой мистер Блэр! Они теперь начинают возиться с губной помадой чуть ли не с десяти лет. Лучшее их развлечение в плохую погоду — это примерять шляпки и платья матери.

Она улыбнулась и вновь попрощалась, а он сел в машину.

«Так что же все-таки показалось ей странным в простом тюбике губной помады? — раздумывал Роберт, сворачивая на черное гладкое шоссе Эйльсбери — Лондон. — Очевидно то, что эти ведьмы из Фрэнчайза не отобрали помаду у девочки? Что, что именно показалось ей странным?»

Удивительно, что ее беспокойство, запрятанное далеко в подсознании, с быстротой молнии передалось ему. Ведь он вовсе не собирался задавать вопрос о карманах Бетти и сам удивился, услышав свой голос. Ему бы, и в голову не пришло таким пустяком интересоваться! Ему бы и в голову не пришло, что в платье вообще имелся карман!

Итак, губная помада и то, что она осталась в кармане, почему-то озадачило миссис Уинн. Ну что ж, добавим и эту соломинку к тем немногим, которые ему посчастливилось собрать. К тому факту, что у девочки фотографическая память. К тому факту, что ей надоела школа. К тому факту, что ей нравится все «реальное». И к тому — и этот факт важнее всех прочих — что никто в доме и даже разумная, отнюдь не эмоциональная миссис Уинн, не знает, что творится в душе Бетти Кейн. Как-то не верится, что пятнадцатилетняя девочка, бывшая чуть ли не кумиром юноши, так спокойно, без драм встретила известие, что ее место занято кем-то другим. Но, оказывается, Бетти приняла это «очень хорошо».

А значит, открытое, юное лицо вовсе не отражало, как послушное зеркало, то существо, каким была Бетти Кейн.

Роберт рассчитывал, что за ночь, проведенную в Лондоне, ему удастся убить одним ударом не двух, а нескольких зайцев.

Первым делом ему надо было с кем-то посоветоваться, кому-то поплакаться. И в данных обстоятельствах не было человека более пригодного для этой цели, чем его старый школьный друг Кевин Макдэрмот. Кевин хорошо знал уголовное право, был известным адвокатом и в качестве такового глубоко и всесторонне изучил человеческую натуру.

В школе их свела общая тяга к юриспруденции, а затем, уже взрослыми, они поняли, что прекрасно дополняют друг друга. Ирландца Макдэрмота забавляла и подстегивала хладнокровная невозмутимость Роберта и в минуты усталости служила отдохновением. А в глазах Роберта пылкий кельтский нрав Кевина был чуть ли не экзотикой, но экзотикой привлекательной. Да, характеры у них были разные. Роберт мечтал вернуться в свой родной маленький город и продолжать ту жизнь, какую вел его отец. А Кевин стремился перевернуть всю, как он выражался, юриспруденцию и тем самым произвести как можно больше шума.

Правда, пока что Кевин перевернул не так уж много, но шуму наделал достаточно. Одно появление Кевина в суде сразу превращало процесс в газетную сенсацию и, следовательно, повышало тиражи этих газет.

Он женился счастливо, жил в уютном доме около Уэйбриджа и имел трех здоровых сыновей, стройных, темноволосых и веселых, как их отец. Кроме того, в Лондоне была маленькая квартира, где Кевин останавливался, когда дела требовали его присутствия в Лондоне. Когда в Лондон приезжал Роберт, друзья вместе ужинали либо на квартире Кевина, либо в ресторане.

Позвонив из Милфорда, Роберт узнал от секретаря Кевина, что тот вечером занят — деловой ужин с коллегами-адвокатами, но если Роберт зайдет попозже на квартиру Кевина, тот будет рад его видеть.

А пока что Роберт позвонил Гранту в Скотленд-Ярд и попросил уделить ему завтра утром несколько минут. Необходимо знать, какую позицию занимает сейчас Скотленд-Ярд.

В маленькой гостинице на Джермин-стрит, где Роберт останавливался с тех самых пор, как ему, зеленому юнцу, стали разрешать самостоятельно ездить в Лондон, его встретили как родного, дали ту самую комнату, где он жил в «последний приезд», и сразу же подали поднос с чаем. Этот чай и особенно душевный, ласковый, дружеский прием как-то освежили Роберта, и он вышел прогуляться по вечерним улицам в самом благодушном настроении.

Но так как даже в такие вот минуты его не оставляла мысль о Бетти Кейн, вернее, желание обнаружить истину, то он чуть ли не машинально забрел на тот пустырь, где стояли когда-то дешевые многоквартирные дома, — там жили и погибли родители Бетти. Пустырь этот ждал, когда до него дойдет очередь, когда о нем вспомнят строители, а пока ничто не говорило о том, что здесь произошла катастрофа. А у домов уцелевших был тот отрешенный вид, как у умственно отсталых детей, не способных понять значение случившегося. Их-то миновала беда — и это все, что они знали или хотели знать.

На другой стороне улицы — ряд лавчонок, и каждая, очевидно, простояла тут полсотни лет, если не больше. Роберт пересек мостовую и подошел к табачно-газетному киоску. Торговцы табаком и газетами обычно в курсе всех событий.

— Вы были здесь, когда это случилось? — спросил Роберт, кивая на противоположную сторону улицы.

— А что случилось? — спросил румяный плотный человечек, так, видимо, привыкший к пустырю напротив, что даже перестал его замечать. — А, инцидент? Нет, я был на дежурстве. Работал санитаром.

Роберт пояснил, что он имел в виду другое, а именно существовала ли в то время табачная лавка? О да, конечно, она тут очень давно. А он сам, ее владелец, родился и вырос неподалеку и унаследовал лавку от отца.

— Значит, вы знали обитателей этого квартала? Скажите, не помните ли вы смотрителя вон тех разрушенных домов и его семью?

— Кейнов? Еще бы! Как мне их не помнить? Они курсировали здесь весь день. Он утром выходил за газетой, а вскоре появлялась она за сигаретами, затем являлся он за вечерней газетой, а потом она, кажется, опять за сигаретами. Ну, а позже, когда мой сынишка, окончив свои уроки, мог меня заменить, мы с Кейном тут поблизости пили пиво. А вы их знали, сэр?

— Нет. Но мне о них рассказывали. Как же это все случилось?

Маленький человечек причмокнул языком:

— Да уж больно домишки были хлипкие, вот в чем дело. Строили их кое-как, на скорую руку… Бомба упала тут, по соседству, а Кейны сидели в своей полуподвальной квартирке и считали, что они в безопасности. И вдруг все строение рухнуло, как карточный домик. Ужас! А ей-то как не повезло! Единственный вечер за несколько недель она сидела с мужем дома, и вот вам — пожалуйста!

Казалось, что эти последние слова он проговорил не без некоторого удовольствия.

— А где же она обычно бывала по вечерам? — спросил Роберт. — Работала?

— Работала! — презрительно протянул торговец. — Она? — И вдруг спохватился: — Прошу прощения. Может, они были друзьями каких-нибудь ваших…

Роберт поторопился заверить его, что это не так. Просто кто-то упомянул при нем Кейнов как смотрителей этого жилищного массива.

— Но скажите, если миссис Кейн вечерами не работала, то что же она делала?

— Развлекалась, конечно! Да-да, даже тогда кое-кому удавалось развлекаться! Кейн требовал, чтобы его жена поехала в эвакуацию вместе с их маленькой дочкой, да куда там! Разве она поедет? Объявила, что не выдержит и трех дней в деревне! Даже не поехала навестить малютку, когда ее эвакуировали. Я хочу сказать: власти эвакуировали вместе с другими детьми. По-моему, она радехонька была, что с нее сняли заботы о ребенке и могла теперь хоть каждый вечер шляться на танцы.

— С кем же она танцевала?

— Офицеры, — лаконично отрезал маленький человечек. — А с офицерами повеселее, чем дома сидеть. Нет, нет, я не желаю говорить о ней дурно, — торопливо добавил он, — ни в чем не хочу ее обвинять, ведь она уже не может оправдаться, раз ее нет в живых. Но она была дурной матерью и дурной женой, поверьте на слово, это вам каждый подтвердит.

— Хорошенькая она была? — спросил Роберт, думая о том, что напрасно он тогда у Уиннов посочувствовал матери Бетти Кейн.

— В общем-то да, хотя вечно ходила с надутой физиономией. В ней, как бы это получше выразиться, будто какой-то огонек тлел. Любопытно было поглядеть, какой она бывала, когда огонек разгорится. Развеселится, я хочу сказать, а не то, что выпьет лишнее. Я ее нетрезвой ни разу не видел, не этим она развлекалась.

— Ну, а муж?

— Славный он был малый, этот Берт Кейн. Заслуживал лучшей жены. Хороший он был, Берт! Обожал дочку. Баловал ее, конечно. Все, что ей захочется, непременно достанет. Она была тихая девчушка, на вид такая скромненькая, воды не замутит. Нет, Берт заслуживал лучшую жену, а не такую любительницу развлечений, как его супружница. Да и дочка, хотя совсем маленькая была, а вечно чего-то от него требовала, прямо какая-то ненасытная. — Он задумчиво взглянул на пустырь. — Их тела искали чуть ли не целую неделю…

Роберт заплатил за сигареты и пошел прочь, испытывая смешанное чувство огорчения и облегчения. Он жалел Берта Кейна, который заслуживал лучшей доли, но не мог не радоваться тому, что матерью Бетти Кейн оказалась совсем не та женщина, которую нарисовало его воображение. Он-то решил, что мать Бетти предпочитала страдать вдали от своего ребенка, лишь бы только не огорчать его. И Роберту тогда была неприятна мысль, что это горячо любимое дитя стало такой вот Бетти Кейн. А Бетти, по-видимому, была истинной дочерью своей матери.

«Ненасытный ребенок». Так, так. А что сказала миссис Уинн? «Она плакала, потому что ей не нравилась наша еда, но я не помню, чтобы она плакала, скучая по матери». Она и по отцу не скучала, по отцу, который ее баловал.

Вернувшись в гостиницу, Роберт вынул из портфеля номер «Эк-Эммы» и за одиноким своим ужином, не торопясь, прочитал статью на второй странице. Статью, начинавшуюся незамысловатыми словами: «В одну апрельскую ночь к себе домой вернулась девочка, одетая лишь в платье на голое тело и туфли на босу ногу. Она покинула дом веселой, счастливой школьницей, не зная, что…» — и кончавшуюся целым фонтаном сочувственных вздохов… Надо признать, в своем роде искусную статью! Автор ее умело выполнил свою задачу, взывая к чувствам самых различных читателей. Для любителей секса упоминалось об отсутствии одежды на девочке, люди сентиментальные вздыхали, читая о беззащитности очаровательного юного существа, лица с садистскими наклонностями получали подробный отчет о том, как девочку избивали, людям, ненавидящим богатых, предлагалось описание большого белого дома за высокой стеной, а просто добросердечной британской публике сообщали, что полиция не выполняет своего прямого долга и что справедливость не торжествует. Да, сделано умно, ничего не скажешь!

Роберт сунул газету в портфель и, захватив его, отправился к Кевину Макдэрмоту. Того еще не было дома, но привратнице велено было дать Роберту ключ. Квартирка Кевина была премилой — теплой и тихой, особенно теперь, когда умолк шум уличного движения. Роберт налил себе виски, сел в кресло и уже начал дремать, когда услышал скрип ключа, поворачивающегося в замке. Проходя за спиной Роберта к столику с бутылками, Кевин шутливо ущипнул Роберта за шею и сказал:

— Ну, старик, началось!

— Что такое?

— Твоя прелестная шея потолстела.

Роберт лениво потер то место, куда его ущипнули:

— Да, пожалуй, я вроде бы и сам это чувствую.

— Ах, Боже мой, Роберт! — Светлые и ясные глаза Кевина насмешливо блеснули из-под темных бровей. — Неужели ничто не способно вывести тебя из равновесия? Даже то, что ты уже не столь прекрасен, как был в свои юные годы?

— В данный момент я выбит из равновесия. Но отнюдь не из-за моей наружности.

— Ну, если фирме «Блэр, Хэйвард и Беннет» не грозит банкротство, то, значит, тут замешана женщина!

— Верно, но не в том смысле, как ты думаешь.

— Решил жениться? Давно пора, Роберт!

— Ты это и раньше говорил.

— Тебе же нужен наследник для фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет»?

Кевина почему-то раздражали мир и благодать, царившие в этой фирме.

— А вдруг родится девочка? И во всяком случае о наследнике позаботится Невил!

— Единственно, что может родиться от невесты Невила, — это граммофонная пластинка. Она опять выступала в защиту угнетенных, я сам слышал! — Кевин уселся, держа стакан в руке. — Нечего и спрашивать, что ты приехал по делу. Полагаю, завтра с утра ты помчишься на свидание с клиентом…

— Нет, — ответил Роберт. — На свидание со Скотленд-Ярдом.

Рука Кевина со стаканом задержалась на полпути.

— Роберт, это неслыханно! Какое отношение имеет Скотленд-Ярд к твоей башке из слоновой кости?

— В том-то и дело, — спокойно ответил Роберт, игнорируя этот намек на безмятежное существование милфордцев. — Мне нужно, чтобы меня кто-то выслушал, помог мне разобраться. Сам не знаю почему, но приходится обременять этим тебя. А ты и так загружен делами. Но ты ведь всегда решал за меня алгебраические задачи.

— Ну, и ты немало делал для меня, Роберт. Что там у тебя?

Роберт вынул из портфеля копию показаний Бетти Кейн, сделанных ею для полиции.

— Прочитай и скажи, какое у тебя впечатление.

Макдэрмот быстро пробежал глазами первый абзац и сказал:

— Ага, это протеже газеты «Эк-Эмма».

— Вот уж не думал, что ты читаешь «Эк-Эмму»!

— Помилуй, эта газета — моя главная духовная пища! Если нет преступлений, значит, нет и громких дел, а если нет громких дел, то нет и Кевина Макдэрмота!

Он замолчал и так углубился в чтение газеты, что Роберту даже показалось, будто он в комнате один.

— Так, так, — сказал наконец Кевин.

— Ну?

— Твои клиенты, надо думать, это те две женщины, а не девочка?

— Да, конечно.

— А теперь расскажи, что тебе известно обо всем этом.

Роберт рассказал все от начала до конца. Свое первое посещение дома Фрэнчайз, когда он отправился туда без всякой охоты, затем то, как он заинтересовался этим делом, когда встал выбор между Бетти Кейн и теми двумя женщинами. Упомянул о решении Скотленд-Ярда ничего не предпринимать, пока не найдутся улики, и, наконец, сообщил об опрометчивом поступке Лесли Уинна, обратившегося в газету «Эк-Эмма».

— Если я не ошибаюсь, — заметил Макдэрмот, — Скотленд-Ярд переворачивает сейчас небо и землю, лишь бы найти улики, подкрепляющие рассказ девочки.

— Полагаю, — мрачно заметил Роберт. — Но ты-то, ты-то веришь или нет рассказу девочки?

— Я никогда никому не верю, — злорадно отозвался Кевин. — Ты хочешь знать, правдоподобен ли рассказ девочки? Безусловно!

— Но это же сплошная нелепость! — произнес Роберт и сам заметил, что говорит горячее, чем бы ему хотелось.

— А что тут нелепого? Одинокие женщины способны и на более дикие поступки, особенно если это обедневшие дворянки. Совсем недавно, например, было установлено, что одна пожилая дама держала свою сестру на цепи, приковала ее к кровати в комнате величиной с просторный платяной шкаф. Несчастная провела так целый год, причем сестра кормила ее только сухими корками, картофельными очистками и прочими отбросами. Когда это дело открылось, то сестра-тюремщица заявила, что, мол, деньги их таяли слишком быстро и она таким образом решила экономить. На самом деле у нее был неплохой счет в банке, но она так боялась разориться, что рехнулась. Уверяю тебя, случались истории куда менее правдоподобные, чем рассказала эта девочка.

— Да ну? Случай с сестрами — это, по-моему, типичный случай сумасшествия!

— Ты говоришь так, потому что знаешь, как это было. А вот предположи, что никто этого своими глазами не видел, а просто пополз слушок. Безумная сестра освободила свою жертву еще до начала расследования, и когда к ним пришли, то увидели двух пожилых женщин, ведущих, по-видимому, вполне нормальную жизнь. Правда, у одной из них был несомненно болезненный вид. Ну что? Поверил бы ты в историю с цепями? Или назвал бы ее нелепостью?

Роберт окончательно помрачнел.

— А в твоем случае две одинокие женщины получили наследство — большой дом в деревне. Одна из них слишком стара, чтобы вести домашнее хозяйство, другая же домашнее хозяйство терпеть не может. В чем должно было проявиться их безумие? Ну, конечно, в том, чтобы похитить девчонку и превратить ее в служанку.

Черт бы побрал этого Кевина с его адвокатскими штучками и рассуждениями! А Роберт-то думал, что хочет узнать мнение Кевина, но на самом деле хотел, чтобы Кевин поддержал его мнение.

— На их беду, похищенная девочка оказалась школьницей, и притом безупречной. Поскольку девочку никогда не уличали во лжи, а эти две дамы держались особняком и никто их как следует не знал, то, по-видимому, легче поверить девочке. Раз нет улик, то придется выбирать, кому верить. На месте полицейских я бы рискнул начать процесс. Они, по-моему, напрасно трусят.

Бросив насмешливый взгляд на Роберта, Кевин уселся глубже в кресло и вытянул длинные ноги к камину. Так он сидел секунду-другую, наслаждаясь замешательством своего друга.

— Конечно, — произнес он наконец, — они могли бы вспомнить аналогичное дело: все поверили душераздирающей истории молодой девушки, а потом выяснилось, что она все налгала.

— Аналогичное дело! — воскликнул Роберт, выпрямившись в кресле. — Когда?

— В тысяча семьсот каком-то году. Забыл точную дату.

— О Боже мой! — проворчал Роберт.

— Не знаю, почему «о Боже мой», — мягко сказал Макдэрмот. — Характер алиби не так уж изменился за два столетия.

— Алиби?

— В том деле, о котором я говорю, единственное, что толкнуло юную девушку на ложь, — это надежда найти себе алиби.

— Значит, ты веришь, я хочу сказать, считаешь возможным, что все рассказанное девочкой — выдумка?

— Совершеннейшая выдумка, от начала до конца.

— Кевин, ты можешь любого свести с ума! Ты же сам сказал, что история правдоподобна.

— Так я и считаю. Я считаю также, что это сплошная ложь. С одинаковым успехом я мог бы защищать как ту сторону, так и другую. Но в общем-то я предпочел бы защитить это юное создание из Эйльсбери. Как она будет мила на скамье для свидетелей! А судя по тому, что ты мне рассказал, эти две дамы не столь уж заманчивое зрелище для присяжных.

Он встал, чтобы налить себе виски, и протянул руку за стаканом Роберта. Но тот молча покачал головой, не отрывая взгляда от огня, полыхавшего в камине. Рассуждения Кевина раздражали его. Когда человек столько времени адвокатствует в уголовных процессах, он уже не слышит убеждений, для него существуют лишь точки зрения. Зря он приехал сюда! Скорей бы Кевин допил виски, и тогда он, Роберт, пойдет к себе в гостиницу. Как хорошо будет положить голову на подушку и забыть, что ты отвечаешь за проблемы других людей. Вернее, за решение этих чужих проблем…

— А интересно бы знать, что она делала целый месяц, — задумчиво протянул Кевин, отглотнув почти неразбавленное виски.

С губ Роберта чуть не сорвалось: «Так, значит, ты веришь, что девчонка все выдумала?», — но он вовремя удержался. Не желал он больше плясать под дудку Кевина!

— Если ты будешь глушить виски после ужина, где ты, очевидно, так же глушил вино, то ясно, что ты будешь делать целый месяц: лечиться, мой милый! — сказал Роберт.

К его удивлению, Кевин откинулся в кресле и захохотал, как мальчишка.

— Ах, Роб, я тебя просто обожаю. В тебе есть как раз все то, что мы ценим в Англии, все, чем мы в ней восхищаемся. Сидишь тихо, такой скромный, вежливый, молчишь, когда тебя дразнят, — словом, тряпка, с какой можно вытворять что угодно, и вот тут-то высовывается твоя лапа без перчатки и — хлоп!

Он выхватил из рук Роберта пустой стакан и подлил туда виски. Роберт не протестовал. Настроение его явно улучшилось.

По черной, прямой ленте дороги Лондон — Ларборо взад и вперед неслись машины. Скоро дороги будут так забиты машинами, что придется опять ездить поездом. И это называется цивилизацией.

Вчера вечером Кевин заметил, что с современной быстротой передвижения Бетти Кейн могла провести месяц каникул где угодно, от Камчатки до Перу, и цель Роберта — доказать одно: что в это время она не была, не могла быть в доме на дороге Ларборо — Милфорд.

Если бы утро не выдалось таким солнечным, если бы Роберт не жалел работников Скотленд-Ярда и если бы Кевин вчера не поддержал его, то Роберт, пожалуй, сегодня совсем бы скис.

Да, да, он жалел сотрудников Скотленд-Ярда, как это ни странно, но жалел. Со всей энергией Скотленд-Ярд ищет доказательств вины Шарпов и правдивости рассказа Бетти Кейн. Но сотрудников Скотленд-Ярда рассердила статья в «Эк-Эмме». Хорошо бы разоблачить эту гнусную газетенку, но тогда придется доказать, что история Бетти — сплошная выдумка.

Инспектор Грант был, как обычно, любезен, спокоен и охотно согласился сообщать Роберту обо всех письмах, которые придут в ответ на эту гнусную статью.

— Однако вы на это не сильно надейтесь, ладно? — дружески предупредил он. — Мы получаем пять тысяч писем, и лишь одно из них заслуживает внимания, остальные — сплошная чепуха. Писание писем — это отдушина для людей ущербных, для тех, кто любит во все вмешиваться, для тех, кому нечем занять себя, для ненормальных, конечно, ну и для тех, кто «считает своим долгом…». Все они пишут письма. Пишут и пишут. Бог мой, сколько же они пишут!

— Ну, а вдруг все же?..

— Да, да. Бывает и так. Поэтому-то и приходится читать все эти идиотские письма. Все, что заслуживает внимания, будет отправляться вам. Но еще раз хочу напомнить, что разумный гражданин пишет редко — одно письмо из пяти тысяч! Он обычно человек занятой, и с чего это он вдруг станет писать в полицию о деле, которое его не касается…

Итак, Роберт ушел из Скотленд-Ярда и довольный им, и ощущая к нему какую-то жалость. По крайней мере теперь он знал, в каком направлении ему действовать. Теперь уж он не будет сомневаться в том, с какой стороны ему взяться за дело. Больше того: направление было одобрено самим Кевином.

— Я и в самом деле считаю, — сказал Кевин, — что полиция могла бы рискнуть возбудить дело. Основания для этого есть. А также весьма приятная мыслишка: а вдруг я на этом получу повышение? К несчастью или к счастью для всех нас, лицо, решающее, есть ли основания для процесса или нет, находится наверху, а оно не так уж заинтересовано в. быстром повышении своих подчиненных… Но имей в виду: стоит им получить хоть одну улику — и они явятся с ордером на арест обитательниц Фрэнчайза быстрее, чем ты успеешь снять телефонную трубку!

— Да откуда им взять подтверждение? — возразил слегка подвыпивший, а посему благодушно настроенный Роберт. — Каким образом удастся им его получить? Наш долг — доказать, что рассказ девочки — ложь, чтобы мать и дочь Шарп могли жить спокойно. Завтра я повидаю тетю и дядю этой девочки, постараюсь побольше узнать о ней и тогда пойму, с чего начинать расследование.

Свернув с главного шоссе в сторону Мэйншила, Роберт замедлил ход. Вот на этом углу Бетти ждала автобус или же уверяла, что ждала. Черрил-стрит являла собой длинные ряды эркеров в грязной красной кирпичной облицовке, причем выступающая часть окон почти касалась низкой красно-кирпичной стенки, отделяющей их от тротуара. Клочки земли по обе стороны окон, очевидно, игравшие роль палисадников, были не так ухожены, как садики в Эйльсбери: кроме тощих желто-фиолетовых, чахлых и облезлых незабудок, там ничего не росло. Туго накрахмаленные занавески, гордость домашних хозяек, украшали и здешние окна, но если на Черрил-стрит водились эстеты, то они находили отраду не в садоводстве, надо полагать, а в чем-то ином…

Он позвонил, затем постучал в дверь дома № 93, ничем от других, кроме номера, не отличавшегося. Из соседнего окна высунулась женщина и крикнула:

— Вам миссис Тилзит? Она ушла за покупками. Бакалея на углу.

— Спасибо. Я подожду.

— Не советую ждать, если вы намерены ее увидеть. Лучше сами сходите за ней.

— Она что, еще куда-нибудь пойдет?

— Нет, только в бакалею, тут у нас нет другого магазина поблизости. Но она там может проторчать несколько часов, решая, какой из двух сортов муки выбрать. Надо просто взять пакет и сунуть ей в сумку. — И продавцу хорошо, и она будет довольна.

Роберт поблагодарил за сведения и направился было к магазину, но его окликнули:

— Не оставляйте здесь автомобиль. Заберите его с собой.

— Но это же рядом!

— Верно, но нынче суббота.

— Ну и что же?

— Школьники выходные.

— А, понял. Но там ведь нечего… — Роберт хотел сказать «украсть», но передумал. — Оттуда нечего вынести.

— Вынести? Ха-ха. У миссис Лаверти на той стороне улицы были ворота. А миссис Баддин имела два хороших деревянных столба и крепкую веревку для белья. Обе они тоже думали, что такого не вынесешь. Ладно, оставляйте автомобиль, и если, вернувшись, обнаружите хоть одно колесо, то благодарите Бога.

Роберт послушно сел в автомобиль. По дороге в магазин одна мысль внезапно его озадачила. Именно здесь была так счастлива Бетти Кейн! Эти мрачные, унылые улицы как две капли воды похожи одна на другую, а Бетти все было здесь по душе, так по душе, что она решила пробыть тут до конца каникул… Что ж такого интересного она тут нашла?

Мучаясь этим вопросом, Роберт вошел в магазин, думая опознать миссис Тилзит среди других покупательниц. Но гадать не пришлось. В магазине была всего одна женщина, и беглого взгляда на лицо продавца и на два бумажных пакета в руках покупательницы было достаточно, чтобы убедиться — перед вами миссис Тилзит.

— Что вам угодно, сэр? — спросил продавец, отходя от погрузившейся в раздумье покупательницы (на этот раз предметом ее раздумий была не мука, а стиральный порошок) и сделав шаг в сторону Роберта.

— Ничего, спасибо, — сказал Роберт. — Я жду эту даму.

— Меня? — удивилась женщина. — Если насчет газа…

Роберт заверил, что он не насчет газа.

— У меня есть пылесос, и он прекрасно работает.

Роберт сказал, что подождет ее в автомобиле, пока она кончит с покупками, и направился было к выходу, но она воскликнула:

— Автомобиль? Так вы меня подвезете со всеми этими пакетами? Сколько я вам должна, мистер Карр?

Мистер Карр подсчитал, взял деньги, дал сдачу, пожелал всего хорошего и кинул сочувственный взгляд на Роберта, который последовал за миссис Тилзит к выводу.

Миссис Тилзит принадлежала к породе женщин, не способных сосредоточить свое внимание на каком-нибудь одном предмете, оно у них всегда направлено не на то; о чем в данный момент идет речь. Они весело болтают с вами, соглашаются, даже хвалят ваш вкус и дают советы, но на самом деле думают о том, как лучше поступить с рыбой (сварить или поджарить?), или вспоминают, что Флорри на днях рассказала о старшем сыне Минни, или куда задевался счет от прачки, а возможно, и то, как неудачно запломбирован ваш правый передний зуб, — короче говоря, думают обо всем, кроме предмета беседы.

Машина Роберта произвела впечатление на миссис Тилзит, и она пригласила его выпить с ней чашку чая. Но Роберт не хотел пить с нею чай, пока она не поймет, что он — представитель противоположной стороны. Он и так и эдак пытался ей это втолковать, но в душе сильно сомневался, что она в это вникла, ибо мысли ее были в то время поглощены вопросом: предложить ли гостю закуску к чаю или просто печенье? Упоминание о племяннице не произвело особого впечатления на миссис Тилзит.

— Неслыханная история, не правда ли? — протянула она. — Увезли и били. Чего они, собственно, думали этим достигнуть? Садитесь, мистер Блэр, войдите и сядьте. А я сейчас…

Душераздирающий вопль на высокой ноте, донесшийся из глубины дома, не дал ей закончить фразу.

— Чайник! — прокричала миссис Тилзит в ухо Роберту. — Минуточку! Я сейчас!

Роберт уселся и, оглядевшись, вновь подивился тому, что могло здесь так привлекать Бетти Кейн. Гостиная в доме миссис Уинн была приятным жилым помещением, согретым человеческим теплом. А здешняя гостиная была явно парадной комнатой, предназначенной для посторонних, во внутренние покои не допускавшихся. Настоящая жизнь дома текла где-то в кухне или в комнате при кухне. И все же Бетти Кейн решила провести каникулы здесь. Быть может, она нашла тут друга? Соседскую девочку? Соседского мальчика?

Минуты через две вернулась миссис Тилзит, неся поднос с чаем. Роберт удивился было такой быстроте, но, кинув взгляд на поднос, все понял. Миссис Тилзит не стала мучиться над решением рокового вопроса: она принесла и печенье, и закуску… Наблюдая за тем, как она разливает чай, Роберт, как это ни странно, нашел объяснение одной из загадочных сторон этой истории. Он понял теперь, почему, получив письмо от Уиннов, требовавших немедленного возвращения Бетти домой, миссис Тилзит не кинулась в ту же минуту сообщить по телефону, что Бетти уехала уже около двух недель назад. Уехавшая две недели назад Бетти занимала куда меньше места в мыслях миссис Тилзит, чем желе, поставленное охлаждаться в кухне на подоконник.

— Я о ней ничуть не беспокоилась, — заявила миссис Тилзит, как бы отвечая на мысли Роберта. — Они мне писали из Эйльсбери, но я была уверена, что она найдется. Когда мистер Тилзит вернулся — он, знаете, уезжает то на неделю, то на десять дней, работает коммивояжером для фирмы «Уиксис» — вот он очень беспокоился, но я ему сказала — увидишь, ничего с ней не сделается!

— Она была очень довольна своим пребыванием у вас?

— Полагаю, что да, — протянула миссис Тилзит неопределенным тоном, без того удовлетворения, какого вполне можно было ожидать. Взглянув на нее, Роберт понял, что ее мысли блуждали где-то далеко. Судя по направлению ее взгляда, по-видимому, ее занимал вопрос, достаточно ли крепок чай.

— Как же она проводила время? Завела друзей?

— Нет, нет, большую часть времени она проводила в Ларборо.

— В Ларборо?

— Ну, не совсем так, не большую часть времени… Утром она помогала мне по дому, но дом у нас маленький, и я привыкла все делать сама, так что работы было немного. Кроме того, она же приехала на каникулы, бедняжка отдыхала от школьных занятий. Кстати, не понимаю, зачем нужна молодой девушке вся эта книжная премудрость? Дочь миссис Хэрроп, та, что живет через дорогу, едва может подписать свое имя, а вышла замуж за третьего сына лорда. А, может, он был третий сын третьего сына, — задумчиво добавила она. — Право, не помню точно…

— Как же она проводила время в Ларборо? Я имею в виду Бетти…

— В основном-то картины…

— Картины? А, кино! Понимаю.

— В Ларборо вы этим можете заниматься с утра до вечера. Большие кинотеатры открываются в полдесятого, каждую неделю дважды меняется программа. А кинематографов там чуть не сорок, так что можно ходить из одного в другой весь день.

— Значит, Бетти и ходила?

— Нет, зачем же? Она девочка разумная. Ходила в кино утром, потому что до полудня билеты по сниженным ценам, а потом каталась на автобусах.

— Каталась? Куда ж она ездила?

— А куда глаза глядели. Возьмите еще печенья, мистер Блэр, оно совсем свежее. Как-то она отправилась поглядеть на замок в Нортоне. Нортон — главный город графства. Считается, что главный — Ларборо, ведь он куда больше, но Нортон всегда был…

— Значит, к обеду домой она не возвращалась?

— Бетти? Нет. Она пила где-нибудь кофе, ела бутерброд, и все. Мы-то в основном едим вечером. Раз мистер Тилзит весь день отсутствует, значит, когда он вернется, его должен ждать обед. Признаться, я горжусь тем, что мы хорошо едим и у меня всегда готов горячий обед к его приходу…

— В какое же время? В шесть?

— Нет, мистеру Тилзиту редко удается попасть домой раньше половины седьмого.

— А Бетти обычно возвращалась раньше, чем он?

— Как правило, да. Только однажды она запоздала, потому что пошла в кино на вечерний сеанс, а мистер Тилзит рассердился, хотя я не понимаю почему. Какой вред от кино? После того случая Бетти всегда приходила раньше него. Это когда он не был в отъезде. А в его отсутствие являлась и позже.

Итак, в течение добрых двух недель девочка была предоставлена самой себе. Могла приходить и уходить, когда ей заблагорассудится. Единственной помехой был лишь недостаток карманных денег, выданных ей на каникулы. Что ж, две недели были проведены вроде бы невинно: утром ходила в кино или же глазела на витрины, затем кофе и бутерброд, поездки на автобусе во вторую половину дня — ну, чем не блаженное времяпрепровождение для подростка, впервые ощутившего сладостный вкус свободы?

Но Бетти Кейн была не совсем обычной девочкой. Ведь именно эта девочка, не дрогнув, поведала полиции длинную и обстоятельную историю. Ведь эта девочка неизвестно где пребывала четыре недели. С этой девочкой приключилась странная история: кто-то жестоко избил ее. Какое же употребление нашла такая девочка для своей свободы?

— А в Милфорд она ездила на автобусе?

— Нет. Они меня об этом, конечно, спрашивали, но я не могла ответить ни да, ни нет.

— Кто они?

— Полиция.

Ну, конечно, он совсем забыл, что полиция сделала все, что в ее силах, лишь бы проверить каждое слово Бетти Кейн.

— А сами-то вы не оттуда? Кажется, вы говорили, что из полиции?

— Нет. Я адвокат. И представляю тех двух женщин, которые якобы похитили Бетти.

— А, да, правда, правда. Ну конечно, им, бедняжкам, нужен адвокат. Чтобы он вместо них задавал вопросы. По-моему, я рассказала вам все, что вы хотели знать, мистер Блэр.

Он выпил еще чашку чая в тайной надежде выжать из хозяйки дома еще хоть несколько слов. Но, кроме повторения сказанного, он ничего не услышал.

— А полиция знает, что Бетти была весь день предоставлена самой себе? — спросил он.

— Право, не помню, — задумчиво ответила миссис Тилзит. — Они меня спрашивали, как Бетти проводила день, и я сказала, что большую часть времени она ходила по кино или каталась на автобусе. И они еще спросили, бывала ли я с ней… Должна признаться, что тут я немного отступила от истины, я сказала, что и я с ней иногда ездила. Я вовсе не желала, чтобы они думали, что Бетти всюду ходила одна. Хотя, впрочем, не вижу в этом большого вреда.

Мученье разговаривать с этой женщиной! Ведь у нее полный сумбур в голове!

— Она получала письма, когда жила у вас? — спросил Роберт, поднимаясь.

— Только из дому. Я бы знала. Я всегда сама вынимала почту. Во всяком случае, ведь не стали бы они ей писать?

— Кто они?

— Ну, те две женщины, которые ее похитили.

Роберт вздохнул с облегчением, очутившись на шоссе, ведущем в Ларборо. «Интересно, всегда ли мистер Тилзит уезжал из дому «дней на десять», или же он нанялся коммивояжером только затем, чтобы не сбежать окончательно или не кончить самоубийством?»

В Ларборо Роберт разыскал главный автобусный парк. Постучался и вошел в дверь маленькой конторы. Человек в форме автобусного контролера разбирал какие-то разбросанные на столе бумаги. Он кинул равнодушный взгляд на Роберта и снова принялся за свои бумаги. Роберт сказал, что хотел бы узнать, какие автобусы и в какие часы ходят в Милфорд.

— Расписание висит вон там, на стене.

— Мне не расписание нужно, я его знаю, я сам живу в Милфорде. Меня интересует, ходил ли когда-нибудь по этой дороге двухэтажный автобус?

Молчание длилось долго, молчание, умело рассчитанное на то, чтобы вывести Роберта из себя.

— Нет, — наконец произнес инспектор.

— Так-таки никогда и не ходил? — осведомился Роберт.

На сей раз ответа вообще не последовало. Этим инспектор, очевидно, хотел дать понять, что интервью окончено.

— Послушайте, — сказал Роберт, — это очень важно. Я представитель адвокатской фирмы в Милфорде, и я…

— Да будь вы хоть самим шахом персидским! Двухэтажных автобусов нет на милфордской линии! А тебе чего? — добавил он, обращаясь к невысокому механику, появившемуся в дверях за спиной Роберта.

Механик на мгновение замялся, будто забыл, зачем он сюда явился. Затем объяснил:

— Это по поводу записок для Нортона. Надо ли мне?..

Но когда Роберт проходил мимо него, он почувствовал, что его толкнули, и догадался, что механик хочет с ним побеседовать. Роберт вышел, открыл капот, склонился над мотором. Вскоре рядом с ним возник механик.

— Вы, по-моему, спрашивали о двухэтажных автобусах? Там, в конторе, я не мог ему возражать. Он сейчас в таком настроении, что мог бы в два счета меня уволить! Вы что, хотите воспользоваться двухэтажником или просто хотите знать, ходят ли они по этой линии? Дело в том, что достать двухэтажник сейчас трудно, потому что они…

— Знаю, знаю. Они не ходят, а ходят одноэтажные. Я хотел лишь знать, пускали ли когда-нибудь двухэтажные автобусы по милфордской линии?

— Видите ли, предполагается, что нет, но в этом году раз или два пришлось пустить двухэтажный автобус, когда один из обычных, одноэтажных, вышел из строя. Рано или поздно, конечно, двухэтажные пойдут по этой линии, но сейчас не так много пассажиров и двойные автобусы не оправдываются, поэтому только обычные…

— Спасибо! А нельзя ли узнать точно, когда именно ходил по милфордской дороге двухэтажный автобус?

— Можно, конечно. Фирма все регистрирует. Только бумаги-то там… — он показал на контору, — и пока он там сидит, ничего не сделаешь.

— А нельзя ли все-таки что-нибудь сделать?

— Кончает он работу, когда и я, в шесть. Но я постараюсь задержаться на несколько минут и посмотрю расписание, если это так для вас важно.

Роберт представления не имел, где он будет болтаться до шести часов, но, где бы он ни болтался, в шесть он будет здесь.

— Давайте так, встретимся в «Белл», — предложил механик. — Это пивная в конце улицы. Эдак в четверть седьмого.

— Идет! — отозвался Роберт.

— Надеюсь, ты сам знаешь, что делаешь, дружок, — сказала тетя Лин, — но только я все время думаю: до чего странно, что ты взялся защищать таких людей, как они!

— Я их не защищаю, — терпеливо пояснил Роберт, — я их представляю. И пока у нас нет никаких оснований называть их «такими людьми».

— Но заявление девочки! Не могла же она все это выдумать?

— А почему бы и не могла?

— Какой ей прок от всей этой лжи? — Тетя Лин перекладывала молитвенник из одной руки в другую, так как медленно натягивала белые перчатки. — Что же она могла делать, раз не была во Фрэнчайзе?

Как хотелось Роберту бросить: в ответ: «Тебе-то, конечно, этого и не вообразить!» Но было лучше не спорить с тетей Лин.

Она разгладила перчатки.

— Это все потому, что ты слишком благороден, Роберт, милый, и, по-моему, тебе просто заморочили голову. И почему это тебе непременно надо ехать к ним? Они же могут завтра приехать к тебе в контору. Ведь нет никакой спешки. Право, можно подумать, что их с минуты на минуту арестуют!

— Я сам им предложил, что приеду во Фрэнчайз. Слушай, если бы тебя обвинили в магазинной краже, приятно тебе было бы среди бела дня ходить по главной улице Милфорда?

— Если бы понадобилось, я бы и пошла! Между прочим, не мог бы ты сначала заглянуть в церковь, а уж потом поехать во Фрэнчайз? Ты так давно не был в церкви, милый!

— Боюсь, что ты простоишь здесь всю службу, тетя Лин! Иди скорее и помолись о том, чтобы я оказался прав.

— Непременно помолюсь за тебя, милый. Я всегда за тебя молюсь. И за себя тоже немножко помолюсь. Ведь все это мне тоже не так-то легко.

— Тебе?

— Теперь, когда ты представляешь этих людей, я просто не могу ни с кем говорить. Подумай сам, милый: сидеть и слушать, как все выдают за святую правду то, о чем ты твердо знаешь, что это заведомая неправда. Это как если бы тебя тошнило, а деваться некуда. О Боже мой, колокола, по-моему, уже отзвонили! Придется незаметно проскользнуть на скамью Браккетов, они не будут ничего иметь против. Ты там не останешься обедать, нет, милый?

— Боюсь, что меня не пригласят.

Но Роберта приняли в доме Фрэнчайз так тепло, что вполне можно было рассчитывать на приглашение к обеду. Роберт, разумеется, откажется — не потому, что его ждет у тети Лин жареный цыпленок, а потому, что Марион придется самой мыть посуду. Надо думать, что, когда у них нет приглашенных, они едят на кухне что-нибудь незатейливое и холодное.

— Простите, что мы вчера вечером не отвечали по телефону, — вновь извинилась Марион. — Но, знаете ли, четвертый или пятый звонок — это уж чересчур! И мы никак не ждали, что вы вернетесь так скоро. Ведь вы же уехали в пятницу, во второй половине дня.

— А кто вам звонил: мужчины или женщины?

— Один мужчина и четыре женщины, если память мне не изменяет. Когда вы позвонили утром, я подумала: ну, опять начинается, — но те, по-видимому, встают поздно. Мы, несомненно, дали местной молодежи дополнительное субботнее развлечение. Они собрались вчера вечером в нашем дворе и мяукали во все горло. Невилу, слава Богу, удалось разыскать в сарае деревянную палку…

— Невилу?

— Ну да, вашему племяннику, то есть двоюродному брату. Он явился с «визитом соболезнования», как он выразился, что очень мило с его стороны. Он-то и разыскал палку и просунул ее в петли для замка, ведь ворота у нас не запираются и ключа-то нет. Но этим засовом наших дорогих гостей удержать надолго не удалось. Они влезли на стену и долго еще орали, пока не охрипли и не отправились домой.

— Отсутствие образования, — задумчиво проговорила миссис Шарп, — многое объясняет. Просто эти люди не умеют себя занять.

— У попугаев тоже нет образования, — возразил Роберт, — но вы же знаете, как могут действовать на нервы их крики. Надо бы поговорить с полицией, возможно, вам дадут охрану. А теперь хочу сообщить вам кое-что приятное насчет вашей стены. Теперь я знаю, каким образом девочка могла видеть ваш дом поверх стены.

И он рассказал им о своем посещении миссис Тилзит, а затем и автобусного парка.

— За две недели, что Бетти гостила в Мэйншиле, дважды ломался автобус, курсирующий по милфордской линии, и его каждый раз заменяли двухэтажным. Вы, очевидно, знаете, что автобус совершает три рейса ежедневно. Как нарочно, в середине дня обычный автобус ломался и его заменяли двухэтажным. Таким образом, девочка могла по крайней мере дважды видеть дом, двор, вас обеих и ваш автомобиль.

— Но как же можно увидеть столько проездом?

— А вы когда-нибудь ездили по деревенской местности на втором этаже автобуса? Обычно он идет не быстрее тридцати миль в час. Сверху видно все: и даль, и окрестности, и вполне хватает времени все разглядеть хорошенько. Это одно. А второе: у девочки фотографическая память.

Он передал им слова миссис Уинн.

— Нужно ли сообщить об этом полиции? — спросила миссис Шарп.

— Нет. Это не доказательство, а просто ответ на вопрос, каким образом девочка могла столько о вас узнать. Когда ей понадобилось алиби, она вспомнила о вас и понадеялась, что вы не сможете доказать, что были не дома в то время… Когда вы подводите свою машину к дверям, какая ее сторона ближе к двери?

— Когда я вывожу машину из гаража или же въезжаю с улицы, то обычно ставлю ее правой стороной к двери, так проще выехать.

— Таким образом, та сторона, где колесо окрашено более темной краской, повернута к воротам, — заметил Роберт. — Итак, вот что она видела: трава, тропинка, расходящаяся в две стороны, автомобиль у дверей с одним колесом, окрашенным в другой цвет, вы и ваша мать обе незаурядной наружности, круглое чердачное окошко на крыше. Ей требовалось лишь восстановить в памяти эту картину и описать то, что она видела. С того дня, когда она была якобы похищена, целый месяц прошел, она имела тысячу шансов против одного, что вы не вспомните, где вы были и что делали в тот день.

— Я понимаю так, — сказала миссис Шарп, — что шансы у нас явно неравные, ибо мы не можем сказать, что она делала и где она была весь тот месяц?

— Вы правы, преимущество на ее стороне. Как справедливо заметил мой друг Кевин Макдэрмот, ничто не мешало ей быть где угодно, хотя бы в Австралии. И все же сегодня я настроен более оптимистично. Мы знаем теперь об этой девочке куда больше.

— Но расследования полиции разве не могут установить, что делала девочка весь тот месяц?

— Полиция не расследует это, а проверяет ее заявление. В противоположность нам полиция не исходит из предположения, что ее рассказ — ложь от первого до последнего слова. У полиции нет особых причин сомневаться. У девочки прекрасная репутация, и после допроса ее тетки в Мэйншиле выяснилось, что девочка проводила время весьма невинно: бывала в кино, каталась в автобусах…

— А что вы думаете о ее времяпрепровождении? — прервала его миссис Шарп.

— Думаю, что она с кем-то познакомилась в Ларборо. Во всяком случае, таково самое простое объяснение. И думаю, что с этого предположения и нужно начинать расследование.

— Нам необходимо нанять агента, — сказала миссис Шарп. — У вас есть кто-нибудь на примете?

— Видите ли, — ответил Роберт после мгновенного колебания, — я подумал: а что если я, с вашего позволения, пока продолжу собственные расследования, а уж потом прибегну к помощи профессионала? Мне известно, что…

— Мистер Блэр, — вновь прервала его старая дама, — вас втянули в это неприятное дело чуть ли не против вашего желания, и вы пошли на это и делаете для нас все, что в ваших силах. Но мы не можем ожидать, что ради нас вы превратитесь в частного сыщика. Нет, нет! Мы небогаты, мы с трудом сводим концы с концами, но, пока у нас вообще есть хоть что-то, мы заплатим столько, сколько полагается за оказанные нам услуги. А превращать вас в ищейку…

— Но если мне нравится роль ищейки? Поверьте, миссис Шарп, я делаю это не потому, что щажу ваш карман. Когда я вчера вечером вернулся домой, радуясь, что мне удалось хоть что-то сделать, я вдруг почувствовал, как мне не хочется прерывать расследование и прибегать к чужой помощи. Это стало вроде моей собственной охоты. Пожалуйста, разрешите мне…

— Если мистеру Блэру хочется продолжать, — перебила Марион, — то нам, думаю, остается его сердечно поблагодарить и согласиться. Я вполне понимаю его чувства. Я и сама бы не прочь поохотиться!

— Настанет время, когда нам придется прибегнуть к помощи профессионала. В том случае, если след поведет далеко от Ларборо, мне придется сложить оружие. Но, пока охота идет в нашем округе, мне хочется действовать самому.

— А как вы намерены продолжать? — с интересом спросила Марион.

— Решил начать с кафе в Ларборо. Там их не так уж много, это, во-первых. А, во-вторых, нам известно, что, во всяком случае, в начале своего пребывания она бывала именно в кафе и завтракала там.

— Почему вы говорите «в начале»? — спросила Марион.

— Как только она познакомилась с кем-то, назовем его Иксом, то она перестала бывать в кафе. До этого знакомства она сама платила за свои завтраки. Девочки такого возраста обычно предпочитают выпить чашечку кофе и съесть булочку, даже если у них есть деньги на обед из двух блюд. Буду показывать официанткам фотографию в «Эк-Эмме» и, быть может, узнаю, видели они эту девочку или нет. Как, разумно?

— Вполне! — одобрила Марион.

— Все же, — сказала миссис Шарп, — остается большой пробел между ее знакомством с господином Икс и возвращением домой в одном платье и до крови избитой. Марион, у нас там, по-моему, еще оставалось шерри…

После ухода Марион воцарилось молчание. Нет деревьев во дворе, шелестящих от ветра, нет птичьего щебета, и тут только Роберт понял, как глубока эта тишина, окутывающая дом. Она была столь же нерушима, как полночная тишина в маленьком городке. Несла ли она успокоение, думал Роберт, после суеты лондонской жизни в пансионе? Или же тишина эта действовала угнетающе и даже, быть может, чуть пугала? «Мы так ценили свое уединение!» — сказала миссис Шарп в конторе Роберта. Но так ли уж хороша такая жизнь за высокими стенами, в этой вечной тишине?

— Мне кажется, — прервала молчание миссис Шарп, — девочка сильно рисковала, назвав Фрэнчайз. Ведь она не знала, как мы тут живем.

— Известный риск, конечно, был, — согласился Роберт, — но не такой уж большой, как вы думаете. Вы полагаете, что девочка могла совершить промах, решив, что у вас тут много народу и, главное, что у вас прислуга?

— Да.

— А мое мнение, она прекрасно знала, что это не так!

— Каким же образом?

— Очевидно, она болтала с шофером автобуса или, и это более вероятно, слышала разговоры других пассажиров. Ну, знаете, как это бывает? «Вон Шарп. Это надо же, живут одни в таком большом доме! И прислугу им не найти: кто же согласится пойти сюда, здесь от всего далеко — и от кино, и от магазинов…» Ну, и так далее и тому подобное. Автобус-то курсирует по дороге Ларборо — Милфорд, возит местных жителей. Шоссе пустынное, нет ни домов у дороги, ни деревень, разве что Хэм-Грин. И естественно, что ваш дом именно по этой причине вызывает живой интерес. Как человек, проезжая мимо вашего дома, сможет удержаться от замечаний? Да это свыше его сил!

— Понятно. Да, это похоже на правду.

— Мне очень бы хотелось, чтобы сведения о вас она получила от кондуктора. Тогда бы он ее наверняка запомнил. Ведь девочка заявила, что никогда не бывала в Милфорде, даже не знает, где он находится. Если бы кондуктор ее запомнил, мы могли бы уличить ее во лжи, хотя бы в этой части заявления.

— Если я хоть что-то понимаю в этом юном существе, то догадываюсь, как оно поступит; широко раскроет свои детские глазки и скажет: «Разве это был Милфорд? Я просто села в автобус, доехала до конечной остановки и вернулась к тете».

— Конечно, это не главный наш козырь. Если мне удастся напасть на ее след в Ларборо, то я буду показывать ее фотографию местным кондукторам. Авось кто-нибудь ее опознает.

Они сидели в гостиной против окна, рассеянно поглядывая на зеленый квадрат двора и блекло-розовую кирпичную стену. И тут ворота вдруг распахнулись, пропустив группу в семь или восемь человек. Непрошеные посетители вели себя непринужденно, показывали друг другу на «исторические» места, причем, если судить по их жестам, то круглое чердачное окно пользовалось самым большим успехом. Если дом Шарп служил субботними вечерами развлечением для местной молодежи, то сегодня, воскресным утром, тут решили поразвлечься взрослые обитатели Ларборо. Женщины были в легких туфлях и в одних платьях — за воротами их, несомненно, ожидала парочка автомобилей.

Роберт взглянул на миссис Шарп, но она даже не шевельнулась, лишь сжала свои и без того всегда сурово сжатые губы.

— Наши туристы, — спокойно заключила она.

— Не пойти ли мне их выгнать? — спросил Роберт. — Это моя вина. Я забыл запереть ворота на засов.

— Пускай их, — сказала старуха. — Сами уйдут. Ведь выносит же королевская семья ежедневно целые толпы зевак, значит, и мы можем потерпеть до поры до времени.

Но посетители не собирались уходить. Одна группа отправилась в обход дома, другие же стояли, уставившись на круглое окошко. Тут вернулась Марион, неся шерри. Роберт опять извинился, что не запер ворота. Он чувствовал себя униженным. Нелепо сидеть здесь, сложа руки, глядя, как чужие люди спокойно расхаживают по двору, будто они владельцы дома или же собираются его купить. Но, предположим, он выйдет и попросит их уйти, а они не уйдут, что тогда делать? Хорошенького мнения будут о нем мать и дочь Шарп, если он уедет домой, оставив их наедине с этими людьми.

А туристы, обойдя вокруг дома, вернулись и теперь с хохотом рассказывали о том, что они видели. Роберт услыхал, как Марион что-то прошептала, и испугался: уже не выругалась ли она? Чувствовалось, что при случае она умеет ругаться. Марион поставила поднос на стол, но вино налить забыла — уж очень неподходящий момент для гостеприимства. Роберт сгорал от желания сделать для нее хоть что-то — совсем так же, как пятнадцатилетним подростком мечтал он спасти из пламени девочку, в которую был тогда влюблен. Но, увы, теперь ему уже сорок, и он понимал, что разумнее подождать пожарных.

Пока он сидел в нерешительности, злясь на себя и на тех людей за окном, пожарные явились, правда, в лице всего одного высокого молодого человека в ужасающем твидовом костюме.

— Невил! — прошептала Марион, не спуская глаз с окна.

Невил со своим обычным видом превосходства оглядел группу, и, казалось, осаждающие слегка дрогнули, но позиций не сдали. Невил все так же молча смотрел на них, затем извлек что-то из внутреннего кармана. При первом же его движении ряды паломников смешались. Те, кто стоял поближе к воротам, поспешили ретироваться, и даже самые нахальные притихли. Наконец, и эта группа отошла, не приняв боя, и присоединилась к тем, кто успел уже скрыться за воротами.

Невил захлопнул за ними ворота, сунул на место деревянный засов и пошел к двери, брезгливо вытирая на ходу руки носовым платком. Марион побежала открыть ему дверь.

— Невил! Как же вам это удалось? — услыхал Роберт ее голос.

— А я просто попросил их сообщить свои фамилии и адреса, — объяснил Невил. — Вы и представить себе не можете, как тушуются люди, когда вы вынимаете записную книжку и начинаете спрашивать их адреса. Это все равно, как сказать: «Беги, все открылось!» Они даже не интересуются, кто вы такой, имеете ли вы право… Привет, Роберт! Доброе утро, миссис Шарп. Я, собственно, ехал в Ларборо, но когда увидел распахнутые ворота и эти два чужих автомобиля, то решил выяснить, в чем тут дело. Я и не знал, Роберт, что ты здесь.

Этот невинный намек на то, что Роберт мог бы и сам не хуже Невила разогнать назойливых туристов, был явным выпадом, и выпадом злым. Роберту ужасно захотелось размозжить Невилу голову.

— Ну, уж раз вы здесь и так ловко избавили нас от этой кутерьмы, то вам не мешает присесть и выпить стаканчик шерри, — сказала миссис Шарп.

— А можно я заеду и выпью этот самый стаканчик вечером, на обратном пути? Я, видите ли, еду завтракать с моим будущим тестем, это уж вошло у нас в воскресные традиции. И не дай Бог опоздать.

— Ну, разумеется, вы можете заглянуть к нам по дороге домой, — ответила Марион. — Мы будем очень рады. А как мы узнаем, что это вы? Я имею в виду ворота!

— Вам знакома азбука Морзе?

— Мне знакома, но не говорите, что и вы ее знаете. Это так на вас не похоже!

— Ну почему же? Когда мне было лет четырнадцать, я мечтал стать моряком и, воспарив в мечтах, выучил множество всякой ерунды… Итак, я просигналю инициалы вашего дивного имени автомобильным гудком — два длинных и три коротких. Бегу. Одна надежда побеседовать вечером с вами поддержит меня во время завтрака с тестем!

— А разве присутствие Розмари тебя не поддержит? — спросил Роберт, давая волю низменным инстинктам.

— Не думаю. По воскресеньям Розмари — дочь в доме своего отца, и только. Эта роль ей не к лицу. Оревуар, миссис Шарп. Смотрите, как бы Роберт не выпил все шерри.

— И когда же вы раздумали стать моряком? — услышал Роберт голос Марион, которая пошла проводить Невила.

— Когда мне стукнуло пятнадцать…

«Почему им так легко друг с другом? — удивлялся про себя Роберт. — Будто они знакомы давным-давно. И почему ей нравится этот легкомысленный Невил? Знала бы она, сколько профессий он перепробовал, а потом бросал…»

— Быть может, шерри вам кажется слишком сухим? — спросила миссис Шарп.

— Нет, нет, благодарю вас, превосходное шерри…

Неужели у него было такое кислое выражение лица? Черт побери! Он покосился на старую даму, и ему почудилось, что ее что-то слегка развеселило. Это выражение на лице старой миссис Шарп не сулило ничего доброго.

— Я, пожалуй, поеду, — сказал он, — а то мисс Шарп запрет ворота за Невилом, и ей снова придется туда идти.

— Пообедайте с нами!

Но Роберт, извинившись, отказался. Ему не по душе был Роберт Блэр, которым он становился в этом доме. Мелочный, ребячески-обидчивый. Сейчас он поедет домой, пообедает, как обычно по воскресеньям, в обществе тети Лин и снова станет прежним Робертом Блэром из фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет» — ровным, терпимым, приветливым.

В понедельник, в половине десятого утра, Роберт уже сидел перед дымящейся чашкой кофе в кафе «Карена». Начал он с «Карены», ибо если хочешь выпить в Ларборо хороший кофе, то на ум приходит «Карена», где умеют варить кофе.

В руке он держал газету «Эк-Эмма», развернув ее на той полосе, где была фотография девочки, смутно надеясь, что кто-нибудь из проходящих мимо официанток скажет: «А, это та девочка, что являлась сюда частенько!» К его изумлению, кто-то деликатно вынул газету из его рук, и, подняв голову, он увидел, что официантка смотрит на него с доброй улыбкой.

— Это же старый номер, от пятницы. Возьмите новый! — и она протянула свежий экземпляр «Эк-Эммы».

Роберт поблагодарил и сказал, что с удовольствием прочитает свежий номер, но этот ему хотелось бы сохранить… Не случалось ли ей видеть в этом кафе девочку, изображенную на первой странице?

— Нет, нет, уж мы бы запомнили, если б она сюда приходила. Мы в пятницу только об этом и говорили! Это надо же, избить ребенка до полусмерти!

— Вы думаете, что ее в самом деле избивали?

Официантка озадаченно взглянула на Роберта:

— Но ведь в газете сказано, что избивали. Разве бы они стали это печатать, будь это неправдой? Вы сыщиком работаете?

— В свободное время, — ответил Роберт.

— А сколько вам платят за час?

— Не слишком-то много.

— Так я и думала. Это потому, что у вас нет профсоюза, а если нет профсоюза, то вам своих прав не добиться.

— Совершенно верно, — сказал Роберт. — Дайте мне, пожалуйста, счет.

Затем Роберт побывал в ресторане кинотеатра «Палас», самого крупного и самого модернового, выпил там чашку водянистого кофе, причем официантка со жвачкой за щекой даже не удостоила его взглядом. За четверть часа, которые Роберт тут провел, он установил, что остальные официантки ведут себя точно так же: видимо, готовятся в кинозвезды и считают ниже своего достоинства обращать внимание на провинциальных клиентов… В другом кинотеатре — «Кастл» — ресторан открывался лишь во второй половине дня.

В кафе крупного магазина «Гриффон и Уолдрон» был час пик, и официантка, которой он показал газету, огрызнулась: «Не мешайте работать!» А администраторша, глядя рассеянным и подозрительным взглядом, добавила: «Мы никогда не даем сведений о наших посетителях!»

В кафе «Олд Оук», маленьком, темном, уютном, пожилая официантка с удовольствием посудачила насчет истории с девочкой:

— Бедняжечка! Что ей только пришлось пережить! И такое милое личико. Совсем еще ребенок… Бедняжечка!

К полудню Роберт обошел все кафе и ресторанчики, расположенные в центре Ларборо, и выяснил, что никто Бетти не видел. Хуже того: все утверждали, что если бы видели, то запомнили бы. Затем Роберт решил позавтракать в ресторане известного ему отеля «Мидланд». Когда официант Альберт, низенький, плотный человек, поставил на стол аперитив, Роберт спросил скорее по привычке, уже ни на что не надеясь:

— Вы, вероятно, никогда не видели здесь эту девчушку, Альберт?

Альберт поглядел на первую страницу:

— Нет, сэр. Не помню. Да и слишком она юна для таких мест, как наш отель.

— А если бы она надела шляпку, она не выглядела бы такой юной?

— Шляпку? — Альберт помолчал. — Постойте-ка… Шляпку!

Он схватил со стола газету, вгляделся.

— Ну да, конечно! Это девушка в зеленой шляпке!

— Вы хотите сказать, что она приходила сюда пить кофе?

— Нет. Чай.

— Чай?[2]

— Ну, конечно, это она! Подумать только, как это я не заметил раньше, а ведь мы тут с пятницы только об этом и говорим! Правда, она бывала тут давно, недель шесть, кажется, назад… Всегда приходила рано, около трех, когда мы только начинали разносить чай.

Значит, вот что она делала… Как он раньше об этом не подумал? До полудня, когда билеты дешевые, она бегала по кинотеатрам, а затем около трех являлась сюда и пила чай, а вовсе не кофе. Но почему именно сюда, в этот отель, где выпить чашку чая дорого? Ведь могла бы она съесть свою булочку в кафе попроще…

— Я заметил ее потому, что она всегда приходила одна. В первый раз я еще подумал, что она ждет родственников. Во всяком случае, мне так показалось по ее виду: одета хорошо, но просто и без претензий.

— Вы не помните, что было на ней?

— Как же, помню. Всегда одно и то же. Зеленая шляпка и платье того же цвета и светло-серое легкое пальто. И всегда сидела одна. А потом подцепила мужчину, сидевшего за соседним столиком. Я прямо глазам не поверил!

— Вы хотите сказать, что он ее подцепил?

— Да что вы! Он и не смотрел на нее. Я же вам сказал, сэр, что она не была похожа на такого рода девушек, так по крайней мере казалось мне. Вот-вот, думалось, придет ее мама или тетя и скажет: «Извини меня за опоздание, деточка!» Да ни одному мужчине в жизни не пришло бы в голову к ней пристать! Она сама пристала. И так ловко это проделала, — право, можно было подумать, что она давно такими делами занимается. Господи Боже, как же это я не узнал ее без шляпки?!

И Альберт вновь уставился на фотографию.

— А мужчина? Какой он был? Вы его знали?

— Нет, он не наш постоянный посетитель. Темноволосый, молодой, похож на коммивояжера. Теперь-то вспоминаю, что я был несколько огорошен ее выбором…

— Вы могли бы его узнать?

— Пожалуй, смог бы, сэр. Но поклясться не могу. А вам, э-э… надо, чтобы я поклялся, сэр?

Роберт знал Альберта двадцать лет и весьма ценил его умение держать язык за зубами.

— Дело вот в чем, Альберт. Эти люди — мои клиенты. — И он показал на фотографию дома Фрэнчайз.

Альберт тихо присвистнул:

— Нелегкое для вас дельце, мистер Блэр!

— Вот именно: нелегкое! Но главным образом — для них. Вы, очевидно, понимаете, как им тяжело. Неизвестно откуда появляется однажды эта девчонка в сопровождении полиции, которой она рассказала какую-то фантастическую историю. До того дня ни одна из этих двух женщин девчонку в глаза не видела. Полиция ведет себя более или менее сдержанно и решает начать дело только тогда, когда будут собраны доказательства. А тут вмешивается «Эк-Эмма», и дом Фрэнчайз и его обитательницы приобретают довольно печальную репутацию. Полиция не в состоянии выделить людей, чтобы наладить постоянную охрану дома, так что можете себе вообразить, какую жизнь ведут теперь эти женщины. Мой кузен вчера вечером рассказал мне, что автомобили катят вереницами из Ларборо, а их владельцы либо устраиваются на крышах своих машин, либо залезают на стену и фотографируют оттуда дом. Телефон у них звонил беспрестанно, пока они не попросили дежурную по коммутатору не соединять их.

— Ну и что, полиция так и не собирается ничего предпринять?

— Пока нет, но нам-то она ничем не поможет. Она теперь ищет подтверждений истории, рассказанной девочкой.

— Ну, это не так-то просто, как, по-вашему?

— Да, но и наше положение не просто. Пока мы не установим, где была эта девочка в течение тех недель, когда, по ее словам, ее держали в доме Фрэнчайз, моих клиенток будут постоянно обвинять в том, в чем они не виноваты.

— Ну, если это была девочка в зеленой шляпке, а я уверен теперь — это она и была, то думаю, что она, как говорится, шлялась. А на вид тихоня, воды не замутит.

«Воды не замутит», — сказал продавец табачного киоска. А слово «шлялась» употребил механик Стэнли, глядя на помещенную в газете фотографию, потому что, по его словам, Бетти ужасно похожа на одну девчонку, которую он знавал в Египте.

Роберт потратил немало времени, стараясь дозвониться до миссис Уинн, но не дозвонился. У миссис Тилзит телефона не было, да Роберту и не хотелось начинать с ней разговор, если этого можно избежать. И вдруг его осенило: Скотленд-Ярд с его дотошностью уж непременно должен знать, что было надето на Бетти во время ее исчезновения. Меньше чем через семь минут информация была получена: зеленая фетровая шляпка, платье в тон тоже зеленое, бледно-серое пальто с большими пуговицами, серые чулки и черные туфли на среднем каблуке.

По дороге домой он решил, что не станет заезжать к Шарп. Зачем вызывать Марион к воротам и сообщать ей то, о чем можно сказать по телефону? Роберт назовет барышне из коммутатора свое имя, объяснит, что звонок деловой, и его соединят. А вдруг завтра дом перестанет интересовать местное население и можно будет вынуть засов из ворот? Впрочем, Роберт в этом сомневался. Уж что-что, а сегодняшний выпуск «Эк-Эммы» не был рассчитан на то, чтобы успокоить общественное мнение. Правда, на первой странице прежних кричащих заголовков не было, дело о похищении Бетти Кейн перешло на одну из внутренних полос там, где «письма читателей». Но опубликованные редакцией письма лишь подливали масло в огонь.

Пока Роберт выбирался из Ларборо на шоссе, идиотские фразы из этих писем лезли ему в голову, и он вновь и вновь удивлялся тому, с какой ненавистью отнеслись читатели «Эк-Эммы» к двум неизвестным им женщинам. Полуграмотные в основном письма дышали яростью и были полны жаждой мести. Забавно, но каждый возмущенный насилием горел желанием отхлестать до полусмерти вышеупомянутых женщин. А те, кто не упоминали о рукоприкладстве, требовали полицейских реформ. Так, один автор предлагал учредить фонд имени несчастной девочки, пострадавшей от нерасторопности полиции, покрывающей богатых. Другой призывал всех граждан писать в парламент своему депутату, требуя, чтобы были приняты меры для восстановления справедливости. А еще один автор письма вопрошал: заметил ли кто-нибудь поразительное сходство Бетти Кейн со святой Бернадеттой? Дело, по-видимому, шло к причислению несчастной Бетти к лику святых. Хорошо еще, если после всей этой газетной кампании публика не попытается мстить обитательницам Фрэнчайза.

Роберт приближался к злополучному дому, и на душе его было неспокойно. А вечер, как нарочно, выдался тихий и ясный. Закатное солнце посылало последние свои лучи на весенние поля. Неужели опять у ворот дома торчат чужие автомобили? Но дорога перед домом оказалась пустынной, и, подъехав ближе, Роберт понял почему. У ворот Фрэнчайза освещенный вечерним солнцем, твердо, непоколебимо и солидно застыл весь темно-синий с серебром полицейский.

Какой же молодец Хэллам, не пожалел выделить человека из своего маленького штата! Роберт остановил машину, чтобы поболтать с полицейским, но слова замерли у него на устах. Слева от ворот во всю длину высокой стены белыми буквами, размером чуть не в шесть футов, было выведено: «Фашисты». И снова, справа от ворот: «Фашисты».

— Проезжайте, проезжайте, — заявил полицейский, приближаясь к Роберту медленно, вежливо, но угрожающе. — Здесь нельзя останавливаться!

Роберт вышел из машины.

— А, мистер Блэр! Не узнал вас, сэр. Прошу прощения.

— Это что — известь?

— Нет, сэр, краска, и притом лучшего качества.

— Боже милосердный!

— Бывают люди, которые так никогда и не станут взрослыми.

— В каком смысле?

— А в таком, что их так и подмывает написать какую-нибудь пакость на стене или на заборе. Одно хорошо: могли написать что и похуже!

— Виновных не поймали?

— Нет, сэр. Я пришел сравнительно недавно разогнать зевак, их тут было порядочно, а надписи на стене уже были.

— Шарп знают?

— Да, я сообщил им. Мы выработали код связи. К полицейской дубинке я привязываю платок и, когда мне надо с ними поговорить, размахиваю им над воротами. Хотите войти, сэр?

— Нет. Попробую им дозвониться. Не стоит вызывать мисс Шарп к воротам. Если так пойдет и впредь, то надо будет найти ключ к воротам, а мне иметь дубликат.

— Похоже, что продолжаться будет, сэр. Видели сегодняшнюю «Эк-Эмму»?

— Видел.

— Ну и болтовня, — сказал полицейский, теряя свое хладнокровие при упоминании об «Эк-Эмме». — Ведь что пишут-то, что мы ни на что не годные людишки. Лучше бы они агитировали за то, чтобы нам платили побольше, а они только и знают, что ругать нас напропалую.

— Если только это вас может утешить, вы попали в хорошую компанию, — отозвался Роберт. — Эта газетенка оскорбляет все, что заслуживает уважения и похвалы. Сегодня или завтра утром я пришлю кого-нибудь, пусть уничтожат эту мерзкую надпись. Вы тут долго пробудете?

— Мне велено оставаться до темноты.

— А не на всю ночь?

— Нет, сэр. У нас людей не хватает. Но все будет в порядке. Когда стемнеет, люди расходятся по домам. Особенно жители Ларборо. Они не любят бродить за городом, когда темно.

Роберту стало не по себе, ему вдруг вспомнилась та неестественная тишина, царившая в этом одиноком доме. Страшно думать, что две женщины — одни в этом поруганном, окруженном ненавистью доме. Правда, ворота на засове, но если люди взбираются на стену, чтобы выкрикивать оскорбления, то им ничего не стоит и спрыгнуть во двор.

— Не беспокойтесь, сэр, — сказал полицейский, увидев помрачневшее лицо Роберта. — Ничего с ними не случится. Это Англия в конце концов!

— Так же, как и «Эк-Эмма»! — отозвался Роберт. Но все-таки сел в свою машину. В самом деле, это же Англия, а английские деревни славятся тем, что в чужие дела не лезут. Да и после наступления темноты все, пожалуй, действительно разойдутся по домам.

Когда машина подъехала к гаражу на Син-Лэйн и остановилась, Стэнли, снимавший комбинезон у дверей конторы, взглянув на лицо Роберта, спросил:

— Неудачно поставили, сэр?

— Тут не в лошадях дело, — сказал Роберт, — а в человеческой натуре.

— Ну, если вы начнете думать о несовершенстве человеческой натуры, у вас ни на что другое и времени-то не хватит. Вы что, хотите кого-то перевоспитать?

— Нет, я хочу найти кого-нибудь, чтобы стереть краску со стены. Необходимо, чтобы кто-нибудь стер слова, измалеванные на стене дома Фрэнчайз. Но почему-то ни у кого на это времени нет.

— А что за надпись? — спросил Стэнли. Тем временем из узкой двери конторы высунулся Билл.

Роберт объяснил, что это за надпись, и добавил:

— Белая краска высшего качества. Так по крайней мере сообщил мне полицейский, который там дежурит.

Билл присвистнул. Стэнли молчал, задумчиво гладя себе под ноги.

— Кого вы просили? — поинтересовался Билл.

— Многих, — ответил Роберт, — но никто не пожелал этим заняться ни сегодня вечером, ни завтра утром. Мне сказали, что все мужчины с утра уйдут на работу.

— Трудновато поверить, — протянул Билл. — Только не говорите мне, что они боятся тех, кто это написал.

— Нет, я так не думаю, будем справедливы. Думаю, хотя никто мне этого прямо не сказал, они считают, что обитательницы Фрэнчайза эту надпись заслужили.

Стэнли вдруг стал снова натягивать свой комбинезон:

— Когда я служил в армии, пришлось мне побывать в Италии. Вот оттуда-то я вынес сильную нелюбовь ко всяким заборным лозунгам.

— А чем ее можно уничтожить? — спросил Билл.

— Какой смысл иметь самую современную и прекрасно оборудованную станцию техобслуживания, если у нас ничего не найдется, чем бы смыть краску? — проворчал Стэнли, застегивая молнию на комбинезоне.

— Вы и впрямь возьметесь за это дело? — спросил Роберт с радостным удивлением,

Билл улыбнулся своей широкой улыбкой.

— Два бывших солдата и пара добрых щеток. Что вам еще надо?

— Спасибо вам. Спасибо вам обоим! Только бы уничтожить эту надпись до рассвета, больше я ничего не хочу. Хотите, я приеду вам помочь?

— Ну, знаете, — возразил Стэнли, — для такой нехитрой работы помощь не нужна. В крайнем случае прихватим с собой Гарри (Гарри был мальчиком на побегушках в гараже). — Вы, по-моему, еще не ужинали, а я слышал, что мисс Беннет терпеть не может, когда у нее на кухне что-нибудь пережаривается. Вы не против, если на стене останутся пятна? Мы же в конце концов не маляры!

Когда Роберт шел по Хай-стрит к своему дому, все магазины были уже закрыты, и внезапно он почувствовал себя чужим в этом городе, на этих улицах. Он был далек мыслями от Милфорда, а теперь, после дня, проведенного в Ларборо, ему казалось, что он отсутствовал целую вечность. Приятная тишина дома после мертвой тишины Фрэнчайза действовала успокаивающе. Слабый запах печеных яблок шел из кухни. В полуоткрытую дверь гостиной было видно, как полыхает огонь в камине. Здесь было тепло, уютно, а главное — безопасно.

С чувством смутной вины за этот уют Роберт поднял телефонную трубку.

— А, это вы, как хорошо! — воскликнула Марион, после того как Роберту удалось наконец убедить коммутатор, что намерения его вполне благородны, и радость, прозвучавшая в ее голосе, застала Роберта врасплох. Перед глазами его все еще стояла надпись на стене, и у него сжалось сердце и перехватило дыхание. — Я так рада! Я все думала, каким образом мы сможем поговорить с вами, но надеялась, что уж вы-то сумеете прорваться. Вы, вероятно, сказали, что вы — Роберт Блэр, и коммутатор предоставил вам полную свободу действий.

«Как это похоже на нее!» — подумал он. В словах «уж вы-то сумеете прорваться» прозвучала благодарность, а конец фразы она произнесла иным тоном, слегка насмешливым.

— Полагаю, вы видели украшение у нас на стене?

Роберт сказал, что видел, но никто не увидит, ибо до восхода солнца надпись будет уничтожена.

— Два парня, работники гаража, решили смыть надпись сегодня же.

— И смоют?

— Не знаю, но уж если Стэнли и Билл что-то решили, они своего добьются. А у меня для вас есть добрые вести. Я установил, что Икс существует. Она встретилась с ним однажды в кафе. Подцепила его в отеле «Мидланд».

— Подцепила? Но ведь она же совсем ребенок, и… А впрочем, раз этот ребенок смог выдумать такую историю, значит, он способен на все! Каким образом вы это узнали?

Он рассказал ей, а затем спросил:

— Нелегко вам пришлось сегодня?

— Да, у меня такое чувство, будто я выпачкалась с головы до ног. Пожалуй, самое отвратительное — это письма. Почтальон вручал их полиции для передачи нам. По-моему, редкий случай, когда полиция распространяет гнусную литературу.

— Могу себе представить эти письма. Хотя этого и следовало ожидать.

— Вообще-то мы с мамой получаем мало писем, и мы решили, что просто будем, не распечатывая, сжигать конверт, если на нем незнакомый почерк.

— Вы сегодня видели Невила?

— Нет, но от него тоже пришло письмо. Впрочем, вовсе даже не письмо, а поэма.

— Так, так. Вы ее поняли?

— Нет, конечно. Но звучит она приятно.

— Велосипедный звоночек тоже звучит приятно.

Ему показалось, что она усмехнулась.

— А знаете, это действительно приятно, когда целая поэма посвящена твоим глазам и бровям. Но еще приятнее, когда стену твоего дома очищают от разной пакости. Я очень благодарна вам и этим двоим, как их…? Стэнли и Биллу. Если вы хотите быть еще более добрым, то, может, пришлете нам что-нибудь поесть?

— Боже мой! — воскликнул он, ужаснувшись своей собственной тупости. Вот что значит, когда тетя Лин ставит все перед тобой и только что не жует за тебя! — Ну да, разумеется! Я забыл, что вы не можете пойти за покупками.

— Не только это. Каждый понедельник нам привозили заказ. А сегодня не привезли. Возможно, — быстро добавила она, — шофер приезжал и просто не мог до нас добраться. Во всяком случае, мы будем очень, очень благодарны, если вы… У вас карандаш под рукой? Она продиктовала ему то, что нужно купить, а затем спросила:

— Мы не видели сегодняшней «Эк-Эммы». Там было что-нибудь про нас?

— Увы. Я привезу вам номер завтра утром вместе с продуктами.

— Боюсь, мы отнимаем у вас слишком много времени.

— Ваше дело стало и моим личным делом, — возразил он.

— Личным?

— Мечта всей моей жизни — разоблачить Бетти Кейн.

— А, понимаю. — Голос ее звучал полуоблегченно, полу… — но, быть может, ему это почудилось? — разочарованно. — Ну что ж. Будем рады видеть вас завтра.

Но им пришлось увидеться задолго до назначенного часа.

Лег он рано, но заснуть сразу не смог: то репетировал телефонный разговор (завтра он собирался звонить Кевину Макдэрмоту), то пытался разгадать загадку Икса, то думал о том, спит ли Марион в этом старом, погруженном в немую тишину доме, или не спит, прислушиваясь к каждому шороху… Спальня Роберта выходила на улицу, и около полуночи он услышал, как у дома остановился автомобиль, а затем послышался голос, вернее не голос, а хриплый шепот: «Мистер Блэр! Мистер Блэр!»

Роберт высунулся в окно. У машины стоял Билл.

— Неприятности в доме Фрэнчайз! Я еду в полицию. Позвонить было нельзя: отрезан провод, но я решил, что и вы должны знать. Заеду за вами на обратном пути.

— Какие неприятности?

— Хулиганы. Заеду минут через пять.

Прежде чем Роберт успел одеться, он услышал, как мимо его окон легко прошелестели шины автомобиля, и догадался, что это полиция. Без воя сирен, раздирающих ночную тишину, машина пронеслась, произведя не больше шума, чем дуновение ветерка в тени деревьев — Закон ехал на место происшествия. Когда Роберт осторожно, боясь разбудить тетю Лин, открыл дверь (Кристину ничто не могло разбудить, кроме трубы страшного суда), Билл уже подъехал к дому.

— Ну, а теперь расскажите все по порядку, — попросил Роберт, сев в машину.

— Мы, значит, кончили нашу работенку. Работали при свете фар, не так уж чтобы очень профессионально, но все же стена стала получше, чем была, когда мы приехали. Ну выключили мы свет, стали вещи укладывать. Не спеша так, торопиться-то нам некуда, а ночь уж больно хорошая выдалась. Закурили, собрались ехать и вдруг слышим звон разбитого стекла. С нашей стороны к дому никто не подходил, и мы сразу смекнули, что кто-то пробрался с другой стороны. Стэн выхватил из машины фонарь — мой лежал на сиденье, когда мы им пользовались, — и говорит: «Давай перелезем через стену и пойдем кругом — ты налево, я направо, так мы их и прижмем». Ну, пришлось лезть. Это и в обычной-то одежде непросто, а в комбинезоне совсем уж несподручно. Стэну-то хорошо, он худой… Ну кое-как перелез, и пошли мы с ним друг дружке навстречу и встретились в середке задней стены, так никого не увидев. Тут слышим — опять стекла бьют. Стэн говорит, есть ли у меня что-нибудь, кроме фонаря? Я говорю — есть, гаечный ключ, а Стэн говорит, да к черту твой ключ, кулак у тебя посильнее…

— А у него-то самого было оружие?

— Да палку какую-то подобрал… В общем, идем мы в темноту — туда, где стекла били. Но, видать, опоздали. Они как раз закончили обход вокруг дома и по ходу дела выбивали стекла. Мы с ними столкнулись на углу фасада дома и сразу направили на них фонари. Думаю, было их человек семь. А мы-то думали, между прочим, что куда меньше. Мы тут же погасили фонари, чтобы они не заметили, что нас всего двое, и Стэн как крикнет: «Возьмите этого, сержант!» Я сначала подумал, что это он по привычке, потому что я в армии до сержанта дослужился, но тут смекнул, что он нарочно, что будто мы из полиции. Кто-то из них тут же дал деру, и сразу стало совсем тихо, и я догадался, что они сейчас смоются, и Стэн как закричит: «Хватай их, Билл, пока они не перемахнули через стену!» Ну я и побежал, и снова с фонарем. Уже последний из них лез на стену, я ухватил его за ноги и повис. Но он, проклятый лягался, что твоя лошадь, а у меня в руке фонарь, ну он и выскользнул, будто форель. А я что мог поделать? Пошел обратно к Стэну. А он на земле сидит, его кто-то по голове двинул бутылкой, как он уверяет, и вид у него был не слишком-то веселый. А тут мисс Шарп выходит из дому и спрашивает: «Кто-нибудь ранен?» Ну, значит, доставили мы Стэна в дом. Старая дама тоже, видать, еще спать не ложилась, во всех комнатах огонь горит, и я пошел к телефону, а мисс Шарп говорит: «Зря вы это, телефон приказал долго жить. Мы сами пытались вызвать полицию, когда стекла зазвенели». Тогда я сказал, что поеду за полицией. И сказал, что и вас привезу. А мисс Шарп сказала, что не надо, что у вас был тяжелый день и зачем вас беспокоить. А я все-таки решил, что вам надо побывать на месте и все самому узнать.

— Совершенно верно, Билл, мне все следует знать.

Когда они подъехали, ворота были настежь, полицейская машина стояла у дверей, передние комнаты ярко освещены и занавески мягко колыхались на разбитых окнах. В гостиной Марион перевязывала Стэна, ему рассекли лоб как раз над бровью. Сержант полиции что-то записывал, а его помощник собирал вещественные доказательства, то есть битые кирпичи, бутылки и кусочки бумаги с надписями.

— Ах, Билл, я же просила вас этого не делать! — с упреком произнесла Марион, увидев Роберта.

Роберт заметил, как искусно она перевязывала Стэнли. Он поздоровался с сержантом и наклонился над вещественными доказательствами. На бумажках были надписи: «Убирайтесь!», «Вон отсюда или мы вас выдворим силой!», «Иностранные суки!», «Это только начало!»

— Как будто мы все подобрали, — сказал сержант. — Сейчас пойдем на двор искать следы.

Тут он кинул профессиональный взгляд на подошвы Билла и Стэнли, которые по его просьбе разулись и подняли ботинки подошвами вверх, затем вместе с помощником отправился во двор. Как раз в эту минуту вошла старая миссис Шарп с подносом — на нем стояли дымящийся кувшин и чашки.

— А-а, мистер Блэр, — проговорила она, — вы по-прежнему находите нас интересными?

Она была одета, видимо, еще не ложилась, зато Марион в халате выглядела какой-то очень домашней и ничуть не была похожа на Жанну д'Арк. Ее, по-видимому, не взволновало ночное происшествие, и Роберт подумал, что же может выбить эту женщину из колеи?

Явился из кухни Билл, притащил охапку хвороста и разжег погасший камин, миссис Шарп разлила дымящийся кофе. Когда полицейские вернулись со двора, в комнате уже царила уютная семейная атмосфера, хотя ветер раздувал занавески на окнах, лишенных стекол. Роберт заметил, что ни Билл, ни Стэн не ощущали неловкости, напротив, они чувствовали себя непринужденно, как дома. Возможно, потому, что обе женщины отнеслись к присутствию Билла и Стэна как к чему-то само собой разумеющемуся, будто ночное вторжение незнакомцев — дело самое обычное. Во всяком случае, Билл входил и выходил из комнаты, будто у себя дома. А Стэн, не дожидаясь приглашения, налил себе вторую чашку кофе. И Роберт вдруг подумал, что тетя Лин обращалась бы с этими двумя рабочими и вежливо, и заботливо, но они бы сидели на самом краешке стула и все время помнили о своих грязных комбинезонах.

Не это ли умение принимать все как должное привлекло в обеих женщинах поэтически настроенного Невила?

— Вы собираетесь оставаться здесь, мэм? — спросил вернувшийся сержант.

— Нет-нет, — сказал Роберт. — Ни в коем случае! Я найду вам спокойный отель в Ларборо, где…

— И слышать не хочу о такой нелепости! Конечно, мы останемся тут! Ну, выбито несколько стекол, что из этого?

— А вдруг они этим не ограничатся? — спросил сержант. — Ведь пока вы здесь, на нас ложится огромная ответственность, а нам не справиться: людей не хватает!

— Право, сержант, мне очень жаль, что мы вам причиняем столько беспокойства. Поверьте, сами мы вряд ли стали бы кидать кирпичи в собственные окна. Но это наш дом, и мы будем тут жить. Не говоря уж об этической стороне вопроса, объясните мне, что останется от нашего дома, если мы уедем и оставим его на произвол судьбы? Если у вас не хватает полицейских охранять живых людей, то вряд ли у вас найдутся люди для охраны пустого дома.

Сержант растерянно взглянул на миссис Шарп, как, впрочем, почти все, к кому она обращалась.

— Вообще-то да, мэм, — произнес он неохотно.

— Ну, а значит, вопрос о нашем переезде из Фрэнчайза отпадает. Сахару, сержант?

Но, когда полицейские ушли, Роберт вновь заговорил о переезде… Тем временем Билл принес из кухни метлу и совок и вымел осколки из комнат. И, хотя Роберт настаивал на переезде в гостиницу как на вполне разумной мере, в душе он чувствовал уязвимость своих доводов. На месте Шарп он тоже бы ни за что не стал уезжать, и к тому же он не мог не признать справедливости слов миссис Шарп: и впрямь, какая судьба постигнет пустой дом?

— Что вам требуется, так это жилец! — заявил Стэнли, которому как пострадавшему в рукопашной не разрешили убирать стекла. — И не просто жилец, а жилец с пистолетом. А что вы скажете, если я буду тут ночевать? Еды мне не требуется, буду просто ночным сторожем. Все равно ведь ночные сторожа всегда спят.

Судя по выражению лиц обеих женщин, они прекрасно поняли, что Стэнли отныне их союзник в разгоревшейся войне, однако они не стали его смущать изъявлением благодарности.

— Жена у вас есть? — спросила Марион.

— Не моя собственная, — скромно отозвался Стэн.

— Будь у вас жена, она, возможно, и не возражала бы против ваших ночевок здесь, — сказала миссис Шарп. — Но как насчет вашей работы?

— Работы?

— А вдруг ваши клиенты, прослышав, что вы стали ночным сторожем в доме Фрэнчайз, не захотят больше пользоваться вашими услугами?

— Э, нет, — спокойно возразил Стэн, — а куда им деваться? Линч пьян пять дней из семи, а Биггинс и цепь на велосипеде вряд ли сумеет вам поставить. И, во всяком случае, я не позволю своим клиентам мне указывать, что я должен делать в свободное время.

Билл поддержал Стэна. Билл был человеком женатым и вряд ли имел право отлучаться из дому на ночь. Но то, что Стэнли будет ночевать во Фрэнчайзе, казалось обоим совершенно естественным.

Роберт вздохнул с облегчением.

— Ну что ж, — сказала Марион, — если вы будете нашим ночным гостем, давайте начнем действовать. Южная комната вас устроит?

— Вполне, — серьезно отозвался Стэн. — Далеко от кухни и прочих шумов.

Билла попросили сунуть записку под дверь квартиры Стэнли, чтобы его не ждали к завтраку.

— Она обо мне беспокоиться не будет, — заявил Стэнли, подразумевая свою квартирную хозяйку. — Мне и раньше приходилось не ночевать дома… — и добавил, поймав взгляд Марион: — Перегонял машины клиентов на паром, а это обычно делается по ночам.

В комнатах нижнего этажа опустили занавески, и Роберт обещал как можно скорее достать стекольщиков, решив про себя, что обратится в какую-нибудь фирму в Ларборо, дабы не получать вежливых отказов в Милфорде.

— Заодно закажу вам ключ для ворот и другой для себя, — сказал он, когда Марион вышла проводить его с Биллом и закрыть за ними ворота на засов. — И, таким образом, избавлю вас от необходимости ходить туда и обратно.

Марион на прощанье протянула руку Биллу:

— Никогда не забуду того, что вы трое для нас сделали. Когда я буду вспоминать об этой ночи, я вспомню не это вот (она кивнула в сторону выбитых окон), а только вас троих.

На обратном пути Роберт сказал Биллу:

— Напрасно я вчера вечером поверил полицейскому. Он клялся, что, как только стемнеет, все, мол, разойдутся по домам. А я-то поверил! Надо было вспомнить предупреждение, сделанное мне как-то насчет охоты на ведьм.

Но Билл, не слушая, говорил свое:

— Странное дело, до чего себя чувствуешь незащищенным в доме с разбитыми окнами. Возьмите, к примеру, дом, где не запираются двери, и вы себе в ус не дуете, если у вас окна целы. Но вот без окон — дело швах…

Вряд ли это замечание подействовало на Роберта особенно успокаивающе.

— Не мог бы ты по дороге домой купить рыбы, мой милый? — спросила тетя Лин по телефону во вторник. — Невил придет обедать, и мы решили приготовить лишнее блюдо.

Провести лишний час, а то и два в обществе Невила не так уж улыбалось Роберту, однако он находился в благодушном настроении, был доволен собой и поэтому легко смирился со своей участью. А доволен собой он был потому, что договорился с фирмой в Ларборо о замене выбитых стекол в доме Фрэнчайз, чудом обнаружил ключ, подходящий к воротам их дома, и заказал два дубликата, которые завтра будут готовы. Кроме того, он купил продукты и отвез их во Фрэнчайз вместе с цветами — лучшими, какие только можно было достать в Милфорде.

В обеденный перерыв он позвонил Кевину Макдэрмоту и попросил его секретаря, чтобы вечером, как только Кевин освободится, он позвонил Роберту домой. Наступало время, когда без советов Кевина Роберту могло бы прийтись туго.

Он отказался от трех приглашений играть в гольф, заявив своим удивленным партнерам, что у него нет времени «гонять по полю дурацкий кусок гуттаперчи».

Ему пришлось съездить к клиенту, который с минувшей пятницы раз десять безуспешно пытался поймать Роберта и наконец даже осведомился по телефону, работает ли еще мистер Блэр для фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет».

Вернувшись в контору, он с головой погрузился в дела, ощущая молчаливое неодобрение мистера Хэзелтайна, который хоть и примирился с дамами Шарп, однако до сих пор считал, что дело о похищении Бетти Кейн — не то дело, каким должна заниматься столь уважаемая фирма.

Ну, и, конечно, мисс Тафф в обычное время принесла на лакированном подносе, покрытом белой салфеткой, чай и два диетических печенья на тарелке.

И вот поднос стоял сейчас рядом с ним на столе, точно так же стоял, как две недели назад, когда зазвонил телефон. Роберт поднял трубку и впервые услышал голос Марион Шарп. Всего две коротких недели! Тогда он сидел, уставясь на позолоченный солнечным лучом край подноса, и не мог отделаться от смутного беспокойства: жизнь его до ужаса монотонна, и время проплывает вроде бы мимо. А сегодня он спокойно жевал диетические печенья, ибо его уже вынесло за рубеж обыденности, составной частью которой он являлся. Он познакомился теперь со Скотленд-Ярдом, был представителем двух женщин — виновниц крупного скандала, известного чуть ли не всей стране, стал сыщиком-любителем и был свидетелем бессмысленной ярости толпы. Весь его мир переменился. Даже люди, которых он встречал, стали иными. Так, темноволосая худощавая женщина, которую он изредка видел на Хай-стрит, превратилась в Марион Шарп.

Домой он попал лишь к семи вечера. Двери гостиной были настежь распахнуты, и Роберт услышал возглас Невила:

— А я думаю, что это ты чрезвычайно глупа!

Роберт сразу узнал этот тон. Невилом владела та холодная ярость, с какой он, четырехлетний мальчуган, сказал однажды своему ровеснику-гостю: «Я чрезвычайно сожалею, что пригласил тебя сегодня!» Невил был явно вне себя.

Так и не сбросив пальто, Роберт задержался в передней, прислушиваясь.

— Ты вмешиваешься в дело, о котором не имеешь ни малейшего представления, что никак не свидетельствует о твоем уме.

Ответов слышно не было, значит, Невил говорил с кем-то по телефону: «Только зря занимает линию как последний идиот, а тем временем Кевин Макдэрмот, быть может, пытается к ним дозвониться».

— Вовсе я не ослеплен. Меня никто никогда не ослеплял. Это ты ослеплена своими идеями! И ведешь себя чрезвычайно глупо, как я уже сказал! Ты бросаешься защищать полоумную девчонку, хотя представления о деле не имеешь. Вот это и есть ослепление! И можешь сказать от меня своему батюшке, что в его поступке ровно ничего христианского нет, он попросту вмешивается в чужие дела, возможно, призывает к насилию! Да, да, вчера ночью… Нет, все окна выбиты и надписи на стене… Если он так обожает справедливость, вот пускай и подумает на этим! Но такие, как вы, никогда не заинтересованы в справедливости, вам плевать на нее, вам не справедливость нужна! Что я имею в виду под словами «такие, как вы»? А то, что я сказал! Вы вечно носитесь с какими-то мерзавцами, подонками и пальцем о палец не ударите, чтобы помочь хорошему, работающему человеку!.. А, надоело! Да-да, именно так! Именно ты мне надоела! Хватит!

Брякнула брошенная на рычаг трубка — поэт высказал все, что хотел.

Роберт повесил пальто в стенной шкаф и вошел в гостиную. Невил наливал себе виски, и глаза его метали молнии.

— И мне налей, — сказал Роберт. — Извини, но я слышал твой разговор. Это, случайно, не с Розмари?

— А с кем же еще? Кто же еще в Британии способен на такую дикую глупость?

— На какую глупость?

— Ах, ты еще не слышал? Она, видите ли, встала на сторону невинно пострадавшей Бетти Кейн! — Невил отхлебнул виски и взглянул на Роберта с таким видом, будто тот был виноват во всех грехах Розмари.

— Ну, я полагаю, что если она разделяет мнение читателей «Эк-Эммы», то беда не велика!

— «Эк-Эмма»? Это уже не «Эк-Эмма», это газета «Уочман». Умственно отсталое существо, которое она называет своим отцом, написало в эту газету письмо. Как будто в этой газете и без такого письма мало дешевой, трехкопеечной, слюнявой сентиментальности.

Роберт вспомнил, что «Уочман» была единственной газетой, рискнувшей опубликовать стихи Невила, и решил про себя, что подобный отзыв свидетельствует о неблагодарности. Но в общем-то отзыв верен.

— Быть может, они не напечатают?

— Ты прекрасно знаешь, что они напечатают все, что он им ни пошлет. Когда они в третий раз прогорали, чьи деньги их спасли? Епископа, конечно!

— Ты хочешь сказать: деньги его жены.

Епископ был женат на одной из двух внучек главы фирмы «Коуан Крэнбери соус».

— Ну ладно, пусть жены! «Уочман» у епископа в кармане. Какую бы чушь он ни написал, они все равно напечатают. Помнишь девку, которая хладнокровно щелкала шоферов такси и забирала их выручку? Кто защищал ее с рыданиями, вздохами и полным набором сусальных фразочек? Епископ! Он послал душераздирающее письмо в «Уочман», в нем писал, какая она родилась несчастненькая, не могла поступить в школу, потому что родителям не на что было купить учебники и одеть ее, и поэтому, дескать, она попала в дурную компанию и ей ничего другого не оставалось, как убивать шоферов. Впрочем, об этой мелочи епископ даже не упомянул… Ну, а читатели «Уочман» просто обожают такие истории. Их хлебом не корми, а дай им пролить слезу над падшим ангелом. Если судить по «Уочману», то все преступники — падшие ангелы. А теперь вот почтенный епископ собирается пролить слезу над Бетти Кейн.

— А если я завтра съезжу повидать его?

— Письмо уже завтра идет в набор.

— А если позвонить ему?

— Если ты воображаешь, что кто-нибудь или что-нибудь может удержать его милость от опубликования уже готового произведения, то ты просто-напросто наивен!

Зазвонил телефон.

— Если это Розмари, то я уехал в Китай! — крикнул Невил.

Но это был Кевин Макдэрмот.

— Как дела, сыщик? — спросил он.

Роберт рассказал ему о событиях минувшей ночи и добавил:

— Надо что-то предпринимать и как можно скорее очистить их от гнусного подозрения.

— Словом, ты хочешь, чтобы я рекомендовал тебе частного сыщика, так?

— Пожалуй… Но, видишь ли… Слушай, а что если я пойду к Гранту в Скотленд-Ярд и откровенно расскажу ему все, что я узнал: каким образом Бетти Кейн могла видеть и даже разглядеть дом Фрэнчайз, как она познакомилась с мужчиной в Ларборо и что у меня есть тому свидетель?

— И что же, по-твоему, они после этого предпримут?

— Будут проверять вместо нас, что делала и где была девочка в течение этого месяца.

— А ты уверен, что они будут?

— Конечно. Почему бы нет?

— А потому что для них это пустяки! Узнав, что Бетти особого доверия не заслуживает, они попросту закроют дело. Присягу она не приносила, стало быть, преследовать ее за лжесвидетельство нельзя.

— А разве за обман они не могут ее преследовать?

— Могут, но, повторяю, им это ни к чему. Не так-то просто, поверь, установить, чем она занималась весь этот месяц. А это значит, что, кроме ненужного им расследования, им еще придется готовить дело и представлять его в суд. Не думаю, чтобы уголовный отдел Скотленд-Ярда, который буквально погряз в серьезнейших делах, будет тратить время на такую историю. Куда проще дело закрыть.

— Но ведь они заинтересованы в справедливости! Ведь Шарп…

— Нет, они заинтересованы в законности. В справедливости заинтересован суд. И ты сам прекрасно знаешь, Роб, что пока никаких точных доказательств дать им не можешь. Даже не знаешь, была ли она в Милфорде. А если даже она подцепила какого-то типа в отеле «Мидланд» и пила с ним чай, то это еще не опровергает того, что потом Шарп могли ее похитить. Короче, единственный, кто тебе сейчас нужен, это Алек Рамсден, Спринг Гарденс, дом 5, Фулхэм, юго-запад Лондона.

— Это кто же?

— Частный сыщик. И прекрасный сыщик, уж поверь мне. У него есть помощники, и если он сам сейчас занят, то даст тебе кого то из своих подручных. Скажи ему, что я тебя послал, он не откажет. Хотелось бы мне выкроить один денек, приехать к вам и поглядеть на твоих колдуний из дома Фрэнчайз. Это уже становится интересно! Ну, будь здоров!

Роберт положил трубку, потом позвонил в справочную и узнал телефон Алека Рамсдена. Никто не ответил, тогда Роберт послал телеграмму, в которой было сказано, что он, Роберт Блэр, нуждается в частном агенте и что Кевин Макдэрмот рекомендовал ему Рамсдена.

— Роберт, — раздался голос тети Лин. Она неслышно появилась на пороге, вся раскрасневшаяся и взволнованная. — Известно ли тебе, что ты оставил пакет с рыбой в передней на столе, рыба протекла на красное дерево, а Кристина сидит и ждет?

— А какое из двух зол меньше: то, что рыба протекла на красное дерево, или то, что Кристина сидит и ждет?

— Право, Роберт, что это с тобой происходит? С тех пор как ты занялся делом Фрэнчайз, ты уже не тот. Две недели назад тебе бы в голову не пришло оставить пакет с рыбой на столе красного дерева. А уж если оставил, ты бы хоть извинился!

— Я извиняюсь, тетя Лин, мне очень, очень жаль, что я испортил красное дерево и заставил ждать Кристину. Но сейчас на мне лежит огромная ответственность, и ты должна меня простить, ведь я совсем измучен.

— Не вижу, чтобы ты был так уж измучен. Напротив, у меня впечатление, будто ты весьма доволен собой. По-моему, ты просто наслаждаешься всей этой довольно-таки скверной историей. Только сегодня утром мисс Трулав из кафе «Анн Болейн» выразила мне сочувствие по поводу того, что мой племянник ввязался в такое дело.

— Ах, неужели? А я выражаю сочувствие сестре мисс Трулав.

— Это почему же?

— А потому, что у нее такая сестрица, как мисс Трулав! Значит, тебе несладко приходится, тетя Лин?

— Пожалуйста, без шуточек, мой милый. Всем нам, милфордцам, неприятна эта история и эта шумиха, поднятая вокруг нее. А ведь Мил форд всегда был такой тихий, такой достойный маленький городок!

— Теперь Милфорд мне нравится куда меньше, чем две недели назад, — сказал Роберт, — и плакать о нем я никак не собираюсь.

— Жена пастора уверяет, что мы должны отнестись ко всему этому как христиане, и я думаю, что она совершенно права.

— А что она имеет в виду?

— Ну… Не судите, да не судимы будете. Роберт, я ни с кем не обсуждаю это дело, даже с ней. Ты не бойся, я — могила. Но жена пастора сама знает, что я должна испытывать в подобных обстоятельствах, а я знаю ее чувства, так что тут и обсуждать нечего.

Из глубокого кресла послышался звук, похожий на фырканье.

— Ты, кажется, что-то сказал, Невил, мой милый?

Добродушный тон явно смутил Невила, и он пробормотал:

— Да нет, тетя Лин.

Но такими пустяками отделаться ему не удалось: кто же мог фыркнуть, кроме него?

— Я не хочу тебя упрекать, мой милый, но не третий ли стакан виски ты уже пьешь? — кротко спросила тетя Лин. — У нас к ужину хорошее вино, но вряд ли ты почувствуешь его вкус после такого крепкого напитка. Да и вообще не следует приобретать дурные привычки, особенно если собираешься жениться на дочери епископа.

— А я не собираюсь!

Мисс Беннет обомлела:

— Что? Что?

— Уж лучше я женюсь на всем благотворительном обществе разом!

— Невил!

— Уж лучше я женюсь на радиоприемнике! (Тут Роберту вспомнились слова Кевина, уверявшего, что Розмари не способна родить ничего, кроме граммофонной пластинки.) Уж лучше я женюсь на крокодиле! (Так как Розмари была очень хорошенькой, Роберт подумал, что слово «крокодил» сорвалось с языка Невила лишь потому, что ему вспомнилось слово «слезы».) Уж лучше я женюсь на «Эк-Эмме»!

— Но, Невил, милый, почему же, почему?

— А потому, что она глупенькая, тетя Лин, почти такая же глупенькая, как газета «Уочман».

Роберт героическим усилием воли воздержался от того, чтобы напомнить Невилу, что газета «Уочман» в течение шести лет была для юного поэта чуть ли не библией.

— А-а, перестань, мой милый. Вы просто повздорили, женихи и невесты часто ссорятся. И это даже к лучшему. Те, кто не ссорятся до свадьбы, умирают от скуки после брака. Так что не принимай это близко к сердцу. Позвони ей перед тем, как пойдешь домой.

— Наши разногласия слишком серьезны, — холодно возразил Невил. — И вряд ли я вообще когда-нибудь ей позвоню.

Послышались три надтреснутых удара гонга, и тетя Лин уже успела забыть о только что разыгравшейся драме под воздействием более земных забот.

— Гонг! Возьми в столовую свой стакан с виски, мой милый. Кристина, как известно, подает суп сразу после того, как она вбила в него яйцо. А она и без того в дурном настроении, потому что пришлось ждать рыбу. Хотя, в сущности, я не понимаю: почему? Рыбу-то надо было лишь поджарить, а это минутное дело. И не Кристине пришлось вытирать стол красного дерева, я сама его вытерла.

Роберт попросил подать ему завтрак без четверти восемь, чтобы он мог пораньше явиться в контору. И это снова огорчило тетю Лин: вот вам еще одно доказательство того, что дело о похищении Бетти Кейн совсем выбило Роберта из колеи. Если бы он спешил к утреннему поезду или ехал на похороны клиента, все было бы понятно. Но завтракать ни свет ни заря и являться в контору вместе с курьерами — это, право же, негоже для главы фирмы!

У еще запертых дверей конторы Роберта поджидал какой-то длинный седой человек, такой худой, что, казалось, он состоял лишь из одних костей.

— Доброе утро, — сказал Роберт. — Вы хотите меня видеть?

— Нет, — ответил незнакомец, — это вы хотите меня видеть.

— Я?

— Так, во всяком случае, было сказано в вашей телеграмме. Ведь вы мистер Блэр?

— Но каким образом вы очутились здесь так быстро?

— Тут недалеко, — лаконично отозвался незнакомец.

— Входите!

Уже в кабинете, отпирая свой стол, Роберт спросил:

— А вы завтракали?

— Да. Съел яичницу с ветчиной в кафе «Уайт харт».

— Я ужасно рад, что вы смогли приехать сами.

— Я как раз закончил одно дело. А Кевину Макдэрмоту я многим обязан.

Что верно, то верно. Кевин, несмотря на его напускной цинизм и огромную занятость, всегда находил время помочь тем, кто его помощи заслуживал. Чем и отличался от епископа Ларборо, который предпочитал вступаться за тех, кто вообще никакой помощи не заслуживал.

— Для начала, по-моему, вам следует прочитать вот это! — И Роберт протянул Рамсдену заявление, сделанное Бетти Кейн для полиции. — А затем я расскажу вам все остальное.

Рамсден взял машинописные листки и погрузился в чтение, а Роберт тем временем занялся делами. Вскоре его отвлек голос:

— Итак, мистер Блэр?..

Роберт рассказал ему все, что произошло, и в заключение сообщил, что ему удалось установить факт существования Икса.

— Узнать, кто такой этот Икс, — вот ваша задача, мистер Рамсден. Официант Альберт знает, как он выглядит, а это список тех, кто жил тогда в гостинице «Мидланд». Нам, разумеется, повезло бы, если бы он жил в гостинице… Между прочим, скажите Альберту, что вас послал я.

— Прекрасно. Я сейчас же отправлюсь в Ларборо. Завтра у меня будет фотография этой девочки, а пока дайте-ка мне номер «Эк-Эммы».

— Пожалуйста. Но как вы достанете настоящую фотографию?

— Это уж мое дело.

— Быть может, кондуктор одного из двухэтажных автобусов случайно запомнил девочку, — добавил Роберт, когда Рамсден направился к двери. — Это автобусы, обслуживающие Ларборо и его окрестности. Их парк на Виктория-стрит.

К половине девятого явился весь штат, и одним из первых Невил, что весьма удивило Роберта. Обычно Невил являлся последним и последним садился за работу. Снимал пальто в своем маленьком кабинете, затем расхаживал туда и сюда по конторе, здоровался со служащими, заглядывал в приемную, предназначенную для ожидающих клиентов, там здоровался с мисс Тафф и наконец усаживался в кабинете Роберта, где читал газеты и комментировал их вслух, возмущаясь плачевным состоянием дел в Англии. Но сегодня Невил пришел вовремя, засел в своей комнате, затворил дверь и, судя по громкому стуку выдвигаемых ящиков, сразу же приступил к работе.

Рабочий день Роберта по-настоящему начался лишь после того, как в его кабинете побывала мисс Тафф со своим блокнотом и в ослепительно белом воротничке. Роберт трудился до половины одиннадцатого, когда почувствовал, что голоден, так как завтракал непривычно рано. Надо пойти выпить кофе и съесть сандвич в кафе «Анн Болейн», но в этот час там полно дам. («Как я рада видеть вас, милочка! Нам так вас не хватало на вечере у Ронни! А вы слышали..?») Нет, даже лучший кофе в мире не заманит туда Роберта. Итак, он отправится в «Розу и Корону», затем купит продукты для обитательниц Фрэнчайза, а позже осторожно сообщит им неприятные новости насчет газеты «Уочман». По телефону, конечно. Но ведь у них сейчас телефона нет.

Час второго завтрака еще не наступил, и в кафе отеля было пусто, если не считать Бена Карлея, который сидел у окна и читал очередной номер «Эк-Эммы». Роберт никогда особенно не симпатизировал Карлею, да и сам вряд ли так уж ему нравился, но их связывала общая профессия, а это в таком маленьком городке, как Милфорд, предполагало дружеские отношения. Поэтому Роберт сел за столик Карлея, с благодарностью вспомнив, что Бен в свое время предупредил его о том, как ополчится окрестное население на обитательниц Фрэнчайза.

Опустив газету, Карлей взглянул на Роберта своими неестественно живыми черными глазами.

— По-видимому, замирает, — сказал он. — Сегодня лишь одно письмо по поводу дела Бетти Кейн.

— В «Эк-Эмме»-то замирает. Зато включается «Уочман».

— «Уочман»? Ей-то зачем гнаться за «Эк-Эммой»?

— Это уж не в первый раз, — сказал Роберт.

— Пожалуй, — согласился Карлей. — Если вдуматься, это две стороны одной монеты. Да ладно, не тревожьтесь зря. Тираж «Уочман» всего тысяч двадцать, если не меньше. — Карлей помолчал. — А, в общем, конечно, обидно. Именно тогда, когда «Эк-Эмма» готова отступиться. Еще два дня, и они забыли бы обо всем этом. Не помню, чтобы они возились с каким-нибудь делом больше, чем в трех номерах. Но, разумеется, для них это дар небес! Не каждый день похищают и избивают девочек. Дело о похищении Бетти Кейн, вероятно, здорово подняло их тираж… Между прочим, известно ли вам, что толстая блондинка, знаете, та, что работает в магазине спортивных принадлежностей около «Анн Болейн», жила в том же самом лондонском пансионе, что и Шарп?

— Вот как?

— И она с наслаждением рассказывает о том, как Марион Шарп в приступе ярости однажды избила собаку до полусмерти. Покупатели обожают этот рассказ. Клиенты кафе «Анн Болейн» — тоже. Блондинка именно туда ходит пить кофе. — Криво усмехнувшись, Карлей посмотрел на сердито вспыхнувшее лицо Роберта. — Нечего вам и говорить, что у блондинки имеется собачонка, чрезвычайно избалованная и до того разжиревшая, что еле ходит…

Бывали минуты, когда Роберту хотелось обнять Бена Карлея, несмотря на его полосатые костюмы и многое другое, что его коробило.

— Ну, да ладно, все рассосется, перемелется, пройдет, — улыбнулся Карлей, и в этих словах прекрасно выразилась гибкая философия человека, умеющего укрыться и переждать грозу, не высунув головы.

— Не вижу, какая радость в том, что все перемелется. Моим клиенткам это не поможет!

— А что вы собираетесь делать?

— Бороться, конечно!

— Бороться с чем? Если вы намерены добиться обвинения в клевете, то зря.

— Нет. Я о другом: я собираюсь узнать, где на самом деле была эта девочка в течение трех недель.

Карлей усмехнулся:

— Только-то!

— Знаю, что это нелегко и, возможно, им придется истратить все, что у них есть, но иного пути я не вижу.

— Они могут уехать отсюда. Продадут дом и поселятся где-нибудь в другом месте. Через год никто, за исключением Милфорда и его окрестностей, не вспомнит об этой истории.

— Они этого никогда не сделают. Во всяком случае, я им этого не посоветую. Если к вашему хвосту привязана жестянка, то трудновато делать вид, что ее нет. А кроме того, не хочется думать, что девчонка выйдет сухой из воды. Это уже вопрос принципа.

— Вам придется дорого заплатить за ваши чертовы принципы! Тем не менее желаю вам удачи. Не нужен ли вам частный сыщик? А то я одного знаю, весьма искусного…

Роберт сказал, что частный сыщик есть и уже приступил к работе.

Фирма «Блэр, Хэйвард и Беннет», славящаяся своим консерватизмом, — и вдруг такая неслыханная быстрота! Карлей не мог сдержать насмешливой улыбки, пробежавшей по его подвижному лицу.

— Как бы нашему Скотленд-Ярду не лишиться своих лавров! — сказал он. И тут взгляд его упал на окно, и глаза из веселых превратились в напряженно-внимательные. Секунду-другую он глядел в окно и затем тихо произнес:

— Нет, надо же!

В словах послышалось восхищение, и Роберт повернулся к окну — посмотреть, что именно так восхитило Карлея.

На другой стороне улицы стоял старый автомобиль Шарп, причем отсюда, из кафе, были видны разномастные колеса. Сзади на обычном своем месте и с обычным своим видом протеста против подобных средств передвижения возвышалась миссис Шарп. Машина стояла у бакалейной лавки: Марион, видимо, делала покупки. Два мальчишки-курьера, соскочив с велосипедов, уже уставились на автомобиль, желая насладиться этим бесплатным зрелищем. А пока Роберт стоял у окна, народ уже валил из соседних лавок: очевидно, новость передавалась из уст в уста.

— Ну и глупость! — воскликнул Роберт.

— Глупость или нет, — отозвался Карлей, не отрываясь от окна, — но мне, ей-Богу, жаль, что они не мои клиентки.

Он стал искать по карманам мелочь, чтобы расплатиться за кофе, а Роберт выскочил на улицу. Он подошел к автомобилю с той стороны, где сидела старая дама, и одновременно из магазина вышла Марион.

— Миссис Шарп, — сурово начал Роберт, — согласитесь, что вы действуете чрезвычайно неосторожно. Вы возбуждаете…

— А, доброе утро, мистер Блэр! — протянула она вежливо светским тоном. — Вы уже пили кофе или мы выпьем вместе в кафе «Анн Болейн»?

— Мисс Шарп! — воззвал Роберт к Марион, которая укладывала покупки на заднее сиденье. — Поймите же вы, что этого делать не следовало!

— Честно говоря, сама не знаю! — отозвалась Марион. — Но я решила, что нам необходимо выехать из дому. Не спорю, быть может, это в самом деле ребячество, но мы с мамой не можем забыть, как нас тогда встретили в кафе «Анн Болейн», не можем забыть этот приговор без суда.

— Мы, видимо, страдаем моральным несварением желудка, мистер Блэр, а ведь известно, что лечиться следует тем, чем ушибся. Чашка прекрасного кофе у мисс Трулав…

— Но в этом нет никакой необходимости! Ведь…

— Мы почему-то считаем, что в половине одиннадцатого утра должна быть масса свободных столиков в «Анн Болейн», — добавила миссис Шарп.

— Не беспокойтесь, мистер Блэр, — сказала Марион. — С нашей стороны это только жест. Мы хотим только выпить кофе у «Анн Болейн» и больше уж никогда не переступим порога этого кафе.

— Но это даст Милфорду лишний повод…

— Пусть Милфорд привыкает к нам, как к занимательному зрелищу, — сухо перебила миссис Шарп. — Жить безвыходно в четырех стенах не так уж весело.

— Но…

— Ничего, скоро они привыкнут к виду таких чудовищ, как мы, и перестанут обращать на нас внимание. Если вы видите жирафа раз в год — это действительно зрелище. Но если вы видите его каждый день, он входит составной частью в пейзаж. Так вот, мы решили стать составной частью милфордского пейзажа.

— Что ж, решение стать составной частью пейзажа не так уж плохо. Но выполните одну мою просьбу. (А уже поднимались занавески на окнах первых этажей, уже появлялись в окнах лица.) Не ходите в «Анн Болейн»! Хотя бы сегодня! Пойдемте выпьем кофе в отель «Роза и Корона».

— Пить с вами кофе в «Розе и Короне», мистер Блэр, и впрямь прелестно, но это не избавит нас от морального несварения, а оно прямо-таки убивает меня!

— Мисс Шарп, я взываю к вашему благоразумию! Сами же вы сказали, что, быть может, поступаете по-ребячески, ну, так и в виде личного одолжения мне, вашему адвокату, умоляю вас: не ходите в «Анн Болейн»!

— А это называется шантаж! — заметила миссис Шарп.

— Во всяком случае, возразить мне нечего. Будь по-вашему! — Марион слабо улыбнулась Роберту. — По-видимому, придется идти пить кофе в «Розу и Корону», — со вздохом добавила она. — И именно тогда, когда я так ждала этой минуты, когда этот жест удался бы мне особенно хорошо…

— Нет, это надо же! — послышался голос сверху, видимо, из какого-то окна. Но в этих словах, ранее произнесенных Карлеем, на этот раз звучало не восхищение, а искреннее негодование.

— И ставить здесь автомобиль нельзя, — сказал Роберт, — это не полагается, не говоря о том, что ваша машина привлекает общее внимание.

— А мы и не собирались ее здесь ставить, — отозвалась Марион. — Стэнли собирался что-нибудь сделать с нашей машиной, и мы думали отвести ее туда. Надо сказать, что Стэнли не в большом восторге от нашей машины.

— Понятно. Ладно, еду с вами, а вы садитесь, пока мы не собрали тут целую толпу.

— Бедный мистер Блэр, — вздохнула Марион, нажимая на стартер. — Как, должно быть, ужасно появляться на людях в таком малопочтенном обществе, особенно после долгих лет спокойной и безмятежной жизни.

Она произнесла это без всякого злорадства, без насмешки. Напротив, в голосе ее звучала искренняя симпатия, и эти слова запали в голову Роберта и не отставали от него всю дорогу.

Навстречу вышел Билл, вытирая руки промасленной тряпкой.

— Доброе утро, миссис Шарп, рад вас видеть. Привет, мисс Шарп. А вы здорово починили лоб Стэнли! Рана заросла так, будто ее доктор зашил. Из вас бы вышла образцовая медсестра.

— Ох, нет! У меня не хватило бы терпения выносить капризы больных. Хирург — другое дело. На операционном столе не покапризничаешь.

— Когда вам понадобится эта развалина? — спросил незаметно подошедший Стэнли.

— Часа хватит? — спросила Марион.

— Года не хватит, но попробую сделать все, что можно, за час. — Стэнли поднял глаза на Роберта. — Что слышно о Гинеас?

— Мне сказали, будто надо ставить на Бали-Буджи.

— Чепуха! — отрезала старая миссис Шарп. — Никто из потомства Гиппократа никогда не приходил первым к финишу. Сдавались без борьбы.

Трое мужчин с изумлением уставились на нее.

— Неужели вы интересуетесь скачками? — спросил Роберт.

— Нет. Лошадьми. Мой брат выращивал чистокровок… — Взглянув на их лица, она засмеялась коротким сухим смешком, словно курица прокудахтала. — Вы, очевидно, воображаете, что я, отдыхая после обеда, читаю библию, мистер Блэр! Или, быть может, книгу по черной магии? Ошибаетесь, я выписываю газету, где ежедневно одна страница посвящена бегам и скачкам. Поэтому-то я и не советую Стэнли ставить на Бали-Буджи. Если какая-нибудь лошадь и заслуживала такого идиотского имени, то именно эта.

— А на кого тогда ставить?

— Уж если вы непременно собираетесь делать такую глупость, как играть на скачках, то лучше ставьте на Комински.

— Комински! — воскликнул Стэнли. — Но там крупные ставки!

— Вы, конечно, можете потерять свои деньги и делая ставки поменьше, — сухо сказала она. — Идемте, мистер Блэр.

— Ладно, — согласился Стэнли. — Пусть будет Комински. А десятая часть выигрыша — вам.

По сравнительно безлюдной Син-Лэйн они вышли на оживленную магистраль, и у Роберта было ощущение, будто он этим ясным, солнечным утром очутился на улице мало того что беззащитным, но еще и неодетым. Он краснел за себя, ведь рядом спокойная и равнодушная шла Марион, и он надеялся, что она не заметит этого его состояния. Он пытался болтать как ни в чем не бывало, но вовремя вспомнил, как легко и безошибочно Марион умела угадывать его душевное состояние, и понял, что вряд ли ему удастся держать себя естественно.

В кафе отеля было пусто, если не считать одинокого официанта, подбиравшего мелочь, оставленную на столике Беном Карлеем. Когда они уселись вокруг черного дубового стола, на котором красовалась ваза с желтофиолями, Марион спросила:

— Вам известно, что нам вставили стекла?

— Да.

— Вы что, подкупили их? — поинтересовалась Марион.

— Нет, просто сказал, что стекла выбили хулиганы. Если бы стекла выбило ветром, грозой, возможно, до сих пор их бы не вставили. А хулиганы — это другое дело, с хулиганством следует бороться. Поэтому-то у вас и новые стекла.

Роберт и не узнал бы, что голос его звучит не так, как обычно, если бы Марион, вглядевшись в его лицо, не спросила:

— Что-то случилось?

— Боюсь, что да. Я как раз собирался сегодня приехать к вам и рассказать. Именно теперь, когда газете «Эк-Эмма» приелась история Бетти Кейн, за дело взялась газета «Уочман».

— Великолепно, — сказала Марион. — «Уочман» выхватывает факел из ослабевших рук «Эк-Эммы». Просто очаровательно!

— Очевидно, у вас есть осведомители в редакции «Уочман», мистер Блэр? — спросила старая дама.

— Нет, это мне сказал Невил. Редакция собирается напечатать письмо его будущего тестя епископа Ларборо.

— Ого, — хмыкнула миссис Шарп, — Тоби Бирн!

— Вы его знаете?

— Он учился с моим племянником, сыном брата, у которого был конный завод. Итак, Тоби Бирн. Значит, он не изменился.

— Судя по вашим словам, он вам не нравится?

— Я его едва знаю. Однажды он приехал на каникулы вместе с моим племянником, но с тех пор его больше не приглашали.

— Да ну?

— Он узнал, что мальчики при конюшне должны вставать на заре, и пришел в ужас. Заявил, что это рабовладельческий строй, и отправился уговаривать ребят бороться за свои права. Если они объединятся, сказал им Тоби, то ни одна лошадь не выйдет из конюшни раньше девяти часов. Мальчишки, конечно, подняли его на смех и еще годы спустя вспоминали его советы…

— Видно, он не изменился, — заметил Роберт. — Чем меньше он знает о существе дела, тем больше суетится. Невил предупредил меня, что говорить с ним бесполезно, и все же я позвонил ему вчера вечером и со всей возможной тактичностью объяснил, что дело это весьма сомнительно и что своим письмом он повредит двум женщинам, возможно, ни в чем не виновным. Куда там! Мне напомнили, что «Уочман» существует именно для свободного выражения мнений, и намекнули, что я пытаюсь этому свободному выражению помешать. Поэтому я спросил, как он относится к линчеванию, ибо, мне кажется, что именно это его идея… Спросил, конечно, после того как понял, что говорить с ним бесполезно.

Он принял чашку кофе из рук Марион.

— Он, кажется, богат, Тоби Бирн? — поинтересовалась миссис Шарп.

— В этом повинна компания «Коуан Крэнбери соус».

— Да, да, жена. Я и забыла. Вам сахару, мистер Блэр?

— Между прочим, вот два ключа к вашим воротам. Один, если не возражаете, я оставлю себе. Второй, по-моему, будет правильно отдать полиции, пусть время от времени делают обход. Могу также сообщить вам, что теперь в вашем распоряжении имеется частный сыщик. Некий Алек Рамсден.

— Никто не узнал фотографию, опубликованную в «Эк-Эмме», и не написал об этом в Скотленд-Ярд? — спросила Марион. — Я так на это надеюсь!

— Пока еще нет. Но будем надеяться. С помощью Бога и Алека Рамсдена мы победим.

Она внимательно взглянула на него.

— Вы в самом деле в это верите? Верите в конечную победу добра?

— Верю.

— Почему?

— Сам не знаю. Потому, быть может, что иной выход для меня был бы просто невыносим.

— Моя вера в Бога была бы крепче, не дай Бог Тоби Бирну стать епископом, — добавила миссис Шарп. — Кстати, когда появится письмо Тоби?

— В пятницу, утром.

— Жду с нетерпением! — сказала миссис Шарп.

Однако во вторую половину дня пятницы Роберт уже не был так уверен в конечном успехе.

И покачнуло эту веру вовсе не письмо епископа, появившееся утром на страницах «Уочмана».

Дело в том, что его милость несколько переборщил. Епископ писал, что «Уочман» всегда боролась против насилия, никогда не являлась его защитником, однако бывают случаи, когда насилие свидетельствует о глубоком социальном беспокойстве и негодовании. Как, например, в недавнем деле Наллабед. (Дело это заключалось в том, что два вора, явившись в дом с целью украсть опаловый браслет и не обнаружив его, в знак протеста убили семь человек, мирно почивавших в своих постелях.)…Бывают минуты, когда люди сознают свою беспомощность в борьбе со злом, и в такие минуты наиболее страстные натуры не могут удержаться от личного протеста, что, в сущности, и неудивительно. (Роберт подумал, что вряд ли Билл и Стэнли сообразят, что под «страстными натурами» подразумеваются самые обыкновенные хулиганы, а под «личным протестом» — разбитые стекла первого этажа дома Фрэнчайз.) Свою эпистолу святой отец заключал такой сентенцией: согласно английским традициям должна торжествовать справедливость, и торжество ее должно быть зримо каждому, арена для этого — открытый суд.

— Интересно, неужели он впрямь надеется принести пользу полиции, побуждая ее начать дело, явно обреченное на провал? — спросил Роберт Невила, который читал письмо, наклонившись над плечом Роберта.

— Пользу это принесет нам, — сказал Невил, — о чем мой несостоявшийся тесть, видимо, не подумал. Если магистрат не начинает дела, то само собой возникают подозрения, что малютка со следами «глубоких ран» не заслуживает особого доверия. Ты уже дошел до «глубоких ран»?

— Нет.

— Это в самом койне. «Бедное израненное тело» сей юной и невинной девушки, пишет его милость, прямой и грозный упрек закону, который поначалу не мог защитить ее, а теперь не может отомстить за нее.

— Воображаю, как веселятся сегодня утром сотрудники Скотленд-Ярда! — заметил Роберт.

— Веселиться они начнут после полудня, — уточнил Невил. — Скотленд-Ярд вряд ли выписывает эту газетенку, и там ее не увидят, пока кто-нибудь им не пошлет.

Но случилось так, что Грант прочитал эту статью утром в поезде. Купил газету в киоске вместе с тремя другими газетами, купил случайно, ибо перед ним был выбор: либо газеты, либо журналы с цветными обложками, на которых были изображены красотки в бикини.

Уходя из конторы, Роберт захватил с собой экземпляр «Уочман» и экземпляр «Эк-Эммы», которая явно потеряла всякий интерес к делу о похищении Бетти Кейн. Стояла прекрасная погода. Трава во дворе дома Фрэнчайз была изумрудно-зеленой, солнце, освещавшее грязно-белый фасад дома, явно облагородило его, а отраженный свет, падавший в окна гостиной от розовой кирпичной стены, наполнил эту обычно унылую комнату каким-то особенно милым теплом и уютом. И они сидели там втроем в самом приятном расположении духа: «Эк-Эмма» перестала публично раздевать обитательниц — Фрэнчайза; письмо епископа в конце концов оказалось довольно безвредным; Алек Рамсден работает в Ларборо и, конечно, рано или поздно разыщет нужные им факты; пришло лето с его светлыми, короткими ночами; Стэнли оказался «чудесным малым»; вчера они снова побывали в Милфорде во исполнение своего плана «стать частью местного пейзажа» и ничего дурного не произошло, если не считать хмурых взглядов и нескольких громких замечаний по их адресу. В общем, они считали, что все могло быть куда хуже…

— Что из этого воспоследует? — спросила миссис Шарп, постукивая худым указательным пальцем по письму епископа, опубликованному газетой «Уочман».

— Полагаю, ничего особенного. Даже сотрудники этой газеты не слишком серьезно относятся к епископу.

— Да, чтобы не забыть, — продолжала миссис Шарп. — По-моему, вам пора знать, каково наше финансовое положение. А для этого свяжитесь, пожалуйста, с адвокатской фирмой в Лондоне, которая вела дела старого мистера Кроуля. Я им напишу, чтобы они предоставили вам все данные. Вам надо знать, чем именно мы располагаем и сколько сможем истратить на защиту нашего доброго имени… А мы-то думали истратить эти деньги иначе…

— Слава Богу, что они у нас есть! — подхватила Марион. — Ты только подумай, каково было бы совсем уж бедному человеку, очутившемуся в нашем положении.

Роберт записал адрес адвокатской фирмы и отправился домой обедать с тетей Лин, впервые после появления статьи в «Эк-Эмме» ощущая себя в самом добром расположении духа.

Даже тетя Лин, казалось, забыла о существовании дома Фрэнчайз и стала вновь самой собой — доброй и заботливой тетей Лин, все помыслы которой были заняты покупкой подарков ко дню рождения близнецов сестры Роберта — Леттис, живущей в Канаде. На обед были поданы любимые блюда Роберта — ветчина, вареный картофель и торт со сливками. И тем труднее было Роберту осознать, что сегодня та самая пятница, которой он так боялся, зная, что «Уочман» именно в этот день начнет кампанию против них.

Все в том же добром настроении он вернулся в свою контору и в этом же настроении поднял телефонную трубку, чтобы ответить на звонок инспектора Хэллама.

— Мистер Блэр, — сказал Хэллам. — Я в отеле «Роза и Корона». Боюсь, огорчу вас. Инспектор Грант здесь.

— В отеле?

— Да. И у него ордер.

Но в такой день, как нынче, Роберт не был в состоянии осмыслить всю важность этого события.

— Ордер на обыск? — глупо спросил он.

— Нет. Ордер на арест.

— Не может быть!

— Боюсь, что именно так. Понимаю, что для вас это удар. Да я и сам этого не ожидал.

— Вы имеете в виду, что Гранту удалось отыскать свидетеля?

— Даже двух.

— Не верю!

— Вы к нам приедете или мы к вам? Полагаю, что вы захотите поехать с нами.

— Куда? Ах, да-да. Конечно. Где вы? В холле?

— Нет, у Гранта. Номер пятый.

— Еду! Да, между прочим… Ордер на арест обеих?

— Да.

Несколько секунд Роберт сидел не шевелясь, стараясь собраться с мыслями. Невила в конторе не оказалось, впрочем, вряд ли Невил мог быть моральной поддержкой, необходимой сейчас Роберту. Он встал, взял шляпу, пошел в комнату, именуемую «конторой», и вызвал в коридор мистера Хэзелтайна.

— Тимми, у нас беда. Инспектор Грант явился с ордером на арест двух дам из Фрэнчайза.

Даже после того как он произнес вслух эти слова, все равно поверить в них он не мог. Не мог поверить и Хэзелтайн. Это было заметно по выражению его лица. Он молчал, вытаращив свои бесцветные старческие глаза.

— Какой удар для нас, правда, Тимми?

Но уже произнеся эти слова, Роберт понял, что напрасно он ждал помощи от старого клерка… Однако, к его удивлению, мистер Хэзелтайн, как бы ни был он стар и хил, являлся юристом и помощь оказать мог. Именно благодаря долголетнему опыту он автоматически отреагировал на создавшееся положение.

— Ордер, — повторил он. — Но почему именно ордер?

— Потому что без ордера нельзя никого арестовать, — нетерпеливо отозвался Роберт. «Бедный старый Тимми! Где его былая сметка, его сообразительность?»

— Я не это имел в виду. Их же обвиняют в судебно наказуемом проступке, а не в уголовном преступлении! Стало быть, они могут ограничиться повесткой, мистер Роберт. Необязательно их арестовывать. Речь-то идет о проступке?!

Как раз об этом Роберт и не подумал.

— Повестка в суд, — протянул он. — А верно! Почему бы и нет? Хотя вряд ли что может помешать им арестовать человека, если они того пожелают.

— А зачем им это желать? Такие люди, как Шарп, никуда не убегут. И, пока их вызовут в суд, ничего дурного не натворят. А кем подписан ордер?

— Не знаю. Спасибо, Тимми, спасибо за помощь! Спешу в «Розу и Корону», там меня ждут Грант и Хэллам. Предупредить Шарп невозможно, телефон не работает. Придется тащить туда Гранта и Хэллама — веселенькое дело! А ведь еще сегодня утром нам казалось, что все идет так хорошо! Скажите Невилу, когда он появится, ладно? И, пожалуйста, удержите его от необдуманных поступков!

— Вам прекрасно известно, мистер Роберт, что мистер Невил всегда делает, что ему хочется, и удержать его не в моих силах. Впрочем, по-моему, эту неделю он вел себя на редкость трезво. Это, конечно, метафорически.

— Будем надеяться, что он и впредь станет действовать сообразно этой метафоре, — вздохнул Роберт, выходя на залитую солнце улицу.

В отеле «Роза и Корона» был мертвый послеполуденный час, и Роберт, не встретив ни души, прошел через холл, поднялся по широкой пологой лестнице и постучал в дверь номера пять. Дверь открыл Грант, спокойный и вежливый, как обычно. Хэллам стоял, прислонившись к столу у окна, и вид у него был расстроенный.

— Для вас это неожиданность, мистер Блэр? — спросил Грант.

— Говоря откровенно, не неожиданность, а удар.

— Садитесь, — сказал Грант. — Я не хочу вас торопить.

— Мне сообщил инспектор Хэллам, что у вас новые факты?

— Да. И мы их считаем бесспорными.

— Позвольте узнать, какие именно?

— Разумеется. У нас есть человек, видевший, как Бетти Кейн на автобусной остановке села в легковую машину.

— В какую-то легковую машину, — добавил Роберт.

— Пусть будет по-вашему: «в какую-то». Но ее описание вполне соответствует внешнему виду машины Шарп.

— Так же, как и десяти тысяч других автомобилей в Британии. А еще?

— Девушка, которая раз в неделю ходила к Шарп убирать дом, готова поклясться, что слышала крики, раздававшиеся с чердака.

— Ходила? А теперь не ходит?

— Нет, с тех пор как дело Кейн приобрело такую огласку.

— Понятно.

— Улики сами по себе не такие уж серьезные, но весьма ценные, ибо подтверждают рассказ девочки. Например, она в самом деле пропустила автобус Ларборо — Лондон. Наш свидетель говорит, что ему встретился автобус на шоссе примерно в полумиле от остановки. А когда через несколько секунд автобусная остановка оказалась в поле зрения нашего свидетеля, то он увидел, что там стоит девочка. Это главная дорога через Мэйншил, длинное, прямое шоссе…

— Знаю, знаю…

— Итак, издали он увидел, как остановился автомобиль и девочка в него села.

— А он видел, кто был за рулем?

— Нет, этого он рассмотреть не мог, было слишком далеко.

— Ну, а та девушка с фермы, она что ж, сама пришла сообщить полиции о криках на чердаке?

— Нет, она рассказала об этом друзьям. Мы с ней связались, и она охотно подтвердила свой рассказ.

— А она рассказала об этом друзьям до того, как дело о похищении Бетти Кейн стало широко известно в городе?

— Да.

Это новое и неожиданное сообщение потрясло Роберта до глубины души. Если и впрямь девушка сообщила о криках до огласки дела, то такое свидетельство — действительно удар, и удар смертельный. Роберт вскочил и нервно зашагал по комнате…

— Благодарю вас, — сказал он наконец. — Поймите меня правильно. Я знаю, что обвинение весьма серьезное, однако это судебно наказуемый проступок, а не уголовное преступление. Зачем же тогда арест? Почему не просто повестка о вызове в суд?

— Повестка будет послана в свое время, — спокойно отозвался Грант. — Но в иных случаях (а мое начальство считает, что дело это весьма серьезно) мы получаем ордер на арест.

«Интересно знать, — думал Роберт, — повлияло ли осиное жужжание «Эк-Эммы» хоть в какой-то степени на обычно столь выдержанных работников Скотленд-Ярда?» Он поймал на себе взгляд Гранта и понял, что тот прочел его мысли.

— Девочка пропадала почти целый месяц, — пояснил Грант, — и вернулась домой избитой, сильно избитой. К такому делу нельзя легко отнестись.

— Правильно, но что даст арест? Ведь мать и дочь Шарп никуда не денутся и явятся в суд. Никакого нового преступления за этот промежуток времени они не совершат (Роберт повторял доводы мистера Хэзелтайна). Между прочим, когда они должны явиться?

— В понедельник.

— Ну, вот я и предлагаю передать им повестку.

— Наше начальство настаивает на аресте, — холодно отозвался Грант.

— Хорошо, но тут можно и самому разобраться! Ваши начальники, к примеру, не знакомы с местными условиями. Если дом Фрэнчайз останется пустым, его попросту разнесут. Об этом ваши начальники подумали? Далее. Если вы их арестуете, то сможете держать под арестом лишь до понедельника, так как в понедельник я обращусь с ходатайством выпустить их на поруки. Так зачем же мы сами провоцируем новый взрыв хулиганства, оставив на произвол судьбы дом Фрэнчайз? Неужели лишь для того, чтобы сделать красивый жест, то есть арестовать их? Ведь у инспектора Хэллама нет лишних людей для охраны дома.

Поразительно, до чего же крепко засело в душе каждого англичанина уважение к собственности! Только при упоминании о том, что дом Фрэнчайз может быть разрушен, что-то впервые дрогнуло в лице Гранта. Роберт в душе даже благодарен был этим молодчикам, бьющим стекла в чужих домах, ибо они снабдили его веской аргументацией. А уж Хэллам совсем не жаждал схваток своих подчиненных с хулиганьем. И после минутной паузы Хэллам осторожно заметил:

— А ведь в том, что говорит мистер Блэр, есть доля истины. Окрестное население слишком близко принимает к сердцу это дело, и если дом оставить пустым, то он вряд ли уцелеет. Особенно если пойдет слух об аресте его владелиц.

И все же понадобилось не меньше получаса, чтобы убедить Гранта. Роберту казалось даже, что такое упрямство объяснялось каким-то личным мотивом, но что это за мотив, он понять не мог.

Наконец Грант произнес:

— Хорошо, повестку можете передать и без меня. Я вернусь в город, а это дело предоставлю Хэлламу. Но я буду на суде в понедельник. Судебное разбирательство неизбежно, и, раз мы не берем обвиняемых под стражу, дело переходит прямо в суд. Вы будете готовы защищать их в понедельник?

— Инспектор, с теми фактами, которыми я располагаю, я буду готов защищать их хоть сегодня вечером! — с горечью отозвался Роберт.

К его удивлению, Грант улыбнулся ему широкой, доброй улыбкой:

— Мистер Блэр, вы убедили меня не арестовывать обвиняемых, но я не против вас. Напротив, считаю, что вашим клиенткам повезло куда больше, чем они этого заслуживают. Иметь такого адвоката — не шутка! Надеюсь, что с присяжными им повезет меньше.

Итак, Роберту не пришлось тащить во Фрэнчайз Гранта и Хэллама. Он отправился только с Хэлламом на его автомобиле. По дороге Роберт сказал Хэлламу:

— У меня такое впечатление, будто у Гранта есть какая-то личная заинтересованность в том, чтобы арестовать моих клиенток. В чем тут дело? Неужели «Эк-Эмма» не дает ему покоя?

— Э-э, нет, — отозвался Хэллам. — К таким вещам Грант более чем равнодушен. Мне кажется — но это, конечно, строго между нами, — он не может простить себе того, что обманулся. Грант славится во всем Скотленд-Ярде своим умением видеть и понимать людей, ну, и — это опять-таки между нами — ему не слишком-то понравилась девчонка Кейн и ее россказни. А после того как он познакомился с обитательницами Фрэнчайза, Бетти Кейн стала ему еще более неприятной, хотя все подтверждало ее рассказ. И теперь ему кажется, будто его ввели в заблуждение, а этого он перенести никак не может. По-моему, Грант с огромным удовольствием преподнес бы им в их гостиной ордер на арест.

Они подъехали к воротам. Роберт вынул ключ, и Хэллам сказал:

— Откройте обе створки, я въеду внутрь. Незачем всем знать, что в доме полиция.

Из-за угла дома вышла Марион. На ней были садовые перчатки и очень поношенная юбка. Она уже успела загореть от первых, еще неярких солнечных лучей и больше, чем когда-либо, напоминала цыганку. Она не ожидала увидеть Роберта и не успела уследить за выражением своего лица, и лицо это осветилось такой радостью, что сердце Роберта невольно дрогнуло.

— Как славно! — сказала она. — Мама еще отдыхает, но скоро сойдет вниз, и мы выпьем вместе чаю… — Тут она заметила Хэллама, и голос ее изменился: — Добрый день, инспектор.

— Добрый день, мисс Шарп. Боюсь, что мне придется нарушить отдых вашей матушки, но, быть может, вы попросите ее спуститься вниз. Это необходимо.

Она секунду помолчала, затем пошла к дверям..

— Разумеется. А что..? Что-то новое произошло? Входите, садитесь.

Она ввела их в гостиную, которую Роберт уже успел изучить (прелестное зеркало, ужасающий камин, стул с чехлом, вышитым бисером, два-три старинных ценных стула, потертый розовый ковер, превратившийся в грязно-серый), и остановилась посреди комнаты, тревожно вглядываясь в лица посетителей, как бы ощущая смутную угрозу.

— Что случилось? — обратилась она к Роберту.

Вместо него отозвался Хэллам:

— Будет лучше, если вы пригласите сюда миссис Шарп и я скажу вам обеим сразу.

— Да-да, конечно. — Марион направилась было к двери, но нужды в этом не оказалось. Миссис Шарп вошла в комнату совершенно такая же, какой Роберт увидел ее впервые: короткие седые волосы растрепаны после сна, в светлых, ясных, как у морской птицы, глазах — немой вопрос.

— Только два рода людей, — проговорила она, — ездят в бесшумных автомобилях: миллионеры и полицейские. Поскольку у нас нет знакомств среди первых и все расширяется круг знакомств среди вторых, то я заключила, что явился кто-то из наших знакомых.

— Боюсь, что мое появление порадует вас еще меньше, чем обычно, миссис Шарп. Я привез вам повестки в суд.

— Повестки? — озадаченно переспросила Марион.

— Да. Вы должны явиться в полицейский суд в понедельник. Вас обвиняют в похищении и насилии… (Чувствовалось, что Хэлламу нелегко даются такие слова.)

— Не верю, — медленно проговорила Марион. — Не верю. Значит, нас все-таки обвиняют?

— Да, мисс Шарп.

— Но почему? Почему именно теперь? — Она повернулась к Роберту.

— Полиция полагает, что нашла новые свидетельства против вас, — ответил Роберт.

— Какие свидетельства? — спросила миссис Шарп.

— Сделаем так: инспектор Хэллам передаст вам повестки, а затем уж мы, не торопясь, все обсудим.

— И мы должны их принять? — спросила Марион. — Мы с мамой должны предстать перед судом, где нас будут публично обвинять?

— Боюсь, что иного выхода нет.

Эти слишком лаконичные ответы были ей явно не по душе, а возможно, ей подумалось, что он чего-то не сделал, что мог и должен был сделать. Почувствовал это и Хэллам и, передавая повестки, сказал:

— Возможно, мистер Блэр об этом умолчит, но скажу я: если бы не он, то не повестки бы я вам сейчас передавал, а ордер на арест, и вам пришлось бы ночевать не дома, а в тюрьме. Нет-нет, не беспокойтесь, мисс Шарп, я сам открою ворота!

После его ухода Роберт рассказал о приезде Гранта.

— Но не меня следует благодарить, а старого мистера Хэзелтайна из нашей фирмы. Это он первый сообразил, как избежать ареста.

— И какие же новые улики они якобы нашли?

— Они их нашли в самом деле, — сухо отозвался Роберт.

Он сообщил о человеке, видевшем, как девочку подобрал автомобиль, и добавил:

— Ну это как раз подтверждает то, что мы уже подозревали, а именно: когда она покинула дом тети, она шла на свидание с кем-то. А вот другая улика, куда более серьезная. Вы как-то говорили мне, что к вам ходила женщина или, вернее, молодая девушка убирать дом.

— Да. Некая Роз Глин.

— Как я понял, после огласки дела она больше не приходит?

— После огласки? Вы имеете в виду дело Бетти Кейн? Нет, нет, мы отказались от ее услуг еще до этого.

— Отказались? — резко спросил Роберт.

— Почему это вас так удивляет? Что тут необычного?

— Ничего. Но это может многое объяснить. За что вы прогнали ее?

— За воровство, — отрезала старая миссис Шарп. — Она вечно таскала то шиллинг, то два из кошелька, если он валялся на виду, — добавила Марион. — Но нам так нужна была уборщица, что мы делали вид, будто ничего не замечаем, только старались прятать подальше кошельки и прочие мелкие предметы, ну, скажем, чулки… А затем она украла часы, которые у меня были целых двадцать лет. Я их сняла, хотела что-то постирать, а когда решила надеть, они исчезли. Это уж слишком. Часы эти, как бы вам объяснить, были частью меня, вроде как волосы или ногти. У нас не было никаких доказательств против нее и не было надежды получить часы обратно. На следующий день мы зашли на ферму, где она жила, и заявили ей, что в ее услугах больше не нуждаемся. Было это во вторник (Роз Глин приходила к нам по понедельникам), и в тот же вторник, после полудня, явились инспектор Грант и Бетти Кейн.

— Понятно. Кто-нибудь еще был рядом, когда вы сказали девушке, что в ее услугах больше не нуждаетесь?

— Нет, по-моему. Насколько мне помнится, мы встретили ее на дороге около коттеджа.

— Ну и как она приняла ваши слова?

— Покраснела. А почему вы спрашиваете?

— Потому что она показала, что когда работала здесь, то слышала крики с чердака.

— Ах вот как, — презрительно протянула миссис Шарп.

— Есть свидетельство, что она упомянула об этих криках еще до того, как дело Бетти Кейн получило огласку.

Наступило молчание. И еще раз Роберт подивился тому, какая мертвая тишина царит в этом доме.

— Это уж, — сказала наконец Марион, — называется удар прямо в лицо.

— Вы совершенно правы.

— Но это удар и для вас.

— Удар для нас всех.

— Нет, я имею в виду с точки зрения профессиональной.

— Как это?

— А то, что мы, возможно, налгали вам! И с таким случаем вы впервые столкнулись в вашей практике.

— Бог с вами, Марион! — сказал он нетерпеливо, впервые назвав ее по имени и сам того не заметив. — С чем я действительно столкнулся, если уж столкнулся, то с выбором: верить вашим словам или словам Роз Глин и ее дружков.

Казалось, она не расслышала его слов…

— Я хочу, — страстно произнесла она, — Господи, как я хочу, чтобы у нас было одно, пусть самое маленькое, крошечное свидетельство в нашу пользу! Этой девчонке везет во всем, всегда, везде! Мы твердим: «неправда!», но ничем не можем доказать, что это неправда! И все, как нарочно, складывается так, чтобы подтвердить ее наглое вранье, и ровно ничего не доказывает, что мы говорим правду! Ничего!

— Сядь, Марион, — сказала ее мать, — гнев еще никогда никому не помогал.

— Я могла бы убить эту девчонку, понимаете, убить! Господи, да я бы била ее дважды в день целый год подряд, и снова принялась бы ее бить с первого дня нового года. Господи, когда я подумаю, что она с нами сделала…

— А вы не думайте, — перебил ее Роберт. — Думайте лучше о том дне, когда ее разоблачат на открытом заседании суда. Если я хоть что-то понимаю в людях, то для мисс Кейн это будет куда больнее, чем если бы ее попросту избили.

— Вы верите, что такое возможно?

— Верю. Правда, не знаю, как мы этого добьемся, но верю!

— Интересно знать, это оптимизм чистой воды, мистер Блэр, — осведомилась миссис Шарп, — или ваша внутренняя вера в конечное торжество добра?

— Не знаю. Думаю, что правда обладает своей собственной силой.

— Дрейфус почему-то этого не находил, а также другие невинно осужденные, — сухо произнесла она.

— Но в конце концов имели случай в этом убедиться.

— Ну, откровенно говоря, мне не так уж улыбается проводить всю жизнь в тюрьме, ожидая, пока правда воссияет во всей своей силе.

— Не верю, что дело дойдет до тюрьмы. Полицейский суд состоится в понедельник, и, так как у нас нет доказательств для защиты, дело передадут на выездную сессию главного суда. Но я попрошу взять вас на поруки, и, следовательно, вы останетесь здесь до суда в городе Нортоне. А до той поры, надеюсь, Алеку Рамсдену удастся напасть на след девчонки. Все, что нам требуется, это доказать, что она была в те дни не у вас, а где-то в другом месте. Если мы это докажем, вся ее версия рухнет. А для меня это уже вопрос чести!

— Вы намерены публично раздеть ее, как «Эк-Эмма» публично раздела нас? — спросила Марион. — И вы думаете, что на нее это подействует так же, как на нас?

— Быть героиней газетной сенсации, быть кумиром любящей семьи и вдруг предстать перед публикой вруньей, обманщицей, распутницей? Еще бы на нее это не подействовало! Этого-то она больше всего и боится! Пока что вся эта эскапада шла ей на пользу. Ей вновь удалось сблизиться с Лесли Уинном. Ведь когда он полюбил другую девушку и решил жениться, то в их отношения вкрался холодок. А пока она оскорбленная героиня, Лесли будет подле нее. Но стоит ему узнать, какова она на самом деле, он будет для нее потерян навсегда.

— Вот бы не подумала, что вы можете быть таким жестоким, мистер Блэр, — заметила миссис Шарп.

— Вы не правы. Я от души пожалел бы ее, если бы помолвка Лесли причинила ей настоящее горе. Это было бы вполне вероятно: она находится в переходном возрасте, и помолвка была для нее, конечно, ударом. Но не думаю, что все дело в этом. Она истинная дочь своей матери, только лишь несколько раньше, чем мать, вступила на ту же дорожку. Это существо эгоистичное, себялюбивое, жадное, ей ни до кого нет дела, кроме себя. Ну, мне пора. Я обещал Рамсдену, что буду дома после пяти, он может позвонить. А сам я хочу позвонить Кевину Макдэрмоту, спросить у него совета… Ходит к вам кто-нибудь вместо воровки и клятвопреступницы Роз? Вы же не можете сами убирать этот огромный дом!

— Бог с вами, кто же к нам сейчас пойдет! Но Стэнли, — ах, что бы мы делали без Стэнли? — Стэнли знает какую-то женщину в Ларборо и попытается уговорить ее ходить к нам раз в неделю. Когда мне становится невмоготу думать об этой девчонке, я вспоминаю Стэнли…

В половине шестого позвонил Рамсден. Он старался во что бы то ни стало отыскать следы девочки, ибо никаких сведений о мужчине добыть не удалось. Но никаких следов пока не обнаружено. Помощники Рамсдена, имея на руках копии фотографии Бетти, наводят справки на аэродромах, в различных бюро путешествий, на конечных остановках железной дороги и даже в отелях. Но никто ее не видел. Сам Рамсден прочесал весь Ларборо и был доволен хотя бы уже тем, что по фотографии многие узнали Бетти. Ее узнали в тех местах, где она бывала, например, в крупных кинотеатрах, куда, по свидетельству кассирш, она всегда приходила одна, и в дамской комнате на автобусной станции. Рамсден побывал в автобусных гаражах, но тоже безрезультатно.

— Ну да, — сказал Роберт, — этот мужчина посадил ее в свою машину на автобусной остановке, на шоссе Лондон — Мэйншил, там, где она ждала автобуса…

Затем Роберт сообщил Рамсдену все, что случилось за день, добавив:

— Итак, надо торопиться. Их вызывают в понедельник. Если бы нам удалось доказать, что она села в автомобиль к мужчине…

— А что это был за автомобиль? — спросил Рамсден и вздохнул, услышав ответ Роберта.

— Да, — сказал Роберт, — десять тысяч точно таких же машин мчатся по дорогам Англии. Ну, до свидания! Мне еще надо позвонить Кевину Макдэрмоту.

Кевин выслушал Роберта очень внимательно, затем сказал:

— Мой тебе совет: плюнь ты на полицейский суд, главное — это выездная сессия в Нортоне!

— Кевин, а не мог бы ты приехать к нам на конец недели?

— Я обещал сынишке съездить с ним в воскресенье в Ньюбери и купить ему пони.

— Но неужели нельзя отложить? Объясни сыну…

— Ну, знаешь, это ему все равно. Моими делами, как ты догадываешься, он не слишком интересуется. Слушай, а ты меня познакомишь с твоими колдуньями?

— Ну конечно же! Значит, приедешь?

— Приеду. Но послушай, Роб… А не думал ты о том, что полиция вдруг права?

— Ты хочешь сказать, что нелепейшая история, рассказанная девчонкой, не выдумка?

— Да. Допускаешь ты такую возможность, вот что я хочу знать!

— Я бы допускал… — начал было Роберт сердито, но ту же рассмеялся: — Приезжай и сам посмотри на них!

— Приеду, приеду! — И Кевин положил трубку.

Роберт позвонил в гараж и спросил Билла, там ли Стэнли.

— Удивительно, что вы не слышите его голоса, — отозвался Билл. — Он выгоняет пони, забежавшего на нашу территорию. Позвать Стэна?

— Не обязательно. Попросите его взять у меня записку и передать ее мисс Шарп, когда он туда поедет.

— Ясно. Скажу. Слушайте, мистер Блэр, в том деле какие-то новые неприятности, или мне неудобно вас об этом спрашивать?

«Вот он, Милфорд! — подумал Роберт. — Но каким образом распространяются слухи?»

— Да, к сожалению, — неопределенно ответил он. — Полагаю, мисс Шарп сама обо всем расскажет Стэну.

В записке Роберт спрашивал миссис Шарп, можно ли привезти во Фрэнчайз в воскресенье Кевина Макдэрмота, который приезжает в субботу?

Кристина считала Кевина Макдэрмота «дьяволом в человеческом образе», но обожала его. В его дьявольских свойствах повинна была не только его наружность (что-то от дьявола в нем было), но, главное, то, что он «ради злата защищал дурных людей». На самом же деле Кристина обожала Кевина потому, что Кевин был хорош собой и пусть грешник, но, возможно, еще не безнадежно погрязший в грехах, и еще потому, что он восторгался ее стряпней…

— Как ты думаешь, — спросил Невил Роберта, — удастся тебе убедить Макдэрмота защищать Шарп на выездной сессии суда в Нортоне?

— Полагаю, что он вряд ли найдет время, даже если это дело его заинтересует.

— Никак не пойму, почему Марион должна мучиться и угощать Макдэрмота? Ведь ей придется и стряпать, и чистить, и убирать, и посуду мыть…

— Она сама предложила, чтобы Макдэрмот у них пообедал. Видимо, считает, что игра стоит свеч.

— Ты всегда восхищался Кевином, а таких женщин, как Марион, ценить не умеешь. Это же черт знает что: ей, ей приходится тратить свою энергию на домашнее хозяйство! Такие, как она, должны прокладывать новые пути в джунглях, открывать дикие племена, исследовать пещеры. Подумать только, что десять тысяч дурех блондинок щеголяют в норковых шубках, палец о палец не ударяют, только ногти полируют, а Марион сама таскает уголь для камина. Уголь! Марион! Боюсь, что к тому времени, как дело закончится, у них ни гроша не останется, не на что будет нанять уборщицу, даже если кто и согласится к ним пойти.

— Будем надеяться, что к моменту окончания дела им не придется заниматься принудительным трудом.

— Роберт, что ты говоришь! Это немыслимо!

— Немыслимо. Когда кто-нибудь из твоих друзей или хороших знакомых попадает в тюрьму, это всегда кажется немыслимым.

— Хватит того, что им придется предстать перед судом! Марион, которая за всю свою жизнь не совершила жестокого или дурного поступка. И только потому, что… Знаешь, вчера ночью я читал книгу о пытках и до двух ночи не спал, все прикидывая, какую именно пытку я бы выбрал для этой Бетти Кейн.

— Поговори с Марион. Она тоже об этом мечтает.

— А ты сам? — Голос Невила прозвучал чуть презрительно, будто он начисто отказывался верить, что мягкосердечный, деликатный Роберт способен на какие-нибудь сильные чувства. — Сам-то ты, конечно, и не думал об этом.

— Мне об этом нечего думать, — медленно проговорил Роберт. — Я собираюсь публично ее раздеть.

— Что-что?

— Не в буквальном, разумеется, смысле слова. Я собираюсь по тряпочке, по лоскутку, сорвать с девчонки ее белое одеяние невинности, ее маску святой.

— Аминь! — помолчав, произнес Невил. — А я и не знал, что ты так близко принимаешь это к сердцу…

Он хотел еще что-то добавить, но открылась дверь, вошел Макдэрмот, и вечер начался.

Тетя Лин в этот вечер устроила поистине королевский ужин, и Роберт подумал про себя: уж не зря ли он собирается завтра вести Кевина обедать к Шарп? Ему ужасно хотелось, чтобы Шарп понравились Кевину, но Кевин — человек темпераментный, а мать и дочь Шарп — женщины слишком своеобразные, чтобы привлечь к себе симпатию с первого взгляда. Поможет ли делу обед в доме Фрэнчайз, приготовленный неопытной кулинаркой Марион для гурмана Кевина?

Поначалу, получив приглашение на обед, переданное Стэнли, Роберт обрадовался, но затем его стали одолевать сомнения. В столовой красного дерева тети Лин одно великолепное блюдо следовало за другим, то и дело появлялось широкое добродушное лицо Кристины, уютно горели свечи, и все это лишь вносило смятение в душу Роберта. Его самого умилило признание Марион, что «тушеное мясо не удалось», но вряд ли это произведет такое же впечатление на Кевина…

Зато Кевин веселился от души, объяснялся в любви тете Лин, время от времени бросал ласковое словцо Кристине, чтобы в душе ее не погас огонь обожания… Бог мой, до чего же эти ирландцы умеют нравиться!

Невил был на высоте: вежлив, внимателен, называл Кевина «сэр» достаточно часто, чтобы показать к нему свое уважение, но не слишком часто, чтобы не дать Кевину почувствовать себя пожилым. Тонкое, чисто английское умение польстить!

Тетя Лин с девическим румянцем на щеках впитывала лесть, как губка. Прислушиваясь к застольной беседе, Роберт заметил, что тетя Лин круто изменила свое мнение о Шарп. Теперь, когда им грозила тюрьма, они из «этих людей» превратились в «бедняжек».

«Как странно, — думал Роберт, оглядывая стол, — как странно, что за этот семейный ужин, такой веселый, теплый, благополучный, нас, в сущности, привела беда, случившаяся с двумя беспомощными женщинами, которые сидели сейчас в одиноком, темном, молчаливом доме, окруженном бескрайними полями…»

Утром, когда еще не было и восьми, Роберт услышал шум подъехавшего автомобиля, и кто-то свистнул под окном. Явно Стэнли. Роберт высунул голову из окна. Стэнли, как всегда без шапки (Роберт никогда не видел на этом человеке головного убора), заявил:

— С поручением к вам от мисс Шарп. Она говорит, когда вы к ним поедете, чтобы захватили заявление Бетти Кейн и ни в коем случае не забыли. Она говорит, что это очень важно. И я от себя скажу: очень важно, потому что у нее такой вид, будто она миллион выиграла…

— Неужели у нее счастливый вид? — удивился Роберт.

— Как у невесты. Ей-Богу, я не видывал, чтобы женщина так сияла, с той поры, как моя двоюродная сестра Бэлла выходила замуж и была в тот день похожа на Венеру, Клеопатру и даже на Елену Троянскую!

— А вы не знаете, чему так радуется мисс Шарп?

— Нет. Пытался узнать, но она, видать, приберегает новость для вас. Вы вот заявление не забудьте, в нем все дело, как я понимаю.

В ожидании утреннего кофе Роберт достал заявление Бетти Кейн и с новым вниманием прочитал его. Что обнаружила там Марион, в чем дело? Возможно, Бетти говорила, что в тот вечер шел дождь, а Марион вспомнила, что дождя не было. Но это вряд ли что-то изменит. Что еще? Он страстно надеялся, что Марион в своем стремлении найти хоть «крошечное свидетельство» в их пользу не преувеличила значение своей находки. Переход от надежды к отчаянию еще страшнее, чем полное отсутствие надежды.

Это вполне реальное беспокойство возобладало в его душе над суетным беспокойством насчет обеда в доме Фрэнчайз, и Роберт даже решил, что не так уж существенно, понравится Кевину или нет обед во Фрэнчайзе. И когда тетя Лин, собиравшаяся в церковь, спросила его: «Как ты думаешь, милый, чем они намерены вас угощать? Уверена, что они, бедняжки, обходятся одними консервами!», Роберт ответил: «Зато они знают толк в хорошем вине, и это Кевину понравится!»

— Что произошло с молодым Беннетом? — спросил Кевин по дороге к Шарп.

— Его не пригласили.

— Я имел в виду не это. Куда девались его вызывающие костюмы, его высокомерие, а главное, почему изменилось его отношение к газете «Уочман»?

— Из-за позиции «Уочман». Впервые Невил имел случай лично познакомиться с делом, которое подхватила и раздувает сейчас эта газета. Ему это послужило хорошим уроком.

— Ты думаешь, это с ним надолго?

— Знаешь, я не удивлюсь, если и надолго. Не говоря уж о том, что он достиг возраста, когда люди перестают ребячиться и как-то сразу взрослеют. Он, полагаю, произвел также некоторую переоценку ценностей, убедившись на примере Бетти Кейн, что «Уочман» не всегда выступает в защиту тех, кто защиты достоин.

— Хочу, ради тебя, чтобы это и впрямь продлилось. У мальчика неплохая голова, и если он перестанет выкидывать свои цирковые номера, то это пойдет на пользу вашей фирме.

— Тетя Лин ужасно расстроена, что он порвал с Розмари из-за дела Бетти Кейн и так и не женился на дочери епископа.

— Еще одно очко в его пользу! Мальчик начинает мне определенно нравиться! Поддерживай в нем этот дух, Роберт, эдак исподволь, ненавязчиво… Это тот самый дом?

— Да. Это Фрэнчайз.

— Типичный «таинственный дом»!

— Он вовсе не был таинственным, когда его построили. Ворота были решетчатые, резные, дом был отлично виден с дороги. Несложная операция — закрыть прорези листовым железом — превратила дом из обыкновенного в таинственный.

— Идеальное место для версии нашей дражайшей Бетти Кейн. Как же ей повезло, что она его запомнила!

Угрызения совести пришли потом… Как же мог он, Роберт, усомниться и в значении открытия Марион по поводу заявления Бетти Кейн и по поводу способности Марион прилично угостить гостя! Как мог он забыть о ее умении владеть собой, о ее аналитическом уме! Как мог забыть о том, что мать и дочь Шарп всегда и везде остаются самими собой! Они и попытки не сделали, чтобы подняться до уровня изысканной кулинарии тети Лин, и усилий не приложили, чтобы устроить официальный обед в столовой. Стол на четверых был накрыт в гостиной у окна, откуда падали солнечные лучи. Очень красивый стол вишневого дерева, однако сильно нуждавшийся в полировке. Но зато бокалы для вина были вымыты и протерты до зеркального блеска. Как это характерно для Марион — заботиться о том, что существенно, и не замечать того, что служит лишь для внешнего соблюдения приличий.

— Наша столовая — ужасно мрачное местечко, — заявила миссис Шарп. — Пойдемте взглянем на нее, мистер Макдэрмот!

И это характерно! Без всякой предварительной легкой, светской беседы за бокалом шерри. Идемте, взглянем на ужасающую столовую, И гость, сам того не подозревая, сразу же становится чуть ли не членом семьи!

— Скажите, — обратился Роберт к Марион, когда они остались одни, — что вы нашли такого в заявлении?

— Нет, нет, до обеда об этом ни слова. Это будет на десерт. Меня осенило вчера вечером, вернее, просто безумно повезло. Разумеется, это ничего не изменит, и полицейский суд состоится, однако это та самая «мелочь», говорящая в нашу пользу, о которой я так молила Бога. Вы говорили об этом мистеру Макдэрмоту?

— О вашей записке? Нет, не говорил. Решил, что лучше подождать.

— Роберт! — воскликнула она, весело глядя на него. — А ведь вы в меня не верите!

— Я просто боялся, что это какая-нибудь мелочь…

— Не беспокойтесь, не мелочь. Давайте пойдем со мной на кухню и вы поможете мне донести поднос с супом…

Роберт принес поднос, с четырьмя плоскими чашками, а следом вошла Марион, неся большое блюдо под серебряной крышкой. Когда суп был съеден, Марион поставила перед матерью блюдо, а перед Кевином — бутылку вина. Под крышкой лежал жареный цыпленок, окруженный овощами, а вино оказалось «Монтраше».

— О-о, «Монтраше»! — воскликнул Кевин. — Да просто великолепно.

— Роберт сказал нам, что вы любитель кларета, — отозвалась Марион, — но в погребе старого мистера Кроуля хорошего красного не осталось. Так что пришлось выбирать между этим вином и красным бургундским. Однако бургундское хорошо только в зимние вечера и вряд ли уж так хорошо в летний день, да еще при цыпленке.

Кевин заметил, что не часто встречаются женщины, понимающие толк в напитках, если, конечно, последние не шипят и не взрываются.

— Мы обе, — сказала миссис Шарп, — с молодых лет умеем разбираться в винах. У моего мужа был недурной погреб, но вкус, признаться, был хуже моего. А у моего брата в Лессуэйс и прекрасный погреб, и тонкий вкус.

— Лессуэйс, — повторил Кевин, вглядываясь в миссис Шарп, будто искал в лице ее какое-то сходство. — А вы не сестра Чарли Мередита?

— Родная сестра. Вы знаете Чарли? Быть не может, вы для этого слишком молоды.

— Мой первый пони, так сказать личный, был выращен вашим братом. Этот пони прожил у меня семь лет, и ничего дурного я от него не видел.

После этого, конечно, оба забыли о присутствии других и даже о еде. Поймав на себе взгляд Марион, Роберт, веселый и довольный, сказал:

— А вы наклеветали на себя, уверяя, что не умеете готовить!

— Будь вы женщиной, вы бы заметили, что ничего я и не готовила! Суп — это консервы, я лишь туда прибавила немного шерри и разных травок. А цыпленок прибыл с фермы Стэйплс. Я облила его кипятком, прибавила всего, что только могла придумать, и, помолившись, поставила в духовку. Что касается сыра, то он тоже с фермы Стэйплс.

— Ну, а прекрасные хлебцы к сыру?

— Их испекла хозяйка Стэнли.

Оба засмеялись. Завтра она предстанет перед судом, завтра она будет одной из героинь процесса, эдаким развлечением милфордцев… Но сегодня жизнь была еще ее собственной, и Марион могла смеяться и радоваться обществу. Так говорили ее веселые глаза.

Они взяли тарелки прямо из-под носа двух других своих сотрапезников — а те продолжали говорить, ничего не замечая, — унесли поднос с грязной посудой на кухню и стали варить там кофе. Кухня была большим мрачным помещением с каменным полом и старинной раковиной для стока воды, и вид ее наводил тоску…

— Мы топили плиту только по понедельникам, когда приходила уборщица, — сказала Марион, — а вообще-то мы готовим на керосинке.

И Роберт подумал о горячей воде, которая, стоит повернуть кран, бежит в сияющую чистотой ванну, и почувствовал себя пристыженным. Роберт привык к комфорту, и нелегко было ему вообразить, как живут люди, которым надо греть воду для мытья и стряпни на керосинке.

— А ваш друг — человек обаятельный! — сказала Марион, наливая горячий кофе в кувшин, — в нем есть нечто мефистофельское. Вообразить его своим противником не очень-то приятно, но он — обаятельный!

— Ирландская кровь, — мрачно отозвался Роберт. — Ирландцам ничего не стоит обольстить людей. Нам, бедным англосаксам, остается только удивляться, как они это делают!

Она повернулась, чтобы передать ему поднос, и стояла лицом к нему, руки их почти соприкасались.

— У англосаксов есть два качества, которые я ценю превыше всего: доброта и то, что на них можно положиться. Или так: терпимость и надежность. Вот этих качеств кельтам как раз и недостает… А, черт! Сливки забыла. Сейчас, сейчас. Я их в чуланчике охлаждаю.

Она вернулась со сливками и сказала, подражая крестьянскому говору:

— Я вроде бы наслышана, что у некоторых есть такие штуки, которые зовут «холодильниками», что ли, но нам-то они ни к чему!

Роберт нес поднос с кофе в гостиную, залитую солнцем, и представлял себе, какой адский холод стоит зимой на кухне. Ведь плита там не топится! Это не прежние времена, когда в распоряжении кухарки была дюжина слуг и можно было заказывать уголь в любом количестве. Ему страстно захотелось забрать отсюда Марион. Он сам хорошенько не знал — куда: ведь его дом был заполнен присутствием тети Лин.

Во время кофе Роберт завел разговор о возможности продажи дома Фрэнчайз и покупки вместо него коттеджа.

— Да наш дом никто не купит, — сказала Марион, — Кому он нужен? Для школы слишком мал, для семьи слишком велик и уж очень от всего удален. Между прочим, он вполне бы годился для сумасшедшего дома, — задумчиво добавила Марион, уставившись на розовую кирпичную стену за окном, и Роберт поймал быстрый, любопытный взгляд, который Кевин метнул на Марион, — тут очень тихо. Ни деревьев со скрипом веток, ни плюща, постукивающего в окна, ни птиц, поднимающих с раннего утра такой громкий щебет, что кричать хочется… Чрезвычайно подходящее место для истерзанных нервов. Вот, может быть, это качество кому-то и подойдет!

Итак, ей нравилась тишина, та тишина, которая ему казалась такой угнетающей. Видимо, именно о такой тишине она мечтала во время своей тесной, шумной, бедной лондонской жизни. Этот большой, тихий, безобразный дом оказался убежищем! Но отныне он перестал быть убежищем.

Настанет день — Господи, помоги, чтобы он настал! — и Бетти Кейн лишится доверия и любви окружающих.

— Ну, а теперь, — сказала Марион, — приглашаю вас взглянуть на «роковой чердак».

— С удовольствием, — отозвался Кевин, — интересно взглянуть на предметы, якобы опознанные девочкой. По-моему, все ее заявления — результат логических догадок. Ну, например, отсутствие ковра на втором марше лестницы или деревянный комод — что-то в этом роде всегда есть в деревенском доме. Или ящик с плоской крышкой…

— Вот именно! Сначала мне было просто страшно слышать, как она называла одну вещь за другой, и я не могла собраться с мыслями, но позже поняла, что не так-то уж много она перечислила правильно в своем заявлении. И она сделала одну серьезную ошибку, которую никто не заметил. Ее заявление с вами, Роберт?

Роберт кивнул, и вместе с Марион и Кевином отправился на чердак…

— Вчера вечером, — сказала Марион, — я зашла сюда. Это мой обычный субботний рейд с влажной тряпкой по всему дому…

Кевин подошел к окну:

— Итак, этот вид из окна она описала…

— Да. Этот вид она описала. И если я правильно вспомнила вчера вечером ее слова, то… Роберт, прочитайте, пожалуйста, то место, где она говорит о том, что видела из этого окна.

Роберт отыскал нужный абзац и стал читать. Кевин слегка наклонился вперед к маленькому круглому оконцу, а Марион, стоя за его спиной, улыбалась загадочно.

«Из окна чердака я могла видеть высокую кирпичную стену и большие железные ворота. Позади стены шла дорога, потому что я видела телеграфные столбы. Нет, я не могла видеть идущие по дороге машины, стена была слишком высока. Изредка лишь крыши грузовиков. Сквозь ворота тоже ничего не увидишь, потому что они закрыты изнутри листовым железом. От ворот автомобильная дорожка сначала идет прямо, затем разветвляется, делая круг у двери. Нет, я не помню никаких кустов…»

— Ну и ну! — крикнул Кевин.

— В чем дело? — удивился Роберт.

— Прочитай-ка снова насчет дорожки!

«От ворот автомобильная дорожка сначала идет прямо, потом разветвляется, делая круг…»

Чтение прервал громкий смех Кевина. Смех звучал торжествующе.

— Поняли? — спросила Марион, когда наступила молчание.

— Понял. Да. Тут она провралась!

Роберт подвинулся к окну и тоже понял, в чем дело. Край крыши с маленьким парапетом загораживал дорожку. Отсюда никак нельзя было увидеть, что дорога разветвлялась, делая два полукруга у входной двери.

— Инспектор читал это заявление, когда мы были в гостиной, — сказала Марион. — Мы знали, что все так и есть, и подсознательно восприняли все как должное. Даже инспектор. Ведь я помню, что он потом смотрел из этого окна, но чисто автоматически. Никому из нас не пришло в голову усомниться, ведь и в самом деле все описано верно, кроме одной маленькой детали.

— Именно: маленькой детали, — подтвердил Кевин. — Она приехала сюда в темноте, сбежала отсюда тоже в темноте и утверждала, что все время сидела взаперти здесь, на чердаке. Таким образом, о разветвленной дорожке она ничего знать не могла. Ну-ка, Роб, что она там рассказывает о том, как приехала сюда?

«Автомобиль наконец остановился, и более молодая женщина, та, у которой темные волосы, вышла и открыла обе створки ворот. Затем вновь села в автомобиль и подвела его к входной двери. Нет, было слишком темно, чтобы рассмотреть дом. Я видела только крыльцо и несколько ступенек. Четыре или пять, кажется». Ну, а затем она говорит, что ее повели на кухню и дали кофе.

— Ну, а по поводу ее побега? — спросил Кевин. — В какое время дня это было?

«Когда я спустилась на лестничную площадку первого этажа, то я могла слышать, как они разговаривают на кухне. В передней не было света. Я побежала к двери, каждую минуту ожидая, что кто-нибудь из них выскочит и поймает меня, а затем ринулась наружу — дверь оказалась незапертой. Я побежала к воротам и вышла на дорогу. Да, это была дорога с твердым покрытием — шоссе, и я бежала, пока не устала. Легла полежать на траву, а когда немного отдохнула, встала и пошла дальше».

— Итак, дорога с твердым покрытием — шоссе, — комментировал Кевин, — она это ощутила, а значит, было так темно, что видеть покрытия она не могла.

Наступило короткое молчание.

— Мама думает, что этого достаточно, чтобы ее разоблачить, — полувопросительно произнесла Марион, взглянув на Роберта, затем на Кевина и снова на Роберта. — Вы этого не думаете?

— Нет, этого одного мало. Тут она может выпутаться с помощью ловкого адвоката. Ну, например, можно сказать, что она догадалась о разветвлении дорожки, когда автомобиль сделал поворот. Разумеется, поворот еще ни о чем не говорит, дорожка, образующая круг, встречается редко, догадаться об этом не так-то просто. Девчонка видела ее из окна автобуса и запомнила, вот в чем дело. Но, так или иначе, это мы припасем для главного суда, для выездной сессии в Нортоне.

— Я ждала, что вы так скажете, а потому не сильно разочарована, — откликнулась Марион. — И все равно я ужасно рада этому открытию — не потому, что оно избавляет нас от обвинений, а потому, что избавляет от сомнений, которые… которые могли бы… — Она замолкла, избегая взгляда Роберта.

— Которые могли бы омрачить наши светлые умы! — закончил за нее Кевин и покосился на Роберта с веселым злорадством.

— Так ты считаешь, что завтра нам надо молчать и все приберечь для выездной сессии? — спросил Роберт.

— Вот именно. Это не составит разницы для мисс Шарп и ее матушки. Что в одном суде появиться, что в другом… Причем им будет куда легче в Нортоне, чем завтра в полицейском суде Милфорда, где их все знают. Чем короче будет завтрашнее заседание, тем лучше. Завтра защититься вам будет нечем, так что все пройдет быстро и формально. Выскажется их сторона, ты заявишь, что приберегаешь защиту для выездной сессии, подашь просьбу о взятии обвиняемых на поруки — и все.

Роберта это вполне устраивало. Не хотелось продлевать их завтрашнюю пытку, и он, во всяком случае, куда больше доверял суду, который состоится за пределами Милфорда. Но главное — Роберт не хотел, чтобы дело было закрыто из-за отсутствия улик с той и с другой стороны. Нет, Бетти Кейн должна быть разоблачена. Рассказ о том, что она делала в течение месяца, непременно должен прозвучать в открытом суде в ее присутствии. А к тому времени, когда в Нортоне откроется выездная сессия, он — Господи, помоги! — соберет нужные факты.

По дороге домой Роберт спросил Кевина:

— Надо ведь найти адвоката, специалиста по уголовным делам, чтобы их защищать. Кого бы ты рекомендовал?

Кевин достал из кармана записную книжку, видимо, подумал Роберт, собирается найти чей-то адрес, но Кевин спросил:

— Когда именно назначена выездная сессия в Нортоне?

Роберт сказал когда и, затаив дыхание, ждал, что будет дальше.

— А что, возможно, я и сам за это возьмусь. Посмотрим, посмотрим…

Роберт молчал, боясь неосторожным словом что-нибудь испортить.

— Пожалуй, возьмусь, если, конечно, не случится что-нибудь непредвиденное… Мне, знаешь ли, по душе пришлись твои колдуньи. Приятно будет избавить их от этого гнусного поклепа. А забавно, что она сестра Чарли Мередита! Чудесный был старик. Единственный честный торговец лошадьми, известный в истории. Я ему вечно благодарен за моего пони. Для мальчика очень важно, какова его первая лошадка. Она влияет на всю его дальнейшую жизнь, ей-Богу, уверяю тебя! В том доверии и дружбе, какие завязываются между мальчиком и лошадью, есть нечто…

Роберт слушал с чувством облегчения и радости. Он уже понял — и думал об этом с легкой, лишенной горечи иронией, — что Кевин отбросил все подозрения насчет вины Шарп задолго до того, как Марион обратила его внимание на вид из чердачного окна. Кевину казалось немыслимым, чтобы сестра Чарли Мередита могла кого-то похитить.

— Это просто поразительно, — сказал Бен Карлей, глядя на заполненные скамьи маленького зала суда, — каким образом такое количество людей ухитряется быть свободными в понедельник утром. А женщин тут сколько, женщин! Эту тетку из кафе «Анн Болейн» я, между прочим, вижу в суде впервые! Ну-с, а еще…

Роберт не вслушивался. Он сам видел, что публика в суде — это не обычные бездельники, ищущие развлечений. Новости, распространившиеся по загадочным милфордским каналам, согнали в зал суда чуть не весь городок. Всем хотелось услышать, как будут обвинять мать и дочь Шарп. Казенную обстановку зала оживляли яркие пятна — платья женщин, а тишина, этому учреждению присущая, была нарушена женским щебетом.

А вот и миссис Уинн… В последний раз Роберт видел ее, когда прощался с ней в ее хорошеньком саду в городке Эйльсбери. Трудно было видеть в миссис Уинн врага. Роберту она нравилась, даже восхищала его, и он заранее жалел ее. Хотелось подойти поздороваться, но поздно. Игра началась, а их команды носили разные цвета.

Гранта еще не было, но был Хэллам, беседующий с сержантом, который стоял у ворот Фрэнчайза в ту ночь, когда хулиганы выбили в доме стекла.

— Ну, как действует ваш сыщик? — спросил Бен Карлей. — Довольны вы им?

— Сыщик-то хорош, да задача у него колоссальная, — ответил Роберт. — Это похуже, чем искать иголку в стоге сена.

— Ну, девочка! — усмехнулся Бен Карлей. — Мечтаю поскорее взглянуть на нее. Думаю, что после всех сочувственных писем, предложений руки и сердца — она их, несомненно, получала! — а также сравнений ее со святой Бернадеттой скромный полицейский суд в маленьком городе — арена для нее слишком ничтожная. Кстати! Ее уже приглашали играть в театре или кино?

— Откуда мне знать?

— Ее мама, вероятно, такие приглашения отклонила бы. Это ведь она в коричневом костюме? Выглядит вполне разумной, вполне уравновешенной женщиной. Странно, что у нее такая дочь… Ах, да! Ведь дочь-то приемная: страшное для всех предостережение! Часто думаю: как мало известно людям о тех, кто живет бок о бок с ними. Вот у одной женщины из деревушки Хэм-Грин была дочь, которая…

Тем временем суд занимался разными мелкими делами, появлялись правонарушители, уже опытные, уже так привыкшие к судебной процедуре, что занимали свои места автоматически. А в голове Роберта звенели слова: «Погоди, погоди, сейчас начнется!»

Тут он увидел Гранта, тихо вошедшего и занявшего позицию наблюдателя позади скамьи для прессы. И понял: да, сейчас начнется.

Они обе вошли вместе, как только были названы их имена, и сели на ужасную скамью для обвиняемых — сели с таким видом, будто заняли места в церкви в ожидании начала службы: глаза у обеих спокойные, внимательные, без тревоги. Роберт внезапно понял, что бы он испытывал, если б на месте старой миссис Шарп сидела тетя Лин, и впервые осознал, как же должна страдать Марион за свою мать. Даже если обвинение будет с них снято, что вознаградит их за вынесенные муки? Какого наказания заслуживает преступление Бетти Кейн?

Роберт, человек старомодный, верил в искупление, верил в то, что каждый преступник должен понести соответствующее его вине наказание. Воспитательные беседы, обещания исправиться мало к чему приведут! «Настоящий преступник, — сказал однажды Кевин, — обладает двумя неизменными чертами (они-то и делают из него преступника!) — величайшим тщеславием и величайшим эгоизмом. От этого так же трудно избавиться, как и от цвета глаз!» «Но, — возразил кто-то, — существуют люди, наделенные неслыханным эгоизмом и таким же тщеславием, а преступниками не ставшие!» «А только потому, что они делают жертвой собственную жену, а не посторонних! — ответил Кевин. — Написаны тома, авторы которых пытаются определить: что же такое преступник? Но ответ прост! Преступник — это лицо, для которого удовлетворение его сиюминутных потребностей превыше всего, это движет всеми его поступками».

Кевин считал, что преступников не в тюрьме следует держать, а ссылать на остров, где бы они как следует работали. Такая реформа была бы выгодна тюремщикам: на острове они могли бы иметь собственные домики и садики, а так как преступники ненавидят труд больше всего на свете, то именно труд и был бы для них лучшим наказанием.

Старая миссис Шарп была в той самой шляпке, в которой она явилась однажды в контору Роберта, и выглядела весьма достойно, хотя и странновато. Надела шляпу и Марион, но не из уважения к суду, как догадался Роберт, а лишь затем, чтобы хоть немного защититься от устремленных со всех сторон взглядов. Простая фетровая шляпа с узкими полями скрывала черные волосы Марион, затеняла ее блестящие глаза, и она казалась не более смуглой, чем каждая женщина, много времени проводящая на воздухе. Роберту не хватало ее черных волос, блеска ее глаз, но он понимал, как правильно ее стремление выглядеть как можно более обыденно, не выделяться, не бросаться в глаза. Именно так, именно обыденно и следовало выглядеть в атмосфере враждебно настроенной публики, заполнившей зал, готовой заклевать Марион до смерти…

А затем он увидел Бетти Кейн,

О ее появлении ему сказало оживление на местах для прессы.

Обычно эти места занимали два скучающих юноши, овладевавшие ремеслом репортера: представитель еженедельной газеты «Милфорд адвертайзер» и представитель сразу двух газет: «Нортон Курьер» и «Ларборо Таймс». Но сегодня на местах для прессы сидели люди не молодые и отнюдь не скучающие. На лицах их было написано ожидание чего-то интересного, пикантного. И в этом интересе на две трети была повинна Бетти Кейн.

С той поры, когда она стояла в гостиной дома Фрэнчайз в своей темно-синей школьной курточке, Роберт не видел Бетти Кейн. И вновь он был поражен ее юностью, ее чистосердечной невинностью. За те недели, что он не видел ее, она превратилась в его глазах в какое-то чудовище, в извращенное существо, испортившее жизнь двум хорошим женщинам. А сейчас, увидев реальную Бетти Кейн, Роберт ощутил растерянность, замешательство. Он знал, что эта девочка и чудовище — одно и то же лицо, но даже если ему, Роберту, которому казалось, что он-то в этом убежден, было сейчас невозможно в это поверить, то какое впечатление должно произвести ее юное очарование на людей посторонних?

Она была не в школьной форме, а в выходном костюме облачно-голубого цвета, напоминавшем о незабудках, о дыме костра, о летнем небе, как бы рассчитанном на то, чтобы повлиять на членов суда, лишить их возможности здравого суждения. Простенькая, скромная шляпка открывала ее чистый лоб. Невинно и честно глядели ее широко расставленные глаза. Роберт никак не мог заподозрить миссис Уинн в том, что она сознательно одела Бетти в этот костюм, но с горечью подумал: если бы миссис Уинн не спала ночами, обдумывая туалет Бетти для появления в суде, то ничего лучшего подобрать бы не смогла.

Когда Бетти заняла место для свидетелей, Роберт стал вглядываться в лица сидевших в зале. За единственным исключением Бена Карлея — он разглядывал ее с тем интересом, с каким изучают музейный экспонат — на лицах всех мужчин было одно и то же выражение нежного сочувствия. А вот женщины, заметил Роберт, так легко не поддались. Пожилые явно завидовали ее юности и очарованию, а что касается молодых — ими владело одно лишь жадное любопытство.

— Нет, не верю! — раздельно сказал Бен Карлей, в то время как Бетти произносила над библией слова клятвы. — Не верю! Вы утверждаете, что этот ребенок пропадал неведомо где целый месяц? Не верю, что она когда-нибудь целовала что-нибудь, кроме библии!

— Я достану свидетелей, которые вам скажут другое! — пробормотал Роберт, рассердившись, что дрогнул даже Карлей, циничный и опытный Карлей!

— Можете привести хоть десяток безупречнейших свидетелей, а присяжные все равно не поверят. Все ведь дело в присяжных, друг мой!

Он прав. Какие присяжные смогут поверить чему-то дурному об этой девочке?

Бетти начала свой рассказ, а Роберт, глядя на нее, вспоминал слова официанта Альберта: «Хорошо воспитанная девочка», и «Никто бы не решился увидеть в ней женщину», и о том, как Бетти умело привлекла к себе внимание мужчины за соседним столиком…

Голос у, нее был приятный, молодой, чистый, звонкий, и никакого намека на аффектацию. Она рассказывала свою историю, как образцовый свидетель, избегая ненужных подробностей, но ясно очерчивая главное. Журналисты, стенографируя, едва удерживались от того, чтобы не смотреть на нее. Горячее сочувствие было написано на лицах полицейских. Члены суда замерли, затаив дыхание.

Ни одна актриса не могла бы пожелать лучшего приема!

Она была совершенно спокойна и, очевидно, не подозревала о том, какое производит впечатление. Говорила просто, без нажима, без попыток как-то драматизировать свой рассказ. И Роберт не мог понять, сознательно она это делает или нет.

— И вы чинили их белье?

— В ту ночь после побоев я очень скверно себя чувствовала. Но позже я немного белья починила.

Это было сказано тем тоном, каким говорят: «Я очень устала после игры в бридж». Слова ее звучали поэтому чрезвычайно правдоподобно…

Ни нотки торжества, ни мстительной нотки не было в ее голосе. Она подробно описала чердак — место своего заключения, описала чисто внешне, не вкладывая в это никаких чувств. Когда ее спросили, признает ли она в женщинах, сидящих на той скамье, своих тюремщиц, она устремила на них серьезный взгляд и после секунды молчания сказала: да, признает.

— Мистер Блэр, у вас есть вопросы?

— Нет, сэр. У меня нет вопросов.

Роберт почувствовал, что его слова вызвали в зале, ожидавшем драмы, удивление и разочарование. Но членами суда ответ Роберта был принят без комментариев, ибо само собой разумелось, что дело перейдет в другой суд.

Инспектор Хэллам свое заявление уже сделал, и теперь на сцену выходили свидетели.

Почтовый служащий по имени Пайпер был тем человеком, который видел, как Бетти села в чей-то легковой автомобиль. Пайпер шел по шоссе, ведущему в Лондон через Мэйншил, и издали увидел девушку, ожидавшую на остановке автобуса. Пайпер обратил на нее внимание, ибо минутой раньше тот автобус обогнал его, и, заметив стоявшую на остановке девушку, Пайпер пожалел ее, поняв, что она чуть-чуть не успела на автобус. Пайпер приближался к девушке, но все еще был от нее далеко, и тут его обогнал легковой автомобиль. На этот автомобиль Пайпер и не взглянул: внимание его было сосредоточено на девушке, и он думал сообщить ей, что автобус она пропустила и ждать следующего придется долго. Тем временем автомобиль остановился около девушки, и она в него села.

К этому моменту Пайпер находился уже достаточно близко, чтобы рассмотреть автомобиль, но номера его видеть не мог. Да ему и в голову не пришло обращать внимание на номер. Он был просто рад за девушку, что кто-то согласился ее подвезти.

Нет, поклясться, что та девушка на остановке и Бетти Кейн — одно и то же лицо, — он не мог. Однако он в этом убежден. На ней было светлое пальто, кажется, серое, и черные туфли.

— У вас есть вопросы, мистер Блэр?

— Нет, сэр, благодарю вас, вопросов нет.

А затем появилась Роз Глин.

Первое, что бросилось в глаза Роберту при взгляде на Роз Глин, было неестественное совершенство ее зубов. Казалось, что это протезы, сработанные не слишком умелым дантистом. Невозможно было поверить, что настоящие зубы могут быть столь блестящими, столь ровными.

Казалось, что и судьям эти зубы не понравились, и Роз перестала улыбаться. Но вот показания ее были поистине убийственными. Обычно она ходила к Шарп убирать дом каждый понедельник. И вот однажды в апрельский вечер Роз уже собралась было уходить домой, как услышала крики, идущие откуда-то сверху. Она подумала, не случилось ли чего с миссис или мисс Шарп, и кинулась к лестнице, хотела уже бежать наверх, как из гостиной вышла миссис Шарп и спросила Роз, что она собирается делать. «Кто-то кричит наверху!» — ответила Роз. Миссис Шарп сказала: «Ах, какая чепуха, это вам просто послышалось, и не пора ли вам идти домой?» Тут крики утихли, а по лестнице стала спускаться мисс Шарп. Обе они, миссис и мисс Шарп, пошли в гостиную, и Роз услыхала, как миссис Шарп сказала своей дочери: «Нам надо быть осторожнее!» Роз была всем этим ужасно напугана. Она быстро пошла на кухню, взяла свои деньги (их ей всегда оставляли на кухонном столе) и побежала домой. Это было пятнадцатого апреля. Роз запомнила эту дату, потому что решила, что в следующий раз, когда пойдет к Шарп, предупредит их, что работать у них больше не будет. И в понедельник двадцать второго апреля она их предупредила, и с тех пор в доме Фрэнчайз не бывала.

Роберта немножко утешило то, что Роз явно произвела на присутствующих неприятное впечатление. Нескрываемое удовольствие, с которым она говорила о «криках», злорадство тона, вульгарность наружности особенно сильно бросались в глаза по контрасту с предыдущим свидетелем — разумным, точным, спокойным, объективным. Судя по выражению лиц присутствующих, было ясно, что все они видят в ней существо, которому и шестипенсовика не доверишь… Но это, увы, никак не умаляло силу ее показаний, которые она дала под присягой.

«Чем, чем ее можно пришпилить?» — думал Роберт. Будучи деревенской девчонкой, незнакомой с ломбардами, Роз вряд ли украла часы для продажи, она, видимо, оставила их у себя. Если так, быть может, удастся обвинить ее в воровстве и этим подорвать доверие к ее показаниям?

Теперь место Роз заняла ее подруга Глэдис Риз. Насколько Роз была цветущей и громоздкой, настолько Глэдис была маленькой, худенькой, бледненькой. Вид у нее был напряженный, испуганный, и она явно поколебалась, прежде чем произнести над библией слова присяги.

Показания ее были таковы. В понедельник, пятнадцатого апреля, вечером она пошла пройтись со своей подругой Роз Глин. И Роз сказала ей, что она слышала крики, несущиеся с чердака дома Фрэнчайз, хотя там вроде бы никого постороннего не было. Да, Глэдис хорошо помнила, что это был именно понедельник, пятнадцатое апреля, потому что Роз сказала, что в следующий понедельник пойдет к Шарп в последний раз. Так и случилось: двадцать девятого апреля Роз в этот дом больше не пошла.

— Интересно бы знать, чем эта душечка Роз запугала ее? — спросил Карлей, когда Глэдис покинула место для свидетелей.

— Почему вы так думаете?

— А потому что люди обычно не идут на клятвопреступление, пусть даже ради ближайшего друга. Даже такие деревенские дурочки, как Глэдис Риз. Эта бедная маленькая мышка была чем-то смертельно напугана. Советую вам вникнуть в это дело.

— Знаете ли вы номер ваших украденных часов? — спросил Роберт у Марион, когда вез обеих дам в дом Фрэнчайз.

— А я даже не знала, что у часов бывают номера.

— У хороших часов бывают.

— Мои-то были очень хорошие, но я и не думала, что у них есть номер. Но вид у них необычный: голубой эмалевый циферблат, на нем золотые цифры.

— Римские?

— Да. Почему вы спрашиваете? Даже если я получу их обратно, я ни за что не надену их после этой девки.

— Речь не о том, чтобы получить обратно, а о том, как бы нам суметь обвинить ее в краже.

— Ох, это было бы здорово!

— Мы должны благодарить вас за то, что вы взяли нас на поруки, — сказала миссис Шарп.

— Если мы начнем благодарить его за все, что он сделал для нас, этому конца не будет, — откликнулась Марион.

Ему удалось привлечь на их сторону Кевина Макдэрмота — чистейшая случайность! А кроме этого что удалось ему для них сделать? — думал Роберт. Через каких-то две недели им придется предстать перед судом в Нортоне, а ему, Роберту, нечем их защитить.

Вторник оказался знаменательным днем для английской печати.

Теперь, когда дело о похищении Бетти Кейн стало предметом судебного разбирательства, ни «Уочман», ни «Эк-Эмма» уже не имели права вести кампанию в защиту девочки, хотя «Эк-Эмма» и не преминула напомнить своим благодарным читателям, что она, она первая в такой-то день обратила на это дело внимание общественности. Отчет о судебном заседании на странице «Эк-Эммы» выглядел как будто бы вполне невинно, но в подтексте угадывались разные намеки… Роберт не сомневался в том, что и «Уочман» даст подобный же отчет. Другие газеты, до сих пор молчавшие о деле, которым полиция пока не занималась, теперь вышли с кричащими заголовками: дело принимало сенсационный характер. Даже наиболее сдержанные ежедневные газеты и те подробно описывали появление в суде двух дам Шарп, и те дали такие заголовки: «Чрезвычайное дело!», «Необычное обвинение!» Ну, а газеты менее сдержанные со смаком описывали и шляпу миссис Шарп, и небесно-голубой костюм Бетти Кейн, а также оживили свои страницы фотографиями дома Фрэнчайз, главной улицы Милфорда, школьной подруги Бетти Кейн и всего того, что имело хоть какое-то отношение к делу…

И сердце Роберта упало. Он понимал, что «Эк-Эмма» и «Уочман» схватились за дело Бетти Кейн для повышения тиража, дело давало прекрасную возможность развлечь читателя, но уже через несколько дней было бы забыто. Но теперь, когда начался процесс и о нем писала вся английская печать, дело Бетти Кейн стало известно всей стране.

Впервые Роберт пришел в отчаяние. События разрастались, как снежный ком, а выхода не видно. Приближалась развязка, приближался суд в городе Нортоне, а никаких фактов для защиты на руках у Роберта не было. Он себя чувствовал как человек, на которого сейчас свалится куча груженных стеклом ящиков, а он не может ни отбежать, ни отклониться и нет у него в руках никакого орудия, чтобы предотвратить обвал.

Рамсден становился все более лаконичным в своих беседах по телефону. Голос его звучал все менее ободряюще. Видно, и Рамсден приходил в отчаяние.

В мрачные, последовавшие за судом дни появление Стэнли утром в четверг в конторе Роберта было единственным светлым пятном.

— Привет! — сказал Стэнли. — Слушайте, по-моему, вам надо как-то повлиять на этих дам из Фрэнчайза. Ей-Богу, они какие-то странные. Бросают деньги где попало. В чайнике можно обнаружить бумажку достоинством в фунт стерлингов, а адрес мясника в телефонной книге заложен банкнотой в десять шиллингов.

Тут Стэнли вытащил из кармана горсть смятых бумажных денег и кинул их на стол перед Робертом.

— Сто двадцать, — сказал он. — Недурно, а?

— Что это?

— Комински! Не говорите, что и вы на него не поставили. После того как старая леди дала этот совет… Вы что ж, забыли?

— Стэн, последнее время я забыл, что вообще существуют бега и скачки. Итак, вы поставили?

— Неужели нет? И это — десятая часть выигрыша.

— Бог мой! Сколько же вы поставили, Стэн?

— Двадцать фунтов, в жизни столько не ставил! Между прочим, Билл тоже выиграл. Собирается жене меховое пальто купить.

— Ну что же, — сказал Роберт, сгребая со стола банкноты и складывая их. — Если случится худшее и наши дамы полностью разорятся, старая дама сможет зарабатывать, давая советы, на какую лошадь следует ставить…

Стэн пристально взглянул на Роберта, встревоженный его тоном.

— А что, плохи дела?

— Ужасающи! — ответил Роберт.

— Хозяйка Билла была на суде, — после паузы сообщил Стэн. — Она говорит, что не поверила бы этой девчонке, даже если бы та утверждала, что в шиллинге двенадцать пенсов.

— Почему? — удивился Роберт.

— Уж больно хороша, чтобы быть настоящей. Девчонки в пятнадцать лет такими не бывают, вот что она говорит.

— Да ей уже шестнадцать.

— Ну, все равно. Она говорит, что и ей было когда-то пятнадцать, и подругам ее тоже было пятнадцать и этому голубоглазому чуду их не провести!

— А вот присяжных она, боюсь, проведет!

— Не провела бы, если б присяжными были женщины!

— Но это, увы, невозможно… Как, Стэн, вы сами отдадите эти деньги миссис Шарп?

— Нет. Поедете к ним — отдайте. А лучше положите их в банк. А то засунут в цветочную вазу, а потом забудут, куда дели.

Стэнли ушел, а Роберт, пряча деньги в карман, улыбался задумчиво. Чудесный малый этот Стэнли. Ведь, казалось бы, ему должно быть приятно самому отдать деньги, пересчитав их на глазах миссис Шарп, но он постеснялся. И отдал деньги Роберту под тем предлогом, что Шарп якобы суют их куда попало. Стэнли явно это выдумал…

Приехав во Фрэнчайз, Роберт впервые увидел слезы на глазах Марион, и слезы эти появились после того как он рассказал о визите Стэнли.

— Но почему же, почему он сам не захотел отдать нам деньги?

— А потому, думается, что он знает ваше теперешнее положение… Когда ваша матушка дала ему совет насчет Комински, вы были более или менее обеспеченные дамы, живущие в доме Фрэнчайз. Теперь же вы обвиняемые, взятые на поруки под залог в 200 фунтов каждая, это не говоря о судебных издержках, которые впереди. А значит, по мнению Стэнли, сейчас у вас каждая копейка на счету…

— Ну что ж, — сказала миссис Шарп. — Не все мои советы давали такие прекрасные результаты. Не скрою, я рада этим деньгам. Очень мило со стороны молодого человека!

— А нам удобно брать десять процентов? — спросила Марион.

— Таково было условие, — отозвалась миссис Шарп.

— А у нас новости, — сказала Марион. — Мои часы вернулись!

— Каким образом? Вы их нашли?

— Да нет, нет! Она их прислала по почте! Глядите!

Марион показала небольшую, очень грязную белую картонную коробку, где лежали ее часы с голубым циферблатом, завернутые в прозрачную розовую бумагу. Поверх — клочок белой бумаги с надписью печатными буквами: «Мне их не надо!»

— С чего это у нее проснулась совесть? — спросила Марион.

— Не верю, что у таких, как она, просыпается совесть, — ответил Роберт. — Таких вещей из рук не выпускают.

— Но ведь она послала их обратно!

— Это не она послала. Это кто-то другой. Кто-то, кто был испуган и у кого есть зачатки совести. Если бы Роз Глин хотела отделаться от ваших часов, она бы просто бросила их в пруд. Но некто хотел и отделаться, и в то же время поступить порядочно. Этот некто явно чувствует себя виноватым перед вами. Быть может, это Глэдис Риз?

— Вы думаете, что Роз отдала часы Глэдис Риз?

— Думаю, ибо это может многое объяснить. И главное, объясняет то, каким образом Роз удалось заставить Глэдис поддержать ее показания на суде. Понимаете? Глэдис оказалась лицом, принявшим краденый товар. Вдумайтесь: надеть часы Роз не могла, все на ферме Стэйплс видели их на вашей руке. А значит, она великодушно преподнесла их своей подруге. Между прочим, из каких мест эта девушка, Глэдис Риз?

— Понятия не имею, во всяком случае не из ближних. Единственное, что я знаю: она работала на той отдаленной ферме, которая находится за фермой Стэйплс.

— Ну, значит, она могла носить ваши часы. Да, мне кажется, что именно Глэдис вам их послала. В жизни своей я не видел такого перепуганного, такого в себе не уверенного свидетеля, каким была на суде Глэдис Риз. Счастье, что она послала вам часы, у нас теперь появилась надежда…

— Но ведь она клятвопреступница! — воскликнула миссис Шарп. — Даже такая глупышка, как она, должна понимать, что британский суд весьма серьезно относится к лжесвидетельству!

— Она может оправдываться тем, что ее заставили, что ее шантажировали… А, в общем, мне надо подумать. Не так-то это просто. Если удастся лишить Роз Глин поддержки Глэдис, то это может подорвать все дело. Ведь Роз утверждает, будто бы слышала крики на чердаке до того, как дело Бетти Кейн получило огласку, а это серьезное обвинение. Ну, я поехал. Позвольте мне взять с собой и коробку, и бумажку с надписью.

В конторе Роберт застал ожидающего его Рамсдена.

— Мистер Блэр, вы кидаете деньги на ветер. Я и мои ребята сделали все возможное, но никаких следов девчонки не обнаружили.

— Слушайте, а, быть может, вы вот чем пока займетесь… — И Роберт вынул из кармана грязную коробочку. — Одной из свидетельниц на суде была некая Глэдис Риз. Ее задачей было подтвердить слова Роз Глин о том, что Роз говорила ей, Глэдис, о криках в доме Фрэнчайз еще до того, как этим делом заинтересовалась полиция. Ну-с, свою задачу она выполнила, но, как говорится, без всякого энтузиазма. Нервничала, говорила через силу, явно тяготилась тем, что ей приходится делать. Один из моих коллег предположил, что Роз удалось каким-то образом заставить Глэдис выступить на суде. Мне это показалось маловероятным, но вот сегодня утром часы, украденные Роз у мисс Шарп, вернулись по почте в этой самой коробке с запиской. Роз — человек, лишенный совести, часы бы она не вернула и записку не стала бы писать. Напрашивается вывод, что часы получила в свое время Глэдис — Роз носить бы их не смогла, на это бы обратили внимание — и таким вот образом Роз удалось нажать на Глэдис…

Роберт замолчал, ожидая комментариев. Но Рамсден просто кивнул, однако лицо у него было заинтересованное.

— С Глэдис, как вы понимаете, поговорить нам не удастся; нас обвинят в том, что мы пытаемся влиять на свидетелей. Заставить ее отказаться от своих слов мог разве бы Кевин Макдэрмот силой своей личности, своими ловкими вопросами, да и то суд мог бы вмешаться, обвинив Кевина в запутывании свидетеля…

— Это верно.

— Мне бы хотелось представить суду эту записку как вещественное доказательство того, что она написана рукою Глэдис. Если мы докажем, что краденые часы были у нее, то сможем высказать предположение: она дала свои показания под давлением Роз.

— Значит, вам нужен образец почерка Глэдис?

— Именно. Она молоденькая, видимо, школу окончила недавно, и, я думаю, справки можно навести в ее школе. Ну, во всяком случае начать надо с этого.

— Я достану вам образец почерка, — сказал Рамсден, и в его тоне угадывалось: «Дайте мне любое разумное поручение, и оно будет выполнено!» — Она здесь училась?

— Нет. Живет она в нашем графстве, но отсюда далековато.

— Ладно. Узнаю. Где она работает?

— На уединенной ферме, ее называют ферма Братта, это за полями позади фермы Стэйплс, а Стэйплс позади дома Фрэнчайз.

— Ну, а как насчет Бетти Кейн?

— Не мне вас учить вашему делу, Рамсден! Одно знаю: она бывала в Ларборо.

— Это-то мы установили. В кафе. В кинотеатрах. Но ведь этот неведомый Икс мог быть попросту жителем Ларборо. А вдруг она эти три недели своего исчезновения провела в доме Икса?

— Вы считаете, что так и было?

— Нет, — медленно протянул Рамсден. — Так не было. Вот мое мнение, мистер Блэр: мы пропустили какой-то выход.

— Выход?

— Думаю, что она уезжала из Англии, однако так изменила свою внешность, что перестала быть похожей на фотографию в газете.

— Но каким же образом?

— Иначе причесана, ну, там подкрашена… Вы даже представить себе не можете, как меняют женщину прическа, пудра, губная помада.

— А что ж, возможно, вы и правы!

— Поэтому-то я и не хочу даром тратить ваши деньги, мистер Блэр. Поиски девушки с помощью этой фотографии бессмысленны, потому что девушка, которую мы ищем, на эту фотографию не похожа. Когда она была похожа на фотографию, ее мгновенно узнавали. Мы без особого труда установили, где она бывала и что делала во время ее приездов в Ларборо. А затем — тупик, тьма.

— Вы понимаете, что это значит? — мрачно осведомился Роберт. — Мы гибнем.

— Но у вас вот это есть! — возразил Рамсден, указывая на клочок бумаги с печатными буквами.

— Это может лишь помешать привлечь Шарп к судебной ответственности, но отнюдь не доказывает, что Бетти Кейн свою историю придумала. Чтобы раз и навсегда спасти, Шарп от подозрения, надо доказать, что рассказ Бетти — ложь. А как мы это докажем, если не узнаем, где она была в течение трех недель? Кстати, вы проверили владельцев частных аэропланов?

— А как же! С теми же результатами. У нас ведь нет фотографии мужчины, а, значит, он может быть одним из владельцев аэроплана, улетевшего вместе с дамой за границу.

— Н-да. Скверно.

— Вы устали, мистер Блэр. Вам трудно приходится.

— Нечасто случается, чтобы на плечи деревенского адвоката свалилось подобное дело, — пробормотал Роберт уныло.

Нечто, похожее на улыбку, появилось на лице Рамсдена.

— Для деревенского адвоката, мистер Блэр, вы действуете совсем недурно. Очень недурно. И я помогу вам, на беспокойтесь. Так или иначе от самого худшего вы застрахованы, ну, или будете застрахованы, когда я выясню насчет этой записки.

Роберт бросил перо, которым он рассеянно и нервно чертил по бумаге.

— Не в страховке дело, дело в справедливости! — воскликнул он с внезапной горячностью. — У меня сейчас в жизни одна цель — разоблачить Бетти Кейн на открытом суде! Я одного хочу: чтобы рассказ о том, что она делала в течение месяца, рассказ, подтвержденный свидетелями, прозвучал на суде в ее присутствии. Как вы думаете, есть у нас на это шансы? Чего мы еще не сделали? Что может помочь нам?

— Не знаю, — серьезно ответил Рамсден. — Молитва, по-видимому.

Как ни странно, такова же была реакция тети Лин.

Тетя Лин постепенно примирилась с участием Роберта в деле о похищении Бетти Кейн, когда дело это вышло из провинциальных границ и стало известно всей стране. В конце концов нет ничего недостойного в том, чтобы участвовать в процессе, о котором пишет газета «Таймс». Тетя Лин, разумеется, не читала «Таймс», но друзья ее читали. Пастор, например, и старый полковник Уитэккер, и старая миссис Уоррен. Пожалуй, теперь было приятно сознавать, что Роберт — представитель защиты в этом нашумевшем деле, хотя он и защищал ту сторону, которую обвиняли в избиении беззащитной девочки… Мысль о том, что Роберт может дело проиграть, не тревожила тетю Лин. Ну, начать с того, что Роберт — человек очень умный, а затем имя фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет» говорило само за себя: эта фирма дел не проигрывала! Тетя Лин уже заранее жалела, что Роберт будет торжествовать победу в Нортоне, а не в Милфорде, где в зале суда было бы столько знакомых!

Поэтому так изумил ее первый же намек на возможную неудачу. Не испугал, не выбил из колеи, ибо тетя Лин и вообразить не могла, что дело может быть проиграно. Намек лишь изумил ее как совершенно новая, неожиданная мысль.

— Но, Роберт, — сказала она, нащупывая ногой под столом свою скамеечку, — но, Роберт, ты ведь серьезно не думаешь, что можешь проиграть дело?

— Напротив. Я ни секунды не сомневаюсь в проигрыше.

— Роберт!

— В судебном процессе с участием присяжных полагается представлять факты, доказательства. У нас таких фактов нет. Полагаю, что присяжным это не понравится.

— Я просто не узнаю тебя, мой милый! Вся эта история подействовала тебе на нервы. Возьми-ка и поезжай завтра поиграть в гольф. Ты последнее время совершенно бросил гольф, а это вредно для твоей печени. То есть не гольф вреден, конечно, а то, что…

— Мне странно подумать, — перебил Роберт, — что я когда-то был заинтересован в судьбе «кусочка гуттаперчи» на гольфовом поле. Это, видимо, происходило со мной в какой-то иной жизни.

— Об этом-то я и говорю, дружок! Ты потерял чувство меры. Ты позволил этому делу целиком захватить тебя. Потом не забудь: у тебя есть Кевин!

— Очень сомнительно.

— Как? Что ты говоришь?

— Не могу себе представить, чтобы Кевин терял время, поехал в Нортон защищать дело, заведомо проигрышное. Были в его жизни донкихотские поступки, однако полностью здравого смысла Кевин еще никогда не лишался.

— Но ведь Кевин обещал приехать!

— Когда он обещал, еще было время, еще была надежда. А теперь остались считанные дни до выездной сессии, а у нас до сих пор нет ни фактов, ни надежды на них!

Мисс Беннет внимательно посмотрела на Роберта поверх суповой ложки.

— Боюсь, мой милый, что у тебя мало веры.

Роберт хотел было сказать, что не «мало», а вообще никакой веры у него нет, но сдержался. И уж во всяком случае никак он не мог поверить во вмешательство свыше в дело о похищении Бетти Кейн!

— Верь, мой милый, — произнесла тетя Лин. — Ты верь и увидишь, все будет хорошо!

Наступившее молчание огорчило ее, и она добавила:

— Если бы я раньше знала, что ты сомневаешься, что ты волнуешься, то я бы уже давно к своим обычным молитвам прибавила еще одну. Теперь я так и сделаю.

Эти слова тронули Роберта, и он сказал своим обычным добродушным тоном:

— Спасибо тебе, моя душенька.

Тетя Лин положила ложку на пустую тарелку, откинулась на стуле, и на ее круглом розовом лице появилась веселая улыбка:

— Не проведешь ты меня, я знаю этот тон! Это ты просто хочешь меня утешить. Но меня не надо утешать, потому что права я, а не ты! Ведь сказано, что вера может гору сдвинуть! Но это очень трудно, потому что нужжна уж просто колоссальная вера, чтобы гору стронуть с места, прямо невозможно собрать столько веры в одном человеке! А в делах поменьше, ну, как в твоем деле, для такого случая можно, я думаю, набрать достаточно веры. Вот поэтому я и говорю: не впадай в отчаяние, а постарайся верить! А я сегодня вечером пойду в церковь Святого Матвея и буду горячо молиться, чтобы завтра утром тебе был бы послан хоть один факт, хоть одно доказательство.

И когда следующим утром Алек Рамсден явился с этим фактом, с этим доказательством, то первой мыслью Роберта было: теперь уж тетю Лин никак не убедишь, что не она это вымолила. И промолчать о том, что случилось, не удастся. Ведь как только Роберт вернется домой, тетя Лин непременно спросит: «Ну, как, мой милый, есть у тебя факт, о котором я молилась вчера?»

— Откровенно скажу вам, мистер Блэр, — начал Рамсден, — что у меня не было особых надежд на школу. Я туда пошел просто так, на всякий случай, а вообще-то думал выманить у Глэдис Риз образец ее почерка каким-нибудь иным путем. Но вы оказались правы!

— И вы достали то, что нам требовалось?

— Я увиделся с учительницей и не скрыл от нее, кто я и зачем явился. Говорил с ней настолько откровенно — насколько дело позволяло. Сказал, что Глэдис заподозрили в клятвопреступлении, а за это строго наказывают, но мы полагаем, что Глэдис не так уж виновата, потому что ее кто-то шантажировал, и вот нам понадобился образец ее почерка. А лучше всего — образец того, как она пишет печатными буквами. Учительница, мисс Бэгли, подумала и говорит: «А, между прочим, Глэдис хорошо рисовала и чертила. Сейчас спросим учительницу рисования. Мы храним хорошие работы наших учеников для выставок». Ну, мне не пришлось познакомиться с учительницей рисования, потому что мисс Бэгли сама побежала рыться в экспонатах и откопала для меня вот это…

Он положил на стол перед Робертом лист плотной бумаги. На нем была изображена карта Канады с городами и реками. Карта не была очень точной, но сделана тщательно, чистенько. Внизу печатными буквами надпись: «Доминион Канада». В правом углу надпись: «Глэдис Риз».

— Эта карта, — сказал Рамсден, — возникла в результате школьного соревнования: «Нарисуйте, мол, по памяти карту любой страны, какой хотите, за двадцать минут!» Работы трех победительниц пошли на выставку. Глэдис заняла третье место.

— Боже мой, просто с трудом верится! — воскликнул Роберт, не отрывая, взгляда от карты. И добавил: — У этой девочки ума маловато, а вот глаз хороший. Она помнит очертания, но не названия. И конечно, с правописанием неблагополучно. Приз она получила, конечно, за тщательность, за аккуратность.

— Уж для нас-то, во всяком случае, получилось очень аккуратно — усмехнулся Рамсден. — Скажите спасибо, что она не выбрала Аляску! Тут она написала «Канада», а там «надо». Повезло!

— Повезло, — согласился Роберт. — Просто чудо! (А про себя добавил: «чудо тети Лин».) Кто лучший эксперт по почеркам?

Рамсден назвал его, а потом сказал:

— Я возьму карту с собой в город, сегодня же вечером передам эксперту, а к утру, получив ответ, доставлю его мистеру Макдэрмоту. И, между прочим, неплохо будет снять отпечатки пальцев и с этой карты, и с коробки. Попадаются присяжные, которые не очень-то доверяют графологам, но если сюда добавить отпечатки…

— По крайней мере моих клиенток теперь уж к каторжным работам не приговорят, — произнес Роберт.

— Всегда полезно увидеть светлую сторону дела, — сухо отозвался Рамсден.

— Ради Бога, не считайте меня неблагодарным! Напротив! Вы с меня сняли огромный груз. Но главное-то еще не сделано! Мы докажем, что Роз Глин воровка, врунья и шантажистка, не говоря уж о клятвопреступлении, но все это не поможет нам опровергнуть рассказ Бетти Кейн!

— Время еще есть, — неуверенно ответил Рамсден.

— Его так мало, что спасти нас может только чудо.

— А что ж. Почему бы и нет? Чудеса случаются. Когда мне вам позвонить, завтра утром?

Но наутро позвонил Кевин.

— Роб, ты молодчина! Уж я на этом поиграю!

Да, для Кевина это будет увлекательная игра в кошки-мышки, а мать и дочь Шарп уйдут из зала суда свободными. Свободными, чтобы вернуться в свой преследуемый дом, к своей сложившейся репутации двух полусумасшедших ведьм, избивавших девочку…

— Твой голос что-то невесел, Роб! Приуныл?

Роберт сказал то, что думал: мать и дочь Шарп, избавленные от тюрьмы, все равно останутся в тюрьме, воздвигнутой Бетти Кейн.

— А может, и нет, а может, и нет! — отозвался Кевин. — Девчонка провралась насчет разветвления дорожки, якобы видного из чердачного окна. Я извлеку из этого все, что можно! Мне бы и этого хватило, чтобы запутать девчонку, но, увы, обвинителем будет Майлс Эллисон, а этот успеет сообразить и поможет ей вывернуться. Но ты не унывай, Роб! В самом крайнем случае нам все же удастся серьезно пошатнуть доверие к Бетти Кейн!

Но пошатнуть доверие — этого мало! Роберт знал, какое незначительное влияние это окажет на общественность. Ему приходилось иметь дело со многими обывателями, особенно с женщинами, и он знал, что они, как правило, неспособны проанализировать простейшее заявление. Даже если газеты сообщат эту мелочь, насчет вида из чердачного окна, — а они, по всей вероятности, займутся делом куда более интересным, а именно клятвопреступлением Роз Глин, — так даже если они это сообщат, то на среднего читателя такое сообщение не подействует.

Кевин мог рассчитывать лишь на то, что он пошатнет доверие к Бетти Кейн членов суда, репортеров, представителей власти и иных способных к критическому мышлению лиц. У Кевина слишком мало фактов на руках, чтобы лишить Бетти Кейн той симпатии, того сочувствия, которые она вызвала у общественности страны. Мать и дочь Шарп останутся замаранными. А Бетти Кейн выйдет сухой из воды.

И эта мысль терзала Роберта… Впервые с тех пор, как Невил Беннет начал работать в конторе, Роберт видел в нем союзника. И для Невила было невыносимо думать, что Бетти Кейн выйдет сухой из воды. У Невила появилась манера произносить имя «Бетти Кейн» таким образом, будто каждый слог этого имени — яд, и он, Невил, этот яд выплевывал. «Это гнусное существо», — называл Невил Бетти Кейн. И справедливое негодование Невила радовало Роберта…

Но вот в создавшемся положении ничего радостного не было…

Мать и дочь Шарп приняли новость о том, что тюремное заключение им отныне не грозит, с тем спокойным достоинством, какое характеризовало все их поведение от первого появления Бетти Кейн до получения повестки в суд и присутствия там. Но обе они хорошо понимали, что избавление они получат, а вот оправдание — нет. Дело, начатое полицией, будет просто закрыто за отсутствием доказательств… Выездная сессия в Нортоне, видимо, примет такое решение: полиция представила дело в суд, не снабдив его достаточными фактами, а посему дело закрывается. Но это отнюдь не означает, что дело само по себе мелкое и внимания не заслуживает.

Когда до суда в Нортоне оставалось всего четыре дня, Роберт внезапно поделился своей тревогой с тетей Лин, рассказав ей обо всем куда подробнее, чем собирался… Он говорил с ней, как в те далекие времена, когда был маленьким мальчиком, а она — всезнающим и всемогущим ангелом, а не просто доброй, глупенькой тетей Лин… Она молча слушала этот неожиданно прорвавшийся поток слов, внимательно глядя на Роберта добрыми голубыми глазами.

— Видишь, тетя Лин, это не победа, это поражение, — сказал он в заключение. — Дело закроют, а справедливость восстановлена не будет, и у меня нет надежды ее добиться!

— Почему же ты раньше не говорил мне этого, милый? Ты что ж думал, что я не пойму?

— Ну… Ты иначе относилась к этому, чем я…

— А просто потому, что эти женщины из Фрэнчайза мне не очень-то по душе. Но неужели, видя, что они мне не нравятся, ты думал, мне безразлична справедливость? Быть не может!

— Нет, конечно, я так не думал, но ты как-то сказала, что находишь рассказ Бетти Кейн вполне заслуживающим доверия, и я…

— Это, — спокойно перебила его тетя Лин, — было до полицейского суда.

— Но ведь ты не была на суде?

— Я-то нет, милый, но полковник Уитэккер был, и ему очень не понравилась эта девочка.

— Да неужели?

— Он сказал, что в его полку или батальоне был, ну, как это называется, капрал, что ли, и он очень чем-то напоминал Бетти Кейн. Вечно ходил с видом угнетенной невинности, и столько от него всем было неприятностей, что не перечесть! И кончил он в тюрьме! А что касается Роз Глин, то полковник говорит: глядишь на нее — и ни единому слову не веришь! Так что видишь, мой милый, не надо было думать, что я не заинтересована в справедливости и равнодушна к твоей тревоге. Теперь я буду все время молиться за твой успех. Сегодня меня звали в гости Глизоны — они устраивают прием в саду — но лучше пойду-ка я в церковь Святого Матвея и как следует там помолюсь. К тому же, кажется, собирается дождь. Всегда идет дождь, когда Глизоны, бедняжки, затевают принимать гостей в саду!

— Что ж, тетя Лин, не буду отрицать, что нам нужны твои молитвы. Теперь нас только чудо может спасти!

— Вот, значит, я и буду молиться о чуде!

— Итак, — усмехнулся Роберт, — спасение пришло в ту минуту, когда веревку уже закинули на шею героя. Ах, тетя, такое случается лишь в детективных романах или в кино!

— Неправда, мой милый. Такое случается каждый день где-то в мире. Если бы у кого-то была возможность узнать и сосчитать, сколько раз это случается, то все бы очень удивились. Провидение часто вмешивается, когда ничто другое не помогает. У тебя просто не хватает веры, Роберт!

— Значит, ангел, посланец Господа Бога, должен появиться в моей конторе, чтобы рассказать мне, чем занималась Бетти Кейн целый месяц… В это, по-твоему, мне надо верить?

— Беда твоя, дружок, в том, что ты воображаешь посланца Господа в виде ангела с крыльями. А ведь это может быть просто скучный человек небольшого роста и в котелке… Так или иначе, а сегодня я буду молиться особенно горячо, и кто знает? А вдруг завтра посланец явится?

Посланец Господа Бога, как выяснилось, не был скучным маленьким человеком, и на голове его был не котелок, а фетровая шляпа с узкими полями. Он явился в контору «Блэр, Хэйвард и Беннет» в половине одиннадцатого утра на следующий день.

— Мистер Роберт, — сказал старый Хэзелтайн, просовывая голову в дверь, — некий мистер Ланге хочет вас видеть.

Роберт, не ожидавший ангелов господних и привыкший к тому, что его частенько отрывали от дела по пустякам, ответил:

— Выясните, что ему надо. Я занят.

— Он не говорит. Хочет непременно видеть вас. И он не вполне чисто говорит по-английски.

— Иностранец?

— Да, Приехал из Копенгагена.

— Из Копенгагена? Что ж вы раньше не сказали? Пусть войдет, пусть войдет, Тимми! О Господи, неужели случится чудо?

Мистер Ланге был похож на одну из колонн собора Нотр-Дам: такой же круглый, такой же высокий и такой же на вид солидный и надежный. Лицо его светилось дружелюбием и честностью.

— Мистер Блэр! Мое имя Ланге. Я прошу прощения, что обеспокоил вас, но это очень необходимо. Необходимо ради вас. Так я полагаю.

— Садитесь, мистер Ланге.

— О, я благодарю вас. На улице тепло, вы не находите? Быть может, сегодня тот самый день, когда в Англии лето. — Он улыбнулся Роберту. — У вас, англичан, имеется такая шутка, что лето в Англии продолжается всего один день. Мой интерес к вашему языку, к его идиомам и поговоркам и привел меня к вам.

Сердце Роберта упало. Вот вам и чудо! Нет. В жизни чудес не бывает.

— Я имею в Копенгагене отель, мистер Блэр. Отель имеет имя: «Красные башмачки». Это название одной из сказок Андерсена, мистер Блэр. Вы, может быть, слыхали?

— Да, да, — нетерпеливо отозвался Роберт. — Эта сказка популярна и у нас.

— О да? Великий Андерсен! Простой человек, а известен во всем мире. Это то, чему следует удивляться. Но я отнимаю ваше драгоценное время, мистер Блэр! О чем я говорил?

— Об английских идиомах.

— О да, верно, да. Изучать английский язык — это мое хубби.

— Хобби, — автоматически поправил Роберт.

— Хобби. О, благодарю вас. Я имею отель, чтобы иметь хлеб с маслом. И еще потому, что мой отец имел отель, а до него его отец имел отель. Но изучение английского языка — это мое хуб… хобби, да, благодарю вас, хобби. И каждый день мне приносят английские газеты, которые они бросают…

— Они?

— Англичане, которые останавливаются в моем отеле. Они прочитают свою газету и бросают, а мой служащий, мальчик-курьер, их собирает и несет в мою контору. Я бываю очень занят и не имею времени прочитать, но когда я имею досуг, то я их изучаю. Ясно ли я себя объясняю, мистер Блэр?

— Совершенно, совершенно ясно, мистер Ланге!

Забрезжила слабая надежда… Газеты?!

— Вот так идет дело. Несколько минут досуга, немного чтения английской газеты, две-три новые идиомы, и все это без напряжения, а… Как это?

— Между делом.

— О, верно, верно: между делом! Один раз я вынул газету из пачки… Я бы мог вынуть какую-нибудь другую газету, но я вынул вот эту газету и сразу забыл про идиомы…

Тут мистер Ланге извлек из кармана и развернул перед Робертом номер «Эк-Эммы» с фотографией Бетти Кейн.

— Я смотрел на эту фотографию, а затем читал статью. И я себе сказал: это чрезвычайно удивительно. Чрезвычайно удивительно, я сказал себе. В газете написано, что это фотография Бетти Кан?

— Кейн.

— А? Так. Кейн. Но это также фотография миссис Чэдуик, которая вместе со своим мужем останавливалась в моем отеле.

— Что-о?

— Они у меня жили почти две недели. И это чрезвычайно удивительно, мистер Блэр, потому что, пока эту бедную девочку били и морили голодом на чердаке в Англии, миссис Чэдуик с большим аппетитом кушала в моем отеле. Особенно сбитые сливки. Она могла их скушать такое количество, что даже я, датчанин, очень удивлялся.

— Дальше, дальше!

— Я сказал себе: это только фотография. И хотя Бетти Кан очень похожа на миссис Чэдуик, когда она появилась на балу с распущенными по плечам волосами…

— С распущенными волосами?

— Так. Она их всегда зачесывала кверху. Но в нашем отеле был бал, этот, ну… костюм… костюм…

— Костюмированный бал?

— А? Так. Костюмированный бал. И для ее костюма ей нужно было носить волосы вот как тут… — Он постучал пальцем по фотографии. — И я сказал себе: «Так часто бывает, что фотография очень мало похожа на того… на того… ну, на живого человека. И я не могу быть уверенным, что девочка, которую били, и миссис Чэдуик одна и та же персона». Так я сказал себе. Но я не бросил эту газету, нет. Я ее спрятал. И иногда я ее смотрел. И каждый раз, когда я смотрел, я говорил себе: «Это миссис Чэдуик!» и все думал, и все думал: «Быть может, близнецы? Но нет. Газета говорит, что Бетти не имела ни сестер, ни братьев. Тогда двойники?» Я и так думал, и так думал. Вы понимаете мое затруднение?

— Очень, очень понимаю! Говорите!

— И когда я поехал в Англию по делам, я взял с собой эту газету и показал моему другу, у которого я остановился. Он мой соотечественник, живет на улице Бэйзуотер в Лондоне. И мой друг был очень переволнован. Он сказал, что это громкое дело и что две женщины арестованы, потому что они били эту девочку и их будут судить, и закричал своей жене: «Рита, Рита, где у нас газета от прошлого вторника?» И его жена пришла, и я прочитал все об этом деле.

— О слушании дела в Милфорде?

— Да, так. И я прочитал, что суд будет очень скоро. И мой друг сказал: «Как сильно ты уверен, Эйнар, что эта девочка и твоя миссис Чэдуик — одна и та же персона?» Я сказал: «Очень уверен». Он сказал: «Вот, смотри, в газете написана фамилия адвоката этих женщин. Адрес не написан, но Милфорд очень маленький город, там все, вероятно, его знают». И сегодня мы рано пили наш кофе, и я поехал в Милфорд. И вот я здесь, мистер Блэр.

Роберт вынул платок и вытер взмокший лоб,

— Вы верите в чудеса, мистер Ланге?

— О да, конечно. Я христианин.

— Так вот, ваше появление — это чудо!

— О да? — просиял Ланге. — Я чрезвычайно рад!

— Вы спасли нашу шкуру!

— Шкуру?

— Английская идиома! Да что там шкуру, вы жизнь нам спасли! Слушайте, вы помните, когда супруги Чэдуик жили в вашем отеле?

— О да, конечно. У меня записано. Вот, пожалуйста. Они прилетели в пятницу двадцать девятого марта, а уехали — тоже, кажется, на аэроплане — пятнадцатого апреля в понедельник.

— Спасибо! Ну, а мистер Чэдуик, он на что похож?

— Он молодой. Темные волосы. Внешность приятная. Но только он немного… немного… не знаю как сказать…

— Вульгарный?

— Да, так. Да. Вульгарный. Я заметил, что другие англичане, которые жили в отеле, не очень его одобряли.

— Он был в отпуске?

— О нет. Он приехал в Копенгаген по делу.

— По какому именно?

— Я сожалею, но я не знаю.

— А угадать вы не могли бы? Что именно его интересовало в вашем городе?

— Не знаю, мистер Блэр, совсем не знаю.

— Ну, а адрес его вам известен?

— Лондон.

— Лондон велик… Ну, что поделаешь! Прошу вас, мистер Ланге, окажите мне честь пообедать со мной. Простите, я сейчас позвоню по телефону… Тетя Лин? Я должен ехать в Лондон сразу же после обеда, будь ангелом, приготовь мне саквояж. И я привезу обедать одного милого человека, можно? И вот еще, тетя Лин. Я думаю, тебе следует сегодня пойти в церковь Святого Матвея и поблагодарить Бога, потому что твой Господний посланец, твой ангел явился.

Даже мистер Ланге мог услышать радостный возглас тети Лин:

— Роберт! Неужели?

— Да, моя дорогая. Ты его хорошо накормишь, надеюсь? Потому что именно его я и собираюсь привести к обеду.

Через три дня Роберт заехал за матерью и дочерью Шарп, чтобы везти их в Нортон. У входной двери стояли две огромные кадки с желтофиолями, а темная передняя дома Фрэнчайз была убрана цветами, как церковь перед свадебной церемонией.

— Невил! — сказала Марион, указывая на это цветочное великолепие. — Он заявил, что дом сегодня должен иметь праздничный вид.

— Жаль, что не я об этом подумал.

— После того, что вы испытали за последние несколько дней, я удивляюсь, что вы вообще еще можете думать. Если бы не вы — не до веселья нам было бы сегодня!

— Тут следует благодарить человека по фамилии Бэлл.

— Бэлл?

— Александр Бэлл. Он изобрел телефон. Мы бы пропали без этого изобретения! Кевин со своим служащим у себя в конторе, я в его лондонской квартире, Алек Рамсден и трое его ребят у Алека в конторе — все мы только и делали, что звонили. На телефонах висело семь человек.

— Бедный Роберт!

— Поначалу нам было весело. Мы знали, что идем по верному пути, и охотничий азарт одолевал нас. Но, когда мы выяснили, что ни один из Чэдуиков, имеющихся в телефонной книге, не имеет никакого отношения к Чэдуику, который двадцать девятого марта уезжал в Копенгаген, мы немного остыли… Правда, нам удалось установить, что из Ларборо двадцать седьмого марта были заказаны два билета на самолет, и эти сведения нас подбодрили. Но затем мы очутились в полной тьме. Решили действовать так: выяснить, что именно мы продаем Дании и что Дания покупает у нас. Труды разделили: Кевин, его помощник и я занялись экспортом, а Рамсден и его ребята — импортом. С этого момента мы стали звонить во все фирмы, занимающиеся экспортом, задавая вопрос: «Не работает ли у вас некий Бернард Чэдуик?» Ох, вы не можете себе представить количество фирм, где не работает Бернард Чэдуик! Я так привык беспрестанно звонить сам, что однажды, когда позвонили мне, я несколько секунд сидел, тупо уставясь на аппарат, внезапно забыв, что не только я звоню, а что и мне могут позвонить…

— А звонил Рамсден?

— Угадали. И сказал: «Нашли! Он покупает фарфор для фирмы «Брэйн, Хавард и K°». Ну, а затем началась другая музыка. Надо было увидеться с нашими свидетелями, доставать повестки для их вызова в суд и все прочее. Но завтра в Нортоне будет очень интересно! У Кевина в ожидании просто слюнки текут!

— Если бы я нашла в себе силы пожалеть эту девчонку, — заявила миссис Шарп, появляясь в дверях с саквояжем, который она швырнула на столик красного дерева так небрежно, что тетя Лин упала бы в обморок, — я бы, право, ее пожалела. Могу себе представить, что должен испытывать свидетель, отвечая на вопросы враждебно настроенного Кевина Макдэрмота!

Саквояж, когда-то дорогой и элегантный, приобретенный, видимо, в те времена, когда муж миссис Шарп был еще состоятельным человеком, выглядел теперь потрепанным, жалким… И Роберт подумал, что, когда он женится на Марион, его первым подарком теще будет чемоданчик — маленький, светлой кожи, купленный в одном из лучших магазинов…

— А я вот никогда не смогу даже на секунду почувствовать жалость к этой девке! — горячо сказала Марион. — Я готова убить ее, как убивают моль, с той лишь разницей, что моль мне всегда немного жалко.

— Интересно знать, что она будет делать? — спросила миссис Шарп. — Вернется в семью Уиннов, как вы думаете?

— Вряд ли, — отозвался Роберт. — Убежден, что она до сегодня не преодолела в себе ярости и раздражения, какие она испытывает с той поры, когда узнала о предстоящей женитьбе Лесли. Преступление, как говорит Кевин, всегда начинается с эгоизма и беспредельного тщеславия. Нормальная девочка, возможно, тяжело бы переживала тот факт, что ее приемный брат к ней изменился, но у нее это бы ограничилось слезами, мрачным видом, ну и тем, что она стала бы трудной в общении. Быть может, и о монастыре она бы подумывала, знаете, разные ведь мысли приходят в голову эмоциональному подростку. А потом, стечением времени, примирилась бы, успокоилась бы. Но такие законченные эгоистки, как Бетти Кейн, к обстановке не применяются. Нет, весь мир должен применяться к ним, вот вам типичная психология преступника! Преступник всегда ведь ощущает себя обиженным, обойденным…

— Не пора ли ехать? — спросила Марион. — Господи Боже, если бы мне кто-нибудь сказал, что я буду с радостью ехать в Нортон на этот суд, я бы не поверила! Сегодня наш милый Стэнли может наконец заснуть в собственной постели, вместо того чтобы сторожить двух женщин в их одиноком доме.

— Он, значит, не ночует здесь сегодня? А, знаете, мне как-то не нравится, что ваш дом останется пустым.

— Будет дежурить полицейский, как обычно. Да и после той ночи, когда выбили стекла, ничего такого не повторялось. И завтра ведь мы вернемся!

— Знаю, знаю, и все же… Лучше бы Стэнли переночевал тут еще раз.

— Ну, если кому-то захочется выбить окна, — сказала старая миссис Шарп, — вряд ли Стэнли удастся им помешать.

— Это-то верно. И все-таки я напомню инспектору Хэлламу, что дом сегодня ночью будет пустовать, — пообещал Роберт.

И Роберт не забыл о своем обещании. Вечером в Нортоне, перед тем как встретиться с Кевином за ужином в ресторане гостиницы «Фрезере», Роберт позвонил в милфордскую полицию.

— Ладно, мистер Блэр, — отозвался дежурный сержант. — Я скажу, чтобы тот, кто там сегодня дежурит, открыл ворота и прошелся вокруг дома. Да, да, ключ от ворот у нас есть!

После ужина Роберт сразу отправился в свой номер и заснул, едва голова его коснулась подушки. И когда у его уха зазвонил телефон, Роберт не сразу осознал, что это звонит и где он находится.

— Да? — сонно сказал он в трубку. И, услышав ответ, мгновенно пришел в себя.

Звонил Стэнли. Дом Фрэнчайз горит. Не может ли мистер Блэр немедленно приехать?

— Сильный пожар?

— Довольно-таки!

— Я еду!

Те двадцать миль, что отделяли Нортон от Милфорда, Роберт промчался с такой быстротой, на какую раньше не считал себя способным. Когда он, пролетев Хай-стрит, выехал из Милфорда, то увидел зарево, стоявшее над горизонтом, будто поднималась полная луна. Однако луна висела в небе, как молодой серебряный месяц светлой летней ночи.

Слава Богу, горящий дом был пуст. Удалось ли вытащить ценные вещи? А, впрочем, был ли там кто-нибудь, кто бы сумел отличить ценные вещи от неценных?

Ворота были распахнуты настежь, а во дворе, ярко освещенном пламенем, стояли пожарные машины и толпились люди. И Роберт увидел стул с расшитым бисером сиденьем, стул из гостиной. Нашелся, значит, кто-то, кто его вытащил.

Рядом послышался голос Стэнли:

— Ну вот и вы! Воды не хватает. Но кое-что из дома удалось вытащить. Все из гостиной. Я подумал, что именно эти вещи хозяйки захотели бы спасти в первую очередь. Кое-что из верхних комнат тоже удалось вынести…

По черному лицу Стэнли ручьем катился пот, оставляя светлые бороздки, и молодое лицо его казалось старым, морщинистым.

На траве были свалены матрацы и постельное белье, свалены в сторонке, чтобы не быть на пути пожарных. А рядом стояла мебель, и вид у нее, казалось, был потерянный, удивленный…

— Давайте отнесем мебель подальше, — предложил Стэнли, — а то либо искры на нее попадут, либо кто-нибудь из этих чертей вздумает на нее становиться…

Под словом «черти», видимо, подразумевались пожарные, делавшие все, что было в их силах. Роберт начал таскать мебель.

Вот старинный стул, на котором сидел инспектор Грант, и миссис Шарп заявила, что он слишком тяжел для этого стула… Вот стол вишневого дерева, за которым они обедали вместе с Кевином… А вот столик красного дерева, куда всего несколько часов назад миссис Шарп плюхнула свой саквояж. Гуденье и треск огня, выкрики пожарных, фантастическая смесь света луны, автомобильных фар и пламени, перетаскивание мебели с одного места на другое, странная и кажущаяся бессмысленной работа — все это напоминало Роберту то ощущение, какое он испытал, когда медленно приходил в себя после анестезии.

Внезапно с грохотом провалился второй этаж, и в новой яркой вспышке пламени Роберт увидел двух молодчиков, злорадно ухмыляющихся. И тут же понял, что и Стэнли их увидел. Кулак Стэнли ударил в челюсть одного из них с такой силой, что звук этот был слышен даже сквозь шум пожара, и одна из ухмыляющихся физиономий сразу пропала. Роберт не бил никого с тех пор, как занимался боксом в школе, и не предполагал, что кого-нибудь когда-нибудь ударит, но его левая рука сделала то, что следовало, как бы по собственной воле. И вторая физиономия пропала в темноте.

— Чисто сработано, — заметил Стэнли, посасывая ободранные суставы своего кулака, и воскликнул: — Глядите!

Крыша сморщилась, будто лицо ребенка, собирающегося заплакать. Маленькое круглое окно, пользовавшееся такой дурной славой, качнулось слегка вперед, а затем завалилось внутрь. Язык пламени вновь лизнул крышу, и она провалилась, смешавшись с обломками прежде рухнувшего этажа.

Когда пламя наконец умерло, Роберт со смутным изумлением увидел, что край неба белел — светало. И наступила тишина. Шум пожара и крики сменились мягким шуршанием водяных струй, направленных;на дымящийся остов дома. Лишь четыре уцелевшие стены, закоптелые и мрачные, стояли на измятой траве. Четыре стены, и ступени каменного крыльца, и рама входной двери, открытой в черную пустоту.

— Ну вот, — сказал Стэнли. — Значит, так.

— Как это началось?

— А кто его знает! Когда явились пожарные, дом уже вовсю пылал.

— Куда девались эти ребята?

— Которым мы дали по морде? Домой, видно, пошли.

— Как жаль, что выражение лиц не может служить доказательством!

— Да. Им за это ничего не будет, как ничего не было за битье стекол! Как вы им скажете?

Эти слова явно относились к хозяйкам Фрэнчайза.

— Вот не знаю, — протянул Роберт. — То ли им сразу сказать, то ли уж после суда…

— После скажете. Пусть хоть на суде порадуются.

— Надо будет заказать им номер в гостинице «Роза и Корона». Им же придется вернуться в Милфорд.

— Слушайте, а я вот о чем подумал. Моя квартирная хозяйка с удовольствием сдаст им на время комнату. Она всегда была на их стороне. Дом стоит на окраине, там тихо, и там им будет куда лучше, чем в гостинице, где все начнут глазеть на них.

— Ну что ж, Стэн, это хороший выход. Спросите вашу хозяйку и позвоните мне в Нортон.

Роберту показалось, что по крайней мере половина населения Милфорда ухитрилась втиснуться в зал суда Нортона. А коренные жители этого главного города графства были явно обижены, что нашумевшее на всю Англию дело, слушавшееся в их суде, привлекло столько народу, что для них, здешних, мест не хватает. Проклятые чужеземцы из Милфорда догадались заранее захватить места…

В переполненном зале было жарко, и публика двигалась и перешептывалась, пока шли обычные предварительные процедуры, и даже во время сообщения прокурора Майлса Эллисона. Эллисон был полной противоположностью Макдэрмоту: спокойный, выдержанный, ровный, лишенный эмоций голос. Но поскольку то, что он говорил, было давно известно из газет, то публика не столько слушала его, сколько развлекалась поисками знакомых в зале суда.

А Роберт думал об одном: как сказать людям, что отныне у них нет дома, что вернуться им некуда, как?

Внезапное движение в зале и наступившая затем мертвая тишина вернули его к реальности, и он понял, что появилась Бетти Кейн и дает клятву над библией. «Кроме этой книги, она ничего не целовала!» — воскликнул Бен Карлей, впервые увидев ее при тех же обстоятельствах. Сегодня она выглядела так же. Ее голубой костюм говорил о юности, о невинности и напоминал колокольчики в траве. Шляпка открывала чистый детский лоб, и Роберт, знавший теперь все о ее времяпровождении в те недели, когда она пропадала из дому, вновь был поражен ее наружностью. Умение притворяться, внушать к себе доверие — одно из качеств преступника, но рядом с Бетти Кейн опытнейшие преступники выглядели бы жалкими любителями.

И вновь она прекрасно давала показания, и ее звонкий молодой голос был слышен во всех уголках зала. И вновь публика слушала, затаив дыхание. Разница была лишь в том, что судей ей на этот раз покорить не удалось. Если судить по выражению лица господина судьи Сэй, то он был далек от того, чтобы быть завороженным Бетти Кейн. Судья Сэй смотрел глазом критическим и недоверчивым, и Роберт подумал, что либо судье вообще вся эта история чем-то подозрительна, либо недоверчивость его объясняется присутствием Макдэрмота, не взявшегося бы защищать подсудимых, не имей он на руках веских фактов.

Рассказ Бетти о ее страданиях произвел то впечатление, какого прокурору произвести не удалось. Слышались громкие вздохи, шепот негодования. Эти проявления чувств не выходили за рамки недозволенного, требовать тишины судье не пришлось, но было ясно, на чьей стороне присутствующие. И в этой вот наэлектризованной атмосфере Кевин Макдэрмот начал перекрестный допрос.

— Мисс Кейн, — начал он своим самым медовым голосом, — вы сказали, что когда подъехали к дому Фрэнчайз, было совсем темно. В самом деле было так темно?

Этот вопрос и тон вопроса заставили ее предположить, что Макдэрмот не хочет, чтобы было темно, и она реагировала именно так, как он того добивался:

— Да. Очень темно.

— Слишком темно, чтобы разглядеть лужайку у дома?

— Да. Слишком темно.

Кевин сделал вид, что примирился с этим ответом и будет теперь пробовать что-то другое.

— А вот в ту ночь, когда вам удалось бежать… Быть может, тогда было не так темно?

— Нет, нет, тогда было еще темнее.

— Значит, ни в первый раз, ни во второй раз вам не удалось увидеть лужайку у дома?

— Нет.

— Нет. Прекрасно. Установив это, давайте вспомним, что вы видели из окна вашей тюрьмы на чердаке? В своем заявлении, сделанном полиции, вы утверждали, что из окна вы видели, как дорожка, идущая от ворот, сначала идет прямо, затем раздваивается, делая круг у входной двери. Так?

— Да.

— Почему вам это известно?

— Как почему? Но я это видела.

— Откуда?

— Из чердачного окна. Окно выходит как раз на двор у фасада дома.

— Но из чердачного окна можно увидеть лишь часть дорожки, ее прямую часть. Парапет крыши скрывает разветвление. Каким же образом вы узнали, что дорожка разветвляется?

— Я видела!

— Откуда?

— Из окна!

— Вы хотите, чтобы мы поверили, что вы видите не так, как видят обыкновенные люди?

— Но я описала этот вид из окна.

— Да, да, вы его описали. Но вы описали вид двора так, как его может увидеть человек, который, скажем, находится снаружи и смотрит поверх стены, а не так, как это видно из окна чердака. Вы же нас уверяете, что смотрели только из окна.

— По-видимому, — сказал судья, — у вас есть свидетель, который может описать вид из чердачного окна?

— Два, милорд.

— Хватит и одного с нормальным зрением, — сухо отозвался судья.

— Итак, вы не можете объяснить, как вы узнали о том, что дорожка; около дома необычная. Ведь, если вы говорили правду, то возможности узнать об этом у вас не было. Вы бывали за границей, мисс Кейн?

— За границей? — переспросила она, удивленная переменой темы. — Нет,

— Никогда?

— Никогда.

— Ну, например, в Дании вам не случалось бывать? В Копенгагене?

— Нет.

Выражение лица ее не изменилось, однако Роберту почудилась нотка неуверенности в ее голосе.

— Вам не знаком человек по имени Бернард Чэдуик?

Она внезапно насторожилась и показалась Роберту похожей на зверька, который что-то почуял и стал прислушиваться. Однако заметной перемены ни в лице ее, ни в движениях не наблюдалось. Напротив, она как бы еще больше собралась, напряглась.

— Нет (голос ее звучал бесцветно, равнодушно).

— Вы случайно не ездили с ним в Копенгаген?

— Нет.

— С кем же вы были в Копенгагене?

— Ни с кем. Я вообще не бывала за границей!

— Итак, если я предположу, что те недели, когда вы пропадали из дому, вы провели в отеле Копенгагена, а не на чердаке дома Фрэнчайз, я ошибусь?

— Да. Вы ошибетесь.

— Благодарю вас.

Как Кевин и ожидал, на помощь к Бетти Кейн поспешил Майлс Эллисон. Он вскочил с места.

— Мисс Кейн, вы приехали в дом Фрэнчайз на автомобиле?

— Да.

— И автомобиль, как вы прежде заявили, был подведен к крыльцу дома. Значит, раз было темно, то горели подфарники машины, если не фары. А они могли осветить не только дорожку, но и двор…

— Да, — радостно перебила она, — да, да, конечно. Именно тогда, значит, я увидела это разветвление дорожки. Конечно же, я помню, что видела!

Она кинула быстрый взгляд на Кевина, и ликующее выражение, промелькнувшее на ее лице, напомнило Роберту тот день, когда ей удалось правильно угадать, какие именно чемоданы находятся в шкафу дома Фрэнчайз. Знала бы она, что готовит ей Кевин!

Затем на место для свидетелей была вызвана Роз Глин, видимо, купившая себе новое платье и новую шляпку для появления в суде города Нортона. Платье было ярко-красное, а шляпка — цвета бордо, с синей лентой и розой, и этот наряд делал Роз еще более вульгарной, чем обычно. И вновь Роберт почувствовал, что Роз явно несимпатична публике, наполнившей зал суда. И когда Кевин во время перекрестного допроса предположил, что она не сама перестала работать в доме Фрэнчайз, а была уволена, то почти на всех лицах появилось одно и то же выражение, говорившее: «А-а, так вот оно в чем дело!» Пошатнув доверие к свидетельнице, Кевин этим пока и ограничился: он ждал появления ее бедняжки-приятельницы.

Глэдис Риз, сменившая Роз Глин на свидетельском месте, выглядела еще более несчастной, чем на суде в Милфорде. По-видимому, судейские мантии и парики сильно на нее подействовали. Полицейские формы в судебном зале Милфорда тоже были не так уж приятны, однако куда привычнее, чем парики и мантии и вся эта торжественная обстановка. Роберт увидел устремленные на Глэдис глаза Кевина, взвешивающие, оценивающие: Кевин прикидывал, каким тоном с ней говорить. Несмотря на свое спокойствие и ровный голос, Майлс Эллисон уже до смерти напугал Глэдис. По-видимому, всякий облаченный в судейскую мантию казался ей существом враждебным. И, угадав это, Кевин взял на себя роль ее защитника, утешителя. Он умел придать своему голосу такие ласковые, нежные, чуть ли не воркующие нотки, что, право, это было почти неприлично — так думал Роберт, слушая первые вопросы, заданные его другом. Но этот голос ободрил свидетельницу, она перестала нервно сжимать свои маленькие худые руки. Кевин расспрашивал ее о школе. Глаза Глэдис уже не глядели так испуганно, она отвечала на вопросы вполне спокойно.

— Ну-с, Глэдис, мне кажется, что вам очень не хотелось идти сегодня в суд и давать показания против двух женщин из дома Фрэнчайз, так?

— Да, да. Верно. Мне очень не хотелось.

— И все же вы пришли! — сказал он без всякого упрека в тоне, а просто констатируя факт.

— Пришла, — ответила она пристыженным голосом.

— Но почему же? Вы считали это своим долгом?

— Нет. Ох, нет!

— А может, кто-то заставил вас сюда прийти?

Роберт увидел, что судья шевельнулся, будто хотел перебить Кевина, но это краем глаза увидел и Кевин и быстро продолжил:

— …Кто-то, кто знал о вас что-то дурное, и сказал вам: «Пойди и выступи на суде, а иначе я все про тебя расскажу». Так?

— Не знаю, не знаю… — растерянно отозвалась Глэдис.

— Потому что, Глэдис, если кто-то заставил вас говорить неправду, угрожая вам, то это лицо будет наказано.

Такая мысль явно не приходила Глэдис в голову.

— Суд и все, кто здесь присутствует, хотят узнать правду. И его милость судья сурово накажет того, кто заставил вас прийти сюда и давать лживые показания. Больше того: существует очень серьезное наказание для тех, кто дал клятву говорить одну правду и ничего, кроме правды, а сказал неправду. Однако, если выяснится, что лицо, сказавшее неправду, сделало это, ибо ему кто-то угрожал, то тот, кто угрожал, понесет более суровое наказание. Вам все понятно, Глэдис?

— Да, — прошептала она.

— А теперь я попытаюсь вам рассказать, что произошло, а вы меня поправите, если я ошибаюсь… Так вот. Кто-то, быть может, ваш друг или подруга, взял вещь, ему не принадлежавшую, из дома Фрэнчайз. Ну, допустим, часы. Ваша подруга почему-то не пожелала оставить часы у себя и передала их вам. Возможно, и вы не хотели их брать, но ваша подруга человек настойчивый, характер у нее сильнее вашего — и вы часы взяли. Теперь я позволю себе предположить, что эта подруга попросила вас поддержать те свидетельские показания, какие она собиралась дать на суде. Вы, как человек правдивый и честный, отказались. И тогда она сказала вам: «Если ты этого не сделаешь, то я скажу, что ты украла часы из дома Фрэнчайз, когда однажды пришла туда меня навестить»…

Кевин сделал паузу. Глэдис молчала, глаза растерянные…

— Я полагаю, что из-за этой-то угрозы вы и пришли на слушание дела в полицейский суд и поддержали лживые показания вашей подруги. Но, вернувшись домой, ощутили раскаяние, стыд. И так вам было стыдно, что на часы эти и глядеть-то было тошно! И вы положили их в коробочку и отправили в дом Фрэнчайз, приложив записку: «Мне их не надо!» Вот, Глэдис, что, по-моему, случилось на самом деле.

— Нет, — испуганно отозвалась Глэдис, — нет, у меня никогда не было этих часов!

Кевин будто и не слышал…

— По-вашему, все, что я тут говорил, неправда?

— Да. Это не я, не я послала часы обратно!

Тогда Кевин взял лежавший перед ним листок бумаги и мягко произнес:

— Вы хорошо рисовали, когда учились в школе, так хорошо, что ваши рисунки попадали на школьные выставки. Вот тут передо мной карта Канады, очень чистенько сделанная, за которую вы получили приз. Здесь вот, в правом углу, вы подписались…

Карту Канады передали Глэдис, а Кевин продолжал:

— Дамы и господа присяжные заседатели, эту карту Канады Глэдис Риз сделала, когда училась в последнем классе. Когда его милость с картой ознакомится, ее передадут вам.

И, обращаясь к Глэдис:

— Вы сами сделали эту карту?

— Да.

— Сами подписали ее?

— Да.

— И сами написали печатными буквами «Доминион Канада»?

— Да.

— Прекрасно. А вот передо мной записка со словами: «Мне их не надо!» Записка была вложена в коробочку с часами, с теми часами, которые исчезли из дома Фрэнчайз, когда там работала Роз Глин. Я утверждаю, что слова «мне их не надо» написала та же рука, что написала «Доминион Канада». И это ваша рука, Глэдис.

— Нет, — сказала она, взяв переданный ей клочок бумаги и тут же отбросив его в сторону, будто он жег ее, — нет, я никогда… я никогда не посылала часы…

— И записки этой не писали?

— Нет.

— Но «Доминион Канада» писали вы?

— Да.

— Позже я докажу, что эти две надписи сделаны одной и той же рукой. Тем временем суд с ними ознакомится. Благодарю вас!

— Мой ученый друг высказал догадку, — начал Майлс Эллисон, — что на вас было оказано давление, чтобы заставить вас прийти сюда. Это верно?

— Нет.

— Вы пришли сюда не потому, что вас запугали?

Она немного помолчала, видимо, борясь с собой, и наконец выдавила:

— Нет.

— Вам никто не подсказывал того, что вы должны были говорить?

— Нет.

И все же у присяжных сложилось впечатление, что она явилась в суд против своей воли и ее показания были ей кем-то навязаны.

Других свидетелей обвинения не было, и Кевин, прежде чем приступить к своей главной задаче, решил сначала покончить со всеми сомнениями относительно роли Глэдис Риз.

Выступил графолог, засвидетельствовавший, что надпись на карте Канады и записка написаны одной и той же рукой. Было очевидно, что и присяжные пришли к этому же выводу, поэтому, когда Майлс Эллисон высказал предположение, что графологи, бывало, ошибались, чувствовалось, что он говорит это лишь по долгу службы, убежденности — не было в его голосе. Кевин ответил на это вызовом эксперта по отпечаткам пальцев, заявившего, что и на карте, и на коробочке, в которой лежали часы, одинаковые отпечатки пальцев.

А теперь, когда было установлено, что Глэдис Риз в, то время, как она выступала в полицейском суде, держала у себя часы, украденные из дома Фрэнчайз, а затем в порыве раскаяния их вернула, — теперь Кевин мог приступить к главному — к развенчанию Бетти Кейн…

Когда в зале прозвучало имя свидетеля Бернарда Уильяма Чэдуика, послышался удивленный шепот. Читатели газет с этим именем знакомы не были, оно нигде не упоминалось. Кто этот человек? Зачем он явился сюда? Что собирается сообщить?

А он явился, чтобы сообщить, что работает в лондонской фирме, приобретает для нее фарфор и разные модные безделушки, что он женат и проживает вместе с женой по такому-то адресу.

— Вам приходится ездить в командировки? — спросил Кевин.

— Да.

— В марте текущего года вы побывали в Ларборо?

— Да.

— В Ларборо вы познакомились с Бетти Кейн?

— Да.

— Как вы с ней познакомились?

— Она меня подцепила.

Эти слова вызвали мгновенный и единодушный протестующий отклик в зале суда. Какие чувства испытывали уличенные во лжи Роз Глин и Глэдис Риз, никого не волновало, а вот имя Бетти Кейн было священно! О Бетти Кейн, напоминавшей святую Бернадетту, так небрежно отзываться нельзя!

Судья сделал выговор публике за шум в зале, а затем сделал выговор свидетелю. Что это значит — «подцепить»? Не соблаговолит ли свидетель придерживаться общепринятого языка?

— Расскажите суду, как вы с ней встретились, — предложил Кевин.

— Ну, я как-то зашел в отель «Мидланд» выпить чаю. И она… ну… в общем, она со мной заговорила. Она там тоже чай пила.

— Она была одна?

— Да. Совсем одна.

— Не вы первый с ней заговорили?

— Да я даже ее и не заметил!

— Как же она обратила на себя ваше внимание?

— Улыбнулась мне, я улыбнулся в ответ, ну и продолжал читать свои бумаги, служебные бумаги… Тут она заговорила со мной. Спросила, чего это я читаю, ну и так далее…

— Знакомство продолжилось?

— Ага. Она сказала, что любит в кино ходить и не пойду ли я с ней. — Ну, свои дела в тот день я вроде бы прикончил, а девочка была славненькая, я и говорю: ладно, пойдем. А назавтра мы поехали кататься на моей машине. Я-то по делам ездил, а она захотела прокатиться со мной, а потом где-нибудь вместе поужинать, перед тем как к тетке вернуться.

— Она рассказывала вам о своей семье?

— Да. Говорила, что дома ей плохо, что никто о ней не заботится. Вообще жутко жаловалась на свою семью, но я — ноль внимания. Эдакая гладкая, упитанная штучка…

— Что? Что? — грозно перебил судья.

— Она выглядела молодой девушкой из благополучной семьи, милорд.

— И как долго продолжалась ваша идиллия в Ларборо? — спросил Кевин.

— Совпало так, что мы в один и тот же день должны были уезжать. Ей надо было домой — каникулы кончились, она уж и так задержалась у тетки, чтобы со мной встречаться, — ну, а мне надо было по делу в Копенгаген. Она вдруг заявила, что не хочет домой и не возьму ли я ее с собой в Данию. Я сказал, что нет. Я уже не считал ее таким невинным ребенком, каким она мне поначалу показалась, я уже к этому времени ее лучше знал, но все же думал, что девчонка неопытная… Ей же всего шестнадцать.

— Это она вам сказала, что ей шестнадцать?

— Ей исполнилось шестнадцать как раз в Ларборо… — и, скривив в усмешке губы под черными усиками, Чэдуик добавил: — Это мне стоило золотой губной помады.

Роберт взглянул на миссис Уинн и увидел, что она закрыла лицо руками. Лесли, сидевший рядом с матерью, уставился на Чэдуика недоверчиво и испуганно.

— Итак, когда она попросила вас взять ее с собой, вы считали, что она неопытная шестнадцатилетняя девочка?

— Вот именно.

— Когда же вы изменили свое мнение о ней?

— Она… Ну… убедила меня, что она не…

— Что «не»?

— Что не неопытная.

— Итак, вы решили, что можете, не испытывая угрызений совести, спокойно взять ее с собой в Данию?

— Ну, положим, угрызения-то у меня были, но с девчонкой было так… ну, весело, что ли, что неохота было с ней расставаться…

— Значит, вы с ней поехали за границу, выдав ее за жену?

— Да.

— А она не боялась, что семья будет о ней беспокоиться?

— Нет. Она мне сказала, что у нее еще две недели каникул и дома будут думать, что она у тетки в Мэйншиле. Тетке она сказала, что едет домой, а домой написала, что осталась у тетки.

— Вы помните, когда именно вы уехали из Ларборо?

— Помню. Двадцать восьмого марта во второй половине дня я договорился с ней встретиться на автобусной остановке в Мэйншиле. Там она меня и ждала и села ко мне в машину.

Перед тем как задать следующий вопрос, Кевин сделал паузу, чтобы присутствующие успели полностью оценить важность этого сообщения, и Роберт подумал, что если бы в зале суда не было ни одного человека, и тогда наступившая тишина не могла бы быть более мертвой.

— Итак, вы взяли ее с собой в Копенгаген. Где вы остановились?

— В отеле «Красные башмачки».

— Сколько пробыли там?

— Около двух недель.

В зале послышался ропот удивления…

— А затем?

— Ну, вернулись в Англию пятнадцатого апреля. Она мне сказала, что ей надо быть дома шестнадцатого. А по дороге вдруг говорит, что должна была вернуться одиннадцатого, и, значит, выходит, что уже четыре дня неведомо где пропадает…

— Она нарочно ввела вас в заблуждение?

— Да.

— Объяснила она вам, зачем это сделала?

— Да. Чтобы ей уже невозможно было вернуться. Заявила, что напишет домой, будто нашла работу, что живется ей хорошо и пусть они не беспокоятся.

— Ее не тревожило, что она причиняет страдание людям, которые ее любят?

— Ни капли. Она сказала мне, что жизнь дома ей давно осточертела.

И вновь Роберт, не удержавшись взглянул на миссис Уинн, но тут же отвернулся. Было видно, что она испытывает крестную муку…

— Ну, и как вы отнеслись к сложившейся ситуации?

— Обозлился поначалу. Она ведь поставила меня в жуткое положение!

— А за девочку вы не беспокоились?

— Да не так чтобы очень…

— Почему же?

— К тому времени я уже понял, что она из таких, которые не пропадут!

— Что именно вы хотите сказать?

— А то, что если что-то идет не так и кому-то от этого плохо, то уж во всяком случае не Бетти Кейн!

Это имя напомнило аудитории, что девушка, о которой идет тут речь, — Бетти Кейн! «Их» Бетти Кейн! Та самая, что похожа на святую Бернадетту! И в зале послышался звук, будто множество людей одновременно вздохнули.

— Итак?

— Итак, мы долго тянули резину…

— Что-что? — спросил судья.

— Мы долго обсуждали положение…

— Продолжайте, — сказал он, — но придерживайтесь общепринятого языка.

— Ну, значит, мы долго все это обсуждали, и наконец я решил, что отвезу ее в мой дачный домик, в окрестностях Лондона. Мы с женой ездили туда на конец недели и на летние каникулы, но в другое время года — редко. Она согласилась, и я отвез ее туда.

— И вы с ней провели там ночь?

— Да. На другой день вернулся домой, а через недельку вновь приехал в дачный домик и провел там несколько дней.

— Ваша жена удивлялась тому, что вы не ночуете дома?

— Ну, не так чтоб сильно…

— А что было дальше?

— А дальше было то, что однажды я приехал на дачу и увидел, что девочка исчезла.

— Как вы это себе объяснили?

— Видите ли, последние дни она стала скучать. Ей поначалу нравилось заниматься домашним хозяйством, но это развлекало ее всего денька два-три, а потом надоело. И я подумал, что я тоже ей надоел и она нашла кого-нибудь или что-нибудь поинтереснее.

— Позже вы узнали, куда она делась и почему?

— Узнал.

— Вы слышали, как Бетти Кейн давала сегодня показания?

— Да.

— Она утверждала, что ее насильно держали в доме неподалеку от Милфорда. Это та самая девушка, которая ездила с вами в Копенгаген, а затем жила на вашей даче?

— Та самая.

— Никаких сомнений у вас в этом нет?

— Нет.

— Благодарю вас.

Пока Кевин усаживался, а Бернард Чэдуик оставался на месте, ожидая вопросов Майлса Эллисона, в зале слышались вздохи. Роберту хотелось знать, способно ли лицо Бетти Кейн отражать иные чувства, кроме испуга, кроме торжества. Дважды видел Роберт, как на этом лице было написано ликующее торжество, и однажды, когда в гостиной дома Фрэнчайз старая миссис Шарп вплотную приблизилась к Бетти, на лице ее отразился испуг. Сейчас же она глядела так спокойно, будто тут не о ней говорили. И Роберт подумал, что это впечатление спокойствия вызвано ее наружностью: широко поставленные глаза, гладкий лоб и маленький невыразительный рот, всегда немного по-детски надутый. Эта маска много лет скрывала истинное лицо Бетти Кейн, скрывала даже от ее близких. Великолепная маска! Фасад, прячась за которым она могла делать все, что ей заблагорассудится!

— Не находите ли вы, мистер Чэдуик, что ваши показания несколько запоздали? — спросил Майлс Эллисон.

— Как это запоздали?

— Ведь об этом деле шумят газеты вот уже три недели, если не больше. Если то, что вы тут рассказали, правда, вам должно было быть известно, что двух женщин обвиняют в преступлении, которое они не совершили. Если Бетти Кейн и в самом деле была с вами, почему вы не уведомили об этом полицию?

— А потому что я ничего об этом не знал.

— Это каким же образом?

— А я снова ездил за границу по делам фирмы. Я узнал об этом деле всего пару дней назад.

— Понятно. Вы слышали показания девушки и вы также слышали свидетельство врача, сообщившего о том состоянии, в котором она явилась домой. Это вы избили ее?

— Нет.

— Вы сказали, что, приехав однажды, обнаружили, что она исчезла?

— Да.

— Собрала свои вещи и исчезла?

— Да. Так мне тогда показалось.

— Вы хотите сказать, что ее вещи, ее чемодан исчезли вместе с нею?

— Да.

— Ведь она явилась домой в одном платье на голом теле!

— Я об этом узнал гораздо позже.

— Значит, явившись в свой дачный домик, вы нашли его пустым, без каких-либо признаков внезапного, поспешного отъезда?

— Да.

Затем для дачи показаний была вызвана Мэри Фрэнсис Чэдуик. В зале произошло движение: все поняли, что это жена.

Фрэнсис Чэдуик была высокая, хорошенькая блондинка с лицом и фигурой манекенщицы, но для этого занятия она уже не годилась: располнела. Но, судя по добродушному выражению ее лица, она этим фактом отнюдь не была огорчена.

Она сообщила, что предыдущий свидетель в самом деле ее муж. Нет, детей у них нет. Она все еще работает в магазине дамской одежды — не потому что нуждается, а лишь для карманных денег и еще потому, что ей эта работа нравится. Да, она помнит, что муж ездил в Ларборо, а затем в Копенгаген. Приехал из Копенгагена на день позже, чем обещал, и эту ночь провел дома. Ну, а на следующей неделе Фрэнсис заподозрила, что у мужа кто-то появился. Подозрение подтвердилось, когда приятельница сообщила ей, что в их дачном домике живет кто-то посторонний.

— Вы говорили об этом с мужем? — спросил Кевин.

— Нет. Какой смысл? Девчонки летят на него, как мухи на мед.

— Что же вы предприняли? Что решили делать?

— А то, что всегда делаю с мухами.

— Именно?

— Бью их!

— Итак, вы поехали на дачу. Что же вы там обнаружили?

— Я поехала вечерком попозже, думая застать там Барни…

— Барни? Это ваш муж?

— А кто же? Еще как… — и тут, поймав взгляд судьи, Фрэнсис поспешно добавила: — Я хотела сказать — да, мой муж.

— Ну, а дальше?

— Дверь была не заперта, и я вошла в гостиную. Из спальни слышу женский голос: «Барни, ты? Я так без тебя соскучилась!» Вхожу и вижу, что она валяется на кровати в эдаком кружевном одеянии, какое носили женщины-вампы в фильмах десятилетней давности. Валяется и поедает шоколадные конфеты из огромной коробки, стоящей тут же, на кровати…

— Прошу вас, миссис Чэдуик, говорите о главном!

— Извиняюсь. Ну, произошел обычный обмен…

— Обмен?

— Я, хочу сказать, обмен любезностями на тему — какого черта ты тут делаешь и в таком роде, сами понимаете… Оскорбленная жена и любовница, застигнутая врасплох. Обычно я головы не теряю, меня все это не слишком расстраивает. Бывало, мы как следует поорем, а особо сильных чувств друг к другу не испытываем. Но в этой потаскушке было что-то такое, что я…

— Прошу вас, миссис Чэдуик!

— Ладно, извиняюсь. Но вы же сами просили, чтобы я своими словами рассказывала. Ну, короче говоря, эта маленькая… эта девчонка сильно подействовала мне на нервы. Я просто себя не помнила. Сдернула ее с кровати и как следует хватила по физиономии. Она так удивилась, что я чуть со смеху не померла. Видно, ее никогда еще не били. Сказала: «Ах, вы меня ударили!» Умереть, ей-Богу! А я ей: «С этой минуты, моя куколка, жди, что еще многим захочется тебя отлупить!» Ну, и дала ей еще разок. Началась у нас драка. Сознаться откровенно, так преимущество было на моей стороне: и выше я ее, и полнее, и уж больно была зла! Сорвала я с нее это дурацкое кружевное одеяние и колотила ее, пока она не споткнулась о ночную туфлю, рядом валявшуюся, и не растянулась на полу. Я думала, она вот-вот встанет, а она все лежит, ну я и подумала, что она в обмороке. Пошла в ванную, намочила полотенце холодной водой и пошлепала им ее по лицу. Потом на кухню пошла кофе сварить. Тут я уж поостыла и подумала: надо бы и девчонке кофе дать. Сварила, оставила его настаиваться, а сама иду в спальню, и гляжу — девчонка пропала. Видно, обморок ее был притворством! У нее было время одеться, и я подумала, что она оделась и смылась…

— А вы что стали делать?

— Подождала с часок, думала, что Барни, муж мой, вот-вот приедет… Тут я увидела, что девчонкины вещи валяются кругом. Я их сложила в чемодан и поставила его под лестницу, которая на чердак ведет. Проветрила, прибрала. Потом отправилась домой, и выяснилось, что мы с Барни разминулись, он в тот вечер туда явился. А через пару дней я ему все рассказала…

— Какова же была его реакция?

— Он сказал: жаль, что ее мамаша не отлупила ее еще лет десять назад.

— Он о ней не беспокоился?

— Нет. Я поначалу немного беспокоилась, пока он не сказал мне, что она живет в Эйльсбери. Это недалеко, ее кто-нибудь мог подвезти.

— Значит, он полагал, что она отправилась домой?

— Да. Я сказала, что надо бы все же это проверить, как-никак она еще ребенок. А он мне: «Фрэнки, детка моя, это такой «ребенок», который из всего выкрутится! Инстинкт самосохранения у нее развит посильнее, чем у хамелеона!»

— И вы выбросили эту историю из головы?

— Да.

— Но вы должны были о ней вспомнить, когда читали в газете о деле Бетти Кейн?

— Нет! Я, во-первых, не знала ее имени. Барни называл ее Лиз. А во-вторых, я просто подумать не могла, что пятнадцатилетняя девочка, которую похитили, и создание в кружевах, валявшееся на моей постели, — одно и то же лицо.

— Если б вы это знали, сообщили бы об этом полиции?

— Обязательно!

— Вас бы не удержало соображение о том, что избили ее вы?

— Ничуть! Была бы возможность, я бы еще раз ее избила!

— Скажите, вы не намерены разводиться с вашим мужем?

— Нет, конечно! Мне с ним не скучно, и он хороший добытчик! Чего еще можно требовать от мужа?

— Вот уж этого я не знаю, — пробормотал Кевин. Затем нормальным своим голосом спросил, утверждает ли она, что девушка, дававшая здесь показания, и та, о которой шла речь, — одно и то же лицо? Затем поблагодарил ее и сел.

Майлс Эллисон отказался от перекрестного допроса. Кевин хотел было вызвать следующего свидетеля, но его опередил староста присяжных. Он сказал судье, что, по мнению присяжных, свидетелей было достаточно.

— Кого вы хотели вызвать, мистер Макдэрмот? — спросил судья.

— Владельца копенгагенского отеля, милорд.

Судья вопросительно повернулся к старосте. Присяжные посовещались, затем староста сказал:

— Нет, милорд, мы не считаем это нужным и оставляем на усмотрение вашей милости.

— Если вы считаете, что можете прийти к правильному выводу на основании уже услышанного здесь, пусть так и будет. Желаете ли вы прослушать выступление защитника?

— Нет, милорд, благодарю вас. Мы уже вынесли вердикт.

— В этом случае, полагаю, и мне нет смысла подводить итоги. Это было бы излишним. Желаете вы удалиться?

— Нет, милорд. Мы вынесли решение единогласно.

- Лучше подождем, пока толпа поредеет, — сказал Роберт. — И тогда нас выпустят через черный ход,

Его удивляло, что у Марион такой серьезный, такой нерадостный вид. Будто она еще не отошла… Неужели напряжение было столь велико?

— Эта женщина, — произнесла Марион, как бы почувствовав мысли Роберта, — эта несчастная женщина! Нет, ни о чем другом я и думать не могу!

— О ком вы? — не сразу сообразил Роберт.

— О матери этой девочки! Можно ли вообразить что-нибудь более страшное? Конечно, потерять крышу над головой тоже достаточно скверно… Ах да, Роберт, дорогой, мы уже все знаем!

Она протянула ему номер «Ларборо Таймс». На первой странице — крупный заголовок: «Дом Фрэнчайз, ставший знаменитым из-за дела о похищении, вчера ночью сгорел дотла».

— Вчера это показалось бы мне настоящей трагедией. Но сегодня по сравнению с голгофой этой женщины все представляется мне мелким. Человек, с которым вы долгие годы жили рядом, которого любили, — этот человек, оказывается, не только не существует, но и вообще никогда не существовал. Это ли не ужас?! Вы внезапно узнаете, что человек, которого вы любили, не только не любит вас, но ему вообще на вас наплевать. Как ей жить теперь?

— Да, — отозвался Кевин. — Я не мог смотреть на нее. Просто неловко было видеть, как она мучается.

— Но у нее прелестный сын, — сказала миссис Шарп. — Надеюсь, что он будет ей утешением и поддержкой.

— Неужели ты не видишь, что у нее теперь и сына нет? Что у нее ничего теперь нет! Ведь она думала, что есть Бетти. Она любила ее, была в ней уверена точно так же, как в своем родном сыне. А сейчас основа ее жизни рухнула. Если внешность может быть так обманчива, как ей после этого относиться к людям? Ах, нет. Ничего у нее не осталось. Одно только отчаяние.

Кевин сунул руку под локоть Марион:

— У вас было достаточно своих бед в последнее время, чтобы взваливать на себя чужие. Идемте, сейчас нас пропустят, полагаю… Скажите, приятно вам видеть, как полиция выводит клятвопреступниц?

— Нет. Я ни о чем не могу сейчас думать, лишь о крестной муке этой женщины…

А, значит, и она называла про себя эту муку «крестной»…

Кевин не обратил внимания на эти слова.

— Завтра все газеты Англии расскажут о суде. Вы будете отомщены наконец, и это будет настоящее отмщение!

— По-видимому, нам придется взять номер в гостинице, — сказала старая миссис Шарп. — У нас хоть что-то осталось из имущества?

— Кое-что, — ответил Роберт и сообщил, что именно удалось спасти из горящего дома. Затем рассказал о предложении Стэнли.

И вот после суда Марион и ее мать вернулись не к себе домой, а в дом квартирной хозяйки Стэнли. Их там ждал огромный букет садовых цветов и ласковая записка от тети Лин.

— Марион, не хотите ли вы завтра поиграть со мной в гольф? — спросил Роберт. — Мы с вами так долго не дышали воздухом.

Назавтра он заехал за ней.

— Здорово нам здесь живется! — весело сообщила Марион, увидев Роберта. — Повернешь кран — и идет горячая вода.

— А к тому же очень поучительно, — добавила старая миссис Шарп.

— Поучительно?

— Слышишь каждое слово, произнесенное за стеной.

— А, перестань, мама, не каждое!

— Ну, каждое третье слово, — уступила миссис Шарп.

По дороге в машине Роберт решил, что сегодня же будет просить Марион стать его женой. Он решил это сделать во время чая в клубе после игры, но неожиданно для себя, на гольфовом поле, сказал:

— Марион, я хочу на вас жениться.

— В самом деле, Роберт?

— Вы согласны, да?

— Нет, Роберт, милый, не согласна.

— Но, Марион! Почему? Почему нет?

— Причин у меня много, но каждая из них хороша! Ну, к примеру, если человек до сорока лет не женился, значит, женитьба — это не то, к чему он в жизни стремился, а если в сорок лет вдруг он решается, значит, что-то свалилось на него вроде гриппа или приступа радикулита. Мне бы не хотелось быть чем-то, что внезапно свалилось на вас!

— Но… Но это…

— И боюсь, что я не буду таким уж приобретением для фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет». Ведь хотя…

— Я же не прошу вас выходить замуж за фирму.

— …Хотя доказано, что я не била Бетти Кейн, все равно я навсегда останусь «той женщиной из дела Кейн» — согласитесь, не слишком удачная жена для старшего партнера уважаемой фирмы. Это не принесет вам пользы, уверяю вас, Роберт!

— Бога ради, перестаньте, Марион!

— Ну, а кроме того, у вас есть тетя Лин, у меня — мама. С ними как нам быть? Я не только люблю свою мать, она мне нравится. Я ею восхищаюсь, мне с ней хорошо. Вы же привыкли быть балованным племянником тети Лин. Да-да, не спорьте, вы избалованы, вам будет не. хватать тех забот, к которым вы привыкли и которыми я вас окружить не смогу, потому что ничего этого не умею, а умела бы — все равно бы не стала! — и тут она весело улыбнулась Роберту.

— Но именно потому, что вы не собираетесь надо мной трястись и меня баловать, именно поэтому я хочу жениться на вас. У вас зрелый, трезвый ум…

— С человеком, у которого трезвый ум, очень приятно повидаться раз в неделю, но, проведя столько лет около тети Лин, вы скоро убедитесь, что вам будет не хватать вкусной еды и некритического к себе отношения.

— Вы забыли упомянуть об одной немаловажной детали… Любите вы меня хоть немного?

— Да. Даже много. Больше, чем я когда-нибудь кого-нибудь любила. Частично поэтому я и не хочу выходить за вас замуж. Ну, а остальное касается только меня…

— Вас?

— Да. Я не из того теста, из которого лепят хороших жен. Я не умею забывать себя ради другого, не умею применяться к требованиям и капризам другого. Мама и я — мы прекрасно уживаемся, потому что не предъявляем друг к другу никаких требований. Мы не трясемся друг над другом. Нет, Роберт, тысячи женщин только и ждут того, чтобы им дали возможность о ком-то заботиться, за кем-то ухаживать. Зачем же выбирать меня?

— А затем, что вы одна из тысяч, и потому что я вас люблю. И, Марион… Ваша матушка не будет жить вечно…

— Зная ее, как знаю ее я, думаю, что она меня еще переживет!

— Что же вы собираетесь делать?

— В случае, если я не выйду за вас замуж?

Он скрипнул зубами. Н-да, постоянно иметь рядом человека с этим насмешливым умом не так-то легко!

— Я спрашиваю: теперь, когда у вас нет дома, что вы собираетесь делать?

Она ответила не сразу, будто говорить ей было трудно, повернулась к нему спиной, укладывая клюшки в сумку.

— Мы едем в Канаду, — наконец выдавила она.

— Что?

Она все еще не поворачивалась к нему лицом.

— У меня там двоюродный брат, сын единственной сестры матери. Он профессор в университете. Недавно он написал, предлагая нам приехать и поселиться с ним, но в то время нам было хорошо в доме Фрэнчайз. И мы отказались. А теперь решили ехать.

— Ну что ж…

— Роберт, не смотрите так грустно. Вы сами не понимаете, от чего избавились, дорогой мой!

Через три дня, продав остатки мебели в комиссионный магазин, а свою старую машину в гараж Стэнли, мать и дочь Шарп уезжали из Милфорда. Роберт отвез их на вокзал и долго следил взглядом за уносившим их навсегда лондонским поездом. Затем, по дороге домой, думал о том, что теперь, когда нет надежды хоть раз в день видеть тонкое, смуглое лицо Марион, жизнь в Милфорде станет невыносима.

Однако ж эту жизнь он стал выносить легче, чем предполагал. Вновь начал играть в гольф, и хотя всегда мысленно называл мяч «куском гуттаперчи», однако своей прежней формы не потерял. Он обрадовал мистера Хэзелтайна своим вновь проснувшимся интересом к будничным делам фирмы и предложил Невилу вместе заняться сортировкой папок архива, сложенных на чердаке… А три недели спустя, когда из Лондона пришло прощальное письмо Марион, Роберт уже вполне уютно чувствовал себя в привычно теплых объятиях Милфорда… Марион писала:

«Дорогой Роберт! Это лишь прощальная записка, чтобы сообщить вам о том, как часто мы обе вас вспоминаем… Послезавтра мы летим в Монреаль утренним самолетом. Сейчас, накануне прощания с Англией, мы обе поняли, что в нашей памяти сохранились лишь добрые, лишь хорошие минуты, а все дурное уходит, расплывается. Быть может, это всего лишь преждевременная ностальгия… Не знаю. Знаю лишь, что вспоминать вас — всегда будет счастьем. И Стэнли. И Билла. И Англию.

С любовью и благодарностью к Вам от нас обеих, Марион».

Он положил письмо на свой стол красного дерева. На письмо падал луч предвечернего солнца. Завтра в это время Марион уже не будет в Англии. Тяжело, но что тут поделаешь?

А затем одна за другой случились три вещи подряд.

Явился мистер Хэзелтайн сообщить, что миссис Ломаке вновь желает изменить свое завещание и просит Роберта приехать немедленно.

Позвонила тетя Лин и попросила по дороге домой зайти в магазин и купить рыбы.

А миссис Тафф принесла на подносе чай.

С минуту он сидел неподвижно, уставясь на два диетических печенья на тарелочке. Затем мягким, но решительным движением отодвинул поднос в сторону и поднял телефонную трубку.

Летний дождь с унылым постоянством поливал поле аэродрома. Время от времени ветер подхватывал струи дождя, направляя их на здание аэровокзала. Над дорожкой к самолету, отправляющемуся в Монреаль, был навес, и пассажиры шли, наклонив головы, борясь с непогодой. Роберт, двигавшийся в хвосте этой процессии, видел издали плоскую черную шляпку миссис Шарп и выбивавшиеся из-под шляпки седые пряди волос.

Когда Роберт вошел в самолет, они уже сидели на местах, и миссис Шарп рылась в своей сумочке. Он шел между рядами кресел, и его увидела Марион. Лицо ее осветилось радостным удивлением:

— Роберт! Какими судьбами?

— Лечу этим же самолетом.

— Летите? Вы?

— По-моему, это никому не запрещено.

— Конечно. Но вы… Вы летите в Канаду?

— Именно.

— Зачем?

— Навестить мою сестру, — с притворной суровостью отозвался Роберт. — И, между прочим, это куда лучший предлог, чем кузен, преподающий в университете.

Она засмеялась тихо и многозначительно.

— Ах, Роберт, дорогой мой! Если б вы только знали, какой вы противный, когда пытаетесь напускать на себя этот холодный и светский вид!

Подобные дома, рассчитанные на две семьи, часто встречаются в Англии. Разделены они не по горизонтали, а по вертикали, таким образом каждая квартира имеет два этажа.

В кафе и ресторанах Англии между тремя и пятью пополудни сервируется чай. То же и в частных домах. Привычка пить чай именно в это время — давняя английская традиция.