1.1 - валидация структуры- azhur
Вообще-то я вдоволь наслушался таинственных голосов и привык к их переменчивым,порой экстравагантным, требованиям. Однако на сей раз голос звучит иначе — четкои совершенно безапелляционно. Я должен подчиниться. Пребывая в своей старойразвалюхе, в окружении жалкого имущества, я получаю инструкции, как стереть слица земли все знакомое и прозаическое. Воспротивиться я не могу, даже дляпроформы. Я выползаю из своей берлоги с отчаянно бьющимся сердцем и отмечаю, чтоменя покидают последние остатки разума.
Я прожил в этом закоулке восемь месяцев, но на прошлое не оглядываюсь. Силойпохвастаться не могу, подметки моих башмаков протерлись, зато я способен пройтинесколько миль без отдыха и нытья. Другие мне под стать: на улице полнобезмолвных пешеходов. Все эти ходячие олицетворения спокойствия и порядкавстревожили бы любого здравомыслящего наблюдателя. Но я почти не замечаю их. Мненужна конкретная улица. Я нахожу ее, сворачиваю налево, прохожу еще милю.Высокие здания сменяются аккуратными домиками рабочего люда. Я принимаюсь читатьномера на почтовых ящиках. Нужный мне дом — угловой; он освещен, входная дверьраспахнута. Я вхожу, не позвонив, с мыслью, что местечко выглядит знакомо,словно я здесь уже бывал или, может, видел этот дом во сне...
Начинается моя новая жизнь.
Я больше других привык к коренным переменам и причудам повседневногосуществования. Сегодняшняя перемена просто более внезапна и четчеоторкестрована, чем прежние. Я не сомневаюсь, что оказался здесь не просто так.Существует какая-то причина и далеко не пустячная, которая будет в свое времяразъяснена. Пока же я купаюсь в удовольствиях: впервые за долгие годы моесуществование приобрело смысл, весомость и, как ни странно, колорит.
На столике стоит вскрытая банка пива. Я беру ее, нюхаю и ставлю обратно, что дляменя не характерно. В углу стоит огромный телевизор; он по-прежнему передаеткартинку спортивного канала, однако никакого действия на экране нет, толькопустой корт и трибуны. Игра отменена. Я почему-то в курсе, что этим видом спортаникто никогда уже не будет заниматься, потому что он прекратил существование.Однако Голос не позволяет чувству утраты завладеть моим сознанием. По егоприказу я валюсь на засаленный диван, слушаю и киваю, уставясь в пустоту.
Мне сказано, что в гараже лежат инструменты. Я перетаскиваю их в гостиную ираскладываю в зависимости от назначения. Потом, вооружившись коротким ржавымломиком, поднимаюсь наверх, нахожу ванную комнату с большой чугунной ванной иначинаю крушить заплесневевшую плитку и штукатурку, обращая в бегстворазбуженных светом тараканов.
Через некоторое время я слышу, как открывается и снова закрывается входнаядверь.
Я спускаюсь вниз, испытывая некоторое любопытство. Меня ждет красивая женщина.Завидев меня, она улыбается. На ней модная одежда, ей примерно столько же лет,сколько мне, однако она менее потрепана жизнью. Ее улыбка говорит о надежде,даже о вдохновении, однако за всем этим скрывается ужас.
Как ее зовут? Мне хотелось бы спросить ее имя, но я молчу. Она тоже неспрашивает, как меня зовут.
Вдвоем мы принимаемся освобождать гостиную от мебели и старого напольногопокрытия. С телевизионного экрана уже исчезла картинка. Я выключаю телевизор изсети, и мы вместе выносим его на обочину. Электроника — важный ресурс. Нашисоседи — такие же случайные пары, как мы, — заняты тем же: стереосистемы,микроволновые печи и телевизоры выстраиваются в пирамиды и накрываются пленкой.Небольшими горками лежит огнестрельное оружие. Примерно в полночь подъезжаетгромадный грузовик. Я как раз вытаскиваю из дома последний обрывок покрытия изадерживаюсь, чтобы поглазеть на детин, грузящих добро в длинный трейлер. Одиниз них мне знаком. Кажется, он был полицейским. Я помню его. Он несколько разпытался меня припугнуть. Сейчас мы с ним равны, вражда стала недопустимойроскошью. Я приветственно машу ему рукой, но он не обращает на меня внимания.
Начинается дождь. Я не спеша возвращаюсь в дом. Крупные холодные капли падаютмне на затылок, и меня настигает усталость, внезапная и неодолимая, от которойтрясутся ноги и сбивается дыхание.
Голос уже сказал, что при необходимости мы можем спать. Мы с женщиной идемнаверх и, не раздеваясь, ложимся в одну постель. Нагота разрешена, как и многоедругое, — это мы слышали. Но, лежа рядом с женщиной, я чувствую ее ужас: ведь ягрязный, небритый, весь в ссадинах и саже. Я принимаю решение ограничиться сном.
— Спокойной ночи, — шепчу я.
Она не плачет, но в ее вымученных словах «Спокойной ночи!» я угадываюсдерживаемые слезы. Была ли она в прошлой жизни замужем? Я не заметил на ее рукекольца, однако она похожа на человека, который не мыслит своего существованиябез супружества. Она не спит больше часа, но старается не шевелиться, видно,привыкла к прежней жизни и пытается отыскать хоть какой-то смысл в творящихся сней и вокруг нее непонятных событиях.
Мне жаль ее.
Но сам я, скорее, приветствую перемены. Подо мной мягкая кровать и более илименее чистые простыни. Я тоже не засыпаю, но от удовольствия, а не от тоски: яслушаю, как шлепает по крыше дождь, и вспоминаю свою хижину из ящиков. Умершегопрошлого мне совершенно не жаль.
Поразительно, но во сне я вижу траву.
А еще — питекантропа.
Нет, такое обозначение не годится. Правильнее назвать его «гоминидом». Эта тварьидет под ярким тропическим солнцем по своим нехитрым делам. Насколько я понимаю,это самец. Я гляжу на него в упор, но из будущего, и чувствую, как на менянакатывают волны веселья. Передо мной — предок рода человеческого, голый итрогательный; он не замечает меня, знай себе бредет, удаляясь и исчезая из виду.Я сумел пронзить взором время, ничего не изменив. Разве не умная я обезьяна?
Недостаточно умная, одергивает меня Голос. Он произносит свою отповедь тихо,почти шепотом.
Мы разделяем обязанности: каждый делает то, что может. Я посильнее женщины,поэтому мое дело — отделить ванну от стены, вытащить в коридор и спихнуть внизпо истертым дощатым ступенькам. Женщина тем временем в десятый раз прибирается вгостиной, закрывает окна фольгой и обрабатывает углы хлоркой, от которой и такуже невозможно дышать.
Тем временем грузовики всех размеров начинают подвозить новое оборудование.Термостаты и фильтры поступают, по моему мнению, с местных складов. Болеесложная аппаратура появится позже. В самый темный из углов перетаскиваются флягис густой прозрачной жидкостью. От нас не требуют абсолютной чистоты, однакоженщина очень старается навести в комнате хирургическую стерильность в надежде,что Голос оценит ее усилия.
Она первой нарушает молчание.
— Голос звучит из будущего.
В этом нет сомнений.
— Из далекого будущего, — уточняет она.
Мне нечего ей возразить, и я соглашаюсь.
— А это утроба, — говорит она, указывая на ванну. — Здесь родится будущее.
Голос, судя по всему, говорит разным людям разное. Лично я полагал, что ваннапредставляет собой камеру выращивания, хотя не знал, как выращивается будущее.
Обхватив меня за пояс, она говорит:
— Оно будет нам как родное дитя.
Я утвердительно мычу, однако не во всем с ней согласен.
— Я люблю тебя, — заверяет она меня.
— И я тебя люблю, — вру я. Иллюзия семейного благополучия имеет для неепервостепенную важность.
Известно ли об этом Голосу?
Ночью, в промежутке между работой и забытьём, она приглашает меня на своюполовину кровати. Я давно не практиковался и не могу показывать чудеса, однакоиспытываю удовольствие от ощущения новизны в наших отношениях. Потом мызабираемся под простыни и шепчемся, после чего погружаемся в глубокий сладкийсон. В темноте рождаются грезы.
В моих ночных грезах идет дождь.
Движение, узнаю я, — это материя, над которой поработал хаос. Малейшие измененияветра и влажности приводят к зарождению или затуханию бурь. Ни один механизм иничей мозг не способен уследить за всеми колебаниями, всеми вспышкамивдохновения. Невозможно даже предсказать, какое крохотное событие обеспечитбезоблачный день, а какое изменит одним махом миллионы судеб, внеся незаметнуюдеформацию в фундамент мироздания...
«Представь себе, что ты способен путешествовать в прошлое, — нашептывает мнесовершенно другой голос во сне. — Представь, что ты в курсе опасностей, которымичревата любая перемена, но честолюбие заставляет тебя идти на риск. Ловкообращаясь с чудовищными энергетическими зарядами, ты прорубаешь окнаисключительно из местного материала. Свой опыт ты ограничиваешь несколькимимгновениями. Ты не позволяешь себе ничего, кроме камеры и передатчика, оченьсовершенных приборов, не отличимых внешне от песка и шелухи. Гоминид можетпялиться в твое окно, может на нем топтаться, хватать лапами, грызть, необращать на него внимания. Что бы он ни сделал, оно все равно останется для негообычным грязным кусочком кварца.
Но все усилия напрасны, — продолжает голос. — Ты очень старался, но все равно несмог не наследить. То ли произошла утечка тепла из-за соприкосновения атомов, толи недостаточно сбалансированной оказалась оптическая энергия, из-за чего ксреде прошлого добавились или, наоборот, были из нее изъяты считанные протоны...Узнать, что случилось, невозможно, но последствия дадут о себе знать, количествоизменений будет расти в геометрической прогрессии. И этот процесс неостановим,как цунами».
Вселенная, узнаю я, до невероятности хрупка.
И как человек, каким бы могучим ни был его ум, может надеяться вернуть все напрежние рельсы?
Парень, разносящий продовольствие и прочие необходимые припасы, появляетсядважды в неделю и иногда задерживается на крыльце, рассказывая мне, что видел вгороде. По его словам, заводы и склады удивительно преобразились. Там работают иживут старики и невероятно покорные дети. Некоторые из заводов делаютприспособления, установленные в моей гостиной, то есть детской. Но чаще всегоэто что-то совершенно непонятное. Он ухмыляется, расписывая разноцветные огни,электростанции, бесчисленных роботов. Разве не поразительно? Чем не чудо? Исколько удовольствия!
Женщине мои беседы с парнем не по душе. Она считает, что он недостаточно усердени не обращает должного внимания на Голос. Впервые — всего на мгновение! — у меняпоявляется подозрение, что Голос не ко всем применяет одинаковую силу. Женщина,к примеру, утверждает, что слышит его постоянно; терзавший ее поначалу страхсменился энергией и преданностью, а может, просто нервозным стремлением емупотрафить. Мне же знакомы затяжные периоды молчания, когда меня оставляют впокое. Бедная женщина первой вскакивает поутру, забывает про время, даже проголод и так драит пол, что начинают кровоточить руки. Она набрасывается наразносчика:
— Ты нам совсем не помогаешь.
На это он возражает:
— Как раз помогаю. — И продолжает, не колеблясь: — Часть моей работы —рассказывать людям о том, что я вижу, держать их в курсе происходящего. Откудаеще вы все это узнаете? Вы ведь никуда не можете отойти. Ваша задача —оставаться на месте, и вы превосходно с ней справляетесь.
Логика делает свое дело: она с ворчанием ретируется, чтобы в сотый раз начатьполировать ванну.
Я же про себя задаюсь вопросом, все ли в словах разносчика правда. Вдруг онумелый лгун?
Непонятно, откуда у меня такие мысли. Представить, что кто-то увиливает, —значит уже увиливать самому. Тем более что я помимо собственной воли восхищаюсьсмелостью паренька.
Втайне восхищаюсь.
Я узнаю во сне, что прошлое претерпело изменения.
Незначительные явления, наслоившись, переросли в колоссальные.
Возможно, избыточное тепло вызвало нестабильность, повлиявшую на рисунок падениядождевых капель в летний ливень. Гоминиды спаривались под дождем. Они делали быэто и в сухую погоду, но в дождь огромное значение имеет частота выпадания ивеличина капель. Сперматозоиды и яйцеклетки обладают высочайшейчувствительностью, узнаю я. Стоит изменить любой из параметров — моментсемяизвержения, угол проникновения, тембр благодарного кряхтения — и в цельпопадет другой сперматозоид. Результатом же становится изменение в эволюциичеловечества.
Вид не претерпевает серьезной трансформации. Люди остаются людьми, хорошими идурными. Не меняется и характер человеческой истории. Люди овладеют теми жеорудиями труда, потом станут воевать и создавать народы и государства. Простосменятся отдельные лица, как известные, так и анонимные, и по времени пробежитмощная волна искажений.
Чтобы истребить самого себя, не обязательно поднимать руку на собственногодедушку. Достаточно вовремя вылить на него ушат воды.
Привозят эмбрион — и не в чем-нибудь, а в грузовичке для доставки цветов.
Каждый дом на нашей улице получает такие эмбрионы, и Голос внушает всем гордостьи чувство долга. Мы закрыли сток ванны и наполнили ее густой жидкостью. Трубкикачают в нее кислород. Операторы подсоединяют к эмбриону пластмассовую пуповину,потом я помогаю женщине проверить датчики и сенсоры, чтобы удостовериться, чтонаш крохотный комок живой ткани здоров.
Он каждый день становится вдвое больше; к концу недели появляются ручки и ножки.Растет он не как человеческий зародыш, но это, возможно, влияние жидкости илиискусственных генов. Или бесчисленных поколений, целой эволюции, отделяющей егоот меня.
Женщина дрожит и плачет.
— С ним всегда должен оставаться один из нас.
Это на случай разных непредвиденных осложнений.
— День и ночь! — причитает она.
Я прихожу к мнению, что надо уступить ей ночную смену.
— Это наше дитя, — заявляет она, с фантастической безапелляционностью повторяято, что слышала от Голоса. — Ты видишь, дорогой, какой он хорошенький?
Но он мне не сын и не внук. Меня так и подмывает рассказать о своих снах проАфрику и про причуды времени, но рассудок подсказывает, что этой женщине такиесны не снятся.
— Разве не хорошенький? — пристает она.
— Хорошенький, — неубедительно соглашаюсь я.
Но ей достаточно одного словечка. Она кивает, улыбается, на лице загораетсярадость.
Мне снится, что прошлое — это море. Я в настоящем: стою на низком берегу инебрежно перебрасываю через плечо песчинку. Место ее падения в воду невозможнозаметить, но в ответ поднимается целая волна, беззвучный всплеск сменяется ревомнаступающего на меня вала.
Что делать? Убегать в будущее? Но с каждым шагом будущее становится настоящим,да и не могу я далеко убежать — волна достанет меня и утопит, прекратив моесуществование.
Впрочем, один способ все же есть. Подобраться, согнуть колени и ждать. Ждать, апотом прыгнуть. При должном старании и отчаянном бесстрашии я смогу перепрыгнутьволну, не замочив ног. Упаду снова в спокойное прошлое, породив новуювсесокрушающую волну, но сохранив себе жизнь.
Спастись любой ценой!
Наш «ребенок» день ото дня все меньше походит на дитя.
Даже женщине все труднее разыгрывать гордую родительницу.
Скорчившийся в позе зародыша гражданин будущего больше напоминает мужчинусредних лет, этакого толстячка, неприлично волосатого и погруженного в сон.
Я поневоле обращаю внимание на непомерную величину его головы.
Я остаюсь с ним один на один по утрам, а потом под вечер. От нечего делать ястерегу его покой, а также все многочисленные гудящие и пикающие датчики. Яусматриваю иронию в том, что жизнь этого будущего сверхчеловека может оборватьсяв любой момент из-за поломки элементарнейшего механизма. К его выращиваниюдолжна быть подключена вся Земля, не меньше. Все до единого люди, все ресурсывовлекаются в некую безупречную схему. Это ли не вторжение! И как при всякомвторжении, успех куется на плацдарме.
Будущее делает попытку перепрыгнуть через собственное истребление, предусмотреввсе возможные огрехи.
И я начинаю замечать, что Голос, занятый общением со своим суперменом, всеменьше обращается ко мне.
Только по ночам меня не покидают сны, в которых совсем другой голосдемонстрирует чудеса, превосходящие все, что мне доводилось видеть в жизни.
Разносчик стал появляться нерегулярно и не так часто, как раньше.
— Экономия горючего, — говорит он со своей обычной улыбочкой, в которой теперьзаметна насмешка. — Заранее прошу прощения: больше не будет ни мяса, ни яиц.
Видимо, это забота о нашем здоровье. Или пришельцы — вегетарианцы?
— Позвольте взглянуть на вашего, — просит парень, впервые пересекая порог нашегодома. Он не ждет разрешения, а сразу подходит к ванне и смотрит на спящего. —Интересно, каким он будет?
Я не имею об этом ни малейшего понятия, и это меня тревожит.
— Уверен, что он отблагодарит вас за помощь.
Я нервничаю. Правила категорически запрещают любые визиты. Что, если женщинапроснется раньше времени и застанет гостя? Что, если на меня донесет сосед? Ятрогаю его за плечо, пытаюсь оттеснить к дверям, спрашиваю шепотом:
— Что интересного вы видели в последнее время?
Он говорит про какие-то гигантские машины, которые укатили на север. По ночамтам загорается яркий свет, доносится грохот, что подтверждает слухи: как онслышал, там ведется строительство нового города.
Я спрашиваю, что за люди построили эти огромные машины. И куда подевались они?
— Их перевели. Где-то всегда идет работа. Постоянно.
Он улыбается. Его взгляд пытается что-то мне подсказать.
Когда мы оказываемся в дверях, парень останавливается.
— Раз в неделю, — говорит он напоследок. — Не знаю, по каким дням. И ни мяса, нияиц. А хорошенький у вас мальчуган. Просто прелесть!
Я ежедневно принимаю в подвале душ. Экономно расходуя мыло, я уже полгодаумудряюсь ходить чистым. Одежда так плохо сидит на мне потому, что она чужая, изстенных шкафов и гардеробов. Перепачкав все вещи, я вывешиваю их на солнце,устраивая световую и тепловую чистку.
Одно время мне хотелось казаться женщине привлекательным, и сначала онаотносилась к этому благосклонно.
Но теперь у нее появились сомнения насчет секса. Она все время отвлекается, то идело бегает к приборам, все чаще жалуется на усталость и отсутствие влечения.Наличие ребенка-мужчины делает ее раздражительной. Я бы не возражал, чтобы оназабеременела, хотя, конечно, беременность вызовет проблемы. У нее и так есть, оком заботиться. Но потом я сообразил, что раз Голос может обращаться прямо ксознанию, врезаясь в мешанину переплетенных нейронов, то почему бы ему невоздействовать на органы и железы и не усыпить наши непоседливые сперматозоиды ияйцеклетки?
Однажды ночью я просыпаюсь в одиночестве и испытываю желание. Я спускаюсь вниз иговорю ей об этом, но получаю резкий отказ. Она стонет, закатывает глаза, едване лишается чувств.
— Я не могу заниматься
Нашей близости настал конец — теперь я в этом не сомневаюсь. Одновременно меняохватывает грусть и чувство облегчения, потому что ощущаю себя свободным.
С утра следующего дня женщина спит в гостиной, постелив простыню прямо насияющий жесткий пол. Меня она больше не оставляет на посту одного. Рядом сдверью она поставила ведро для отправления естественных нужд. В редкие моменты,когда она смотрит на меня, ей не удается скрыть презрение.
Я вижу свой последний разборчивый сон.
Я стою на берегу, на бесцветном песке, а на меня с ревом наступает валсверкающей океанской воды. Вдруг появляется женщина. У нее, как у мужчины вванне, удлиненный череп, свидетельствующий о сверхинтеллекте, но лицо совершенночеловеческое, выражающее смесь страха и сочувствия, а также недюжинную силу,порождаемую убежденностью.
— Мы считаем, что они не правы, — начинает она. — Пожалуйста, не забывайте это.Не все мы такие, как
Я киваю, пытаясь показать свою признательность. Но она перебивает меня:
— Это все, что мы в состоянии для вас сделать.
Она говорит на неведомом мне языке, тем не менее мне понятно каждое слово.
— Всего наилучшего, — говорит она и плачет.
Я пытаюсь ее обнять, для чего делаю шаг вперед и раскрываю объятия... Но тут наменя обрушивается вода; и пляж, и она скрываются в водовороте. Я пытаюсьвосстановить ее облик в памяти, но это совершенно неосуществимо.
Появляется новый разносчик. Ему всего десять лет, и он вынужден дважды ходить кфургону, чтобы донести скудный паек до крыльца — ни шагу дальше! Я стою накрыльце и жду, когда он принесет остаток. Свежий воздух приятно щекочет ноздри.Лужайка заросла сорняками, среди которых покорно гниет мебель. Уже поздняяосень, вернее, начало зимы. Деревьям давно положено сбросить листву, однако всевокруг пахнет весной; видимо, и климат, и растительность попали под мощныйконтроль.
Мальчишка с трудом волочет мешок. Он не только мал, но и, судя по виду, плохопитается. Однако он тащит мне еду с фанатической целеустремленностью. Когда яспрашиваю о прежнем разносчике, он коротко отвечает:
— Кончился.
Что бы это значило?
— Кончился, — повторяет он, злясь на меня за непонятливость.
Услыхав наши голоса, женщина просыпается и подходит к двери.
— Немедленно сюда! — кричит она.
Бросив напоследок взгляд на усовершенствованный мир, я спешу на зов, взвалив наспину мешок. Паренек тем временем заводит свой фургон. Выглядит он по-дурацки:маленькая головка, перекошенное личико на высоте руля. Он сворачивает ксоседнему дому. Я не знаю, кто в нем живет. Какие сны снятся его жильцам?
Женщина осуждает меня за равнодушие и безалаберность, вообще за все. Я болеебезопасный объект осуждения, чем низкокачественный ячмень и рис.
— Поди сюда! — приказывает она.
Возможно, я подчинюсь, а возможно, и нет.
— Иначе я позвоню и пожалуюсь, — грозится женщина.
Этого она не сделает. Во-первых, она меня боится: вдруг я отомщу? Во-вторых, ейневыносима мысль об одиночестве. Мне достаточно одного взгляда, чтобы лишний разэто понять, а заодно заставить ее вобрать голову в плечи. Как я ей ниненавистен, не будь меня рядом, она бы испугалась, что жизнь окончательнопотеряла смысл.
Будущее само обрекло себя на гибель, а потом опомнилось и попыталось спастись.
Но это все равно, что пытаться обуздать циклон: будущее слишком обширно ихаотично, чтобы действовать целенаправленно и стремиться к чему-то конкретному.Некоторые люди будущего твердили, что у них нет права вторгаться в прошлое.«Зачем нам сживать со свету первобытных людей? — говорили они. — Мы натворилибед и должны смириться со своей участью».
Однако большая часть представителей вида считала по-другому. Владея энергиейдвух планет, настоящей и прошлой, они считали, что у них есть хорошие шансы науспех.
Однако они не знали о тайном движении в своей среде. О втором, подпольномголосе.
Разбуженный сиренами, я бегу вниз и застаю момент рождения мужчины-дитя. Онвеличественно восседает в ванне. По его волосатому телу стекает густая жидкость.Сирены умолкают, сменяясь криком женщины:
— Вы только на него посмотрите! Посмотрите на него!
Мужчина корчится и кашляет до тех пор, пока не прочищает легкие. Потом онморщится и что-то говорит на языке будущего. Ближний аппарат включается ипереводит его слова:
— Я принесу, — вызываюсь я.
Женщина пребывает в бурном восторге.
— Какой вы милый, сэр! Это я о вас позаботилась. Только я одна.
Мужчина-ребенок говорит опять.
Оба голоса звучат нетерпеливо.
В кухне у двери стоит тот самый ломик, которым я выковыривал из стены ванну. Сним я и бегу к «новорожденному». Наверное, во мне давно, с самого началакопилась ярость: ведь этот тип и такие, как он, уничтожили мой мир. Яразмахиваюсь и наношу ему удар, прежде чем он опомнится и окажет сопротивление.
Женщина издает вой и застывает от потрясения.
Удлиненный череп оказался совсем хрупким: он раскололся от первого же удара,заполнявший его студень разлетелся по всей комнате.
Она с опозданием бросается ко мне, пытаясь вырвать оружие. Я швыряю ее на пол,подумывая, не совершить ли еще одно убийство. Однако она не заслужила смерти.Даже когда она хватается за телефон и взывает о помощи, я не могу заставить себяее прикончить. Вместо этого я наношу удар по стене у нее над головой, сильно еенапугав, а когда она уползает, беру трубку и с ухмылкой говорю кому-то на другомконце линии:
— Ты следующий, приятель. Твое время почти наступило.
Снаружи пахнет химией и дымом. Над головой стрекочет причудливый аппарат,выискивающий, как видно, кризисные точки. Я не вызываю у него интереса.Возможно, происходит слишком много событий сразу, возможно, у них на заводепроизошла диверсия. Во всяком случае, мне позволяют действовать: я вхожу поочереди в каждый дом и убиваю всех новорожденных пришельцев. Занятие это грязноеи жестокое, но в одной из гостиных я нахожу убитых «родителей», павших, должнобыть, жертвами своего неблагодарного дитяти. Заслышав над головой скрип половиц,я на цыпочках поднимаюсь на второй этаж и застаю убийцу за примеркой одеждыубиенных: он еще не успел натянуть штаны, поэтому у него нет шанса дотянуться доокровавленной бейсбольной биты.
С этого момента я превращаюсь в одержимого — сосредоточенного, уверенного в себеи совершенно неутомимого.
Разделавшись со своим кварталом, я приступаю к следующему. Обойдя один из домов,я сталкиваюсь лицом к лицу с мощной женщиной, вооруженной пожарным топором. Мыоба замираем на месте и радостно улыбаемся. Происходит объединение сил. Крассвету, утомившись от палаческих дел, я наконец спрашиваю ее:
— Как тебя зовут?
— Лаверн, — отвечает она крайне смущенно. — А тебя?
— Гарольд, — отвечаю я, довольный, что не запамятовал свое имя, так долго неупотреблявшееся. — Рад познакомиться. Лаверн — приятное имя.
К вечеру мы и еще человек двадцать наших новых друзей натыкаемся на некогдапышный особняк, в котором забаррикадировались пришельцы. Для полногоосвобождения города особняк надо сжечь дотла, что мы и делаем.
Что теперь?
— Может, повернем на север? — предлагает Лаверн. — Я слыхала, что где-то там онизанимались строительством.
Я обнимаю ее, не испытывая в этот момент потребности в словах.
Свою дочь мы назвали Уникум. Мы живем втроем в центре города, возведенного врасчете на истребленное теперь будущее, в хижине, построенной из чего попаломежду пустыми домами. Это очень высокие и чистые здания, выглядящие совсемодиноко. В них нас не пускают, но и не мешают обитать рядом. Климат осталсяидеальным. Повсюду, где сохранилась почва, расцветают сады, наши сосединемногочисленны и отменно вежливы.
Как-то вечером я обращаюсь к своей малолетней дочери с речью о том, что наступитдень, когда она научится проникать в дома, а еще лучше — разрушать их, чтобывоспользоваться всем, что есть в них полезного. Она соглашается, в знак чеголепечет на своем младенческом языке.
Рядом со мной, растянувшись, лежит обнаженная Лаверн, тоже выражающая согласие,но по иному поводу.
— Хочешь прилечь, дорогой?
Всегда и с радостью, премного благодарен! Вместе, каждым своим движением, мыизменяем Вселенную, не обладая, к счастью, способностью предсказать, к чему этоприведет.
Перевел с английского Аркадий Кабалкин
Журнал «Если» №5 1997