— Это квартира Золотаренко?

— Да.

— Александр Игоревич?

— Да, это я.

— Ваш сын в больнице.

В первые минуты я всегда паникую. Пожар, увольнение, тень в подворотне — стопор, хоть кричи. Мечтаю спрятаться под одеяло, моргаю, как дурак. Бабушка в детстве звала меня «тéфтелем». С ударением на первое «е». Моя бывшая утверждала, что в миг опасности я становлюсь похожим на морскую свинку. Уж не знаю, почему, но меня это дико обижало.

Потом я прихожу в себя. Делаю все, что положено. Но вначале — тефтель, и баста.

— В больнице?

— В институте неотложной хирургии. Знаете, где это?

— Знаю…

— Приезжайте. В холле главного корпуса вас встретят.

— Что с ним? Он жив?

— Он в реанимации. На него было совершено нападение. Приезжайте, это не телефонный разговор…

— Вы врач?!

Гудки. Нет, это не врач. А кто? Милиция? Все было просто прекрасно, и сразу стало так плохо… Дурная привычка мыслить цитатами. Память сразу подсказала, как дальше: «…обул он белые тапочки и ушел навсегда.» Пародия Иванова на Асадова. Сейчас ее уже не помнят. Надо побриться. Некрасиво ехать в больницу заросшим…

Господи, о чем я думаю!

Мыльная пена из флакона. Завтра сменю лезвие, это затупилось. Хорошо, что у меня газовая колонка. Всегда горячая вода… Антошка в реанимации. На него напали. Тихий, смирный ботаник Антошка. Наглая, пьяная гопота. Что у него можно было забрать? Мобильник? Стипендию? Часы? Куртку? Куртку я ему подарил в прошлом году, она еще совсем новая…

— Твою мать!

Порезался. Ничего, ерунда. Прижгу туалетной водой.

Зимой надо долго одеваться. А я еще специально тянул время. Ждал, пока сойдет девятый вал паники. Шерстяные рейтузы. Теплые носки. Рубашка. Какие-то ублюдки измордовали моего сына. Найду, из-под земли достану… И что? Джинсы. Свитер. Я и в школе драться не умел. Не снайпер. Не следопыт. Не ветеран локальных заварушек.

Никто.

Мститель ты хренов, Золотарь.

Утешительно светился монитор. Мимоходом я бросил взгляд на текст, выведенный на экран. «Как и вся молодежь, облажающая магической силой, Эльдар был отличным бойцом, хотя и не таким, как Берендил, который служил телохранителем короля. Все ждали войны. Владыки Светлой и Темной части мира скрипели во сне зубами, мечтая…»

Первую редактуру этой ахинеи я уже сделал. В оригинале все было гораздо круче. Войны ждали так, что согласование падежей считалось дурным тоном. «Не имею привычки, — сообщил автор в личной переписке, — перечитывать свои тексты. В книге важна мысль, а не то, как кого обозвали.» К счастью, издательство дало мне карт-бланш — править текст, не советуясь с гением. Ему отправят на сверку все целиком. Гамузом, как говорила моя бабушка. И гений примет без возражений. Разве что скрипнет в интернете, что я убил его драйв и засушил живость языка.

У него в оригинале владыки скрипели не зубами.

Исправить опечатку в слове «облажающая»? Ни за что. Она имеет шанс проскочить мимо корректора. Книга выйдет в свет, и я получу удовольствие. Наверное, только я — больше никто не заметит.

Золотарь! Ты полный придурок!

…шевелись!

Ботинки. Шарф. Старая дубленка. Надо взять денег. Санитары, врачи, медсестры — свора вымогателей. Тут десятка, там сотка. Тысячи за операцию. Капельница за свой счет. Наша бесплатная медицина — самая дорогая в мире. Ну не самая, это я вру. Но если сравнить мою зарплату со ставкой редактора в каком-нибудь «Baen Books»…

Кепка.

Наличности дома было в обрез. Цапнув НЗ — три сотни долларов, отложенных с лета — я вылетел на лестничную клетку. Там копошилась тетя Паша — хмурая, вечно простуженная уборщица. Подъезд скидывался по «пятаку» с квартиры, арендуя ее на месяц.

— Доброе утро!

— Здрасте, теть Паш. Извините, я очень спешу…

— Ага. Я уже.

Освобождать лестницу она не торопилась. Стояла на карачках, елозила тряпкой. Одна ступенька, другая; третья… Прыгать через нее? Я не кенгуру. А тетя Паша — тот еще барьер. Подберут меня внизу, свезут в реанимацию за казенный кошт. Сэкономлю на такси.

Паника отступила на заранее подготовленные позиции. Ее место занял юмор — черный и вонючий, как гуталин.

— Тетя Паша! Дайте пройти!

Ей следовало играть в театре. Вы бы видели, с каким кряхтением она поднялась, вытерла трудовой пот, как посторонилась, обдав меня презрением… Будь я режиссером, велел бы ей хлестнуть негодяя тряпкой — и аплодисменты обеспечены. Но я не был режиссером. И сын мой ждал в больнице.

Улицу я пролетел галопом.

— В неотложку!

— Пятьдесят гривен.

— Сорок!

— Сорок пять и поехали.

— Быстрее!

Быстрее не получалось. Центр встал. Одна пробка рассасывалась, другая возникала. Я уже пожалел, что отказался от метро. Не надо было торговаться с таксистом. Выиграл пятерку и сглазил поездку. Это рефлекс — не соглашаться на сумму, которую водитель назвал первой. И никогда не требовать включить счетчик. Дороже выйдет.

Мысли жужжали мухами, нелепыми в феврале. Намекали, что жизнь продолжается. Фортуна незлобива. Расслабься, мужик, обойдется, заденет легким испугом…

В кармане зазвонил мобильный.

— Да, слушаю!

— Золотаренко Александр Игоревич?

— Да!

— Ваш сын в больнице.

— Знаю! Он жив?

— Он в реанима…

— Я уже еду!

— Хорошо…

Похоже, на том конце удивились. Голос другой, визгливый. Первый говорил сочным басом. Что у них там за бардак? Звонят по два раза… А мне каково? Снова услышать: «Ваш сын…» — и ждать самого страшного.

Если позвонят еще — ей-богу, пошлю матом.

В дрожащих лужицах плясало солнце. У машин «Скорой помощи», расстегнув куртки, курили водители. Двое санитаров, судя по ухмылкам, из морга, клянчили сигаретку. Без особого успеха. Один качнулся наперерез Золотарю, рассчитывая на акт милосердия, но Золотарь мотнул головой — не курю! — и прошел, считай, пробежал мимо.

Он уже жалел, что оделся так тепло. Февраль дразнил намеком на весну. Все гадали, продержится солнышко до марта — или ждать похолодания. Заключали пари, спорили; сыпали примерами из прошлого.

Золотарь числился в скептиках.

Он остановился, желая успокоить сердце. Напротив, в больничном саду, пустом и черном, совершал моцион качок в спортивном костюме. Нижняя челюсть бедняги поддерживалась жутким устройством, похожим на инструмент пыток. Качок мерил сад легкой рысью, тупо глядя перед собой. Следом, не отставая, чинно трусили дамы в пальто — юная, молодая, в летах. Дочь, жена и мать. Или мать и две сестры. Проведать явились, апельсины принесли. Хотя какие ему апельсины! — кефир, овсянку…

Все молчали: качок — из-за челюсти, дамы — из солидарности.

— Александр Игоревич? Долго вы…

Высокий мужчина в длинном, до пят, кожаном плаще улыбался странным образом. Казалось, он еще не решил, что ему делать. Улыбка располагает к тебе собеседника, это да. Но у человека несчастье, сын пострадал, и лыбиться, в общем-то, ни к чему…

— Что с Антоном? Вы в курсе?

— Чистильщиков, — представился «кожан», протягивая руку. Пожатие у него было крепкое и бережное, как у отставного борца. — Вадим Петрович. Вы, главное, не волнуйтесь. Да, хорошего мало. У Антона Александровича черепно-мозговая травма. И переломы обеих рук. Лучевая кость правой, запястье левой. Врачи уверяют, с руками все будет в порядке. До свадьбы заживет. С головой сложнее…

Золотарь сперва не понял, о ком речь. Загадочный Антон Александрович не ассоциировался у него с ботаником Антошкой, как он с детства привык звать сына. Переломы, черепно-мозговая…

— Меня пустят к нему?

— Нет.

— Жаль…

— Попробуйте завтра. Скажите, Александр Игоревич… Вашему сыну в последнее время никто не угрожал?

Что значит — в последнее? Год? Пять? После развода Антон остался с матерью. Бывшая не упорствовала, разрешала «мужичкам» видеться вдосталь. Летом они вдвоем ездили отдыхать: Крым, Карпаты, пансионат в Старом Салтове. В прошлом году выбрались в Ригу. Бродили по старой части города, слушали Баха в Домском соборе. Смеялись — здоровяк в камуфляже после концерта с восторгом рассказывал седому спутнику, отцу или деду:

«Слушай, как она! И руками, и ногами! Я помню эту мелодию — она была в „Томе и Джерри“… Класс!»

— Так угрожали или нет?

— Не знаю. Вряд ли. Антон — тихий мальчик. Бесконфликтный. Как по мне, даже слишком.

— Рохля? Вы извините мою бесцеремонность, но я вынужден…

— Нет, не рохля. Просто он склонен уступать дорогу.

— Может, в частной переписке? На интернет-форуме?

Чистильщиков глядел, не моргая. Глаза у «кожана» были, как две лужицы. Только без солнца. В серой глубине мерцал интерес: холодный, деловой.

— Я не в курсе. Посмотрю, вдруг найду что-нибудь…

— Если найдете, свяжитесь со мной. Вот моя визитка.

Визитку Золотарь сунул в карман, не читая.

— Кочарян! — заорали из окна второго этажа. — Прекратите физкультуру! Вам нельзя!

Качок в саду отмахнулся могучим кукишем.

— Кочарян! Я к кому обращаюсь!

Дамы, словно только и ждали гласа свыше, вцепились в упрямца — замедлив, а там и остановив марафон. Старшая бранилась, средняя убеждала, младшая рыдала. С достоинством качок перешел на шаг, еще раз ткнув кукишем в адрес окна. Словно из нагана выпалил.

В окне воцарилась тишина.

— Дурак, — неожиданно сказал Чистильщиков. — Нет, каков экземпляр… Всего доброго, Александр Игоревич. Вы идите, вас ждут в холле. Там, — он указал пальцем на третий этаж, — наверху, ваша жена.

— Бывшая, — машинально поправил Золотарь. — Мы в разводе.

И удивился, потому что Чистильщиков успел куда-то сгинуть.

За стеклянными дверями от регистратуры к нему метнулся капитан — юркий, будто хорек. Золотарь ни разу в жизни не видел хорька, тем более хорька в милицейской форме. Но не с крысой же сравнивать? Ментов он терпеть не мог с детства; вернее, с юности, когда его, ошалевшего от портвейна и свободы первокурсника, избил патруль в ночной Ялте.

Били просто так, от избытка сил. Даже задерживать не стали.

— Золотаренко? Это вы?

— Я.

— Капитан Заусенец, — хорек строго посмотрел на Золотаря, намекая, что шуточек не потерпит. — Я звонил вам насчет вашего сына.

В сравнении с басом Чистильщикова ломкий тенор Заусенца был жалок. Руки собеседнику капитан не подал. Зато все время поправлял кашне, выбивавшееся наружу из-под ворота казенной куртки. Белое, кашне напоминало флаг сдающегося гарнизона.

— Спасибо.

— По предварительной версии, ваш сын подвергся нападению хулиганов. Состояние стабильное, но…

— Я знаю. Черепно-мозговая травма, переломы обеих рук.

— Знаете? — неприятно моргая, заинтересовался капитан. — Откуда? Вы говорили с врачами?

— Нет. Я говорил с вашим сотрудником.

— Сотрудником?

— Ну да. Он позвонил мне первым. И встретил здесь, у входа.

— Он представился? Вы сможете его описать?

— Смогу, — гаденькое подозрение кольнуло в сердце. Вот так откровенничаешь с кем ни попадя, а потом выясняется, что продал родину и семью. — Рослый, в плаще. Судя по рукопожатию, очень силен физически. Глаза… Погодите! Он оставил мне визитку…

— Позвольте полюбопытствовать?

Старомодный оборот речи не вязался с внешностью капитана. Словно на гипсовом бедре «Девушки с веслом» вдруг обнаружилась авторская подпись: «François-Auguste-René Rodin».

— Вот…

Отобрав визитную карточку, хорек долго изучал ее. Золотарь смотрел капитану через плечо, благо тот был ниже на полголовы. «Чистильщиков Вадим Петрович. Отв. дир. АС „Авгикон“». Два телефона, факс. Е-мейл. Нам скрывать нечего, утверждала визитка. Мы — люди солидные. В директорах ходим. Звоните нам — мы на все руки мастера.

На все сломанные руки…

— Панин? — капитан извлек мобильник и набрал номер. — Это Заусенец. Слушай, Чистильщиков из ассенизаторов? Что? Ого… Да, тут так и написано: ответственный директор. А хрен его знает, за что он ответственный. За рафинированное дерьмо. Ладно, бывай.

Отключив связь, он внезапно улыбнулся:

— Не волнуйтесь вы так. Все в порядке. Этот ваш Чистильщик вне подозрений.

— Мой? — возмутился Золотарь. — Почему мой, когда он ваш?!

— Он не наш. Возьмите карточку. У меня к вам есть вопросы. Скажите, вашему сыну в последнее время никто не угрожал?

— Это ты во всем виноват.

— Перестань.

— Ты. Если бы у ребенка был нормальный отец!

— …то с улиц исчезли бы все подонки. И в темных «сквозняках» пели бы Окуджаву. Возьмемся за руки, друзья…

Бывшая заплакала. Оружие, против которого я был бессилен. В финале нашего совместного забега она часто обнажала этот меч. Казалось бы, мог привыкнуть. Семь лет после развода. Казалось бы, мог забыть. Ан нет, сразу чувствуешь себя виноватым.

Кто сына искалечил? — ты, Золотарь.

Вот такая логика.

Чтобы не брякнуть лишнего, я встал и отошел к окну. За спиной всхлипывали. В голливудовских фильмах больницы — райские кущи. Светлый коридор, деловитые медики, зеленые, приятные глазу халаты. И стеклянная дверь, сквозь которую видно кровать с пострадавшим. У нас иначе. Пахнет «столовским» борщом и хлоркой. У входа на этаж, за дряхлым столом, скучает жирная медсестра. Двери выкрашены белилами. Свинцовыми, как мерзость жизни.

Ничего не видно, никуда не пускают.

— Лучше бы он сам упал, — вздохнули за спиной. — Или авария.

— Почему?

— Его били, Саша. По голове. По рукам. Железным прутом.

— Откуда ты знаешь?

— Про прут? Я не знаю. Я закрою глаза и вижу… Когда авария, не так дико. Некого винить, разве что бога. А тут — живые люди. Незнакомые. Встретили, остановили, решили развлечься. Я даже не знаю, что сделаю, если увижу их…

Когда я услышал про бога, понял: бывшая на грани. Недавно она сделалась религиозна. Заезжий пастор — улыбка рекламного агента, хватка бульдога. Молитвенный дом, собрания, ячейки. Библия наизусть. Миссионерский пыл. Рвение неофита. Попытки вовлечь меня и Антошку. К счастью, я оказался ленив, а Антон — благоразумен.

Если она готова винить бога — дело швах.

— Где ты их увидишь?

— В милиции. Или на суде. Не знаю… Наверное, ничего не сделаю. Мне страшно, Саша.

— Ладно тебе… Не трави душу. Антошке этим не поможешь.

— Ты иди домой. К нему все равно не пустят.

— А ты? Пошли, я подвезу тебя на такси.

— Я еще посижу. Я клиентов отменила, день свободный.

Когда мы подали заявление, с нас смеялась вся округа. Редактор и маникюрша. Дельфин и русалка, как поется в известной песне, не пара. Три раза не пара. А у нас любовь. Страсть. Общность интересов — черт ее знает, откуда она взялась. Мы гуляли ночами. Я читал Самойлова:

Бывшая, тогда еще будущая, смеялась. Она умела чудесно смеяться. Зачем тебе молодость, спрашивала она. Ты и так молодой. Зеленый, как огурчик. У нее был талант. Банальности оживали в ее речи.

Расписывались мы на третьем месяце. В марте родился Антошка.

Пять лет счастье ехало с горки вниз. Мальчишка, подложивший картонку под тощий зад. Еще пять лет счастье тупо смотрелось в зеркало. Морщинки, красные глаза, первая седина. «Это я? — размышляло оно. — Счастье?» Мы не скандалили. Не повышали голос. Просто разучились радоваться друг другу.

Привычка не спасала.

Вот последний год — тот да, эпоха ссор. До сих пор стыдно перед Антошкой. Она плакала. Я кричал. Придуманные обиды, ерундовые поводы. И сразу — в крик. Во мне жила странная агрессия. В какой-то детской пьесе у главного злыдня в башке торчал серебряный гвоздь. Если злыдень регулярно не делал гадости, у него болела голова. У меня болела голова, если я не кричал на жену.

Разбежались мы до странного легко. Все — плач и крик — прекратилось с подачей заявления. Словно выключили энергию. И Антошка, десятилетний мудрец, принял ситуацию без демонстраций. «Знаешь, папа, — сказал он мне, — так лучше.» Парень унаследовал талант матери. Он говорил банальности, как истину. Новорожденную, свежую истину.

Возможно, так оно и было.

— Не пущу, Саша. Не надо.

— Это стихи.

— Я помню. На жилье не рассчитывай.

Захотелось наорать на нее, как в былые времена. Я с трудом сдержался. Черт дернул за язык! — последнюю строфу я произнес вслух. Бывшая восприняла это, как намек. «Не молодой, не старый…» Вместе со злобой на меня обрушилась реальность. Минуту назад между нами стояла стена. Я переживал, суетился, спешил, но не верил. «Кожан», хорек, качок с челюстью были персонажами книги. Я не писал эту книгу, даже не читал — я ее редактировал.

Неудачный оборот, тяжелая фраза…

Меня взяли за шкирку, уложили между страницами — и прихлопнули. Типографским прессом. Плоский, ломкий, как засушенный лист, я смотрел в окно на больничный сад. И боялся обернуться.

Дежурная медсестра с любопытством поглядывала на нас.

— Вот деньги, — я достал позорные триста баксов. — Больше нет. Возьми, вдруг понадобятся. Если что, я раздобуду еще.

Деньги бывшая взяла, не чинясь.

— Звони в любое время. Днем, ночью…

— Хорошо.

— Если дождешься врача, звони сразу.

— Да.

Диалог без смысла. Я такие вычеркивал. Или сокращал без жалости.

— Может, чайку? — вдруг спросила медсестра. — С коржиками?

Обратно он решил ехать на метро.

Минут семь пешком от неотложки до Деревянко, если не будет троллейбуса. Еще три остановки, и — здравствуй, «дорога под землю», как поет Гарик Сукачев. «Прекрати! — одернул он сам себя. — Накаркаешь! Какая еще „дорога под землю“? Антошка выкарабкается…»

Двусмысленный оборотец засел в голове. Поездом циркулировал по лабиринту извилин. «Осторожно, двери закрываются!» — и грохочущая темнота.

Троллейбусный круг пустовал. Оскальзываясь через два шага на третий, Золотарь двинулся прочь от больничного комплекса. За заборами текли звонкой капелью обледенелые ветки вишен и абрикосов. В сосульчатых «бородах» искрилось по-весеннему яркое солнце. Пускало в глаза стайки «зайчиков», желая растормошить хмурого прохожего. Человек в ответ лишь щурился с досадой и топал дальше.

Перекресток.

За светофором ждет троллейбус.

«Дорога под землю, в ступени и стены, — хриплый, бандитский голос Сукачева бесом сидел на плече. Хихикал, подначивая. — Дорога под землю, в норы железных кротов…»

— Попал! — молодецки заорал в ухо краснощекий крепыш. Он хотел крикнуть что-то еще, но поперхнулся и закашлялся. Золотарь шарахнулся от идиота, едва не угодив под колеса. Он уже нырял в нагретое телами, душное нутро троллейбуса, когда в спину долетело:

— Попал… кхы-кхы!.. ПАПАЛНЕНИЕ счета!

Впервые за сегодняшний день Золотарь улыбнулся. От тряски и духоты его развезло, как пьяного. Он едва не проехал свою остановку — вскинулся в последний момент, расталкивая народ, вывалился наружу…

«Дорога под землю, в норы зеленых змей, дорога под землю, в Ад!»

В метро он неожиданно успокоился. В переполненном вагоне «я» исчезло, теряя неповторимую индивидуальность. Боль? страх? ожидание? — все растворилось горсткой соли в бочке воды. Пассажир, человек без лица.

Один из.

Равнодушен, как Кей, сложивший из льдинок слово «вечность», он глядел на толчею курток, дубленок и шуб. Глаз вычленял из общей «пассажирности» тех, кто даже в людской каше закуклился в особый, личный кокон. Пышная дама уткнулась в карамельный «покет» Донцовой. Очкарик, вдавлен в угол соседом-амбалом, прикипел взглядом к дракону на обложке «Фэнтези-2009». Верзила в ветровке, легкой не по сезону, азартно терзал кнопки мобильника. Телефон в ответ разражался немелодичными трелями.

При известной доле воображения в них можно было распознать выстрелы. Пиф-паф, ой-ой-ой, привезли меня домой…

…застиранные простыни. Капельница. Кислородная маска. По экрану ползет зеленый червячок. Дергается из последних сил…

Он столько раз видел это в кино, что на миг поверил: да, я побывал в палате Антошки. Это его червячок. Его капельница. Призрак больницы, мелькнув в черном стекле дверей, сгинул без остатка. Дыхание сбилось, уши заложило пробками, как в самолете. Стоявший рядом старик повернул голову: кто это тут сопит? Он кивнул старику: все в порядке. Нервы. Извините.

И стал глазеть на девушку со смартфоном.

Мышка в скафандре, пришло на ум сравнение. Тонкий стилус бойко сновал по клавишам. Тык-тык, так-так. «В интернете сидит, — Золотарь старался думать о чем угодно, только не о сыне. — Молодцы провайдеры! Связь уже в метро действует…»

Стилус завис в воздухе — муха в киселе.

Миловидное лицо девушки сделалось мертвым. Злой шутник нажал тайный выключатель, погасив все краски. Где-то там, в сетевом трёпе, возник доброжелатель, не пожалевший для мышки «незлых тихих слов». Как говорят заядлые блоггеры:

«Это Интернет, деточка. Тут могут и нах послать!»

Поезд тряхнуло. Стоящие посыпались друг на друга, хватаясь за что попало — поручни, соседей, чужую сумку… Кто-то охнул. Кто-то стал просить прощения. Очкарик уронил книгу с драконом под ноги амбалу. Дамочка отвлеклась от Донцовой. Верзила матерно выругался — должно быть, недострелил монстра.

Лишь мышка не участвовала в кавардаке. Она была не здесь. Восковая кукла из собрания мадам Тюссо. Спящая Красавица, Снегурочка, ледышка. Но вот кровь заиграла в жилах, на щеки вернулся румянец…

Когда лицо девушки ожило, в нем появилось что-то хищное. Взмах волшебной палочки превратил мышку в разъяренную, загнанную в угол крысу. Свистящий вдох, складка меж бровями, губа закушена белыми, острыми зубками — и стилус рухнул на клавиатуру, как коршун на добычу. Он мелькал над смартфоном, разя без промаха. Игла хунгана Вуду, насылающего проклятие на свою жертву.

Коли, сладенькая, куклу. В глазик коли, в сердце, в печень.

Умри, враг.

«…Эльдар и Берендил сошлись в центре арены. Их мечи уперлись друг в друга напружиненными лезвиями. Взгляд первого уткнулся в глаза второго, а затем Эльдар вышел из трудного положения прыжком через голову назад. Юноша чуть не упал, но успел отразить клинок, намеченный в шею. Мечи закружились в причудливом танце, который так восхитил пьяного менестреля, что он вскочил с насиженного места…»

Как будем спасать «напружиненные лезвия»? Написать без затей: их мечи скрестились? Автор заругается. Скажет: примитивно. Для Берроуза, значит, не примитивно. Для Муркока, для Вальтера Скотта… Нет, у Скотта иначе:

Ладно, сделаю художественный образ: «Их мечи скрестились, упруго подрагивая.» Гению понравится. Ему по душе эротические аллюзии. А что взгляды мечей, один из которых уткнулся? Тоже скрестились? Нельзя, тавтология. Ну, допустим, взгляды встретились. Мечи скрестились, взгляды встретились…

И разошлись, как в море корабли.

С прыжком через голову назад все ясно — обратное сальто. Если угодно — ловкое обратное сальто. Потрясающе ловкое, энергичное, самое обратное в мире сальто. Каждому существительному — по три прилагательных. Во-первых, это красиво…

Телефон громко запротестовал.

— Да! Слушаю!

— Саша! Антончик очнулся!

Раньше я готов был убить бывшую за «Антончика». Слышать не мог. Бесился, так раздражало. А сейчас — ей-богу, расцеловал бы.

— Как он?

— Доктор говорит, выкарабкается. Сашенька, я всю ночь не спала, молилась… Это знак. Я сердцем чую, это знак нам с тобой. Мы неправильно живем. Нет, ты не подумай, я тебя назад все равно не приму. Я о другом. Нам надо пересмотреть все, абсолютно все…

— К Антошке пускают?

— …все ценности. Они ложные. В них нет спасения…

— Пускают или нет?!

— Пока нет. Можешь не ездить. Я же понимаю, ты занят… Все, что надо, я принесла. Лекарства купила, кефир, санитарке дала десятку, чтоб ухаживала. Представляешь, она еще и фыркнула! Что мне, мол, ваша десятка! Я с нее не разбогатею… А сколько надо было дать? Как ты думаешь?

Бывшая тарахтела, как швейная машинка. Я не слушал ее. Антошка выкарабкается. Остальное не имело значения. В такие минуты веришь чему угодно. Доктор сказал, доктор знает, что говорит. Она молилась, а я, сволочь, водку пил. И совесть за глотку — цап…

— …надо бежать. Я тебе позже перезвоню.

— Если вдруг пустят, поцелуй за меня Антошку. Я…

— …опаздываю! Эта Лямцер — ты ее помнишь? — такая вредная…

— …постараюсь заехать…

Отбой.

За окном лежал снег. На крышах гаражей, ветках деревьев, на дешевеньких «аттракционах» детской площадки. Двор-патриций закутался в белую тогу. Лохматый барбос, дурея, кувыркался в сугробе. Сосед с третьего этажа прогревал свою «Волгу». Оба старенькие, и сосед, и машина…

Жизнь продолжалась.

«Мечи закружились в причудливом танце…» Чего я придираюсь? Ну, закружились. Ворчун ты, Золотарь. Канцелярская крыса. Выворачиваешь гениям руки, бьешь по темечку учебником грамматики. А они уходят из трудного положения прыжком через голову назад. Тебе за это еще и платят…

…выворачиваешь руки… по темечку…

Номер телефона, выписанный мне по рецепту, сам лег под пальцы. Не то чтобы я не доверял обещанию Чистильщикова. Доверяй, но проверяй, как говорила моя бабушка.

— Капитан Заусенец! — бодро отрапортовали с той стороны.

— Доброе утро. Это Золотаренко. Помните? У меня сын…

— Помню. Только коротко, у меня мало времени.

Хорек был чертовски неприветлив.

— Я вчера… нашел… — мямлил я, теряя нить разговора. — Антону угрожали! На форуме… К вам я не дозвонился.

— Я был на совещании.

— Чистильщиков обещал вам передать. Он забыл, да?

— Мне все передали. Не беспокойтесь.

— Ну и что?

— Ничего. Если вы понадобитесь, я вас вызову. До свидания.

— Погодите! Вы выяснили личность…

Хорек сбежал. Ладно, пойдем в обход.

— Алло! Вадим Петрович? Это Золотаренко.

— Здравствуйте, Александр Игоревич, — рокотнул в трубке бас ассенизатора. — Вы извините, я сейчас очень занят. Я вам перезвоню минут через десять.

И я остался наедине с Эльдаром и Берендилом.

«Отшагнув правой ногой достаточно далеко и вытянув назад левую руку, Эльдар коротко, несильно — но быстро уколол соперника в правое бедро, защищать которое латной перчаткой на левой руке было не слишком, скажем так, удобно, а больше, по сути, нечем. Сперва он хотел попробовать дотянуться до внутренней стороны левого бедра, где можно нанести, если знать анатомию, гораздо более опасные для жизни повреждения кровеносной системы организма…»

Вот это я ненавидел больше всего. Зуб даю, описание поединка гений утянул с какого-нибудь оружейного форума. И трясся над каждым словом, как Сирано де Бержерак над «Агриппиной». Сразу вспоминается знаменитое:

«Я протестую при мысли, что изменит он одну хотя бы запятую…»

Звонок.

— Да!

— Это я, — Чистильщиков был краток. — Мы проверили вашего ублюдка, Александр Игоревич. Стопроцентное алиби. Студент из Новосибирска. С сентября никуда из города не выезжал.

— Это точно?

— Без вариантов. Дурак, но безобидный. Если не считать всякой байды на форумах…

— Он мог к кому-то обратиться! Нанять…

— Киллера? Банду отморозков? Вы — взрослый человек, Александр Игоревич. Разумный человек. Вы не хуже меня понимаете: никого ублюдок не нанимал. И в Харьков тайком не ездил. Здесь другое…

— Совпадение? Сдуру брякнул на форуме, а тут какие-то гопники — руки, голова…

— Это не телефонный разговор, — вдруг сказал Чистильщиков. Голос его потускнел, утратил глубину. Я слушал запись: старую, магнитофонную, с осыпающейся ленты. — Давайте так. Я тут кое-что пробью до упора. И свяжусь с вами. Нам надо поговорить.

Он помолчал и добавил:

— Кажется, вы мне подходите.

Это было похлеще, чем прыжок через голову назад.

С минуту Золотарь тупо глядел перед собой. Очнувшись, с брезгливой злостью ткнул пальцем в кнопку «Off» — словно клопа раздавил. Он изо всех сил старался убедить себя, что и знать не желает, для чего он «подходит» Чистильщикову. Левое веко нервно дергалось.

Экран монитора.

Черные буквы-букашки.

Они разбегались по накрахмаленной простыне, не желая складываться в «напружиненные мечи». Через четверть часа Золотарь в сердцах плюнул. Вытер дисплей носовым платком и опять взялся за телефон.

Длинные гудки тоскливо ползли в никуда. Их караван, качая горбами, исчезал в недрах телефонной сети. Капитан Заусенец трубку брать не желал. Категорически. Закипая, Золотарь перенабрал номер. Представилось идиотическое: хорек, весь в черном, копируя агента из фильма «Матрица», уклоняется от бьющих в него вызовов.

Еще одна попытка.

В ответ квартира взорвалась отчаянной трелью. Не телефон — дверной звонок. Золотарь кинулся в коридор, надеясь, что это явился злополучный капитан.

— Кто там?

— Золотаренко? Налоговая милиция!

Глазок зажали ладонью. Ничего не разобрать. В животе закопошился мерзкий холодок. Что, брат? Не подал декларацию за прошлый год? Собрать справки по издательствам — та еще морока. Время терпело — до конца марта. Какого черта? Изменили сроки подачи?!

Автоматным затвором лязгнул замок.

— Уклоняемся, гражданин?

— Я не…

— Купился! Купился, лопух!

В прихожую, хохоча, как бешеная гиена, ввалился Кот — Костя Семенюк, бывший одноклассник. Разя перегаром, он стал хлопать «лопуха» по плечам: с маху, от души. Будто задался целью выбить всю пыль, скопившуюся за годы бумажной работы. Как при этом Кот ухитрялся не уронить сумку, откуда выглядывала бутылка «Прайма», оставалось загадкой.

Бутылок Семенюк не ронял никогда.

— Сдрейфил? Усрался? Не боись, старик — отмажем! Адвокат я, или где? Давай, шевели копытами! За стол! Накатим по маленькой…

— У меня работа…

— У всех работа!

— Мне редактуру…

— Всем редактуру! Что ты ломаешься, как целка?

Слабые попытки сопротивления были пресечены в зародыше. Если Семенюк с таким же напором выступает в суде… В школе оба слыли хулиганами — стреляли из «воздушки» голубей и подкладывали на тротуар картонную коробку с кирпичом внутри.

Пнёшь — детям радость.

Опомнившись, Золотарь с удивлением обнаружил, что сидит за столом на кухне. В руке — рюмка, на столе — нарезка салями, ржаной хлеб и банка огурцов. Набор «Выпей сам», мечта холостяка.

— Со свиданьицем! Будьмо!

Семенюк дернул кадыком, заглатывая водку, и смачно захрустел огурчиком.

— Чё поделываешь? Буквари правишь?

— Я учебниками не занимаюсь.

— Темнота! Букварь — это книга. На фене. Понял?

— Ты юрист или бандит?

— С кем поведешься, с тем и наберешься! — беззаботно отмахнулся Кот. — Тяпнем по второй, а? За бог с нами и хрен с ними!

«Ну и напьюсь. И ладно,» — с ухарской обреченностью подумал Золотарь, закусывая кружком колбасы.

— На жизнь хватает? С редакторских-то дел?

— Не жалуюсь.

— А мне не хватает, — Кот пригорюнился. — Полста штук зелени надо. Чтоб судьей стать. Хочу — судьей!

— Зачем, ваша честь?

— Судья — это круто! Знаешь, какие дела можно ворочать? Главное — вступительный взнос наскрести.

— Ты б меньше квасил! — вдруг озлился Золотарь. — День на дворе, а ты уже хорош.

— Сегодня — можно! Старик, я дело выиграл! Такое дело, что… Наливай!

Только сейчас Золотарь обратил внимание, что гость облачен в шикарный костюм. На шее, сбившись набок, болтался «осиной» расцветки галстук. Стрижка «ёжиком» и пунцовая физиономия делали Кота похожим на «братка», принарядившегося на корешову свадьбу.

— …вчера шеф день рожденья справлял. Натрескались, ясен пень, так, что сила морская! В хлам. А у меня процесс — клиента по хозделу отмазываю. С утра, прикинь! Встаю — бодунище, мама не горюй! Ну, там, умылся, «алказельтцером» закинулся… Как в скафандр влез, не помню — и в суд. Сижу, ни хрена не соображаю! Что за дела, чего мой клиент нарулил — нет, ты понял? Ва-аще. По нулям. В бумаги сунулся — строчки плывут. Наливай! Шоб наша доля нас не цуралась!

Уестествив очередную стопку, Кот шумно выдохнул.

— Короче, вышел, рот открыл — и тут меня пробило! Всё, чему в юрке учили. Поперло! Термины-шмермины — как из рога! Такую пургу несу, что на уши не натянешь. А остановиться не могу. Гляжу — все слушают, типа кивают… А меня на ржач пробивает. Хоть пасть затыкай. Ладно, закончил. Типа клиент всегда прав. И что ты думаешь? Оправдали! По всем статьям! Выхожу покурить, а рядом судья дымит. Ну, смеется, Костян, ты дал копоти! И давалкой обзывается…

— Поздравляю!

— Будьмо! Старик, если что — обращайся. Разрулим в лучшем виде! Я ж вижу, смурной ты. Проблемы? У меня глаз, понял? Давай, колись! Будем решать твои проблемы…

…зачем я ему все это рассказываю?

Кот — нормальный мужик. В целом. Но чем он мне поможет? Посочувствует, наобещает сто коробов — и через пять минут забудет. Тефтель ты, Золотарь, правильно бабушка говорила. Распустил нюни — и язык за компанию. Всегда было интересно, что это за «нюни»? Слюни — понятно, сопли — тоже… Надо будет у Даля посмотреть. Или у Ожегова.

О чем ты думаешь, придурок?!

А Кот слушает. Не перебивает. Даже рюмку отставил. Кивает: типа, валяй дальше. Сеанс психотерапии! «Вы хотите об этом поговорить?»

Да, хочу!

— Проблему понял. Менты, ясен пень, палец о палец. Так?

— Не знаю. Капитан мне телефон дал…

— Ну?

— Не дозвонишься. Трубку не берет.

— Из какого он отделения?

— Я не спросил…

— Удостоверение хоть показал?

— Показал.

— Фамилия?

— Заусенец.

— Ни хрена себе фамилия. Хуже твоей.

— Кот, блин!

— Не кипятись. Телефон, фамилия, звание есть. Если что, вычислим. Без проблем.

— Если — что?

— Если понадобится. Не раскисай, старик. Выпьем за твоего Тоху! Пусть оклемывается пацан…

Странный все-таки обычай: пить отраву за здоровье. Но пьешь — и веришь: сбудется. Выздоравливай, Антошка… Кот, словно подслушав, лукаво жмурится, сует в рот сигарету. Чиркает зажигалкой. Прячется в облако табачного дыма — одна чеширская ухмылка светит во мгле. Черт, теперь в прокуренной квартире спать! А, пускай. Не требовать же от Семенюка, чтоб он курил на балконе?

— Менты — ментами, а я твое дело тоже пробью.

«По своим трубам!» — чуть не брякнул я.

— Подозреваемый есть? Менты сказали?

— Я его сам нашел. Через сеть.

— Хакеришь?

— Иди ты! Пошерстил в интернете — и набрел.

— Чё за крендель? Ментам сообщил?

— Какой-то урод из Новосибирска. Ник — ublu_doc. Молодой, да ранний. Антошке угрожал: руки переломаю, голову пробью. Так и случилось. В точности. А капитан, зараза, трубку не берет.

— Ублюдок? Клевое погоняло! Адрес, фамилия?

— Не в курсе. Страницу с угрозами сохранил. Ссылки, профиль этого подонка… Да, главное: у него алиби. Из города не выезжал…

— Откуда малява?

— Сорока на хвосте принесла.

Не рассказывать же ему о Чистильщикове?

Кот, задумавшись, мнет «бычок» в блюдце с остатками салями. Хмурится, кривит губы. Голову рукой подпер — не держится голова. Роденовский Мыслитель после литры мозгового допинга! Встрепенувшись, он хватает бутылку. В рюмки Кот попадает с трудом.

— За успех нашего безнадежного дела!

Водка клокочет в глотке, словно Кот решил прополоскать горло. Сила воли у него железная: сдавшись, водка обреченно ухает в желудок. На лице Семенюка проступает удовлетворение: врешь, не возьмешь! Есть еще порох в пороховницах!

— Вот… флэшка…

Кот пытается извлечь флэшку из кармана брюк. Корячится, пыхтит. И начинает валиться набок. Подхватить его я не успеваю. Вялой жабой он плюхается на паркет. Лежит. Булькает.

Смеется.

— Жив?

— Все зашибись, старик… я тут отдохну… а ты на флэшку… сбрось… Ну это… Муйню с инета, про козла. Ну, ты понял…

В руке его обнаруживается связка ключей. Вместо брелока прицеплена флэшка в кожаном чехольчике.

— Сейчас сброшу. Давай, подниму.

— Не-а! Я полежу. А ты иди…

Бреду к компьютеру. На экране крутится скринсейвер — лабиринты старючего «Вольфа». С пятого раза удается попасть флэшкой в разъем USB-порта. Так, страница, ссылки… Набиваю комментарий: «Antique — сетевой псевдоним Антона Золотарева, пострадавшего. Ublu_doc — сетевой псевдоним подозреваемого.» User info ублюдка…

Все, порядок.

Кота я обнаруживаю за столом. Видать, отлежался. Он сосредоточенно разливает остатки «Прайма». К счастью, по рюмкам.

— А тебе не хватит?

— Мне? В самый раз. Счас допьем, возьмем еще пузырь — и по бабам! Давай флэшку. Записал? Молоток! У меня кореш в Новосибе есть. Клиент. Бывший. Крутой бандюган! Он мне по жизни должен. Я его от червонца отмазал. С кунфу… с кунфискацией. Он так и сказал: Костян, за мной не заржавеет! Разобраться там с кем, долг выбить — кидай маляву! Вот я ему и маякну. Его пацаны твоего мухомора на раз вычислят!

Врешь, Котяра. Нет у тебя никакого кореша из Новосибирска. Нет «крутого бандюгана». Если ты работаешь по хозделам местного значения… Адвокат? — так, авокадо. Вот и хочется иногда побыть звездой. Советником Аль Капоне.

— Алиби-шмалиби… Приставят волыну к бестолковке — расколется. Обосрется и расколется. Я тебе говорю! Ты мне веришь, старик?

— Верю. А вдруг это и правда не он?

— Чё, обделался? Не боись, брат. Я корешу маякну, пусть они аккуратно. Если не он, мочить не станут. А если он… Чего изволите? Ручонки обломать? Дырку в башке? Можно еще паяльник в жопу… Пацаны его из-под земли…

Кот стервенел, тряс опустевшей бутылкой, грозя расколотить рюмку. Редкие капли падали на скатерть. В итоге Кот сунул бутылку под стол и вперил в меня мутный взгляд.

Зомби из фильма Джорджа Ромеро.

— Из-под земли! Знаешь, какие там пацаны? Мафия! Все схвачено…

Ну да, «у нас все схвачено, за все заплачено». Сейчас выяснится, что наш корешок — крестный отец новосибирской «Коза Ностра», глава синедриона хакеров, резидент ЦРУ, «Моссада» и «Газпрома», а заодно борец с жидопришельцами!

И все-таки, черт возьми… Как же хотелось поверить! Обычно говорят: увидел, словно наяву. А я вдруг увидел, словно на экране. Сижу у монитора, а мне ролик крутят. Простенький, ютубовский, черно-белый. Прямоугольник мелкого окошка, и в нем ломают ублюдка. Ублюдок валяется в луже, и его, значит — каблуками. Не торопясь.

Пальцы.

Запястья.

Локти.

Его ломают, а я смотрю. Рядом Антошка сидит. Здоровый, веселый. Молчит, правда. И пахнет от него… Больницей, что ли? Стариковский запах, кислый. Нет, это не от него. Это мне Кот огурец сует, надкусанный.

— Все понял, Кот. Из-под земли достанут, паяльник вставят и в землю закопают. А мне счет выставят, за услуги. По сицилийскому прейскуранту.

— Какой счет? Все бесплатно! Он мне должен па-жиз-ни! Нет, ты понял? Па-жиз-ни! Мне. Должен! А ты — мой дружбан. Значит, и тебе должен. Логика! Я в юрке учил — ло-ги-ка! Шмогика! Все даром! На халяву, плиз! И никто не уйдет!

— Почему никто? Уйдет, как миленький… Я такси вызову. Поедешь домой, баиньки. Развезло тебя, Котяра, не по-детски…

— Меня? Развезло?! Ты гонишь, старик! Мы идем по бабам!

Спорить с пьяным Котом бесполезно. Надо соглашаться, и все делать тихой сапой. Тогда получится. А иначе упрется и начнет куролесить. И «мало не покажется никому!», как обещал рекламный слоган какого-то «мясного боевика».

— Хорошо, идем по бабам. Только не идем, а едем. На тачке.

— Вот за что я тебя люблю, Золотарь…

На мое счастье, такси нашлось возле самого подъезда.

— Шеф, свободен?

— Ну? — двусмысленно буркнул дремавший за рулем водила, амбал с бычьей шеей. — Куда ехать?

— На проспект Правды. Отвезешь этого деятеля.

Я указал на обнявшего дерево Кота.

— А не блеванет? — засомневался водила.

— Да ты что, шеф! Он же адвокат!

— А-а… Ладно. Сажай адвоката.

Странный аргумент произвел на водилу неизгладимое впечатление. Он сразу проснулся, расцвел и, ухмыляясь, замурлыкал на все лады: «Сажай адвоката!.. адвоката сажай…» Зато Кот на свежем воздухе, напротив, увял и покорно дал загрузить свою тушку на заднее сиденье. Даже номер дома пробормотал.

— Счастливо!

Как там пел Сличенко? Ехали на тройке с бубенцами…

…Mozilla Firefox… Bookmarks… Antique's Journal… Enter!

Friends…

Пострадавший — Пилипчук Михаил Николаевич.

1986 г. р., холост; образ. ср. спец. Проживает с матерью по адресу: Театральный переулок, 6, кв. 15. Безработный. Неофициально трудится в бригаде по ремонту квартир; помощник сантехника.

30 декабря 2008 г. госпитализирован с острым приступом диареи. Приступ сопровождался следующими симптомами: колики, боли в животе, тошнота, рвота, понижение температуры и артериального давления. Стул в виде рисового отвара с примесью крови. Слабость, головокружение. Периорбитальный отек, миокардиальная дисфункция, судороги скелетной мускулатуры.

Диагноз: отравление мышьяком.

Виртуальный возбудитель (факт установлен охотником Карлсоном) — комментарии пользователя semafor (А. Березина, г. Керчь, учащаяся школы-интерната «Лицей искусств», номинант городской программы поддержки одаренных детей «Керченские жемчужинки-2007») к записи пользователя mrshmister (М. Пилипчук) «Хачу тусовацца!» в сообществе scotobaza, от 9.12.08:

«ебаный ты папалам. Шлю тебе лучи адской диареи билять.»

«Встреть Новый год на койке.»

Исполнитель — не установлен. Подозрение с матери пострадавшего, Пилипчук Марии Ефремовны, снято по причине отсутствия контакта с компьютером в указанный период. Подозрение с бригадира Галкина и сантехника Пономаренко снято…

— Вонища! — с чувством сообщил Карлсон. — Довлеет, етить-колотить!

Толстый, румяный, он ткнул большим пальцем себе в живот. В пуговицу джинсового комбинезона — кнопку из рифленой меди. И заурчал, как прогревающийся мотор. Сейчас пропеллер — аппликация на спине — дрогнет, превратится в стрекозиный круг…

К этой хохме я привык. И не удивлялся, почему лицо шутника багровеет, а глаза — злые-презлые, как у мультяшного гада. Чему тут удивляться, когда лапища Карлсона уже ухватила «вантуз». Здесь у каждого на столе обретался набор метательных ножей — словно стаканчик с карандашами.

Бздын-н-н!

У Карлсона нож втыкался в мишень всегда с одним и тем же звуком. Его клинок страдал хроническим метеоризмом. У Шизы, блеклой девицы в очках, нож покряхтывал. Умат — Шиза звала его «жвачным юнцом» — метал «вантузы» с неприятным взвизгом в финале. Я старался, как мог, не желая отстать от молодежи. Я даже почти не промахивался. Но обязательно вставал, боясь швырять «вантуз» с места. Выходил на «огневой рубеж» в четырех шагах от цели, аккуратно замахивался…

Встречаясь с мишенью, мой нож извинялся. Так стучат в дверь собеса.

Ножи для персонала внедрил Чистильщик. Мне объяснили, что сперва он предполагал обойтись комплектом игры в «Darts». Закупил электронные мишени и безопасные дротики с пластиковыми иглами. Не помогло. На смену пришли мишени «Classic» и дротики с иглами из стали. Сейчас это добро пылилось в чулане, уступив место ножам китайского производства, с рукоятями, обмотанными темным шнуром.

Вот такая, етить-колотить, безопасность производства.

— Что там у тебя?

Обойдя стол, Карлсон встал у меня за спиной. Как эта туша помещалась между стеной и спинкой кресла, не знаю. Должно быть, растекалась. Сопя, как бизон, он стал изучать форумную страницу, выведенную на монитор.

Явления Deus ex machina разнообразием не отличались. Шеф сверзился нам на головы, скользнув по шесту. Рано он сегодня! Обычно снисходит к половине одиннадцатого. А тут — 10:05.

Значит, жди новостей.

— Доброе утро!

— Если оно действительно доброе… — ворчит Умат.

Чистильщик оставляет его нытье без внимания.

— Прошу всех выключить машины. «Авгикон» привлекают к новому проекту. Сейчас буду давать вводные.

Бросаю косой взгляд на дисплей, где заваривается очередная буча. Воняет, но терпимо. Успею еще разгрести. «Новый проект» — это последствия вчерашнего разговора? Вряд ли. Слишком мало времени прошло. Пока «наверху» переварят доклад, пока решат, стоит ли проводить операцию, пока разработают план, спустят указания…

«Завершить сеанс работы Windows…»

— С сегодняшнего дня мы начинаем работу по проекту «Слив засчитан». И нечего ржать. Проект серьезный. Я бы сказал, рискованный.

Чистильщик старательно избегает встречаться со мной взглядом. Черт! Неужели? Ничего себе оперативность у внешников!

— …достоверно установлены факты вброса в сеть инициирующих пакетов так называемого «черного шума» и выброса аналогичных пакетов из сети в сознание импицируемых. С целью детального изучения этого явления и поиска путей противодействия руководством разработана операция «Слив засчитан».

Как по бумажке шпарит!

— Для точной локализации виртуального возбудителя, а также точки и времени вброса, по предложению охотника Золотаря…

Все глаза на меня!

Сижу, как под лучами прожекторов. Жарко, неуютно…

— …будет проводиться «ловля на живца». А именно…

Дальше я слушаю в пол-уха. Лох ты, брат Золотарь. Натуральный! Выходит, Чистильщик, когда тебя вызывал, уже знал про «Слив»! И развел дурака по полной. Я изобрел такой же «велосипед», как и Шиза. Ну, может, пару мелких нюансов подсказал.

«Наверху» все просчитали заранее. И план с «подсадной уткой» разработали. Иначе — откуда такая ошеломляющая оперативность? Чистильщику спустили директиву: найти добровольца. Он воспользовался своей замечательной интуицией — и она указала на меня. Дальше — дело техники. Подвести клиента к очевидной мысли. Пусть он, с криком «Эврика!», в восторге от собственной гениальности, сам вызовется на роль жертвы.

Элементарно, Ватсон!

— …перед нашей группой поставлена задача: отобрать ряд перспективных нет-площадок для проведения операции. С высоким фоновым уровнем агрессии и наличием потенциальных вирт-возбудителей. В отечественном секторе сети. Если операция будет международной, возникнут дополнительные сложности. Приступайте. «Рыбные места» вы знаете, после обеда жду улов. Удачи! Не буду вам мешать.

И — поминай, как звали. Просочился сквозь потолок — только крышка хлопнула. А мы остались вариться в «нижнем котле».

— Это правда ты предложил? — разворачивается ко мне Карлсон. — Насчет живца?

— Правда. Только, подозреваю, они и без меня додумались.

— Правильно подозреваешь, — Умат заводит свою машину. — Сверху спускают, а мы разгребаем. И никак не наоборот. Ну вот, опять в очко нырять, граблями махать, вертухаев мочить…

Фраза из пародийной стрелялки «Redneck Rampage». Как же, помню. Рубился во время оно. И в нужник нырял, и черти кусками дерьма швырялись. Кто ж знал, что это станет моей работой?

Вход в форум. «Обсуждения».

— …крокодил не ловится, не растет кокос…

Какой там медведь! Берите выше — в детстве Умату на ухо наступил бегемот. Диплодок! Фальшивил охотник безбожно. Рита Евгеньевна скривилась, как от зубной боли. К счастью, продолжать вокальные штудии Умат не стал. Но прислушавшись, можно было разобрать, как в его наушниках поет Миронов:

— …плачут, богу молятся, не жалея слез!

С чего бы это фанат «Doors» вдруг перешел на песни из советских кинофильмов? Тайна сия велика есть. Но «Остров невезения» угодил «в самое темечко», как выразился бы Кот. Крокодил действительно не ловился. Прятался в камышах офф-лайна, медля нырнуть в мутный омут инета.

Чукча номер 36 молчал, как партизан.

Остальные вяло грызлись, поддерживая фоновую вонь. Без Чукчи этот срач не имел смысла. «Как свадьба без невесты!» — вспомнилось из «Кавказской пленницы». От «пленницы» мысль вернулась к «Бриллиантовой руке». «Крокодил не ловится… не ловится… крокодил…»

Да чтоб ты сдох, зеленый!

— Рита Евгеньевна, давайте обозначим ваше присутствие. Иначе Чукча явится, а главного оппонента не видать. Нехорошо получится.

— Утром обозначили. Дважды. Забыли?

— Повторим для верности. Что там у нас?..

Запах хлорки едва ощущался. Надо было принюхиваться, чтобы его уловить. Скажи кто раньше, что я стану получать удовольствие от больничных парфюмов… На смех бы поднял. Но после амбре, что прет из сети, и нашатырь — майская сирень! Вот, сижу, наслаждаюсь…

— Шурка? Какими судьбами? Болеешь?

От дружеского хлопка Натэллы меня уносит в стену. Еще бы, при ее-то габаритах! Центнер с гаком живого веса. И не приведи Господь повздорить с этим центнером! Имел я счастье наблюдать, как шустрит наша милая бегемоточка. Торпеда! Дурак Карлсон от избытка чувств хлопнул ее по заду, вот и пострадал.

Хотя зад Натэллы — это да. Это вещь.

— С работы направили. Плановый осмотр.

По легенде мы с Натэллой — старые знакомые. Давно не виделись. И нате-здрасте — Штирлиц с Матой Хари случайно встретились под сводами клиники. Мультик такой был: «Шпионские страсти». Черно-белый. Я в детстве бегал в кинотеатр «Хроника» — раз пять смотрел, за двадцать пять копеек.

Как знал, что придется участвовать.

Умом понимаю: игра идет всерьез. Ошибемся — Рита схлопочет по полной программе. Не зря Натэлла с Черным здесь ошиваются. Понимаю, а до конца поверить не могу. Пока на Риту имп не кинется — до тех пор и не поверю…

Типун мне на язык! И на мозги.

— Плановый? Тогда еще ничего. Болеть — последнее дело!

— Ага…

— Бабла на врачей уходит! Вагон! А на лекарства?

— Чья бы корова…

— Что?!

— Натуся! Тебя ж хоть сейчас — в олимпийскую сборную! Ядро толкать…

— Сам толкай. Мне справку, — Натэлла сменяет гнев на милость. — Для бассейна.

— Следующий!

Это в четвертый кабинет. Из приоткрывшейся двери в коридор протискивается лохматый парень, на ходу застегивая рубашку. Его приятель, ожидавший на стуле, подается навстречу, извлекая из ушей «ракушки» плеера.

— Годен?

— А хрен его знает! Ничего не сказал.

— Совсем?

— Ну! Записал что-то и в шестой отправил. Где тут шестой?

— За углом. Сиди здесь, там все равно очередь.

В шестом, у окулиста, я уже побывал. Таблицы с буквами: закройте правый глаз, закройте левый глаз… Давайте закапаем атропинчику. Ничего особенного.

— Следующий!

— Да-да, иду, — Рита торопливо прячет зеркальце в сумочку.

Прежде чем запустить Риту в освободившийся кабинет, Черный заглядывает внутрь. Изучает обстановку. И кивает: можно. Любящий муж. Волнуется за жену, которую направили на медосмотр. Пришел за компанию, морально поддерживает.

Легенда не хуже любой другой.

Я до сих пор не выяснил: Черный — это фамилия или прозвище? Зовут дылду Володей. С момента «вброса» Рита прописалась у нас в «нижнем котле». Ходила в «Авгикон», как на работу. Черный с Натэллой, сменяя друг друга, дежурили снаружи и внутри.

За две недели перезнакомились.

Внешники тоже не сидели сложа руки. По словам Чистильщика, они «построили» всех провайдеров в городе. Кто не хотел строиться — встал углом. Любой подозрительно резкий всплеск траффика отслеживался самым тщательным образом. Отловить «выброс» в реальном времени и скопировать для анализа никто особо не надеялся. Задача была иная — определить круг возможных импицированных.

Представляю, как вспотели господа сисадмины! Ищи иголку в стоге сена! Выслеживай получившего дозу импекции среди любителей порнухи, разговоров по скайпу, меломанов и ловцов гипер-аттачей!

Времени-то в обрез.

На сегодняшний день, после отсева, осталось семнадцать подозреваемых. Всех их под разными предлогами собрали в поликлинике. Медосмотр, как я понял, — не главное. Энцефалограмма и коленный рефлекс вряд ли что-нибудь покажут. Просто «ловля на живца» вступила во вторую стадию.

Меня Чистильщик отправил «на усиление». В качестве собаки.

— Вам все равно на осмотр, — заявил шеф. — Вот и совместите…

— Неприятное с бесполезным?

Реплику Умата Чистильщик проигнорировал.

— Считайте, что идете на задание. Только, ради бога! Не лезьте воевать! Ваше дело — унюхать импа. Тогда подадите знак Натэлле с Володей. Дальше — их забота. Поняли?

— Так точно, герр оберштурмбанфюрер! Если не вернусь, прошу считать меня коммунистом!

— А если вернетесь?

— Тогда — беспартийным!

Вот, сижу. Нюхаю.

— …Следующий!

А это уже меня.

Доктор смахивал на молодого Джона Леннона. Круглые очки, овал лица, узкий нос… «Битловская» прическа усиливала сходство. Сейчас достанет из шкафа гитару и запоет «Yesterday». Или предложит курнуть травки. А белый халат — это так, по приколу…

— Давайте вашу карточку и раздевайтесь. До пояса.

Леннон подумал и уточнил:

— Сверху.

Видимо, ему уже попадались тупые.

— Дышите. Глубже. Задержите дыхание… Повернитесь спиной. Дышите…

Металлический раструб фонендоскопа неприятно холодил кожу. Золотаря посетила мысль, достойная параноика: врач через «трубку» подслушивает его мысли.

— Одевайтесь. Присядьте сюда. Левую руку на стол. Закатайте рукав. Выше…

Давление оказалось в норме: 120 на 80. Таких берут в космонавты! Леннон сделал запись в потрепанном журнале, затем — пометку в карточке, и протянул ее Золотарю.

— Идите в третий. На энцефалограмму.

Золотарь уставился в карточку. В конце чистой графы появилась цифра «3». Выше, напротив предыдущей цифры «5» — размашистая «галочка». И больше ничего.

— Спасибо.

— Не за что.

— До свиданья.

— Следующий!

Возле пятого кабинета ждала своей очереди пышная дама. Шиньон, бюст, макияж. За руку дама крепко держала девочку лет девяти. Форменное школьное платьице — Золотарь давно таких не видел.

— Вы представляете? Безобразие!

Он не сразу сообразил, к кому обращается дама.

— Заставили мою Лидочку проходить медосмотр со взрослыми! Я им: да как можно?! Там же другие врачи! Другой подход… Есть же детская клиника! А они уперлись — и все. Хоть кол на голове теши! Или проходите — или забудьте о летнем лагере! Настоящий шантаж! И главное — из всех деток одну Лидочку сюда направили! Больше никого…

— Действительно, безобразие, — вяло согласился Золотарь.

— Я им этого так не оставлю! Я им…

Дама благоухала «пряностями Востока». Девочка — фруктовым шампунем.

А может, все зря? — подумал Золотарь. Может, нет здесь никаких импов? Просчитались компьютерщики. Не было «выброса». Или был, но его не засекли. Девчушку на обследование потащили, идиоты! Вон дед сидит — сто лет в обед, с орденскими планками… Какие из них киллеры?! Внешники подчиненным хвосты накрутили, а те и рады стараться.

Заставь дурака богу молиться…

Может, импицированные ничем не пахнут до последнего момента — пока не набросятся на жертву? Что, если существует еще один импульс — инициирующий? «Вброс» закладывает программу. Как мину с радио-взрывателем. Человек живет, ни о чем не подозревая. В нужный момент — краткий толчок, который не отследишь… А до того — никаких патологий. Хоть нюхай, хоть в задний проход заглядывай.

Он улыбнулся дамочке:

— Вот так срочно? С занятий сорвали — и в поликлинику?

— Срочно! С контрольной по математике!

— Да что вы говорите!

— Вот-вот! Чтоб им так срочно в сортир бегать…

Лидочка хихикнула в рукав. По поводу пропущенной контрольной у девочки имелось свое мнение, отличное от маминого. Заметив, что на нее смотрят, она поспешила вернуть на лицо постную мину.

Мина.

С радио-взрывателем.

— Сочувствую. Что хотят, то и творят!

— Я буду жаловаться! В районо!

— Чада наши тоже хороши. Мой у компьютера — днем и ночью.

— И ваш тоже? — дама расцвела. — Вот и Лидочка так! Нет, я понимаю, без компьютера детям сейчас никуда… Мы и купили. Теперь ее от экрана за уши не оттащишь!

— Да ну?

— То в игры играет, то в интернете сидит. С подругами в этих… в чатах. Беда просто! За уроки не загонишь…

Золотарь присел перед девочкой на корточки.

— Скажи, Лидочка… А ты файлы с инета скачивать умеешь?

Лидочка фыркнула с презрением:

— Это даже первоклашки умеют! А я уже в четвертом.

— Мультики качаешь?

— Ага! И музыку, и картинки всякие красивые. И программы-рисовалки. Такие, где можно рисовать, а потом прокручивать, как в кино! Одна «Супер-Гу» называется, а вторая… Забыла.

Антошка этой «Супер-Гу» баловался, пока не надоело. Нет, не то. У «Супер-Гу» инсталляшка легкая, скачка не даст…

— Ты недавно что-то большое качала, верно? Не мультики, не картинки…

Девочка потупилась.

— Что, Лида? Ну скажи, что?

— Фильм… Ленка мне по аське адрес скинула. Он на эфтипи лежит. Ленка сказала — фильм классный. «Страна приливов» называется. Про девочку.

Вот вам и всплеск траффика, дорогие мои сисадмины! Какого черта гнали девчонку в поликлинику?!

— Точно про девочку? — вмешалась бдительная мамаша.

— То-о-очно…

— Не ужасти, как в прошлый раз?

— Не-а… я про девочку. Ленка смотрела, а я не успела…

Слова дочери мамашу не убедили.

— А вы этот фильм случайно не знаете?

— Знаю.

— Он действительно про девочку?

— Про девочку. Как у нее были мама и папа.

— Слава богу!

— Я же говорю: были. Мама умерла от наркотиков. Девочка обрадовалась…

— От дура! — подал голос ветеран с орденами. — Мамка гикнулась, а ей хихоньки!

— Теперь она могла есть мамин шоколад без спросу. Папа у нее тоже на игле сидел. Дочка ему героин готовила, уколы делала… А папашка в итоге возьми, и загнись. Рядом соседка жила, со странностями — из трупов мумии делала. Вот из папы и сделала. Девочка с мумией разговаривала, как с живым. Еще у соседки был сын. Девочка с ним подружилась, а он все мечтал поезд под откос пустить.

— Поезд? — одобрил ветеран. — Это дело. Помню, в 43-м, на Крулевщине…

— Зачем? — ахнула дама.

— Мол, поезд — это большая акула. Она на меня охотится, а я на нее.

— Пустил? — живо заинтересовалась Лидочка.

— Пустил.

— Из базуки?

— Нет. Динамит под рельсы подложил.

— Хорошая картина, — ветеран подкрутил седые усы. — Жизненная.

— Я тебе руки-ноги вырву! — с дамы слетел весь лоск. Управдомша поперла наружу, снося преграды цивилизации. — Я тебя ремнем! По заднице! Ах ты дрянь!

— Ма-а-а…

— Про девочку, да?! Я тебе дам «про девочку», зараза!

— Я больше не буду…

— Я отцу скажу! Он тебя, как сидорову козу! Как бог черепаху!

— …нико-о-огда-а…

Взбешенная мамаша замахнулась. Дочка вжалась в стену. К счастью, дама вовремя вспомнила — рядом люди. Все флаги в гости к нам…

— Я тебе покажу фильм! — зашипела она, понизив голос. Больше всего на свете ей хотелось уволочь дитя в укромный угол, где и приступить к воспитательным мерам. — Неделю на жопе сидеть не сможешь! Мерзавка мелкая! Извращенка!

— Ма-а… я сотру фильм…

— Сотрешь! Языком вылижешь! Ну что с ней делать? — дама простерла холеные руки к Золотарю, ища сочувствия. — Сочинение им в школе задали. «Моя любимая книга». И знаете, про что эта написала?! Про какого-то Кинга! Как мужик на необитаемом острове сам себя съел! Руку отрезал — съел. Ногу отрезал — съел. Ужас! Меня в школу вызывали. Спрашивали: она у вас нормальная?!

— Ма, я нормальная…

— Следующий!

— Ой, это нас! Лидка, быстрей! Дядя доктор ждет…

В дверь выглянул эскулап с «айболитской» бородкой клинышком. Седенький, румяный. Он не подозревал, что спас дитя от неминуемой расправы.

«Слава, слава Айболиту! Слава добрым докторам!»

— Вы в третий?

Из соседней двери выглядывает бравый крепыш. «Ёжик», мятые уши, рожа скоро треснет. Типаж! Сменять белый халат на «адидас», золотую цепь на шею — и на братковскую разборку.

Медбрат? Санитар?

— Да.

— Заходите. Вы на энцефалограмму?

— Наверное…

— Прошу!

Браток делает приглашающий жест. Халат распахивается на груди. Как в воду смотрел! — вот и златая цепь. Я неуверенно поднимаюсь — и едва успеваю отскочить. Мимо проносится живая торпеда, слегка зацепив меня.

Это для Натэллы — слегка.

— Доктор, родненький! Мне справку!

— Какую?

— Для бассейна! Вы же видите: я совсем-совсем здоровая!

В самое темечко. Здоровенная! Переигрывает красавица. Ей бы за Ритой приглядывать, а она по коридорам шурует. Или ей на самом деле справка требуется? Браток ахает от душевного потрясения: «Мой любимый цвет, мой любимый размер!..»

Сорок восьмой, растоптанный.

Пока он млеет, Натэлла успевает заглянуть ему за спину — в кабинет.

— Увы, — страдая, выдыхает браток. — Я справок не даю.

— Ой, жалко!

— Вам в одиннадцатый… А что вы делаете сегодня вечером?

— В бассейн иду, доктор!

И Натэлла уносится прочь.

— Тогда вы заходите, — грустит браток. — Если уж так…

Захожу.

— Верочка! Сделайте замеры и подготовьте шлем! А вы присаживайтесь.

Вот-те на! А я-то его в медбратья…

Из-за ширмы выпархивает фея в пеньюаре. Пока я, сопя, восхищаюсь, фея сноровисто обмеряет мою голову. Был бы поэтом, сказал: бабочка кружит вокруг цветка! Был бы документалистом, уточнил: вокруг чертополоха.

— Вам энцефалограмму делали?

— Нет.

— Ознакомьтесь. Давайте вашу карточку. Я пока журнал заполню.

«Согласие пациента на снятие электроэнцефалограммы». Вот даже как? А если не соглашусь? Врач… ФИО… браток, значит, Вениамин Борисович? «Ты помнишь, Веня, какое было время? Ты помнишь, Веня, Революция была? Сначала сдуру перебили всех евреев, потом из пушки жахнули в царя!..» Технические средства… Оборудование фирмы EGI… Электроды… Программное обеспечение… Гарантируется отсутствие побочных эффектов… Подпись тестируемого…

Проверено, мин нет.

— Разрешите ручку?

— Да, пожалуйста. Верочка, что там у вас?

Оказывается, Верочка уже давно летает за ширмой. Полет феи сопровождался звяканьем и щелчками.

— Все готово, Вениамин Борисович!

— Прошу вас.

Нет, это не кресло. Это противоперегрузочное ложе для космонавтов.

— Располагайтесь. Садитесь глубже. На подголовник не откидывайтесь. Держите голову прямо. Верочка нанесет гель для лучшего контакта. Потом сможете вымыть голову — у нас есть ванная комната. Верочка, приступайте. А я проверю настройки…

Окна задернуты черными шторами. На стенах — звукопоглощающие панели. На потолке — бестеневые лампы, как в операционной. Включенные в четверть накала, они дают мягкий, рассеянный свет. Если не глазеть на потолок — кажется, свет идет отовсюду. Даже воздух флюоресцирует.

Кабинет доктора Калигари?

Рядом с креслом — монитор компьютера. Сейчас его перекрыл широченной спиной Вениамин Борисович, колдуя над программой. Верочка изображала парикмахершу: разбирала мне волосы на пряди, смазывала гелем с ароматом лаванды… Потом взялась за электродики. Два — за ушками. Два — к уголкам глаз. И еще сладкая парочка — к правому глазику, сверху и снизу. Чтоб я так знал, почему к правому — два, а к левому — ни одного…

В финале добрая фея украсила мою голову короной — сеткой с целым ворохом электродов. От них за ширму тянулись пучки разноцветных проводов. Довольно мурлыча, Верочка взяла деревянную палочку — и опять стала копаться у меня в волосах.

Будто вшей искала.

— Вы левша или правша?

— Правша.

— А ближайшие члены вашей семьи?

— Правши. Кроме дедушки Сени. Это важно?

— Да. Откиньтесь на подголовник. Вот так, аккуратненько… Прогоним тестовую серию — и приступим. Смотрите на экран. На нем будут быстро мелькать фрагменты предложений. Старайтесь их прочесть и запомнить. Когда возникнет вопрос — отвечайте «да» или «нет». На основании того, что успели запомнить. Под правой рукой у вас — кнопка «да». Под левой — «нет». Все понятно?

— Вроде, все…

— Внимание на монитор. Начинаем!

Навалилась сонная расслабленность. На экране мельтешили огрызки фраз. Вопросы типа: «Подарил ли любящий брат верной жене самовар?» Я от фонаря нажимал то «да», то «нет». Я. Аз есмь. Такой себе мелкий аз. Прыщ эволюции. Много воды, как в тексте графомана. Кучка химии. Горсть нейронов в черепной коробке. Шебуршат, совокупляются. Выделяют мыслительную слизь. Типа Верочкиного геля. Слизь лезет через поры наружу. Волосы жирные, лоснящиеся. Как от бриолина.

Не волосы — провода.

Красный — злость. Синий — страх. Черный — гнев. Сиреневый — восторг. Серый — апатия. Желтый — удивление. Голубой — равнодушие. Коричневый — усталость. Пурпур — ужас. Текут провода, гудят провода, уходят за ширму.

«Обнаружено новое устройство!»

Ага, это я.

Черный шум — я. Красный шум — я. Серый, желтый, синий — я. Шумим, братцы, шумим. Бегут кривые по экрану. Углы, синусоиды. Мы-то думали — там, в заэкранье, вырастут дворцы. Мечтали — станем Роландами, Ланселотами, Аполлонами. А стали чукчей № 36 и Нанохреном. И вышло, что тут — плоско. Серо. Скучно. Синусоиды да углы. Чем площе, серей и скучней здесь, тем больше, тем страстнее хочется, чтобы там — ого-го…

За что ненавидишь брата своего, Каин?

За то, что живу, как он, Господи.

Доктор Калигари посылал сомнамбулу убивать своих врагов. Бездумного, покорного исполнителя. Пока в ящике лежала кукла, изображающая сомнамбулу, оригинал крался по ночным улицам. Проникал в спальни. Заносил нож. Не зная, что делает; не помня, что сделал. Черт возьми, доктор Калигари хотя бы заботился о своей сомнамбуле. Равнодушие Заразы к судьбе исполнителей, выполнивших миссию, ужасает больше, чем забота доктора-маньяка…

Да?

Нет?

Нет красок. Нет звуков. Черно-белый, немой фильм: «Кабинет доктора Калигари». Снятый без малого сто лет тому назад. Перевертыш, утверждающий в финале: вы все — душевнобольные. Убийцы и убитые, живые и мертвые; разоблачители и жертвы. Ваш мир — психиатрическая клиника. Где директором — очкастый доктор Калигари.

— …Ну, вот и все.

— Уже?

— Понравилось?

— Да.

— Хотите повторить?

— Нет.

— Кнопки можете больше не нажимать. Давайте в ванную — и на выход. Карточку не забудьте.

— Боже мой! Волосистая лихорадка Зоммера!

Истеричный вопль ударил в спину.

— Стопроцентный летальный исход! В карантин, немедленно! Вы обречены! Но я не дам вам заразить других!

Сердце ёкнуло. Что за чушь?! Золотарь обернулся, но горлопан был начеку — и снова юркнул ему за спину.

— Не оборачивайтесь! Не прикасайтесь ко мне! Даже не смотрите на меня!

Второй поворот, и Золотарь обнаружил перед собой Кота.

— Купился! — заржал адвокат. — Эй, народ! Где аплодисменты?

Народ жидко захлопал.

— Идиот, — резюмировал Золотарь. — Клинический.

Друг детства шутовски раскланялся.

— Что ты здесь делаешь?

— Стреляли… В смысле, послали. Я шефу — какой медосмотр, в натуре?! Рабочий день йок, время пиво пить! А он меня по адресу. И сюда, и вообще. Я и пошел. А чё делать? Не, ну пивка мы, ясен пень, накатили по дороге…

Судя по густому «выхлопу», накатил Кот от души.

— Что это еще за лихорадка Зоммера?

— Волосистая лихорадка Зоммера! — Кот воздел руки к потолку. — Типичный случай. Дамы! Барышни! Леди! Одолжите зеркало преуспевающему юристу!

— С радостью!

Натэлла — ясен пень, как сказал бы адвокат — успела первой.

— Яков Моисеевич Зоммер, — нудным тоном лектора затянул Кот, — заслуженный юрист Украины и мой непосредственный начальник, лыс как колено. Но для лихорадки, возникающей при общении с ним, характерны вот такие симптомы!

Он сунул зеркальце Золотарю под нос.

Из зеркала глядел панк. «Ирокез»? — нет, «дикобраз»! Волосы после феиного геля стояли дыбом, гребнем, девятым валом. Как и не мылся… Зеркала в ванной не было. Зато фен нашелся.

— Блин…

Глядя на сконфуженного Золотаря, басом захохотала Натэлла. А парни — лохматый и меломан с наушниками — заржали молодыми жеребятами. Кот от души наслаждался произведенным эффектом.

— Таких в наше время стригли, — хрипло буркнул ветеран. — На улице поймают — и ножницами! Или руки за спину, и в парикмахерскую. Машинкой — под ноль!

— Кто в первый кабинет?

— Я! Я в первый! — встрепенулся Кот.

И нырнул в открывшуюся дверь.

Вот так всегда, с обидой подумал Золотарь. Нашкодит и удерет.

— А по твоему делу в Новосибе работают! Я не забыл! — румяная физиономия адвоката высунулась наружу. — Старик, все будет тип-топ! У нас как в аптеке! Пацан сказал — пацан сделал!

Все. Сгинул.

— Стригли? Это ж беспредел, — лохматый волком уставился на деда. — За такое западло в репу дают…

— Беспреде-е-ел! — передразнил его ветеран. — Западло! Нахватались словечек у зеков! Из жизни зону сделали! В мое время порядок был. Это сейчас — беспредел.

— Порядок? Вертухаил, дед? Признавайся!

— Закрой пасть, сопляк!

— На вышке, да? Политических расстреливал?

— Я на танке воевал! Из плена бежал!.. партизанил!

— На Таньке ты воевал, — буркнул меломан. — Без штанов.

— Молчи! Гаденыш…

— Бежал он. Он от Гитлера ушел, и от Сталина ушел… Колобок.

— Ты! — ветеран захлебнулся. — Ты… сволота…

Дед встал. Он вставал долго — кряхтя, боясь потревожить колени, с трудом разгибая спину. В этом не было ничего смешного. Старик, инвалид, одной ногой в гробу, он вставал — страшно. Золотарю даже почудилось, что ветеран с успехом добрался до парня, взял за грудки — и об стену, молча, с размаху…

Знакомой вони не чувствовалось. То ли дед при всем его праведном гневе не был агрессивен, то ли это была какая-то другая, стерильная агрессия. Без запаха. Не один Золотарь уловил странность. Между ветераном и парнем, который тоже вскочил со стула, изобразив какое-то подобие боксерской стойки, образовалась Натэлла. Грандиозная, безмятежная, она повела крутым бедром, и парень вернулся на прежнее место.

С треском.

— Ой! — бегемоточка развела руками. — Я такая неуклюжая…

Левая ручка Натэллы мелькнула в опасной близости от лица меломана. Тот побледнел. Пожалуй, он с большим удовольствием попал бы под грузовик.

— На вашем месте я бы извинилась, молодой человек.

— Это я? Это мне извиняться?

— Вам, — грудь-балкон нависла над упрямцем. — Вежливость украшает.

— Ну, дед… Ты, значит…

Парень скис и завершил мысль:

— Не сердись. Я ж не со зла. Сократили меня. Вот.

— Спасибо, дочка, — вдруг сказал ветеран. Усы его поникли, задор исчез. — Помру я скоро. А все воюю. Не навоевался, дурень. Спасибо тебе.

И левый ус не выдержал — завился винтом:

— Видная ты баба. Золото. Эх, где мои годочки!..

— В детстве писались?

— Да.

— До какого возраста?

— Не помню.

— Вспомните. Постарайтесь.

— А до какого возраста дети писаются?

— Это я у вас спрашиваю!

— Пишите, до трех лет.

Психиатр был похож на Фрейда. У нас в доме напротив, одинокая дама держит американского бульдога. Кличка — Фрейд. Характер — нордический. В смысле, невменяемый. Бочка на кривых ножках. Одна, но пламенная страсть — вцепиться в глотку. Хоть бы чью. Особая ненависть — к рослым, длинноногим кобелям.

Не один доберман пострадал за свой экстерьер.

— Мысли о суициде посещали?

— Нет.

— Уверены?

— Да.

Могучий торс. Лапы карлика-геркулеса. Плечи Атланта. Сизая щетина на брылях. Надбровные дуги неандертальца. Тени великих за спиной. Юнг, Ломброзо, папаша Зигмунд. Кто там еще? Карнеги?

Остап Бендер?

— Депрессивные расстройства?

— Нет.

— Отвечайте громче.

— Нет!

— Неврозы? Психозы?

— Это вы у меня спрашиваете?

— Я. У вас.

— Нет.

— На учете состоите?

— Где?

— Значит, не состоите…

Фрейд решительно был чем-то раздражен. Его раздрай передался мне. Он сверкал глазками — и я. Он сопел — и я. Он придвигался ближе — и я не отступал. Он ерзал стулом по линолеуму — и я качался с пятки на носок. Два пса кружили друг вокруг друга — принюхиваясь, ворча.

Вопросы больше не казались мне идиотскими. Смысл сказанного исчез, отдалился. Осталось лишь звучание. Краткий рык — нутряной, злобный.

И — рык в ответ.

— Транквилизаторы принимаете?

— Какие?

— Феназепам. Реланиум.

— Зачем?

— Для снятия тревоги.

— Я не тревожусь.

— Умножьте пять на семь.

— Тридцать пять.

— Травмы головы?

— Нет.

— В детстве?

— Нет.

— Умножьте четыре на тринадцать.

— Пятьдесят два.

— Закройте дверь! Я занят!

Это не мне. Это в дверь кто-то сунулся невпопад. Обернувшись, я успел заметить клетчатую рубашку. Бедолага исчез быстрей, чем запах ландышей — в отхожей яме. От вопля Фрейда во мне сорвался какой-то крючок. Спусковой? Бульдог довольно скалился, моргая. Похоже, он этого и добивался. Вот, радуется. Мертвая хватка, да?

Тебе лечиться надо, доктор.

— В гневе бьете посуду?

— Нет.

— Семейное положение?

— В разводе.

— Инициатор развода — вы?

— Не ваше дело.

— Повторяю: кто инициатор развода?

— Почему вас это интересует?

— Не отвлекайтесь. Я должен составить ясную картину.

— Какую картину?!

— Пять на сто двадцать пять?

— М-м… Шестьсот двадцать пять.

— Ревновали мать к отцу?

— Нет.

— Отвечайте правдиво. Ложь смазывает диагноз.

— Мамой клянусь! Так устраивает?

— Разделите восемьдесят четыре на семь.

— Двенадцать.

Фрейд вертел в пальцах карандаш. Толстые пальцы с обкусанными ногтями. Остро заточенный карандаш. Ловко вертит, гад. Как дротик перед броском. Как метательный нож. Бздын-н-н! От психиатра несло — хоть нос затыкай.

Или это от меня?

Очень тесный кабинет. Не развернешься. Трудно дышать. На столе светится монитор. Под столом тихо урчит системка. Что там на экране? Заставка, полускрытая телом врача, бесит. Яркие краски, нервные фигуры. Как я раньше не заметил?

Жарко.

— Умножьте двести семьдесят три на шестнадцать.

— Я…

— Не отвлекайтесь! Ну?!

Пуск.

Программы.

Стандартные.

Калькулятор.

Тыц-тыц-тыц. Равняется.

— 4368.

— Приступы страха?

— Да.

— Что — да?

— А что — приступы?

— Мучают?

— Нет.

— Больная принимает «Рисполепт» и «Паксил». Одновременно с этим она три недели принимала фенибут. И бромокриптин — от гиперпролактемии…

Google. Поисковая строка.

«Психиатр вопросы». Девятая ссылка сверху.

Enter.

Поиск: фенибут.

— Квадратный корень из шестидесяти семи? Три знака после запятой…

— 8,185.

— Может ли больная заменить фенибут афабазолом и тенотеном?

— Не имеет смысла.

— Почему?

— Это как пытаться усилить танковую дивизию одним мотоциклом…

— Раздражает ли вас при чтении смятая страница газеты?

— Да.

— Молодящаяся старуха?

— Да.

— Квадратный корень из ста тридцати двух?

— 11,489. Да.

— Что — да?

— Раздражает.

— Чрезмерная близость собеседника?

Фрейд придвинулся вплотную. Сейчас вцепится.

— Да!

— Человек грызет ногти?

— Да!

— Кашляет в вашу сторону?

— Да!!!

— Двести шестьдесят умножить на семьдесят пять?

— 19 500.

— Слово из восьми букв.

— Агрессия.

Исчез объем. Сгинул рельеф. Спрятался собеседник. Далеко-далеко. Близко-близко. Нет мимики, жестов, интонаций. Нет перспективы. Все плоское — легло, распласталось. Слова. Знаки. Тыц-тыц.

Клац-клац.

— Смеются невпопад?

— Раздражает!

— Учат вас жизни?

— Раздражает!

— Опаздывают?

— Да!

— Квадратный корень из восьми тысяч трехсот двадцати шести?

— 91,246. Раздражает!

— Вам пересказывают сюжет романа?

— Очень!

— Жестикулируют во время разговора?

— Да!!!

— После приема «Плизила» возникло чувство дерсализации. Стоит ли опять уйти на «Золофт»?

— Поиск. «Скорая помощь». Плизил.

— Отвечайте!

— Продолжать прием. Явления временного характера, скоро пройдут.

— Отлично.

— Раздражает!

— Все хорошо. Вы в полном порядке.

— Да!!!

— Вас ничего не беспокоит. Вы спокойны.

— Я?

— Ваша фамилия Золотаренко?

— Да.

— Александр Игоревич?

— Да…

— Все в порядке, Александр Игоревич. Вы абсолютно здоровы.

Фрейд улыбался. У бульдога оказалась тихая, мудрая улыбка — как у Жана Габена. Он встал, ободряюще потрепал меня по плечу. Я кивнул в ответ. Дышать стало легче. Это ведь замечательно — дышать. Чем здесь пахнет? Цветы на столе, рядом с монитором. Ландыши. В стаканчике.

Это они.

«…светлого мая привет…»

— Вас раздражает, когда вам дарят ненужные предметы?

— Нет.

— Громкий разговор в транспорте?

— Нет.

— Хорошо. Спасибо. Вот ваша карточка.

— Всего доброго, доктор.

— До свидания.

Вопросы, думал я, выходя из кабинета в коридор. Ответы — прислонясь к стене плечом. Что меня раздражает — пропуская в кабинет следующего пациента. Какие-то лекарства. Фенозил? Тенозол? Не помню. Кажется, Фрейд спрашивал, принимаю ли я их. Нет, не принимаю. Умножить пять на семь. Разделить то на это. Цифры выветрились из головы. Ну их. В конце концов, я вам не калькулятор.

Вопросы. Ответы. Загадки Сфинктера.

Нет, не опечатка.

И не оговорка.

Машины разбегались тараканами.

Странное дело. Вот ровная улица. Вон перекресток — в тридцати метрах от клиники. На перекрестке — мент-регулировщик. Дирижирует волшебной палочкой. «Ауди», «Жигули», «Рено» — строго по правилам движения. И никуда не деться от болезненного впечатления — тараканы.

Где-то в центре города сыпанули пиретрумом.

Бегут.

Устал Золотарь, братцы. Укатал сивку медосмотр. Нюхай, нервничай. Психиатр тиранит. Загазованный воздух казался сладким, как чай в поезде. Хороший проводник надевает на ложечку упаковку рафинада. Красиво. Растворишь, хлебнешь и задохнешься от нелепого дорожного счастья. Новые земли, новая правда. С попутчиком честен, как на исповеди.

Уехать, что ли?

А вот кое-кто считает, что чай в поезде — горчит.

Мамаша везет коляску с близнецами. Летит на роликах пацаночка — косички по ветру. Ковыляет древний дед, кашляет. Тургеневская барышня выгуливает мопса. Мопс деловито метит углы. Из-за ограды детского сада — вопль монгольской орды.

Зелень лип. Зелень кленов. Скоро — тополиный пух.

В холле поликлиники мается Натэлла. Ага, отмаялась. Черный ведет Риту. Выходят втроем, садятся в черный «Фольксваген». За рулем — Чистильщик. Высовывается в окно, показывает: садись, мол, и ты. Место есть, поедем.

Золотарь машет в ответ: сейчас. Оседлаем таракана…

— Это клиника?

— Да.

— Спасибо.

Вежливая девушка. Жаль, чахлая. Сутулится, вздрагивает. Мышиные хвостики, бледный рот. За спиной — рюкзачок. Студентка? Школьница на выпуске?

Отчего мы плоские? От того, что доски мы…

— Вы на медосмотр?

— Ага. Опоздала.

— Ничего, идите. Успеете…

— Спасибо.

— Не за что.

Очень вежливая девушка. Дурнушки вообще славные.

— У вас закурить не найдется?

— Не курю. И вам не советую.

— Извините…

Топчется. Не хочет к врачам. Милая, так ты везде опоздаешь.

— Который час?

— Половина шестого.

Не к месту вспомнился Фрейд. Надвинулся, оскалил клыки: умножьте семь на восемь! И восемь на семь! Раздражает? То-то же… Воздух утратил сладость. Листва деревьев наглоталась пыли. В детском саду онемели. Сбился с ритма регулировщик.

Лишь в окне напротив — урчит зверь-компьютер.

И в другом окне.

И в третьем, на первом этаже.

Их становилось все больше — компов, вцепившихся в «нети». Как гиены в труп быка. Он чуял их: одного за другим. Пятого за десятым. Имя им — легион. Урчат. Словно всем чешут животики. Шкряб-шкряб, зажмурьте глазки.

— Девушка, как вас зовут?

Смотрит с интересом. Надо полагать, нечасто с ней знакомятся.

— Наташа.

Шкряб-шкряб. Наташа.

— Белова?

— Да. Откуда вы знаете?

— Я все знаю. Я пророк.

— Врете вы всё…

— Нет, честно. Пророк. И я видел, и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако… Как там дальше? Великое, значит, облако…

Google.

Строка поиска: «бурный ветер шел от севера…»

Вторая сноска сверху: «НЛО и библия. — НЛО-портал».

Enter.

Scroll down.

«Видение Иезекииля настолько согласуется» […] Глава первая. «И я видел: и вот бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, а из средины его как бы свет пламени из средины огня; и из средины его видно было подобие четырех животных, — и таков был вид их: облик их был, как у человека; и у каждого — четыре лица, и у каждого из них — четыре крыла; а ноги их — ноги прямые, и ступни ног их — как ступня ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь (и крылья их легкие)…»

— Ни фига себе монстры! Это вы сами придумали?

— Ага. Сам. Хочу такого на юзер-пикчер.

— Вы прикольный.

— Ты еще не знаешь, какой я прикольный. Ухохочешься…

Исчезло лицо. Девичье лицо, веснушки на переносице. Нет, не исчезло. Легло на плоскость, упростилось. Атласный шелест; урчание легиона системок. Рык львиного прайда. Гул штормового моря. Картами цыганки развернулись юзер-пикчерз. Монстр со скальпелем. Урод в бигудях. Ацтекский идол. Голая задница. Ребенок-даун. Киса со слоганом «Fuck off!»

Шкряб.

Likana: …я тебе ебало вскрою, грязный овцетрах!

Vor_tkunem: Ба, да мы сегодня не вдухе. Ты мне еще пальчиком погрази. Я домой приеду тебе жопу на британский флаг порву! Сука, не зли меня, я те твою EVANESCENCE знаеш куда засуну, месяц будеш срать её альбомами!!!

рокерша: Ты имеешь что то против Ранеток? Заебись нах, найду ебало расквашу, мать родная не узнает! Ранетки лоучшие. и они поют РОК! И добились мировой славы. а ты тупая козлятина, как сидела в дерьме, так и будешь там сидеть. Зависница хренова. Ранетки и Токи рулят, все антифаны засуньте свои гребаные языки себе в жопу и сдохните!

Привидение: Умри уебище1

Выглядело это — как в кино.

Очень близкая дистанция. Перенос центра тяжести. Хитрый подворот тела. С ноги на ногу — раз! И кулак — снизу вверх, по красивой дуге. В подбородок. В чисто выбритый с утра, до боли знакомый подбородок. Черт возьми, мишень просто наделась на этот увесистый чудо-кулак…

— Апперкот, — с удовлетворением сказал Чистильщик. — Моя фишка.

Пальцы его легли на клавиатуру ноутбука.

— Ты на замедленной посмотри. Вот где класс!

— Зачем ты мне это показываешь? — спросил Золотарь.

Чистильщик удивился:

— А кто еще оценит? Если не ты?

— Я уже оценил.

Трагическим жестом Золотарь обвел палату. Грех жаловаться, палата была отдельная. Типа «люкс». С холодильником и телевизором. С выходом в Интернет, гори он синим пламенем. С видом на парк из окна. Беседки, мраморные нимфы, скамеечки…

Частная клиника «Доктор Сан» уважала своих пациентов. Случайные люди лечились в другом месте. И правильно — увидев счет от «Доктора Сана», случайный получал инфаркт.

— Мало. Вот, смотри: ювелирная работа.

— Ты мне зуб сломал.

— Не ври.

— Сломал.

— Ничего я не ломал. Тебе зуб наращивали, вот и откололось.

— Ты отколол, горилла.

— Скажем так: при моем участии. Давай еще раз прокручу.

— Иди в пень.

— Получишь удовольствие.

— Я уже получил…

Клинику оплатил «Авгикон». Золотарь торчал тут восьмой день. Каждый раз, когда он затевал разговор о выписке, улыбчивый врач спрашивал: вам у нас плохо? Хорошо, честно отвечал Золотарь. Но дома — лучше. Ведь я здоров? В целом, соглашался врач. И переходил к частностям. Из них следовало, что только наблюдение специалистов спасет пациента от знакомства с гробовщиком.

Золотарь понимал: сбеги он из клиники, никто его силой возвращать не станет. Пожурят, и все. Сбегу, говорил он себе. Вот завтра и сбегу. Но здесь было так тихо, так спокойно… К обеду подавали графинчик каберне. Для укрепления сил. Перед ужином все гуляли в парке. Кроме Риты — она не выходила.

Ела она тоже отдельно.

— А что я должен был делать? — риторически спросил Чистильщик, в десятый раз любуясь своим апперкотом. Сейчас он крутил «покадровку». — Вы дрались. Ты бы видел, как вы дрались… Как звери. Я не знал, кто из вас импицирован. Я ничего не знал. Решил перестраховаться.

— Карлсон тебе звонил. Ты не брал трубку.

— Аккумулятор сел, мать его…

— Ты каждому из нас поручил звонить тебе?

— Ага. Все это время я не подходил к компьютеру. Во избежание. И Натэлла. И Черный. Ни дома, ни на работе. Нигде. Вот и пришлось завязать внешников на вас.

— Они тоже не могли к тебе дозвониться?

— Они звонили. Говорю ж, аккумулятор. Блин! Так все хорошо продумали, продублировали, обложились запасками… И нате-здрасте!

Подойдя к столу, Чистильщик взял яблоко из вазы с фруктами. Каждое утро круглолицая медсестричка приносила в палату эту вазу. Яблоки, апельсины, виноград. Бананы. Израильскую хурму «шерон». Золотарь знал этот сорт — им торговали круглый год в киоске на углу. Весной — еда для миллионеров.

Откуда узнали, что он душу продаст за хурму?

— Продумали они. Не чавкай! Раздражаешь…

— Нервный ты стал, Золотарь.

— С вами станешь…

— Да ладно! Ну, нокаут. Обычное дело.

— Обычное? Ты, терминатор! Ты хоть знаешь, что происходит во время нокаута?

— Что?

— В момент удара череп резко движется. Мой, между прочим, череп. Мозговые оболочки растягиваются — мои, между прочим, оболочки. Мозг по инерции тоже сдвигается.

— Твой, между прочим, мозг.

— Именно. И мой, между прочим, мозг ударяется о внутреннюю часть черепа.

— С образованием кровоподтека. Твоего, между прочим.

— Вот-вот. А тебе все хиханьки.

— Откуда такие подробные сведения? Про нокаут?

— Ночью приснилось.

Золотарь не врал. Приснилось — плоское, скучное.

— Бывает, — Чистильщик нахмурился. — Не морочь мне голову. Я и без тебя знаю анатомию нокаута. Ты мне еще про мозжечок расскажи. Который типа гироскоп и 3D-процессор.

— Правда? Мой мозжечок?

— У тебя нет мозжечка. Патология детства.

— Иди ты…

— Позже. Короче, извини и не злись. Что бы ты сделал на моем месте?

— Разобрался бы сперва…

На самом деле Золотарь валял ваньку. Приятно было корчить из себя униженного и оскорбленного. Видеть, как Чистильщик грубовато извиняется — не в лоб, а обиняками. Больше интонациями, выражением лица, чем словами. Пусть поерзает, кинг-конг. А так — считай, брат, отделался легким испугом.

Малой кровью, могучим ударом.

Мужское достоинство не слишком пострадало. Наверное, заслуга нокаута. Обнаружив, что верх в отключке, низ решил не усугублять. Два дня ныл ушиб бедра. Медсестричка — та самая, круглолицая — обихаживала травму. Смазывала, прикладывала, лелеяла, как родного. Не без курьезов — пациент очень стеснялся, когда не мог сдержать возбуждения. Медсестра хихикала. Больной, вы идете на поправку, смеялась она. Семимильными шагами. Пожалуй, в случае чего она не отказала бы. В лечебных, сами понимаете, целях.

Золотарь все собирался это проверить.

— Нет, какой апперкот! — Чистильщик не мог угомониться. — Класс! Надо Петровичу показать, он оценит.

— Там везде камеры? — вдруг спросил Золотарь. — У нас?

Чистильщик стал серьезен. Остановил просмотр. Перестал жевать. Лицо его прояснилось — так радуется учитель, когда любимый ученик с шестой попытки догадывается, что Волга впадает не в Ледовитый океан.

— В «нижнем котле»? Везде.

— И на кухне?

— Даже в сортире.

— А у тебя? В студии?

— И у меня. Вплоть до балкона. И в подъезде.

— Нас целый день снимают?

— Да.

— Значит, не мы исследуем? Значит — нас?

Чистильщик кивнул.

— А я все жду, — сказал он, закрывая ноутбук, — когда ж ты это сообразишь.

— Тебя это унижает?

— Нет.

— Задевает? Давит на гонор? Типа, тварь дрожащая?

— Нет.

— Врешь!

— Нет.

Я очистил банан. Привет, доктор Фрейд, банановый теоретик! Получив коленом в пах, выбирают самый большой фрукт — для компенсации. Говорят, есть вьетнамские кабачки — те вообще анаконды. Отрежешь кусок, новый вырастает.

— Я и раньше подозревал, что сижу под увеличительным стеклом. Занимаемся ерундой… Вынюхиваем. Фиксируем. Вмешиваемся по пустякам. Как пацаны, сражаемся с Черным Блоггером…

— Как пацаны? — переспросил Чистильщик. И подмигнул: — А что? Армия Трясогузки снова в бою. Мне нравится. Пацаны пацанами, а статистики мы натаскали — вайлом. Аналитики в ножки кланяются. Ты о другом подумай, Золотарь. Вот у тебя — нюх. На атомное дерьмо. И у меня нюх.

— На что?

Ответ я знал.

— На таких, как ты. Каждому — свое. А вот почему у нас нюх, откуда взялся, как работает… Для того и камеры присобачили. Обидишься теперь? Уйдешь?

— Ты еще скажи, что от нас уходят только вперед ногами.

— А если скажу?

— Гертруда, выпей яду. Никуда я не уйду… Изучайте на здоровье. Ты мне лучше скажи: как там Шиза?

Чистильщик некоторое время молчал, изучая огрызок яблока.

— Так тебе ж Карлсон звонил, — наконец сказал он.

— Звонил.

— И что сообщил?

— Что в целом — нормалек.

— Етить-колотить?

— Не без того.

— Ну и правильно. Амнезия у Шизы. Выборочная. То помнит, это не помнит…

Мне вспомнилась биография Якова Голосовкера. Философ, литератор, знаток античной и немецкой поэзии. Задолго до Булгакова написал роман о Сатане на Патриарших прудах. Был там еще такой титан — Иисус. Рукописи не горят? — рукопись Голосовкера сгорала дважды. И судьба приложила руку, и друзья не поленились разжечь печку, пока автор хлебал лагерную баланду. Свет увидела третья переработка — сильно измененная, под названием «Сожженный роман». Свои дни Голосовкер закончил в психушке, как булгаковский Мастер. В халате, в шапочке. Память мудреца превратилась в дырявое сито. Забыл, как пишут. Забыл, как читают. Корчился от душевной боли, забыв греческий…

— Что значит — выборочная? — спросил я.

— Ты не волнуйся, ладно?

— Я не волнуюсь.

— Ну и хорошо. Все она помнит. В целом. Даже слишком. Помнит, как качала с Ритой орхидеи. Как Карлсон наехал на нее за превышение траффика.

— За что?

— За превышение. У Карлсона, по Шизиной версии, сетка начала тормозить. Народ на взводе, разосрались в полный рост. А тут ты… Ты только не волнуйся, да?

— Я тебя сейчас убью. Бананом.

— Короче, ты стал ее лапать. При всех. Ты давно на нее глаз положил.

— Я?!

— Ну не я же. Стал лапать — грубо и цинично. Она тебя ударила. Вас растащили, ты поднял кипеш…

— Я?

— Ты, брат. Ты вообще скандалист и бабник. Тут пришел я, весь в белом, и вступился за Шизу. Дал тебе по морде. На этом Шиза отрубилась и очнулась уже в больнице. Не здесь, в другой клинике. Она мне сто раз на день звонит. Спрашивает, как твое самочувствие. Костерит меня, обзывает гориллой. У вас с ней одинаковые представления о гориллах.

Чистильщик засмеялся. Слишком легко, слишком весело. Обаятелен, с харизмой, а актер из него никудышный. Это он меня успокаивает. Дескать, с Шизой — нормалек, вместо шока — ложная память, и слава богу… Разговор напомнил мне чат. Слова, слова, слова, как утверждал бедняга Гамлет. Палата, окно, ваза с фруктами — обои для монитора.

— Она хочет тебя проведать, — добавил Чистильщик. — Но стесняется.

— Думаешь, это Зараза?

— Амнезия? Удаление опасных воспоминаний?

— Да.

— Нет, Золотарь. Заразе на исполнителей плевать. Это Шизе просто повезло.

— Как Рита? — спросил я.

— Ты только…

— Иди к черту. Я знаю, что она в «Докторе Сане». Корпус «Березки», второй этаж.

— Ты был у нее?!

— Нет. Я у медсестры выяснил. Как она?

— Я ей Белова сосватал. Косметический хирург, гений. К нему очередь — как отсюда до Луны. Контурная пластика и все такое. Сделают в лучшем виде. Нос не глаз, спасибо тебе…

— Она не выходит. Сидит сиднем в палате.

— Женщина, Золотарь. Это мы, гориллы, хоть с носом, хоть без — по Невскому проспекту. Я с ней говорил. Она все помнит. Все. Абсолютно. Как резала ноздри. Как хотела выколоть глаз. Как радовалась увечьям. Представляешь? Радость. Удовольствие. И полная анестезия. Это она тоже помнит. Лучше б, блин, забыла…

— Для кого лучше?

— Для меня. Для аналитиков, понятно, хуже. Рита — аналитик. Курирует 3-й отдел. Живцом напросилась сама. Вроде тебя.

Он замолчал, отвернувшись. Ну конечно. Вот мы и подошли к главному.

— Я не напрашивался.

— Неужели?

— Ну хорошо. Напрашивался. И ты мне отказал.

— Не отказал. Это был эксперимент, Золотарь. Риту формально объявили жертвой. Рита стучала по клавишам. Рита зарегистрировалась в этом долбаном форуме. Ты сидел рядом и давал советы. «Живец» — и консультант. А шарахнуло по вам обоим. Ты понимаешь, что это значит?

— Выходит, Заразе по барабану, кто зарегистрировался, а кто советовал?

— Выходит, что так.

— Нам и Карлсон помогал! И Умат!

— Мало помогали. А то б и их накрыло.

Он взял второе яблоко. Ярко-красное, с желтым бочком.

…и сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: «не ешьте ни от какого дерева в раю»? И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть. И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло…

Я зажмурился. Не помогло. Текст стоял не перед глазами. Исчезло лишь яблоко в пальцах Чистильщика. А фрагмент «Бытия» остался. Мартовской сосулькой он таял где-то во мне. В сотрясенном мозгу? В отбитом мозжечке?

Что бы на это сказала моя бывшая?

— Она не разбирает, Золотарь. Вы с Ритой для нее были единым целым. Это один из результатов эксперимента. Я бы сказал, самый важный. Формальности Заразе неинтересны. Она видит больше, чем написано на экране. Чукча номер 36 не знала, что вас двое. А Зараза попала в яблочко. В два наливных яблочка. Без промаха. Почему?

— Почему?

— Не гони картину. Над результатами работают.

— Значит, есть еще результаты.

— Конечно. Монитор Шизы.

— Шутишь?

— Ни капельки. Его разобрали по молекулам. Изучили под микроскопом. И знаешь, что? В момент импицирования настройки монитора изменились. Самопроизвольно. Изменения не ахти какие, так сразу и не заметишь. Но в комплексе…

Он сунул мне распечатку. Филькина грамота. Samsung SyncMaster 940N. Диагональ 19''. Время отклика 8 мс. Контрастность 700:1. На второй странице вверху стояла большая «шапка»: КЛЮЧЕВЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ. И ниже: разрешение, яркость, контрастность… цветовая температура… «черный шум»… черная орхидея…

Цифры в ассортименте.

— Ну и что я тут должен понять?

— Ничего. Я тоже чайник, — ухмыльнулся Чистильщик. Похоже, он уже стоял баран бараном перед каким-то спецом, вертя в руках эту распечатку, и теперь отыгрывался на мне. — Нам достаточно знать главное. Зараза импицирует объект с помощью монитора. Хотя есть предположения, что монитор — лишь один из способов воздействия. Работает все: вплоть до тембра гудения кулера…

— Так это же решение проблемы! Забить в железо невозможность самопроизвольного изменения настроек. В случае чего пусть антивирус поднимает хай. И отключает все нафиг. Это реально?

— Реально. Даже программку надзора состряпали. За день, на коленке.

— И как?

— Отлично. При наличии такой программы монитор сгорает в течение трех дней. Без видимых причин. Любая модель. Ведется работа по адаптации, но, думаю, впустую. Слишком простое решение. Пошли на воздух, что ли? Душно тут у тебя…

Парк выглядел в меру запущенным. Клумбы, урны, беседки. Фонтанчик. Дорожки аккуратно подметены, скамейки блистают свежей краской. И в то же время — лохматые шевелюры кустов, «живые гроты» из нависающих ветвей, паутина тропинок уводит в «чащу»… Такая благоустроенная дикость требует больше усилий, чем порядок «французских» парков с их выверенной геометрией.

«Доктор Сан» не бедствовал.

На одной из скамеек играли в шахматы. Двое пожилых гроссмейстеров словно перенеслись сюда из сада Шевченко, чудесным образом сменив пиджаки, скроенные по моде 70-х, на шикарные халаты. Увлечены партией, шахматисты пропустили бы 3-ю мировую войну, начнись она прямо сейчас. Зато в ближайшей беседке раздался торопливый шорох. Не удержавшись, Золотарь сунулся внутрь. На него затравленно таращил глаза здоровенный красномордый мужик в спортивном костюме от «Nike». Обнаружив, что это не врач, а свой брат-пациент, мужик плюнул в сердцах — и, отвернувшись, заново раскурил вкусный «бычок».

Углубившись в дальнюю часть парка, где, кроме них, никого не было, Золотарь с Чистильщиком остановились под липой — матерой, огромной. Одуряюще пахло весной. Воздух можно было резать ломтями и намазывать на горячий хлеб вместо масла.

— Что еще мы имеем с виртуального «гуся»?

— Полный комплект. Пух-перья летят, шкварки благоухают…

— И шкворчат так, что сатана в аду обзавидуется! — Золотарь машинально потер скулу. — Только это все феномены. Внешние проявления. Возбудители, импы, жертвы… Нюхачи, в конце концов! Следствия. Как насчет источника? Первопричины? Самой Заразы? Статистики, небось, уже терабайты скопились! Что, нет версий?

— Вы просите версий? — спросил Чистильщик голосом актера Копеляна. — Их есть у меня. Даже с избытком.

— Это плохо. Значит, ни одной правдоподобной.

— Есть одна. Основная, она же рабочая. На вот, почитай. Умный человек писал. Я все равно лучше не изложу.

Увидев канареечно-желтую папку с грифом «ДСП», Золотарь ощутил разочарование. «Для служебного пользования»? А он-то губы раскатал на три нуля секретности! И цвет у папки несерьезный. Нет, чтоб черный. Или красный… Может, желтый — это намек? Цвет дурдома?

Сигнал ожидания на светофоре?

Приложение 1 отсутствовало.

— Это они всерьез? «Агрессор», «Прогрессор»…

— Стругацких читал?

— Обижаешь!

— Тогда должен помнить: «…нам разрешается прослыть невеждами, мистиками, суеверными дураками. Нам одного не простят: если мы недооценили опасность. И если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения о молекулярных флюктуациях — мы обязаны предположить, что где-то рядом объявился черт с рогами…»

— «…и принять соответствующие меры, — продолжил я. — Вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах.» Все это очень бла-ародно, но со святой водой у нас дело швах. Я правильно понимаю момент?

— Увы. Но над этим работают!

— Это, конечно, не может не радовать…

Помолчали. В ветвях над нами отчаянно галдели и дрались воробьи. На головы то и дело сыпался мелкий мусор. Хорошо хоть, не гадят. Не голуби.

— Состоятельные версии у нас есть?

— Угу.

— Добротные?

— Угу.

— Ты филином не прикидывайся. Записку номер 187 прихватил?

— Соображаешь. Не Яма, но…

— Яма?

Невпопад вспомнился индийский пантеон.

— Ямпольский Матвей Абрамович, коордел.

— Кто?

— Координатор отдела. Он же ЯМА.

— Бог смерти — в координаторах? А директор, значит, ЯГО… Давай сюда записку.

— Хватит, — сказал Чистильщик. — Меня твой лечащий убьет.

— Оставь папку, — велел я.

Ночью приснились похороны.

Кладбище было из новых. Такие выносят за окружную, подальше: въезд, халупа администрации, и без видимой паузы — кресты, плиты, дешевые памятники, венки, черные с золотом ленты… Бабушки ленятся ездить сюда торговать цветами. Могильщики клянчат «лопатные» вяло, сморкаясь в разрытую яму. Бюро ритуальных услуг выделяет место без проблем. Похороны быстрого реагирования, шутил Кот.

Почему вспомнился Кот?

Погода стояла отвратительная. Шел дождь; как показалось, даже со снегом. Это май-баловник, это май-чародей… Что уж там случилось в небесной канцелярии, но май выглядел больным лагерником. Рыхлая земля дышала гнилью. Плакала женщина — ровесница Золотаря, вся в трауре. Хмурила брови редкая стайка молодежи. Один, самый нервный, закурил, испугался, затушил окурок о подошву — и все не знал: куда ж его, заразу, выбросить? Возле горбатого автобуса, лежал, дожидаясь своего часа, крест с прибитой фотографией.

Черно-белая эмаль, молодое лицо…

«Антошку хоронят,» — подсказал сон. Холодея, Золотарь кинулся — побежал? полетел? — к кресту. Нет, не Антошка. Совершенно незнакомый парень. Жидкие усики, взгляд исподлобья. Родинка на правой щеке. Ниже фотографии крепилась табличка:

«Никонов С. А. 1989–2009 гг.»

Сердце дало сбой только сейчас, когда стало ясно, что ничего страшного не произошло. Грех так говорить, но лучше пусть умирают чужие. Он где-то читал — китайский сановник заказал мурецу письменное благословение для своей семьи. «Дед умер, отец умер, сын умер,» — написал мудрец. «Сдурел? — возмутился сановник. — Что это за благословение?!» В ответ мудрец тихо спросил:

«Ты предпочитаешь, чтобы это происходило в другом порядке?»

Кладбище закачалось, будто сон снимали на камеру. Без штатива, с рук. Изображение уменьшилось, вокруг образовалась рамочка. Возникла надпись — к счастью, не на китайском: «Провожаем Никона.» Ниже, в черной пустоте, распахнулось окно. На фоне цвета обожженной глины побежали слова — отрывок из ночного чата, бессмысленного и беспощадного:

— …вот, — сказал капитан Заусенец.

Капитан Непейвода взял протянутую ему записку.

— Нарушал, — раздумывая, пробасил он. — Распивал в неположенных. Оказал сопротивление.

— Иди в жопу, — сказал капитан Заусенец. — Оформляй.

— Оказал, говорю. Сержант Шевчук в обиде.

— Шевчук на природу в обиде, дебил. Оформляй.

— У меня обеденный перерыв.

— Лёнчик, не буравь мне череп. У тебя в обезьяннике много народу?

— Один. Твой.

— Не мой, а ихний, — капитан Заусенец ткнул пальцем в потолок. — Ты записку прочти, а? У нас всеобщая грамотность.

— Ну, прочел.

— Оформляй и топай жрать. Пока не остыло.

Капитан Непейвода вздохнул:

— Хамло ты, Заусенец.

— Ага. Где Шевчук его нашел?

— В сквере Победы.

— Что он там делал?

— Портвейн хлестал.

— Какой?

— Крымский белый.

— Что еще?

— Ерунду орал.

— Какую?

— Что всех убьет из интернета. На хрен. И сам застрелится.

— Так и орал?

— Не знаю. Шевчук сказал — так.

— Что у него взяли?

— Кто?

— Шевчук.

— Обижаешь, Заусенец.

— Обижаю. Короче, верните.

— Мобильник.

— Бабки тоже верните.

— Не было там бабок. Слезы одни.

— Верни, Ленчик. По-хорошему.

— Слушай, Заусенец… Кто он? Алкаш, говно собачье. Псих. Шевчуку ухо расцарапал. До крови. А ты вот записки носишь. На меня рычишь. Обижаешь по-всякому. Я злопамятный, ты имей в виду.

Капитан Заусенец наклонился к капитану Непейводе. Казалось, хорек вот-вот вцепится в нос жирному барбосу. Дежурный хотел отодвинуться, но не смог. Помешала стена.

— Не грози мне, Лёнчик. Оформляй.

Никогда раньше не ездил в джипах. Сегодня — впервые. И сразу понравилось. В салоне пахнет кожей. Места — завались. Откинулся на спинку с подголовником — гляди, брат, на мир сквозь тонированное стекло. Поплевывай с колокольни на «Жигули» с «Ауди», мелочь пузатую.

Наверное, я в душе олигарх.

За рулем — Натэлла. Матрешка: бегемоточка в бегемоте. Сидит, как влитая, будто в джипе родилась. «Они нашли друг друга!» А потом они нашли меня. И Риту с Чистильщиком. И все вместе мы поехали за город, на дачу. Чья дача, не знаю, но Чистильщик обещал шашлыки.

И велел одеться поприличней.

Очень интересно. Во что прикажете облачаться? В смокинг с «кис-кисом»?! Ладно, нашлась темная футболка с фирменным «крокодильчиком». Плюс черные джинсы. Демократично и не отсвечивает. Чистильщик молча одобрил. В последнее время я стал отслеживать «невербальные факторы». Взгляд, поза собеседника. Сцепленные пальцы. Брови, взлетевшие на лоб. Когда кругом — врачи-вредители, а от ноутбука уже тошнит…

У выезда на Белгородское шоссе мы угодили в пробку. Снаружи рявкали гудки, урчали двигатели на холостом ходу; неслась ругань водителей. Июньская жара маревом висела над машинами. Гарь, чад, вонь. Я еще раз оценил достоинства джипа. Окна закрыты, отсекая нас от грубой прозы. Кондиционер дышит прохладой.

Хоть целый день стой в пробке.

Нет, надоест. Не могу долго выносить безделье. Как по второй ходке угодил в «Доктор Сан» — волком взвыл. Отпустите душу на покаяние! Домой хочу! На работу хочу! Здоровый я…

Врач, подлец, соглашался. Принцип у них: не нервировать пациента. Конечно, вы здоровы. Мы вам только печеночку слегонца… и сердчишко… почечки… простаточку… Скажите на милость, нужен вам этот простатит? Вы же мужчина в самом расцвете! Слава богу, случай не запущенный.

Куда ваша работа денется?

Как я выдержал две недели медицины — не знаю. Спасибо Шизе — каждый день навещала. Антошка приходил. И Чистильщик захаживал. Мол, не волнуйся. Считай это оплачиваемым отпуском. Грех жаловаться. Я и не жаловался. Даже зубами старался не скрипеть.

Еще и их, чего доброго, лечить заставят!

Неделю мне дали на акклиматизацию в «студии». Чистильщик подарок сделал: пачку визиток. Золотаренко А. И. Отв. дир. АС «Авгикон». Два телефона, факс. Е-мейл. Еще бы по шесту лазить выучиться. Вверх. Вниз-то мы запросто…

— …Ну наконец-то!

Стоявшая впереди «Газель» чихнула сизым дымом — и рванула вперед, оправдывая название. Выбравшись на оперативный простор, Натэлла легко обогнала микроавтобус. Джип шел мягко, мощно, скорость не ощущалась. Что там на спидометре? 150?

Не хило!

— Скоро будем на месте.

Джип басовито просигналил.

Над воротами шевельнулась телекамера. Серьезные ворота. И домик — не пряничный. Три этажа, мансарда, окна — пластик со стеклопакетами. Металлочерепица на крыше. Спутниковая «тарелка». Заборчик — полтора человеческих роста, с орнаментом. Белый кирпич по красному. В восточном стиле: Хорезм-Багдад, шахиды-гурии…

Ребристый лист металла с тихим гулом провернулся, открыв въезд в гараж.

— Добрый день. Вас ждут. Я проведу.

Очень вежливый молодой человек. До оскомины. Укладывать мордой в землю он будет так же вежливо? «Пожалуйста, не дергайтесь. За вами уже едут. А я вас придержу, чтобы вы ничего себе не повредили.»

Нервничаешь, Золотарь? Ты не шахид, ты даже не гурия с ее вечной, неистребимой девственностью. Ты — директор маленькой, но полезной конторки. Вышестоящее начальство желает познакомиться? Нет проблем!

Начальники — как собаки. Чуют, когда их боятся.

И наглеют.

Солнце без предупреждения бьет в глаза. Под веками пляшут огненные «зайчики».

— Здравствуйте. Ямпольский Матвей Абрамович.

Сухощавая фигура — угольно-черная. Вокруг головы — нимб солнца.

— Золотаренко Александр Игоревич.

Рука у Ямпольского жесткая, сухая. И сильная. Я это чувствую, хотя Матвей Абрамович не пытается продемонстрировать свою хватку. Делаю шаг в сторону. Листва яблони заслоняет солнце. Черный силуэт превращается в хиппи лет шестидесяти. Очень ухоженного, надо сказать, преуспевающего хиппи. Рыжая (крашеная хной?) борода ассирийского царя. На затылке волосы собраны в длинный хвост. Шорты, сандалии. Легкомысленная гавайка: попугаи, море, карнавал.

Не таким я представлял себе коордела Ямпольского. Он виделся мне ровесником. Рыхлым, вальяжным, с брюшком. Поджарый хипарь шел вразрез — вразнос! — со сложившимся образом.

— Идемте. Шашлыки, как говорит молодежь, «in progress».

Мы двинулись через сад. «Хвост» хозяина мерно покачивался в такт шагам, создавая гипнотический эффект. «Следите за шариком…» В какой-то момент сад показался мне бесконечным. Эдемские джунгли. Будем вечно идти меж яблонь и вишен за бородатым проводником.

Земля до грехопадения…

Тут сад и кончился. Лужайка, пара столиков. На левом — блюдо с зеленью и горка тонких лавашей. На правом — чайник и чашки. Графин с лимонадом. У забора курится мангал. Усач-шашлычник раздувает огонь, помахивая фанеркой. На чурбане — шампуры. Длинные, как шпага д'Артаньяна. Из ведерка тянет маринадом.

Зверски захотелось есть.

— Знакомьтесь.

Навстречу из кресла легко встал лысый человек. Совсем лысый. До блеска. Если судьба определила Ямпольскому двойную норму волосатости, то с этим товарищем злодейка обошлась сурово. В остальном… «Он не низок, не высок, он не узок, не широк, он не молод и не стар…»

Рифму заело. «Superstar»? На «суперстара» лысый не тянул.

— Александр Игоревич? Рад, искренне рад!

Представляться он не собирался.

— Давайте сразу к делу? — вклинился Ямпольский. — На Востоке, правда, не принято говорить о делах, не накормив гостей… Но мы не на Востоке. Итак, если вы не возражаете…

Дожидаться моих возражений, равно как согласия, хиппи не стал. Он сделал знак шашлычнику — и тот принес ему ноутбук.

— Насколько мне известно, вы утверждаете, что вместе с эмоционально окрашенными текстовыми и визуальными сообщениями пользователи также неосознанно загружают в сеть сопутствующую невербальную информацию? — Ямпольскому без труда хватило дыхания на этот зубодробительный пассаж. — Которая может составлять до 93% от общего информационного потока?

— Я не утверждаю.

— Но суть вашей гипотезы такова?

— Да.

— Хорошо, — Ямпольский отбарабанил что-то на клавиатуре ноутбука. Пальцы летали вслепую, как у пианиста. — Исходя из этого, вы делаете вывод, что в сети сформировалась невербальная инфосфера второго рода?

— Не делаю вывод, а предполагаю.

— Ее наличием обусловлено появление так называемого «Сетевого Феномена»?

— Да.

— Как следствие из вашей гипотезы, выходит, что все люди, хоть раз работавшие с компьютером, подсоединенным к Всемирной Сети, так или иначе подключены к невербальной инфосфере. И посредством нее — к Всемирной Сети.

— Скорее всего, да.

— Таким образом, инфосфера второго рода является глобальным виртуальным интерфейсом, через который человечество большей частью подключено к ВС.

— Этого я не говорил!

— Вы возражаете?

— Нет.

— Вы согласны?

— Да.

Барабанная дробь.

— Сетевой Феномен, в свою очередь, как недокументированная функция ВС, является результатом комплексного взаимодействия инфосфер 1-го и 2-го рода. Он активируется узконаправленным смешанным — вербально-невербальным — импульсом высокой интенсивности. СФ воспринимает его, как задание.

— Это уже вы развили. Но в целом — да.

— Не развил, а уточнил и конкретизировал формулировки. Итак, мы имеем ряд фактов опосредованного физического воздействия человека на человека. СФ выступает в данном случае, как своеобразный «софт». Ключевую роль играет невербальный посыл «возбудителя». Вербальная часть формализует программное задание.

— Одну минуточку! — прервал нас лысый.

Заговорила Валаамова ослица…

— Невербальный посыл? — он подергал себя за мочку уха. — Мимика, жесты, интонация? Все, кроме слов?

— Да, — согласился Ямпольский.

— Нигде кроме, как в Моссельпроме, — лысый оказался из эрудитов. — По-вашему, пользователь, отправляя сообщение, корчит рожи? Тычет в экран кукиш? Рычит и скалится?

Он последовательно изобразил все описанные действия.

— Где вы видели таких пользователей?

— Этого не требуется, — опередил меня Ямпольский. — То, что вы описали, происходит при разговоре вживую. Невербальная информация, по мнению Александра Игоревича, поступает в сеть в скрытом, архивированном виде. Без описанных вами внешних проявлений. Но она никуда не девается. В рамках данной теории я готов с этим согласиться.

Я почувствовал себя лишним.

— Ну, допустим…

Лысого Ямпольский не убедил. Хиппи это не смутило. Он ухватил стакан лимонада — правильного, с лохмотьями свежего лимона — одним глотком ополовинил его и продолжил:

— Согласно вашей теории, инфосфера 2-го рода и СФ, как ее порождение, продолжают развиваться количественно и качественно?

— Наверняка. Информация извне продолжает поступать…

— Понятно! — отмахнулся Ямпольский. — Значит, если сегодня мы наблюдаем реакцию только на узконаправленные пиковые вбросы агрессии, то завтра…

— Это не важно: агрессия или милосердие! — мне стало обидно за мою инфосферу и ее порождение. — СФ их не различает. Он, если угодно, безгрешен. Вне категорий добра и зла. Ненависть, сострадание — ему без разницы. Главное, чтобы посыл был мощным. И оформленным, а не размазней!

— Четкий вектор, и по модулю — выше критического значения? Знак роли не играет?

— Да!

— Примем за основу, — дробное стаккато изнасиловало клавиатуру. — Кто ж виноват, что именно агрессивный посыл в нашей реальности первым отвечает выдвинутым критериям? Основываясь на сказанном, я могу спрогнозировать два направления дальнейшего развития СФ. Базовое — это понижение порогового значения модуля инициирующего импульса. Приборами это пока не фиксируется. Но нюхачи подтверждают: за год наблюдений пороговый уровень снизился. Тенденция налицо. Второе направление, напрямую связанное с базовым — это появление новых векторов действия СФ.

— Новые векторы? Это интересно, — лысый предпочел лимонаду чай. — Но откуда у вас такая уверенность, что все дело в невербальной составляющей? Что, если ее на самом деле нет? Или она настолько мала, что ею можно пренебречь? Чем ее, матушку, воспринимает компьютер? Какими-такими сенсорами?

Ямпольский пожал плечами.

— Чем «детектор лжи» воспринимает правдивость ответов? Нейрофизиология, элементарные реакции. При том, что детектор куда примитивнее компьютера…

— Угу, — задумчиво согласился лысый. — 1921-й год, Джон Ларсон… А вам известна фамилия человека, который в 33-м окончательно довел полиграф до ума? Запустил в серию портативный образец? Его звали Киллер. Леонард Киллер, ученик Ларсона. Можете справиться в интернете… Но полиграф под элементарные реакции «заточен» специально. В отличие от. Нет, не убедили.

На сей раз я успел раньше Ямпольского. Говорить, чувствуя за спиной молчаливую — невербальную? — поддержку хиппи, было на удивление легко.

— Про суперпозицию полей вам лучше объяснит Матвей Абрамович. Тут я не специалист. Что же до невербальной составляющей… Вы смотрели запись из «Авгикона»? Мой монолог?

Лысый сделал неопределенный жест.

— Значит, смотрели. Помните про дикаря? Который тридцать тысяч лет назад скакал с копьем перед изображением мамонта? Думаете, он куда-то делся? Цивилизовался? Нет, он дик, жив и здоров. Спит в каждом из нас. А в стрессовой ситуации просыпается. «В реале» наш дикарь вполне может оказаться трусом. Зато в сети, где опасности нет и не предвидится — о, тут он разворачивается вовсю! Не надо бить себя кулаками в грудь, не надо скалить зубы перед монитором. За тебя это делает дикарь. Там, внутри. Вот его гримасы и уходят в сеть. «Бойся, враг! Дрожи! Мы зубами, мы клыками, мы копытами тебя!» И едва мы поверим нашему дикарю, сольемся с ним хоть на миг…

— Происходит «вброс» черного шума, — закончил Ямпольский.

И хлопнул в ладоши. Раз, другой, третий.

Я не сразу понял, что хиппи аплодирует.

Мне.

— Это все хорошо, — вдруг сказал лысый.

Привстав, он дотянулся до блюда с зеленью и ухватил веточку укропа.

— Это все замечательно.

Судя по лицу лысого, он лгал и не краснел. Все было никак не хорошо. Ни разу не замечательно. Похожий на кузнечика, лысый вдруг стал похож на саранчу. Я где-то читал, что в наших широтах путают этих насекомых. То, что мы называем кузнечиком — саранча. То, что считаем саранчой — кузнечики. Правда это или нет, но метаморфоза лысого производила впечатление.

«Из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих…»

Судя по всему, у меня печать отсутствовала.

— Не стану вас обманывать, Александр Игоревич…

Хорошее вступление, подумал я. Убедительное.

— Я был против назначения вас директором «Авгикона». Вы не кажетесь мне ответственным человеком. В отличие, к примеру, от Вадима Петровича. Я и сейчас против. Интеллигенция, придя к руководству, разваливает доверенный ей объект. А вы — интеллигент чистой воды. Со справкой. Чуть что, в запой…

Мне захотелось дать лысому в морду. В те углы, тени и морщины, которые служили ему мордой. Чуть что, значит. Пустяки, не стоящие внимания настоящих людей. Настоящие весело хоронят своих мертвецов. И чужих. И вообще — гвозди бы делать из этих людей.

— Меня убедили. Я доверяю товарищам по работе. Но и чутью своему я тоже доверяю. Поэтому хочу вас предупредить, Александр Игоревич. Заранее. Чтобы между нами потом не возникло разногласий…

Веточка укропа нацелилась в меня.

Ба-бах!

— Я буду внимательно следить за вашими действиями. Контролировать в мелочах. Отдачу на работе. Успехи и просчеты. Особенно — просчеты. Моральный облик. Если вы полагаете, что ваш моральный облик — не наше дело, вы сильно ошибаетесь…

Слова катились колесом с горы. Скакали плоской галькой по воде. Зубцами шестеренок цеплялись друг за друга. В них было мало смысла. Вы мне не нравитесь, Золотарь — вот и весь смысл. Угрожающий оскал стократ информативней этого монолога. Но скалиться лысый почитал дурной манерой.

Он даже улыбался. Тоже оскал, если вдуматься.

— Мы придаем большое значение этому проекту. Вы понимаете, что я имею в виду? Обойдемся без формальностей. С вас не станут брать подписку о неразглашении…

— Не поздно ли? — огрызнулся я.

В душе закипал чайник. Со свистком.

— Нет, не поздно. Кем вы были раньше? Рядовым нюхачом. Шестеркой, извините за вульгарность. Распусти вы язык… Кто вам поверит? Решат, что вы псих. Тем более, что именно такое впечатление вы и производите. Свяжись вы с прессой, выйди с заявлениями в интернет… И что? Еще один, сгоревший на работе. Жертва Черного Блоггера. Встанете в один ряд с беременными от пришельцев и гостившими в брюхе Лох-Несского монстра. Сейчас же — другое дело. Сейчас вы на должности. Это — статус. И мы…

Лысый закусил стебелек. Зеленая метелка свисала ниже подбородка. Очень белые, наверное, вставные зубы. Очень зеленый укроп. Очень характерный прикус.

— Мы категорически против вольностей среди ответственных сотрудников. Повторяю, обойдемся без подписок. Я беру вас на личный контроль…

— Как вас зовут? — спросил я.

— Это неважно.

— Важно. Вот вы обращаетесь ко мне по имени-отчеству. Чем я хуже?

— Это неважно, — с нажимом повторил лысый. — Мое имя вам ничего не скажет.

Все молчали, внимательно следя за нашим разговором. Как стая хищников, обступив двух драчунов. Нахмурился Чистильщик. Поджала губы Рита. Не моргал Ямпольский. Шашлычник у мангала — и тот затих, прикидываясь мебелью.

— Скажет, — возразил я. — Еще как…

Свисток взорвался от злости.

Поиск по фотографии.

Enter.

Туруханов Глеб Юрьевич, родился 24 июня 1960 года в г. Змиеве, Харьковской области. Образование высшее: инженер-электромеханик. Кандидат физико-математических наук. В 1980–1983 годах — секретарь Змиевского горкома комсомола. С июля 1983 г. — служба в органах госбезопасности. Окончил Высшие курсы КГБ СССР. Перед избранием в парламент 2-го созыва (1994 г.) занимал должность заместителя отдела по борьбе с организованной преступностью Управления СБУ по Харьковской области. Полковник СБУ. Лауреат регионального рейтинга «Харьковчанин года» за 2002 г.

— Вы мне угрожаете, Глеб Юрьевич? Зря.

— Не зря, — ответил лысый.

И расхохотался — громко, басисто, со вкусом.

— Тридцать две секунды, — сообщил Ямпольский. Я и не заметил, откуда в руке коордела объявился спортивный хронометр. — Хорошее время. Обратите внимание на компактность информации. Ничего лишнего. Кстати, про Высшие курсы я не знал. И про «Харьковчанина года». Вы просто звезда, Туруханов.

Честно говоря, я не помнил, чтобы говорил что-то вслух.

Может, прав лысый? Про психа?

— Извините, Александр Игоревич, — лысый подошел ко мне. Легкая, невесомая ладонь коснулась моего плеча. Морщинки у глаз смеялись, хотя лицо лысого стало серьезным. — У меня не было выбора. Вы выходите на связь второго рода, только если возбуждены или взволнованы. Вас надо испугать, зажать в угол, вынудить защищаться. Спровоцировать. Короче, без наезда — никак. Пришлось обеспечить наезд.

— Откуда вы это знаете?

— От вас.

— Я ничего вам не рассказывал!

Представилось: я под гипнозом сижу в полуподвалах СБУ — и выкладываю лысому всю подноготную. Все свои «выходы на связь второго рода». Гопники избивают бомжа. Чукча номер тридцать шесть у поликлиники. Рита примеряется ножницами. Я, значит, излагаю, а «бэушники» пишут на диктофон.

Потом я выхожу на улицу — и не помню ни арапа.

— Верно, — кивнул лысый. — Вы лично мне ничего не рассказывали. Но вы, Александр Игоревич — не единственный нюхач. И ваши проблемы отнюдь не уникальны. Нашлось, кому рассказать, уж поверьте… Итак, факт подтвержден на наших глазах. В состоянии возбуждения нюхач способен получить доступ к информации, хранящейся в инфосфере 1-го рода. Без прямого контакта с компьютером. Каким образом? Стоит предположить, что через инфосферу 2-го рода. Отсюда и потребность в психическом возбуждении. Реакция на острый вербально-невербальный раздражитель. Интересные дела творятся в городе Эфесе…

Я не сразу вспомнил — откуда цитата. Ну да, Горин. «Забыть Герострата». В «Вышке», небось, ставили. В самодеятельности. Народный театр «Маузер» им. Ф. Дзержинского.

— Интересно девки пляшут, — переиначил цитату Ямпольский. Видимо, для доступности широким массам. — Александр Игоревич, а как вы видите 2-ю инфосферу?

— Никак, — честно признался я.

— А 1-ю? В каком виде воспринимается информация?

— В плоском. Как текст на экране. Иногда с изображением.

— Объемным? Реалистичным? Аниме?

— Типа юзер-пикчерз.

— Динамика присутствует?

— Нет.

— А как вы в этот момент, — Ямпольский задумчиво разделил бороду на два крыла. Сейчас взмахнет и полетит, — воспринимаете окружающий мир? Людей? Природу?

— Плоско. Как чат. Слова, слова, слова…

— В привычном для нет-общения, упрощенном виде?

— Да.

— Вот вам и мечта, — вмешался лысый. — Мы-то рассчитывали войти в виртуальное пространство и строить там дворцы. Жонглировать галактиками. Рядиться в бархат и парчу. Оборачиваться сизым соколом. Фантасты на говно изошли — извините, Рита Евгеньевна! — сочиняя одну красотищу за другой. И что на практике? Виртуальность сама вошла в наше пространство. Какие мы теперь? Плоские. Как чат. Ники, текст, урод-смайлик. Мечта? Вирт-скафандр, чтобы срать, не выходя из «Одноклассников» — вот наша мечта… Знаете, Александр Игоревич, я вам верю. Вот верю, и все тут. Ничего другого и быть не могло.

— А вы правда заканчивали Высшие курсы КГБ? — спросил я.

Лысый еще раз кивнул:

— Правда. А что?

— Просто интересно. Чему вас там учили?

— В «Вышке»? Организации массовых расстрелов.

— Да ну вас…

— А чего вы ожидали? Оргий кровавой гэбни? Разному учили, Александр Игоревич. «Введение в специальность», «Основы научных исследований», «Гигиена умственного труда»… Первые два спецкурса назначили как раз при мне, в середине 80-х.

— Зачем?

— Дань велениям времени. И согласно требованиям министерства.

— Вы учились в Москве?

— Почему в Москве? В Казахстане, в Алма-Ате, — он снова расхохотался, видя мое изумление. — Алма-Атинские курсы повышения квалификации кадров КГБ СССР. В 83-м их переименовали в Высшие курсы КГБ. Готовили сотрудников оперативно-технического профиля. Вам не кажется, что мы отвлеклись?

— Кажется, — за меня ответил Ямпольский.

И состоялись шашлыки. Без паузы, как по мановению волшебной палочки. Деловые разговоры, подначки, намеки и угрозы — все растаяло. Сгинуло. Растворилось в благоухании. Я даже удивился, что забыл, простил — и вцепился клыками. Никакой варварской грызни с шампуров. Все на блюде, товар лицом. Вот это баранина. С пригорелым бочком. А это свининка. С корочкой на сальце. Телятинка? Нежней детского поцелуя. На косточке. Курица? Филейчик? В жизни не поверил бы…

Кинза, укроп, петрушка. Черемша. Горстями, пучками. Хруп-хруп. Джан-баклажан. Сеньор-помидор. Чав-чав. Лук-чиполлино — колечками. Лаваш. Ткемали. Сацебели. Ням-ням.

…ф-фух…

Пили чай. Соки. Нарзан. Спиртного не было. Сперва я решил, что это из-за меня. Боятся совратить алкоголика. Вскоре увидел — нет, ошибочка. Так здесь принято.

Отвалившись в первом пароксизме насыщения, предались воспоминаниям. О чем? — о еде. О шашлыках юности. Как мариновали мясо — способы вспоминались один другого экзотичней. Ямпольский предложил майонез. Добавить горчички, уксуса, вымазать мясо — и под гнет. У Риты обнаружилась родня в Австралии. Заварить крепкий черный чай, разбавить кипяточком, процедить и залить ошеек кенгуру. Вместо дров — бумеранги. Я поднапрягся и рассказал, как Кот в качестве маринада использовал портвейн. Чем дешевле, тем лучше. «Таврический», «Агдам»…

— Вах! — не выдержал шашлычник. — Жужмарь?

— Ага, — подтвердил я.

— В шашлык? Обидно, да!

Прозвучал монолог. Лимонный сок. Гранатовый. Алычовый. В дедушкиных пропорциях. Дедушка жил сто десять лет, умный был, да. Шашлык-машлык три раза в день кушал. Хмели-сунели. Соль-перец. Руками перемешать. Пальцами давить. Чтоб потекло. Мясо, лук — давить. Какой гнет, да? Пальцы…

— Ты нас голодом решил уморить? — лысый пустил слюну.

И ткнул пальцем в опустевшее блюдо.

— Никак нет, Глеб Юрьевич, — у шашлычника вдруг пропал акцент. — Бегу, Глеб Юрьевич. На боевую позицию. Уголек в самый раз. Славный уголек.

— Это радует.

— Быстро сварганим. Добавочку…

— Интересная теория, — врастяжечку сообщил лысый. Сияя, он глядел, как шашлычник хлопочет у мангала. Я и не сразу-то сообразил, что лысый обращается ко мне. — Хорошая у вас голова, Александр Игоревич. Невербальная, значит, инфосферка… Рожи корчим, ручками сучим. Виртуальненькими. Проверять будем?

— В каком смысле? — удивился я.

— В прямом. Замутим экспериментик?

— Я против, — Чистильщик встал. Он был такой высокий, что мог, наверное, транслировать свое неодобрение на ближайшие телевизоры. — Мы еще от прошлого эксперимента не отошли. Матвей Абрамович, вы-то должны понимать…

— Безопасный, — сказал лысый.

Рот его лоснился от жира.

— Я против.

— Простенький. Типа амебы.

— Против.

— Для проверки гипотезы. Под мои гарантии, а?

— Я…

— Ну и ладушки, — сказал лысый.

Вечер мне запомнился эпизодами.

Он распадался на волокна, этот вечер. Как жаркое из хорошо протушенной, но жестковатой говядины. Мы едем с дачи. Натэлла за рулем травит анекдоты. Бородатые, как Ямпольский. С национальным колоритом. «Не дождетесь!», «Яка краина, такие и теракты…», «Пачиму гризли? Руками душили…» Рита вежливо посмеивается. Чистильщик мрачен.

Я дремлю.

Джип плывет в сумерках. «Наутилус» в пучине океана. За окнами начинается дождь. Капли вприпрыжку бегут по стеклу. Лобовое стекло — обычное. Боковые — тонированные. У Натэллы прямо по курсу — вечер. А у меня за правым плечом — ночь. Хотите машину времени? Ставьте правильные стекла…

Антошка играет с Талейраном.

Черт его знает, зачем я назвал цуцика Талейраном. А уж где я его подобрал — этого и черт не знает. Проснулся утром, в башке конный парад, а он рядом на кровати. В ногах деликатничает. И храпит, как Фальстаф. Откуда, как — ничего не помню. Кучерявый, лобастый. На прошлой неделе ходили с ним к знакомому кинологу. Тот ржал, как конь. Сказал, что черный терьер, бернская овчарка и барбос Кабысдох.

Породу изобрел: собака Франкенштейна.

Вон, рычит. Вцепился в искусственную кость, тянет к себе. Башкой мотает. Антошка хохочет, типа отбирает. Вспотел от натуги. Он теперь у меня каждый вечер околачивается, ботаник. Ужинает, выгуливает Талейрана. Ночевать не остается.

Потому что — Шиза.

— Знаешь, папа, — неожиданно говорит Антошка. Рычание Талейрана вторит ему контрапунктом. — Я свой ЖЖ убил.

— Чего вдруг? — удивляюсь я.

— Так, ерунда. Я зарок дал. Когда ты пил, а потом — в больнице… Ну, короче, я подумал: если обойдется, убью ЖЖ. Глупо, правда?

— Глупо. В мое время девчонки руки резали…

— Зачем?

— В знак верности. Парень в армию уходит, а она по руке ножом — чик! Чтоб верил: дождется. Шрамы оставались — тоненькие, белые.

— Ждала?

— Как когда. Бывало, через полгода — замуж. Со всеми шрамами…

Шиза возится на кухне.

Гремит посуда. Течет вода. Шуршит мочалка. Шиза аккуратна до икоты. У меня никогда не хватало терпения так мучить несчастную тарелку. Сейчас она закончит, вернется в комнату, устроится в кресле с ногами — и будет читать. Если нет, то мы поговорим о чем-нибудь.

Она скажет: почитай мне стихи, Золотарь.

Спит Шиза в кабинете, на диване. Смешно сказать — между нами по сей день ничего не было. Как в сентиментальном романе XIX века. Даже когда я возвращался бухой в дрезину. А врач утверждал, что я — мужчина в самом расцвете. Врал, лекаришка. Когда Шиза перебралась ко мне, ни сказав ни слова, я сперва… Что я сперва? Ну, не знал, что делать. А там привык. И Антошке она нравится. Золотарь ты, Золотарь, хренов Казанова… Она старше твоего сына на семь лет. Она все придумала, выстроила замок на песке, на пустом месте. Фикция, мираж; шуточки СФ.

Однажды она уйдет.

Или я приду к ней в кабинет.

Во дворе рычит и ворочается дракон. Это мусоросборочная машина. Волей злого чародея она всегда приезжает глубокой ночью. Взревывает мотор, хлопают крышки. Захват лязгает о мусорные баки. Грохот, тоскливый скрежет. Дракон хочет нормальную, сочную девственницу. А приходится жрать всякое дерьмо.

Кто угодно превратился бы в монстра.

Талейран вскидывается, ворчит в ответ. И ложится обратно. Он привык быстрей меня. У меня на это ушли годы, у него — дней десять. Чихать он хотел на дракона. Просто сам не прочь порыться в мусоре. Вот и ревнует.

— Спи, — говорю ему для проформы.

Чтоб знал, кто в доме хозяин.

— Ага, — отвечает Талейран. — Сплю.

Лысый никуда не торопился. Критически изучал дисплей, словно хотел вымыть его с мылом. Обидно! Будто нет ему никакого дела до эксперимента, который сам же и предложил «замутить». Ни до «Авгикона», ни до его ужас какого ответственного директора…

Я бродил по «студии», чувствуя себя полным идиотом. Хотя в идиотах, по идее, должен был ходить лысый. Да, моя теория — завиральная. Но эксперимент для ее проверки… Бред сивой кобылы. Я поймал себя на том, что хожу, заложив руки за спину — как Чистильщик. Убрал руки из-за спины. Мотыляются. Сунуть в карманы? Вульгарно. Продеть большие пальцы в петли для ремня? Уже лучше. Но за спиной — все равно удобнее.

Место требует? Должность давит?

Обезьянничаю?

— Хотите чаю?

— Хочу, — лысый отрывает взгляд от дисплея. — Красного, если есть.

— С сахаром?

— Без.

— Сей минут, начальник.

На кухне звякает, отключаясь, электрочайник. Когда я успел его поставить? Только провалов в памяти мне не хватало! Ты, начальничек, ключик-чайничек… отпусти до дому… Дух Чистильщика незримо витал над нами. Над жестянками и пакетиками с чаем. Над керамическим заварником. Над двумя кофеварками. Над чашками из дешевого фаянса, чисто вымытыми бабой Нелей.

— Вот, пожалуйста.

— Спасибо.

Смеркалось, как сказал классик. Июнь, темнеет поздно. И не скажешь, что седьмой час. Все наши разошлись по домам, одна Шиза в «котле» варится. Ждет, пока я освобожусь. Про эксперимент я ей не рассказывал. Но, как говорил актер Джигарханян, разве бабу обманешь? Она сердцем чует.

Как закончим, спущусь за ней.

Эй, лысый? Чего резину тянешь? Молчит лысый. Не реагирует на мои красноречивые взгляды. На покашливание с намеком. На сто двадцать восьмой круг по «студии». Чихать он хотел на «невербальное общение». Специально мне нервы мотает?

В нужное состояние вводит?

Кот рассказывал: у него приятель — режиссер. Так он на репетициях актеров тиранит — чистый Калигула. Умеет, гад. То одну актрисулю в себя влюбит, то другую. И бросает перед премьерой. Они потом Офелий играют — закачаешься. Метода такая. Герой-любовник однажды не выдержал, пошел режиссеру морду бить. А у того черный пояс по каратэ. И по печени любовника, по печени — хлобысть! Лицом герою работать надо, а печень не жалко. Печень он давно пропил…

Интересно, как лысый себе представляет «невербальное воздействие на объект через инфосферу второго рода»? В теории вроде бы складно выходит… У Ямпольского все складно. Мы с ним это дело обсуждали. Мне предоставляют чат, где на кого-нибудь наезжают. Наездов в инете — как гуталину. В любое время суток. Я выбираю объект: главного «наезжателя» или, смотря по ситуации, сразу нескольких скандалистов. И пытаюсь их успокоить. Невербально. К клаве не прикасаюсь, в чат не пишу. Вхожу в инфосферу второго рода — и воздействую.

«Как?» — спросил я Ямпольского.

«Поговорите с ними. Постарайтесь убедить. За мимикой и жестикуляцией не следите. Это только повредит. Представьте, что объект — рядом с вами. И не стесняйте себя в средствах. Все, что угодно. Все, что придет вам в голову.»

Миротворческая, значит, миссия. Толстовцы и пацифисты аплодируют стоя. Преподносят нимб с крылышками. На тарелочке с голубой каемочкой.

— Ну что, Александр Игоревич? Приступим?

Лысый уже на ногах. От движения «мышки» мой компьютер просыпается. Открыв браузер, Глеб Юрьевич лихо кликает по ссылкам. Мелькают открывающиеся «окна».

— Приехали. Наша площадка для игр.

Красотуля: В цветочном магазине мне вручили два шикарных фаленопсиса. Но у одного при хорошей листве и шикарных зеленых корнях абсолютно сухая и черная сердцевина. Его можно реанимировать?

Гелла: Даже знаю, какой магазин… Я бы внимательно посмотрела вглубь точки роста фалов. Все гнилое режем, присыпаем углем или корицей.

Penelopa: Осторожней с влажностью. На их «братьях» обнаружена бяка в виде темных водянистых пятнышек. В благоприятных условиях она быстро развивается.

Красотуля: Ох, я уже и сама не знаю зачем я их взяла… Чувство сродни тому, когда в холодную зиму подбираешь голодного котенка. Я в магазине вообще-то коры попросила для орх. Мне ее из этих горшков вытряхнули и в коробку насыпали. Говорю, а их куда же… сказали в мусор. Я и забрала…