Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

В течение многих лет она была их соседкой. И только. Она подпадала именно под эту категорию: одинокая женщина, питающая страсть к долгим прогулкам, приводившим ее в самые отдаленные уголки их маленького городка. Должно быть, за это время каждый житель успел узнать ее — по крайней мере, в лицо. Сначала она выглядела лет на тридцать, потом на сорок: миниатюрное костлявое создание с длинными черными, отливающими фиолетовым волосами, умными серыми глазами и римским носом. Лицо достаточно приятное, чтобы кое-кто из мужчин обратил на нее внимание, но не настолько привлекательное, чтобы местные женушки посчитали ее угрозой своему семейному счастью. В холодную погоду она носила мешковатые пальто и высокие сапоги, тем более, что в этих северных широтах зима частенько задерживается. Этот городок был одним из новых поселений, рожденных во время очень теплого века — община, возникшая посреди того, что было когда-то раскидистым хвойным лесом и торфяными болотами. Сто тысяч человек мигрировали с душного, перенаселенного юга, гонимые слухами о дешевизне земли и ностальгией по настоящим зимам. Теперь на месте леса вырос современный город — чистенький, живописный, выдержанный в едином стиле и, несмотря на некоторое архитектурное однообразие, на удивление красивый.

Семьи у женщины не было. Жила она в крошечном домике рядом с самым большим городским парком. И все же ее двор занимал несколько гектаров каменистой почвы, но, в отличие от остальных владельцев, она сохранила здесь островок хвойного леса. Одно это выделяло ее среди остальных обитателей. Даже если люди не узнавали ее, достаточно было упомянуть «Дом рождественских елей», и все понимали, о чем идет речь. Темные, голубовато-зеленые деревья, окруженные простым палисадником, не позволяли увидеть дом и его хозяйку даже с самого хитрого наблюдательного пункта.

И все-таки ближайшие соседи знали о ней намного больше остальных горожан, что казалось вполне естественным. Они, по крайней мере, видели женщину довольно часто и в определенное время, а кроме того, за все эти годы им не раз удавалось поговорить с ней. Впрочем, обычно она была неизменно любезна, улыбалась, болтала о пустяках и даже соглашалась отвечать на самые назойливые вопросы. Было известно, что зовут ее Бренда Лейлз и она человек искусства. Какого именно, оставалось тайной. Постепенно люди остановились на «поэтессе». Сама мисс Лайлз употребляла именно это слово, и никогда не разубеждала человека, воспользовавшегося им в ее присутствии. Но, в отличие от немногих местных поэтов, она не преподавала в городском колледже. Никто не знал ни названий ее произведений, ни псевдонима, под которым она печаталась. Некоторые намекали, что она просто чудачка, носящая звание поэта как своеобразный камуфляж. Но тут одна из ее ближайших соседок ухитрилась узнать нечто невероятное. Женщина действительно была поэтессой, вот только работала отнюдь не со старомодными словами. И все, что она создала с самого детства, так и не удостоилось чести появиться в печатных изданиях.

Соседка мисс Лайлз была пожилой женщиной, родом с Гаити и, прежде чем приехать сюда, жила в Орландо. Руби слыла человеком общительным, настойчивым (в некоторых случаях даже чересчур). Узнав о Бренде самую чуточку, она захотела вынюхать все. Одним летним днем под предлогом поисков сбежавшего кота — как позже выяснилось, несуществующего — старушка сумела проникнуть во двор и нашла поэтессу в необычайно разговорчивом настроении.

Женщины остановились на маленькой полянке посреди густых елей. Над ними раскинулся раздвижной экран, поглощавший большую часть солнечных лучей и использующий эту дешевую энергию, чтобы охлаждать воздух внизу, иначе ели просто сгорели бы и погибли. Бренда объясняла эту технологию в терминах, способных испугать любого поэта: абсолютно бездушные выражения, в которых упоминались фотоны, микроклимат и фотосинтез, — а потом с нежностью, граничившей с истинной любовью, призналась:

— Это мои любимые деревья. Ели всегда умирают последними, прежде чем холод убьет все живое.

Руби подумала, что еще не встречала столь оригинального создания, но тут же решила не обращать внимания на некоторую неловкость. Поэты — люди необычные, со странностями.

Стараясь не забывать об этом, она изобразила широкую улыбку и участливо осведомилась:

— Вы сейчас работаете над чем-то новым?

— Как всегда, — весело бросила поэтесса.

«Над чем именно?» — едва не спросила старушка, но все же сдержалась, вынудив себя сохранять терпеливое молчание.

И уловка сработала.

Поэтессу вдруг прорвало. Годы тяжкого, изнурительного труда вылились в несколько решительно непоэтичных фраз.

— Я использую нанотехнологические методики, чтобы написать эпическую поэму на непостоянном субстрате. Пока что моя работа существует только в компьютере, но позже я использую лед в качестве материала. Вернее, чтобы быть уже совсем точной, не лед, а снег.

— Снег? — пробормотала соседка.

Услышав это слово из уст постороннего человека, поэтесса улыбнулась. И отвечая на вопрос, задать который собеседнице в голову бы не пришло, добавила:

— Сама жизнь непостоянна — в точности как искусство. Все это временное состояние. Так почему бы с радостью не приветствовать само понятие временного?

И что, спрашивается, все это означает, черт побери?

Еще один вопрос, который мог быть задан, но не был, повис в воздухе. И никто не подумал его задать: ни пожилая сплетница с воображаемым котом, ни те, с кем Бренда говорила в последующие недели и месяцы. Ближайшие соседи откровенно веселились. Немногих одолевало любопытство. Но любопытство улеглось, и всю следующую зиму, весну и долгое северное лето Бренда Лайлз снова стала не более чем привычной фигурой, бредущей по городу. И с каждым днем ее стареющее лицо становилось все более отчужденным. Более сосредоточенным. Более страстным.

Лето заканчивалось, а вместе с ним растаяла и замкнутость Бренды. Она вдруг снова заулыбалась и, гуляя по улицам, тихо разговаривала сама с собой спокойным решительным тоном, что заставляло усомниться в ее здравом рассудке.

Осенью местная новостная монополия получила голографическую брошюру вместе с написанной от руки запиской. Записку прислал нанопредприниматель, известный своим пристрастием к изящным искусствам.

«Она одна из ваших, — писал он мелким, неартистичным почерком. — Возможно, вы захотите сделать о ней короткую программу перед главным событием».

«Событие» оказалось темой изысканно оформленной брошюры.

Тут же было сделано несколько звонков в спонсирующий фонд. Еще больше звонков досталось на долю Бренды Лайлз. За звонками последовали э-мейлы и наконец открытка, подписанная репортерами, гением фотокамеры и доведенными до отчаяния редакторами.

«Мы хотели бы сделать программу о вас и вашей жизни, — гласила открытка. — В любое, удобное для вас время, разумеется».

Но все мольбы оставались без ответа. Идея сделать программу почти забылась. Но однажды в холожный ноябрьский денек в главной студии появилась поэтесса, наряженная в длинное коричневое пальто, знавшее лучшие дни, и высокие грязные сапоги. Лицо осунулось, но выглядело спокойным и сдержанным.

— Теперь самое удобное время, — объявила она. — Если желаете взять интервью, сделаем это немедленно.

Назавтра поэтесса из узнаваемой, обыденной фигуры превратилась в самую знаменитую жительницу маленького городка.

— Замысел этот появился двадцать лет назад, — объяснила она. — Но сфера моей деятельности и необходимые технологии... короче говоря, было немало долгих задержек и больших технических проблем, не говоря уже о самых простых, старомодных трудностях в написании этой проклятой поэмы.

Некоторые очень удивились таким речам. Но у настоящих поэтов рот, как помойка! Это известно всем!

— Вы пишете на снегу, — упомянул журналист, заглядывая в поблескивающую на его коленях брошюру. — И то, что случится...

— Я пишу снегом, — поправила она и, схватив брошюру, стала перелистывать, пока не остановилась на последней главе. — Каждая снежинка — слово, — пояснила она. — Каждое слово написано на изобретенном мною языке.

Она заговорила сложнейшими математическими терминами и, не успел ведущий опомниться, похвасталась:

— На свете не сыщется и сотни людей, способных прочитать эту работу. А из этой сотни едва ли пятеро ее поймут.

Ведущий тупо уставился на странную особу.

«К чему тогда стараться?» — едва не сорвалось у него с языка.

Но поэтесса продолжала распространяться далее, радостно сообщая, что вся поэма будет состоять ровно из тысячи трех слов и что из-за капризов погоды и хаотического падения снежинок последние соберутся в нужном порядке и в требуемом расположении строк всего пять или шесть раз на всем холсте.

— Холсте, — повторил ведущий и, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию зрителям, уточнил: — Вы имеете в виду город?

— Да, — бросила она тоном, подразумевающим «разве это не очевидно?».

— Этот снег... это явление... должен накрыть наш город где-то в январе. Таков ваш план?

— Да, если не будет каких-то осложнений.

По мнению ведущего, все это было глупо, смехотворно, совершенно нелепо. Но история на этом не кончалась.

— Насколько я понимаю, подобная работа будет знаменательным событием, и не только для нашего города. За нами станет следить почти весь мир искусства, — заметил ведущий, многозначительно кивая.

— Просто весь мир, — поправила Бренда. Сейчас она была «артисткой» и главной исполнительницей, поэтому накануне своего шоу дрожала от нетерпения. — Да, это будет знаменательным событием. Спектаклем. Ничего подобного не было раньше и не будет позже, а этот крошечный поселок войдет в историю.

* * *

Прогноз на январь оказался слишком оптимистичным. Прибытие основных технических средств запаздывало, а один из модераторов климата, работающий на искусственном интеллекте, оказался ленивым, неуклюжим и абсолютно некомпетентным для столь тонкой работы. Поговаривали, что снега не будет до следующей зимы: какая неприятность — и что теперь будет делать Бренда? Переживет ли такое разочарование?

Но Бренда не казалась грустной или хотя бы встревоженной: таково было общее заключение, выведенное из сотен личных встреч и десятков бесед вроде бы ни о чем. Поэтесса выглядела спокойной, даже счастливой и охотнее, чем обычно, вступала в разговоры. Она сообщила, что январь был бы идеальным месяцем для ее целей. Ведь по мере приближения весны ее снег окажется еще более недолговечен. Но это, в общем-то, правильно. Она и собиралась показать миру, насколько хрупок и недолговечен гений во всех артистических ипостасях — так было и будет всегда.

Бренда выбрала середину февраля, и эта цель оставалась неизменной, но, к сожалению, за три дня до события неожиданно выпало три сантиметра снега, безнадежно испортив ее холст.

Бренде и городу пришлось ждать, пока этот необузданный, неизвестно откуда взявшийся снег растает.

Зима почти прошла, когда было объявлено, что завтра — знаменательный день. Бренду видели в офисе новостей, где она завершала подготовку к завтрашнему спектаклю, пока местные метеорологи, как обычно, отделывались знакомыми (и малоправдоподобными) фразами, объясняя, как пройдут следующие двадцать четыре часа.

Понятно — для снега требуется холод.

И влажность.

И еще — в верхних слоях атмосферы должна произойти некая идеальная последовательность весьма тонких явлений, особенно если специально созданные снежинки должны организоваться определенным образом, прежде чем упасть с нужной скоростью и в необходимом порядке.

Всего за одну ночь над городом был возведен гигантский купол, невидимый и чрезвычайно надежный: изысканное полушарие из ионизированных частиц и наноплатформ, солнечных пылинок, съедающих свет, и недавно изобретенных охлаждающих конденсатов.

Раннее мартовское солнышко было экранировано куполом, и большая часть этой заблокированной энергии питала системы обратной связи, усиливающие постоянный холод. Под куполом было довольно влаги, чтобы обеспечить пять сантиметров снега, но этого оказалось недостаточно. Поэтесса с самого начала предложила слой мокрого снега толщиной двенадцать сантиметров — очень милое старомодное шоу, для постановки которого были задействованы все водные запасы города (что было доведено до сведения публики бесчисленными пресс-релизами). Но сначала в январе, а потом дважды в феврале Бренда под шумок увеличила цифру. На вопрос об изменениях она ответила, что двадцать четыре сантиметра эстетически приятнее и она пытается сделать все, дабы весеннее тепло не уничтожило ее работу за один день, к тому же при более густом снеге легче отыскать примеры поэзии, скрытой в гуще этого чудесного явления.

Ее соседям, однако, все это было не слишком интересно. Художественная суть проекта казалась им надуманной и глупой, словом, абсолютно бессмысленной. Зато как приятно внимание Всемирной гильдии работников искусства! Они искренне наслаждались теми мгновениями, когда слышали высказывания известных ученых и художников-модернистов: «Это великий момент для монументального искусства. С того дня, когда Аддал создал на Гавайях свои картины, написанные светящимися чернилами, мы не наблюдали столь точного и выразительного отображения мира... Правда и величие слились воедино...».

Но больше всего им нравились видеозапросы от журналистов и потенциальных поклонников творчества Бренды. Жители Земли и Луны не уставали спрашивать: что жители города будут делать, пока идет снег, как они устанавливают личный контакт с гением, коим, несомненно, является мисс Лайлз?

Купол был возведен без особых трудностей и бросал весьма убедительную тень на город, казалось, погруженный в сумерки. Холодный мартовский воздух вернул жителей в настоящую зиму. Как и обещалось, снегопад начался вечером в пятницу, густой, обильный и такой влажный, что словно бы сам собой скатывался в снежки и снеговики. Но если не считать нескольких вандалов детского возраста, жители старались не тревожить ровный белый слой. Все предпочитали наблюдать из окон, как растут сантиметры, делали собственные замеры и праздновали это бесшумное, прелестное и совершенно безвредное явление. Да, это было искусство в глупейшем его проявлении — но если взрослым нельзя подурачиться, то зачем тогда жить?

В середине субботнего дня поэтесса обнародовала итоговые цифры снежного покрова. Из-за скачков влажности и дополнительной эффективности охлаждающего купола вполне вероятны тридцать сантиметров, а на местности, прилегающей к ее дому, все сорок, а может, и пятьдесят.

Вряд ли стоит волноваться. Разумеется, для паники нет причин.

Но многих тревожили явления более крупного масштаба, происходившие где-то в верхних слоях атмосферы. Потоки теплого весеннего воздуха направлялись на север, готовые столкнуться с огромным фронтом зловещего ледяного воздуха, причем в воскресенье. Гигантский аппарат использовался для создания искусственных облаков в засушливых областях, где уже весной по небу разлетались дождевые катализаторы, собирая пушистые белые массы влажного воздуха над океанами, сжимая их и насыщая электрическими зарядами. Для всего этого использовалось то же самое оборудование, с помощью которого получали охлаждающие купола, чтобы подать влагу на десятки тысяч ферм: древесных, рыбных, стейк-ферм и просто ферм. Каждый год приносил свои проблемы. Бывало, что в неделю не выпадало ни одного дождя, и подобное иногда случалось по несколько раз в месяц. Но казалось невероятным совпадением, что почти одновременно не сработали сразу три дождевых катализатора, передвигавших три близко расположенных облака. Каждый отказ был очевиден, и дальнейшее расследование так и не смогло установить причины. Может, это было чистым невезением. Но что бы там ни было, каждое облако распалось, изливая содержимое в теплый весенний воздух, пробивавшийся на север с силой и упорством, не знавшими препятствий, пока теплый фронт не достиг Арктики.

До конца воскресенья было еще далеко, когда прежняя полуметровая отметка оказалась взята. Сидя взаперти в своих домах, люди узнали, что через три дня, по самым оптимистичным прогнозам, глубина снега приблизится к пяти-шести метрам... если только не сбудутся худшие предположения — и тогда на их головы свалится до десяти метров мокрого, холодного, гибельного снега.

— Весь мир будет смотреть на нас, — обещала Бренда несколько месяцев назад.

Теперь эти слова вспоминались. Долго пережевывались. Обсуждались. Оспаривались. Но настал понедельник, и слой снега уже был выше роста самого высокого обитателя здешних мест, а солнце хотя и поднялось, но оставалось невидимым, поскольку охлаждающий купол отказывался рассеиваться, но в сорока тысячах домов тихие голоса повторяли одно:

— Она хотела, чтобы случилось именно так.

Люди упорно твердили себе и друг другу:

— Именно этого с самого начала и желала наша соседка.

* * *

Руби по собственной инициативе создала голокомнату, в которую допускала только тех, кто находился поблизости, после чего в понедельник вечером пригласила соседей на собрание. Явились почти все — да и что им еще оставалось? Все, кроме Бренды. Со вчерашнего дня поэтесса упорно не отвечала на звонки и мейлы, а также игнорировала все просьбы об интервью для прессы и телевидения. И носа не казала из дома. Впрочем, ничего удивительного. Самая высокая точка купола приходилась как раз над ее лесом, и главный удар бури был направлен прямо на дом.

— Все это — наглый и отвратительный произвол, — взволнованно и одновременно очень испуганно выпалила Руби. — Поэтому нам необходимо решить, что делать. С Брендой и со всем остальным.

Здесь собрались жители сотни домов. Люди, весь этот год проходившие мимо друг друга, даже не здороваясь, теперь сидели в иллюзорной комнате, негромко переговариваясь и вслушиваясь в реплики соседей. Кого здесь только не было: ученые, рантье, пенсионеры, торговцы. Почти все прекрасно выглядели, были стройны, мускулисты, ничем не болели, занимались зимними видами спорта, а подвалы и гаражи были набиты лучшим снаряжением, которое только можно купить в современных спортивных магазинах. Небольшая флотилия снегоходов стояла наготове, не говоря уже о снегоступах и одежде с подогревом, лопатах и снегоуборочных машинах, а также огромных запасах соли. Зачем беспокоиться: в каждом доме имелись отдельные генераторы, так что с электричеством проблем не будет. Но давящая, гибельная масса снега пугала всех. Необходимо что-то предпринять, но что?

Жители решили создать команды. Сильные мужчины и решительные женщины одевались, как для путешествия на Северный полюс, и выходили на улицу — в снежные джунгли. Мониторы глобальной системы навигации не давали им заблудиться. Они собирали все, что могли, из оборудования и работали быстро и усердно, очищая один дом за другим, сбрасывая непосильную тяжесть со стонущих под снегом крыш.

К утру вторника нападало еще два метра снега. Но дома были в безопасности — по крайней мере, на этот час.

Люди отдыхали до полудня: ели, как портовые грузчики, а кое-кому удалось немного поспать. Потом началась вторая часть операции. Десятки жителей собрались на перекрестках основных улиц: безликие, почти бесформенные фигуры в масках, толстых куртках, теплых брюках и высоких сапогах, в которые уже успел набиться мокрый снег. Снегоступы были обязательны, иначе человек мгновенно погружался в снег до пояса, если не выше. Только по голосам можно было понять, кто есть кто. Один легко узнаваемый голос спрашивал, ни к кому в особенности не обращаясь:

— Ну что, все здесь?

Дюжие мужчины дружно загудели:

— А вы-то зачем пришли, Руби? Пытаетесь загнать себя в могилу раньше времени?

— Прежде всего, это была моя идея, — напомнила старушка. — И во-вторых, поэтесса — моя ближайшая соседка. Разве я могу сидеть дома?

Резкий тон не допускал возражений, поэтому споры мгновенно утихли. Кроме того, нельзя было терять время. Задача предстояла нелегкая, да и нужно сберечь силы, чтобы вечером добраться до своих домов и снова сбросить снег с крыш.

— Все готово! — объявил вожак, помахивая тяжелой рукавицей. — Начинаем!

Ландшафт сделался пугающе простым, плоским, серо-белым, и все было погружено в полумрак. Под снегом скрылись характерные детали пейзажа, а новые и новые пласты приглушали звуки и не давали ничего разглядеть.

В каком-то весьма приблизительном месте группа свернула с улицы. Никто не знал, что будет дальше, и когда они перебрались через погребенный под снегом палисадник, оказалось, что тут снег образовал холмы, колонны и аккуратные небольшие пирамидки. Под каждой скрывалась ель, чьи голубовато-зеленые ветви были изуродованы и поломаны массами безжалостного снега. Над полуповаленными деревьями развевались обрывки экрана, столько лет защищавшего их от палящего солнца.

Самый низенький из мужчин шел вперед, прокладывая дорогу для остальных. Двухсотметровый путь занял почти час. Наконец лес остался позади, и на мониторе глобальной системы навигации показался домик, выглядевший сейчас маленьким, почти игрушечным иглу.

Первая лопата вошла глубоко, но наткнулась только на снег под снегом. Команда образовала неровный круг и принялась орудовать лопатами. Минут через сорок упорного труда они вырыли довольно большую яму, но до крыши не добрались. Кто-то высказал вслух общую мысль: домик уже рухнул под натиском бури. И хотя все молча согласились, работа продолжалась. Время от времени то один, то другой со стоном тряс обмороженными руками, отходил и принимался есть дорожную смесь из коробочки, запивая водой из бутылки, до того спрятанной под одеждой. Некоторые слушали новости по спутниковому радио. Искусственный буран и выпавшие на их долю испытания стали самым важным событием. И хотя на помощь уже была отправлена целая армия солдат и гражданских спасателей, они могли и не успеть. Каждый выступавший по радио соглашался, что опасности подвергаются тысячи жизней, а ученые мужи и законники пытались перещеголять друг друга, описывая кары, которые ждут виновного в преступлении столь гигантских масштабов.

Наконец все приемники были выключены, а лопаты вновь вонзились в снег. Две минуты спустя показались сине-черные изразцы на совершенно целой крыше.

Тут же противно взвыла пара алмазных пил, вгрызаясь в черепицу.

Когда дыру достаточно расширили, худощавый молодой человек пролез на темный чердак и, с помощью включенного фонарика исследовав доски пола и балки перекрытий, выглянул наружу.

— Вот-вот все рухнет! — крикнул он.

— Никого не слышно? — спросила Руби.

— Ничего, кроме треска досок.

Дыру расширили. Пилы и другие инструменты спустили вниз, после чего за первым смельчаком последовали женщина и второй мужчина. Но они забыли веревку — нейлоновый шнур, подходящий на любой случай. Руби схватила моток и скользнула на чердак с ловкостью, поразившей всех, включая ее саму.

— Я вам понадоблюсь, — сообщила она безликим фигурам в масках. — И помните: я единственная, кто бывал в этом доме.

Наглая ложь, которую никто не посмел оспаривать.

Они прошли по чердаку, чувствуя, как трясется и трещит дом. Под изолирующим аэрогелем оказались складная лестница и люк. Простая задвижка была легко взломана, и они спустились в темный коридор. Дома, похоже, никого не было. Они обыскали обе спальни, кухню и маленькую гостиную и наконец набрели на ведущую в подвал лестницу.

Снизу пробивался красноватый свет.

Самый отважный из группы пошел первым, сжимая пожарный топорик. Оказавшись внизу, он остановился, недоуменно моргнул и мгновение спустя, когда тишину прорезал жалобный вопль, уронил топорик, едва не поранив ногу.

Где-то в полутьме выла женщина.

Мужчина выругался, подхватил топор и, вздымая его перед собой, словно боясь нападения, двинулся вперед.

Вой оборвался сдавленным писком. Чей-то голос монотонно повторял:

— Нет, нет, нет, пожалуйста, нет.

Руби протиснулась вперед. Подвал оказался прекрасно оборудованной мастерской, забитой компьютерами и разнообразным оборудованием. Руби пересекла подвал, не выпуская из рук чудо-веревки. Кто знает, когда придется подвязать что-то или уберечь это что-то от падения. Поэтому она захватила веревку — и поэтому напрочь забыла, что держит ее в руках.

Руби уставилась на поэтессу. Удивительно, какой крошечной она кажется сейчас, когда лежит на полу, свернувшись калачиком, закрывая молочно-белыми руками искаженное ужасом и мукой лицо.

— Только не мучайте меня слишком долго, — взмолилась Бренда. — Помилосердствуйте. Убейте художника, но... не... не нужно причинять лишней боли.

Старушка от неожиданности оцепенела.

Незваные гости и понятия не имели, что на них направлено с полдюжины камер. Планета наблюдала, как Руби возвышается над соседкой. Наконец до мудрой старой женщины дошло, что все это значит.

И тут она рассмеялась. Громко. Отрывисто.

И очень грустно.

А что еще оставалось делать?

Хихикнув напоследок, она всхлипнула и, хрустнув ревматическими суставами, опустилась на колени.

— Так это не имело ничего общего с поэзией в снегу! — воскликнула она. — Удобное прикрытие, верно? То, что вы тут вытворяете — это какой-то дурацкий... перформанс... Я права?

Соседка нервно дернулась.

— Недолговечность искусства и гения, — заключила Руби. — Именно это вы надеялись показать нам всем.

Бренда осторожно выглянула из-за широко расставленных, паучьих пальцев.

— Ах, ты бедняжка... — Руби уронила веревку и протянула ей обе руки.

— Знаешь, мне ужасно тебя жаль.

— Разве вы не хотите меня убить? — выдавила Бренда и почти извиняющимся тоном добавила: — Я подвергла опасности ваш город, ваши дома. Я богиня, обуреваемая холодной яростью... Ведьма Зимы и Отчаяния... Зачем вы пришли сюда... если не для того, чтобы меня уничтожить?

Ответом был дружный смех.

— Милочка, — промурлыкала старушка, сдергивая варежку. Серовато-черная рука коснулась белой, как мел, щеки.

— Ты очень странная, да и поэт из тебя никакой. Но даже все это, вместе взятое, еще не причина кого-то убивать!

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

© Robert Reed. Poet Snow. 2005. Публикуется с разрешения журнала «Fantasy & Science Fiction».

Журнал "Если", 2006, N 4.

---