Римьерос хорошо знал своего царственного брата. Ког¬да тот начинал говорить вот так — слишком воодушев¬ленно и громко, — это, как правило, означало, что име¬ется у венценосца некая тайная мыслишка. И выспренние речи были призваны утаить истину от невнимательного слушателя.

Принца, однако, при всем желании едва ли можно было счесть наивным и неискушенным придворным. Слиш¬ком долго он жил при дворе, слишком долго варился в бурлящем котле интриг. И, наконец, слишком хорошо изучил зингарского венценосца. К тому же, был он отнюдь не без греха — и потому, едва заслышав о предстоящем ему пути на край света, облился холодным потом: что могла означать эта ссылка на несколько лет? Неужели братец и в самом деле разнюхал что-то? Но готовящийся заговор только-только начал обретать форму, в планы герцога Лара было посвящено от силы трое человек, и за каждого из них принц мог ручаться как за самое себя… Или и впрямь правдивы слухи, что король Зингары не гнушается и черной магией, если хочет добыть инте¬ресующие его сведенья? Не зря же отирался при дворе тот стигиец-изгнанник.»

Камешки с грохотом посыпались у него из-под ног, и Римьерос поднял голову. Побледнев, он отскочил назад: под ногами у него внезапно разверзлась пропасть. В за¬думчивости он не заметил, как подошел к краю обрыва. Сделай Римьерос еще шаг, и Зингара никогда бы больше не увидела своего возлюбленного младшего принца.

— Однако темнеет, пора возвращаться, — сказал он вслух, когда сердце снова забилось более или менее ровно. Свернуть себе шею в здешних диких местах отнюдь ему не улыбалось.

Какие бы планы ни питал в отношении брата Кратное, принц отнюдь не собирался облегчать ему задачу.

Впрочем, несмотря на то, что король явно не опеча¬лился бы, если бы Римьерос и в самом деле не вернулся домой, он не мог отправить брата на верную смерть. К тому же младший был любимцем королевы-матери, и уж она постаралась проследить, чтобы ее отпрыск в пути ни в чем не испытывал недостатка — в том числе и в мудрых советах опытного воина.

Поэтому принц Римьерос, герцог Лара, лишь возглав¬лял посольство, а войском на марше командовал барон Марко да Ронно, старый воин и бывалый путешественник. Он распоряжался припасами, снаряжением, высылал лю¬дей вперед на поиски стоянок и просто разведать мест¬ность, распределял обязанности на каждый день и при этом умудрялся присматривать за своевольным, заносчи¬вым юношей не хуже, чем за собственным сыном.

Обычно он не отпускал принца охотиться без свиты, но иногда на Римьероса что-то словно находило, он ста¬новился угрюм и сумрачен. В таком настроении он мог велеть выпороть пажа только за то, что тот не долил вина в кубок, боясь расплескать его, подавая принцу.

Барон выжидал день, а затем наутро небрежно говорил Римьеросу: «Вчера на озере, купая лошадей, конюшие видели стаю голубых цапель — они полетели к северному берегу. Какие прекрасные, должно быть, это птицы!» Или: «Говорят, в здешних лесах водятся летающие белки. Мож¬но ли верить таким глупостям? Я до сих пор не видел ни одной, а вы, сударь?» И Римьерос брал лук и кинжал, велел седлать коня и уезжал в лес или на озеро — на весь день до позднего вечера. Возвращался он с пышным голубым плюмажем на шляпе или тушкой диковинного зверька. Принц недаром славился как самый искусный охотник во всей Зингаре.

Пробродив в одиночестве день, он обычно успокаивал¬ся — на какое-то время.

Римьерос взобрался на каменистый холм, вздымавший лысую макушку над морем деревьев — но ничего не увидел. В этот день неудачи преследовали его одна за другой: подстреленная оленуха свалилась в пропасть, принц в азарте погнал за ней коня — и едва не сорвался сам. Наверное, не стоило так рисковать, но он преследовал добычу с полудня до заката, пока наконец не ранил, и ему жаль было бросать трофей, доставшийся с таким трудом. Лесная королева была белой, словно свежайшее молоко или снег на вершине горы, и Римьерос уже пред¬вкушал, как привезет ее в лагерь под восхищенные взоры молодых дворян и челяди. Но белая оленуха не желала даваться в руки — ни живой, ни мертвой.

Рухнувшего наземь коня принцу пришлось добить: он охромел на обе передние ноги и только захрипел, когда Римьерос попытался заставить его подняться. Проклиная свое неизменное невезенье — упустить такую добычу! — принц кое-как выбрался из ущелья и пошел в сторону лагеря, вспомнив, что устал и голоден.

Невеселые мысли сменяли одна другую в его темново¬лосой голове; весь во власти своих дум, он шел почти наугад, руководствуясь чутьем охотника, никогда прежде его не подводившим. Но то ли он слишком увлекся по¬гоней, то ли попал в заколдованное место — даже с холма не мог разглядеть он излучины неширокой реки и дымки лагерных костров. Во все стороны, сколько хва¬тало глаз, простиралось зеленое море джунглей с редкими островками таких же холмов. Римьерос понял, что за¬блудился. Небо было еще светлым, но с заходом солнца под пологом леса сгустились сумерки, и каждая лиана стала казаться притаившейся в листве змеей, а каждый резкий крик обезьян, устраивающихся на ночь, — воплем неведомого и невидимого в чаще существа,

Римьерос, бранясь и поминая всех демонов Кхитая, пробирался сквозь заросли. Не то чтобы он боялся ос¬таться один ночью в лесу, хоть и был почти безоружен, вовсе нет. Просто даже в походе он предпочитал спать на пуховиках и вкушать пищу, приготовленную лучшим поваром, специально прихваченным с собой из дома.

— В конце концов, есть же тут поблизости деревушки этих узкоглазых, — пробормотал он. — Только вчера мы проехали две или три. За любой из моих перстней они зарежут собственных детей мне на ужин.

Небо темнело, внизу, под пологом леса, становилось душно от аромата цветов. Зингарское войско уже не первый день шло сквозь джунгли, и Римьерос знал, что можно себе позволить в этих лесах, а что нельзя. Он знал, что опасно пробовать съедобные на вид и ароматные плоды, и что чем сильнее запах цветка, тем вероятнее, что он окажется ядовитым.

Один из оруженосцев уже поплатился жизнью за свое любопытство: он пожелал поближе рассмотреть венчик гигантского соцветия — его даже нельзя было назвать цветком, скорее это было какое-то пышное алое облако, спустившееся на землю. Но едва человек оказался рядом, облако словно всосало его в себя, сжалось и скрылось за множеством плотных, мясистых зеленых лепестков.

На приглушенные вопли товарища сбежалось трое или четверо мечников из свиты. Обнаружив с изумлением, что крики исходят из огромного бутона на толстом стебле, они принялись рубить его мечами. Но когда они наконец справились с хищным растением, из раскрывшегося бу¬тона вывалились только безобразные обглоданные остан¬ки, облепленные какой-то желто-зеленой слизью с резким тошнотворным запахом. Слизь задымилась, испаряясь, и зингарцы в ужасе бежали от страшного места, даже не забрав тела.

Держась едва заметной в темноте звериной тропы, Римьерос вскоре вышел к новому безлесому холму. Под¬нявшись на вершину, он огляделся в надежде увидеть огни если не лагеря, то хотя бы деревни.

Он судил о Кхитае, западную границу которого их войско миновало два или три дня назад, по своей стране, и полагал, что между селениями, раз уж они начались, не может быть больше дня пути. На самом же деле в той гористой, поросшей лесами, а местами заболоченной местности, в которой они оказались, спустившись с гор, отдельных селений не было. Деревушки жались друг к другу по две, три или четыре, и до следующего такого очага человеческого жилья можно было идти и три дня, и неделю.

Великая Поднебесная Империя была несравненно боль¬ше маленькой Зингары.

Щуря темные глаза, Римьерос вглядывался в мерно колышущееся море деревьев. Быть может, ему только почудилась тонкая белесая ниточка дыма, поднимающа¬яся из долины у реки? Но порыв ветра донес до него слабый запах дыма, и зингарец, просветлев, зашагал в ту сторону.

Костер означал человека, пусть даже желтолицего и узкоглазого. Это могли быть ночующие в чаще лесорубы или странствующие монахи, которых его войско уже не раз встречало на дороге — пестрые стайки улыбчивых бритоголовых кхитайцев, чье сходство с диковинными птицами усиливалось отрывистой, то ли щебечущей, то ли мяукающей речью.

Но кто бы ни были хозяева ночного костра, принц был уверен, что сможет с ними договориться. Как он уже сумел заметить, уважение к важным особам граничило здесь с поклонением: едва завидев на дороге пышную процессию посольства — лошадей в разноцветных попо¬нах с яркими гербами, сияющую на солнце сталь и по¬золоту оружия и лат, окрашенные в алый цвет перья и конские хвосты на шлемах — едва завидев все это ве¬ликолепие, местные жители останавливались и принима¬лись усиленно кланяться, а если к ним обращались с просьбой, — выраженной, чаще всего, на языке мычания и жестов, поскольку ни одного из западных наречий эти крестьяне не понимали — они со всех ног бежали ис¬полнять ее, даже толком не уяснив, в чем она состояла.

До костра оказалось несколько дальше, чем он пред¬полагал, глядя на него с высоты холма. Но вот наконец, злой и исцарапанный, он вырвался из кустарника на небольшую прогалину.

Посреди поляны горел костер. У костра, спиной к Римьеросу, сидел человек. Одна Больше, насколько сумел разглядеть в темноте принц, на поляне не было никого.

Это было бы только к лучшему, если бы не одно зага¬дочное обстоятельство. Сидящий у костра был хайборийцем, а не уроженцем Востока — достаточно было взгля¬нуть на его широченные плечи и масляно поблескивающую в свете костра бронзовую кожу обнаженных рук, длинных и мускулистых. Что он мог делать здесь, один, в этих чуждых краях вдали от обжитых мест? Это было более чем странно — а потому Римьеросу невольно чудилась в безмятежно устроившейся у огня фигуре скрытая угроза.

Пользуясь тем, что незнакомец, похоже, не заметил гостя, ибо даже не обернулся на шум в кустах, зингарец с жадностью разглядывал его, пытаясь понять, что за человек перед ним, а еще больше — принюхиваясь к доносящимся от костра восхитительным запахам жаркого. Римьерос невольно сглотнул слюну. Кем бы ни был этот человек, он не откажет в приюте почти соотечественнику»

От костра внезапно донесся смешок.

— Если хочешь есть — подходи и садись, а не бурчи животом в зарослях бамбука, словно двуцветный медведь пан-да, — услышал Римьерос веселый низкий голос, го¬воривший по-аквилонски.

Справившись с первоначальным изумлением, принц не¬довольно нахмурился: мало того, что его появление заме¬тили, незнакомец каким-то образом тут же вычислил, что его гость — не кхитаец, раз заговорил с ним на самом распространенном на западе языке.

Между тем чужак не только не вскочил на ноги, но даже не обернулся, по-прежнему сидя к принцу спиной. Римьерос горделиво выпрямился и подошел к костру с достоинством, какое присуще всем истинным царедворцам. Обидные слова о медведе он решил пропустить мимо ушей.

— Да пребудет с тобой милость Митры Жизнепода-теля, незнакомец, — церемонно произнес он с кивком, означающим приветствие. — Я и в самом деле пробродил в лесу весь день и проголодался. И если.»

Хозяин костра поднял на него смеющиеся синие глаза.

— Ну конечно, зингарец, Кром меня разбери! Кто же еще будет так многословно отвечать на простое пригла¬шение поесть! Садись, садись, не криви губы. Кто ты таков и как здесь оказался?

Говоря все это, он нагнулся вперед и принялся пово¬рачивать над жаркими угольями несколько тонких вер¬телов с насаженными частями какой-то дичи.

— Ты ведь не побрезгуешь козлятиной? Малыш был еще совсем сосунок, мать его завалило камнями, он мы¬кался вокруг, так что пришлось их добить.. Знай я, что нынче у меня будут гости, зажарил бы обоих.

Римьерос, несколько шокированный в первый миг та¬ким запанибратским приемом, оправился и, усмехаясь, проговорил:

— Сойдет и козлятина. Незваному гостю не пристало привередничать. Хотя, конечно, будь я во дворце моего отца, покойного короля Зингары, я велел бы выпороть на конюшне того, кто предложил бы мне отведать этой пищи черни.

Он ожидал немедленной смены тона, быть может, даже смущенных извинений, но черноволосый синеглазый ги¬гант только вздернул брови.

— Сто, да ты важная птица? Нынешнего короля Зин¬гары, Кратиоса, я знаю; ты, верно, его брат? Который же из трех?

— Я — принц Римьерос, герцог Лара, — веско сказал Римьерос и наконец сел, решив, что после объявления его титула ему уж вовсе не пристало стоять в присутствии этого человека.

— А-а, Римьерос Безземельный! — отозвался хозяин со смехом. — Что ж, а я — Конан из Киммерии, и земли у меня еще меньше, чем у тебя, принц. Вот этот кусок, пожалуй, уже готов… Бери, не стесняйся. Здесь на всех хватит!

Принц вспыхнул, залившись краской до самых корней волос, рука его метнулась к кинжалу у бедра. Прозвище Безземельный он получил за то, что был четвертым ре¬бенком в семье. До тех пор самое большее количество наследников мужского пола в семьях королей Зингары исчерпывалось тремя детьми, и то обычно двое из них не доживали до совершеннолетия — либо в силу частых болезней, либо благодаря клинку и яду, на кои не ску¬пились придворные доброхоты. И потому когда родился четвертый сын, принц Римьерос, король был вынужден откупить у своих баронов хотя бы небольшой домен, ибо владения короны были уже распределены между тремя старшими братьями.

Майоратами поступились только двое — дела их были так плачевны, что легче было продать отчие земли, чем содержать их. То, что получилось в результате объеди¬нения этих двух поместий, могло именоваться герцогством только в указе короля.

Вскоре, однако, отважный Родерго, третий брат, погиб в стычке с аргосскими пиратами, и Римьерос уже пред¬вкушал, что будет отныне именоваться «герцог Каррьяло», но нашлась девица, причем знатного рода, которая ут¬верждала, что беременна от погибшего принца. И в ре¬зультате долгого разбирательства герцогство, не уступав¬шее домену Гурралид, которым наделялся при рождении наследный принц, отошло какому-то трехмесячному мла¬денцу и его ловкой матери. Она стала богатейшей жен¬щиной в Зингаре, ибо старый король не мог нарадоваться на внука и всячески отмечал и задаривал невестку. И даже после смерти отца Кратное, воссев на золоченый трон в Верхнем дворце Кордавы, отказался оспаривать решение Единого Духовного и Светского суда.

Над Римьеросом, упустившем земли брата, потешалась вся страна– И стоило проехать тысячи бесконечных лиг, чтобы первый встречный у костра бросил тебе в лицо обидную кличку! Принц был уже готов затеять ссору, но тут вдруг расслышал имя, которым назвался его обидчик.

— Конан из Киммерии? — повторил он и наконец пригляделся к незнакомцу.

На вид хозяину ночного костра было лет двадцать семь-двадцать восемь, но прищуренные синие глаза могли принадлежать и сорокалетнему мужчине, и семнадцати¬летнему юноше, в зависимости от того, смеялись они или смотрели с пристальным вниманием. Густые черные во¬лосы беспорядочной копной лежали на плечах, лицо и руки гиганта пестрели старыми шрамами, что говорило об опыте многих сражений. Мышцы под загорелой кожей были так выпуклы, что казалось, будто шевелятся клубки змей. Сопоставив все увиденное с произнесенным именем, Римьерос от любопытства вмиг забыл о нанесенной обиде и выпалил:

— Не тот ли ты Конан, что под именем Амры-Льва держал в страхе все южное побережье Материка? По¬мнится, за голову этого разбойника была назначена из¬рядная сумма.

— Пять полных мер золотых песет, — не без удоволь¬ствия кивнул означенный разбойник. — Но, как видишь, голова моя все еще при мне, хотя с годами иные назна¬чают за нее все больше и больше.

— Уж не от рвения ли жаждущих таких наград бежал ты на восток? — усмехнулся Римьерос. — Но здесь нет морей, где бы мог ты проявить свой гений разбойника и мародера.

Синие глаза на миг недобро сощурились, изучающе глядя на принца. Римьерос уже решил, что вот теперь ссоры не миновать, но варвар широко и дружелюбно ухмыльнулся.

— Когда я был таким же мальчишкой, как ты, мо¬лодой петушок, я тоже готов был вцепиться в глотку всякому, кто избирал меня мишенью для насмешек, — миролюбиво заметил Конан. — Таких, впрочем, со вре¬менем находилось все меньше.

Поворошив уголья, он снял с костра один из вертелов и принялся за дымящееся, ароматное мясо. Видя, что Римьерос сидит неподвижно, напряженно выпрямив спину и уставив голодные злые глаза в землю, он с хорошо разыгранным недоумением поинтересовался:

— Ты не хочешь есть? Хочешь? Тогда почему не ешь?

— Благодарю, — сдержанно отозвался Римьерос и по¬тянул к себе другой вертел.

Мясо оказалось мягким и сочным, хоть и с душком, как показалось принцу, никогда раньше не пробовавшему козлятины, но знавшему с чужих слов, что это — еда самой низкой черна Впрочем, неприятный запах почти перебивался запахом дыма и смолы, шипящей на полу¬сырых дровах.

Конан украдкой следил за тем, как зингарец, стараясь сохранять на лице маску равнодушия, жадно кусает мясо, обжигая язык и губы.

Киммериец искренне забавлялся, поддразнивая моло¬дого задиру. И в то же время был рад увидеть на другом краю света человека из своего мира. Он был уже по горло сыт круглыми лицами с кожей всех оттенков жел¬того цвета.

Утолив первый голод, зингарец, видимо, из чувства благодарности, стал чуть менее спесив и более словоохот¬лив. На вопрос Конана, что же все-таки делает зингарский принц крови в этих оставленных Митрой землях, Римьерос, кривя губы, ответил:

— Везу драгоценный дар повелителю сказочного Кхитая. Если ты бродишь здесь поблизости, то уже слышал, наверное, о моем посольстве: отряд из трехсот человек не может пройти незамеченным.

— Это тот, что стоит нынче ночью выше по реке? — отозвался Конан. — Так это твои воины? Не слишком ли много мечей у вас для мирного посольства?

Едва в голосе ночного хозяина снова послышалась насмешка, Римьерос выпрямился и сделался надменен.

— Если ты не долетел сюда по воздуху, варвар, то должен знать, что путь через пустыни, степи и горы небезопасен. Я потерял в дороге всего пятнадцать человек, но мог потерять гораздо болыла

— Не сомневаюсь, — весело кивнул Конан. — Мне самому приходится постоянно одергивать своих прияте¬лей, чтобы не лезли на рожон. Особенно Силлу — дев¬чонку строптивую, вроде тебя Сагратиусу же все море по колено — особенно, если полна его фляга. Мы уж всякого тут перевидали — и змей, и хищных цветов, и черного лотоса.

Римьерос обеспокоенно огляделся.

— Мы? А мне показалось, что ты один? Ты упомянул по меньшей мере двоих — где же они?

— Я их как раз здесь дожидаюсь, — отозвался, зевая, Конан. — Мы разминулись у горного озера, и я их, похоже, немного опередил.

Он встал, потянулся всем телом, прогнав волну по затекшим мышцам. В жестах его была естественность большой дикой кошки, он не менял позу, а словно пере¬текал из одного положения в другое.

— Не пора ли нам устраиваться на ночь? Или ты предпочтешь добраться до своих? — спросил Конан прин¬ца. — Здесь не слишком далеко, не успеет сесть луна, как ты уже будешь в своем шатре нежиться на шелковых пуховиках.

Не добившись внятного ответа, он потянулся к сумкам и принялся вытаскивать из самой дальней плотно ска¬танное одеяло из верблюжьей шерсти — стояла та ран¬няя весна, когда солнце уже припекает, но земля еще не прогрелась, и ночью становится холоднее льда.

В Римьеросе волной вскипала злоба. У него выдался неудачный день. Этот неожиданный ужин у костра — вонючая козлятина, запитая домашним некрепким ви¬ном — казался принцу самой большой из всех неудач, выпавших ему сегодня. Мало того, что к нему отнеслись как к бродячему псу: сунули кость и снисходительно потрепали по загривку. За одно это гораздо более знатные люди лишились бы жизни если не на плахе, то в поединке. Но больше снисходительно-добродушного отношения яз¬вили зингарца насмешки, язвили тем горше, что произ¬носились с уверенным спокойствием. Неужели этот дикарь и в самом деле думает, что если рядом с ним на земле лежит длинный меч, он может безнаказанно глумиться над принцем крови?

— Нет, благодарю, — ответил Римьерос, вставая. — Я лучше вернусь в лагерь, не то они обеспокоятся и вышлют на поиски солдат. — Он потянулся к поясному кошелю, словно за деньгами. — Козлятина была превос¬ходна, хоть и попахивала. Добрый ужин стоит добрых денег.

Конан, уже улегшийся у костра, приподнялся на локте.

— Прах и пепел! — сплюнул он. — Можешь съесть свои деньги на сладкое, Римьерос Гордец. Или ты задумал принести-таки в Кордаву мою голову, что платишь золо¬том за гостеприимство?

Римьерос промолчал, поджав губы и радуясь, что в темноте не видно, как он краснеет — уже второй раз за очень недолгое время, что ему было совсем не свойст¬венно. «И за это ты мне заплатишь», — подумал он, а вслух сказал:

— Прощай. Еще раз благодарю.

Конан буркнул что-то невнятное. Похоже, он уже спал. Поднявшись на сотню шагов вверх по реке, принц опо¬лоснул в воде пылающее лицо. Ярости его не было предела. Никто еще никогда не смел разговаривать с ним таким тоном — даже его венценосный братец! На ум ему снова пришло сравнение с заблудившейся собакой, которую, накормив, гонят прочь, и он разозлился еще больше.

— Меч его лежит рядом с ним в ножнах, — бормотал принц, щуря на полную луну темные глаза. — Если тихонько подкрасться, отшвырнуть ножны пинком и од¬новременно ударить.»

Принести в Кордаву голову Конана-киммерийца! Хо! Римьерос — победитель Амры! Того самого Амры, что держал в непрестанном страхе все Черное побережье! Ола, Йерро, ты сумасшедший, разве не слышал ты, что он может ударом кулака свалить буйвола? Но ведь у страха глаза велики…

У страха глаза велики, но втрое велик был соблазн вернуться на родину победителем легендарного короля разбойников. Вольно ж ему было насмехаться над прин¬цем крови! Конечно, убийство во сне — это не совсем по законам чести, но разве не был он приговорен к смерти еще отцом Римьероса? И варвары спят ночами, и, как говорят, спят крепко. Не так уж сложно было бы убить его, лишь бы ударить прежде, чем он доберется до меча. Задача осложнялась тем, что иного оружия, кроме длин¬ного кинжала, при Римьеросе не было, потому что стрелы он растратил, преследуя белую оленуху.

«Но ведь тебе случалось выходить и на волка с одним только кинжалом, — ободрил он себя — Этот здоровяк не страшнее вожака-ветерана, которого вы, сударь, уло¬жили прошлой зимой под испуганный визг, а затем ру¬коплескание дам». Римьерос и в самом деле справился тогда в одиночку с матерым хищником, но совершенно забыл, что до того этого волка егеря трое суток гоняли по лесу, не давая ему прилечь ни на миг, — чтобы под конец выгнать по тоннелю, огороженному сеткой и крас¬ными флажками, на большую арену, где поджидал его принц — в кольчуге и при оружии. Шкуру этого волка он потом преподнес домье Ревглене, и ее прелестное ли¬чико стало еще прелестнее от густого румянца, залившего щеки…

Он решил подобраться к Конану по воде, рассудив, что даже чуткий слух варвара обманет непрестанное журчание струй и шорох ветра в густых зарослях тро¬стника.

Римьерос выждал, пока луна не скрылась за верши¬нами деревьев, а затем начал осторожно спускаться.

Следуя правилу всех ночующих в лесу, Конан, прежде чем ложиться, сунул в костер огромное полено — поло¬вину ствола упавшего дерева. Ствол горел медленно, от середины к концам, и бесформенная глыба, какой казался киммериец, завернувшийся с головой в одеяло, была хо¬рошо видна в свете угольев. Принц подобрался ближе и замер в тростнике, вытянувшись, словно выпь.

Проверяя, крепок ли сон варвара, Римьерос кинул в тростник несколько камешков, они прошуршали юркими зверьками в прошлогодних высохших стеблях. Но бурое одеяло даже не вздрогнуло. Рукоять меча и край ножен, высовывавшиеся из-под него, красновато отблескивали в свете костра. Крадучись, как кот по черепичной крыше, шаг за шагом, Римьерос подходил все ближе и ближе к костру. Ему не впервой приходилось вот так подбираться к добыче, словно сливаясь с травой, землей и кустами.

Это был тяжкий труд, но принц знал по опыту, что, продвигаясь незаметными шажками, можно провести са¬мую пугливую дичь. А варвар, услышавший его еще в бамбуках, был, несомненно, пугливой дичью.

Склонившись над спящим, Римьерос сосчитал до де¬сяти, чтобы унять азартную дрожь в руках. Киммериец спал. Даже посапывал тихонько. Принц правой рукой бесшумно вытащил из ножен кинжал, а левую руку протянул к мечу варвара. Нашарив, не глядя, холодную рукоять меча, он одним жестом отшвырнул его прочь, одновременно замахиваясь.

Кинжал его целил киммерийцу прямо под левую ло¬патку.

С быстротой вскидывающейся вверх змеи, да что там — с быстротой белой молнии Митры метнулась из-под одеяла рука и двумя пальцами сжала правое запястье зингарца. Римьерос, взвыв от нечеловеческой боли, выпустил кинжал. Миг — и рука его была уже завернута за спину, а сам он, завывая, словно на дыбе, клонился лицом к земле, едва не касаясь ее губами.

— Так-то теперь платят в Зингаре за постой? — раз¬дался над ним знакомый голос. Теперь в нем не было и тени дружелюбия. Но и злобы, против ожидания, тоже не было в нем — одно лишь безграничное презрение. — И если таковы нынче в Кордаве принцы, каковы же ваши разбойники?

— Пус-сти, — прохрипел, выгибаясь, Римьерос. От боли у него все плыло перед глазами, он явственно слышал, как хрустят, выворачиваясь из суставов, его кости.

Конан выпустил его руку и от души пнул в тощий оттопыренный зад, обтянутый лиловыми бархатными штанами.

Принц кубарем покатился по траве. Киммериец сделал шаг в сторону и подобрал свой меч.

— Ты и в самом деле думал, что я буду храпеть и ждать, пока ты соизволишь отправить меня прямиком на Серые Равнины? — поинтересовался он.

Принц, стоя на четвереньках, молчал, тяжело дыша. Рот его был черен, лицо перепачкано.

— Если ты вернешь мне нож, я буду драться с тобой ножом, если не вернешь — перегрызу горло! — сказал он наконец, все еще хрипя.

— Дра-аться? — искренне удивился Конан. — Мне — с тобой?

Недобрая улыбка искривила его губы, когда он шагнул ближе к принцу. Сталь тонкого палаша с шипением вылетела из ножен, и Римьерос отшатнулся, ожидая, что его сейчас попросту зарубят на месте, но еще нашел в себе силы выкрикнуть:

— Ублюдок! Киммерийский козел, жрущий вонючую козлятину! Дай мне оружие, и я…

— Обойдешься, щенок, — процедил сквозь зубы Конан и наотмашь хлестнул его гибким клинком по спине. — Убирайся! Убирайся с глаз моих, не то, клянусь Кромом, я тебя так разукрашу, что не узнает родная мать-коро¬лева!

И сталь снова опустилась на спину принца, срезав на лету прядь всклокоченных длинных волос.

— Прочь!

Пунцовый от стыда и злости, Римьерос еле увернулся от нового удара, перекатился через плечо и скрылся в кустах. Там он вскочил на ноги и, отбежав на почти¬тельное расстояние, крикнул, потрясая кулаками:

— Ты мне за это заплатишь, пожиратель козлятины! Моя плоть священна, за меня отомстит сам Митра, по¬кровитель нашего рода! Тебя пожрет зловонная пасть Нергала, ты…

Конан сплюнул и сделал шаг в сторону Римьероса. Тот незамедлительно повернулся и исчез за деревьями.

— Ну и мокрица, — пробормотал киммериец, снова укладываясь у костра. — Надо было распороть ему рот от уха до уха, чтобы разевал его еще шире… Сразу видно, что никогда не спал на голой земле — не то знал бы, что каждый шаг отдается громом.

Он не слышал, как зингарец подкрадывался по реке, но едва тот вылез на берег, Конан проснулся от гула его осторожных шагов и довольно долго лежал, выжидая, когда учащенное дыхание охотника раздастся над самым его ухом.

До рассвета оставалось еще немного времени, и Конан, следуя мудрой повадке крупных хищников каждую сво¬бодную минуту использовать для сна, свернулся под оде¬ялом и заснул, едва успел закрыть глаза.

За сим остаюсь, преданный тебе принц Римьерос, герцог Лара».

Тщательно запечатав тончайшую рисовую бумагу в два слоя кожи, Римьерос вынул из клетки голубя и приладил письмо на лапку птица Здравый смысл под¬сказывал ему, что из пяти выпущенных голубей до Кор-давы добирался в лучшем случае лишь один, но все же время от времени он отправлял новое письмо — не столь¬ко для брата, сколько для матери.

Королева Теодорис была одной из тех троих, кого принц посвятил в свои честолюбивые замыслы свержения брата с королевского престола. Ради своего младшего сына она готова была перевернуть землю и небо, он же отвечал ей снисходительной привязанностью, позволяя обожать себя, лишь бы это не слишком ему докучало. Материнская любовь может оказаться весьма полезной вещью, если мать эта — вдовствующая королева Зингары.

Узнав, что король посылает младшего брата с дарами к Императору Кхитая, королева сначала пришла в ужас, но, будучи женщиной мудрой, скоро рассудила, что если дать принцу надежный эскорт, ничто не помешает ему вернуться на родину живым и невредимым не позднее, чем через два года. К тому времени подозрения правящего брата — если у него таковые и возникли — скорее всего рассеются, а принц Римьерос вернется народным героем, отважным рыцарем, побывавшем на краю света и пре¬одолевшем несказанные опасности ради славы и процве¬тания родной Зингары. Она изложила все это сыну, и он, хоть и нехотя, но сделал вид, что воодушевлен пред¬стоящей поездкой и гордится возложенной на него мис¬сией.

Итак, королева осталась в самом сердце вражеского лагеря, но не преминула отправить с принцем второго участника заговора — барона Марко. У старого воина были свои счеты с нынешним королем Зингары: в самом начале правления тот дважды, отступая, провел непри¬ятельские войска через земли барона. Заманивая акви-лонцев в глубь страны и одновременно лишая их добычи, зингарские полководцы распорядились жечь за собою все поселки и деревушки. Аквилонцы, разозлившись, довер¬шили разорение, равняя с землей все, что еще оставалось. Их небольшое войско удалось после этого разбить срав¬нительно легко, и король был в восторге от подобного метода изматывания противника.

Однако старый воин, ветеран многих битв и походов, барон Марко открыто возмутился подобным безжалост¬ным обращением правителя с собственным народом, а более всего — с принадлежащими лично ему землями™ и тут же попал в немилость. После чего королеве, це¬нившей по достоинству его поистине собачью преданность, не стоило большого труда постепенно внушить опальному царедворцу мысль, что несправедливо обиженный Римь¬ерос — настоящее воплощение всех заветных чаяний на¬рода.

В этом был тонкий расчет: убедить барона Марко в том, что для Зингары наилучшим королем будет Римьерос, означало убедить почти всю армию. Авторитет старого воина среди простых солдат был огромен, и если бы королю вздумалось поднять против баронетства Ронно свои войска, он сначала столкнулся бы с бунтом окре¬стных мелких дворян, чьи владения находились под про¬текторатом баронства, а затем был бы вынужден подавлять если не восстание, то по меньшей мере недовольство собственной армии.

Окажись король на одном холме, Ронно на другом, а зингарская армия посередине — больше двух третей пошли бы за бароном. Он умел быть и хозяином, и отцом, и полководцем, и верным псом.

У благородного рыцаря Марко да Ронно был только один недостаток: в голове его, серебристой от седины, не могло уместиться более одной мысли за раз. Единожды уверовав в то, что Римьерос — будущий благодетель Зингары, он более не думал об этом, и никакие вздорные выходки принца не могли разубедить его. Он приписывал их горячности, молодости, излишней любви к риску и опасности. Он порой даже называл принца «государь», ничуть не стесняясь чужих ушей, и такова была сила его веры, что он заразил ею и тех, кем распоряжался.

И если сам Римьерос был равнодушен к цели похода, то молодые дворяне немало гордились возложенной на них высокой миссией.

Мать-королева с детства приучила сына никогда не вымещать дурное настроение на тех, кто тебе нужен или может оказаться полезен, и большая часть отряда не знала о его резких припадках ярости и раздражения. А в хорошем расположении духа принц был и великодушен, и щедр, и остроумен. Поход, столь бессмысленный и бес¬цельный с его точки зрения в начале, оборачивался не¬ожиданной стороной: по завершении миссии Римьерос возвращался в Зингару с сотней рыцарей, закалившихся в нелегком походе и преданных ему до мозга костей.

Третьим же из заговорщиков был Светлейший Распо¬рядитель Двора, герцог Пастрелья. Этот ловкий и хитрый царедворец с давних пор был влюблен в королеву. В молодости слыла она женщиной редкой красоты, а зре¬лость придала ее облику истинное величие. Старый герцог боготворил ее — как она боготворила своего сына. Его обожание было тем сильнее, чем несбыточнее мечта об¬ладать когда-нибудь предметом своей страсти. Королева дарила его своей дружбой и даже любовью, но ни разу не изменила мужу — ни до, ни после его смерти.

Ей казалось — и казалось вполне справедливо, — что после ночи любви герцог может охладеть к ней, как только убедится, что возлюбленная его оказалась не богиней, но обычной смертной женщиной. Распорядитель Двора был третьей по значимости фигурой в государст¬ве — после короля и Верховного Жреца Митры. Королева не раз убеждалась в том, сколь полезной может оказаться дружба герцога Пастрелья — и не хотела ее терять.

Словом, как ни мал был круг заговорщиков, он вклю¬чал в себя и членов королевской фамилии, и армию, и казну. Сам Римьерос не рассчитывал всерьез на успех, по крайней мере, в ближайшие годы. Но мать его при¬держивалась другого мнения и в отсутствие обожаемого сына продолжала готовить почву для переворота — при¬чем небезуспешно.

Принц вышел из своего шатра, держа птицу в руках. Послушал, как бьется ему в пальцы крошечное сердце, и выпустил голубя, чуть подкинув его вверх.

Лагерь расположился на ночь на небольшом плоско¬горье. Эта возвышенность была лишь краткой передыш¬кой, скалистым островом в море деревьев. За ним вновь начинались бесконечные леса, поделенные узкой ниточкой дороги, и наутро отряду опять предстояло погрузиться во влажную духоту и полумрак джунглей.

— Неправда ли, жаль, государь, что до нас не могут добираться вот так же вести с родины, — раздался за спиной принца голос барона Марко. — Иногда я сожалею, что несведущ в магии. Вот уже год, как я не видел жену и дочь, и даже не могу узнать, все ли у них благополучно.

Он с тоской следил за тем, как, набирая высоту, голубь кругами поднимается в небо и растворяется в свете за¬ходящего солнца.

— Чужой край, чужое небо, — пробормотал барон. — Скоро наступит ночь, и мы увидим чужие звезды»

— Мне кажется, мой добрый друг, вы нынче не в духе? — с улыбкой обернулся к нему Римьерос. Сам он пребывал в великолепном настроении. За три дня пути встреча в лесу переплавилась в его воображении в слав¬ный подвиг, который не подтверждался трофеем лишь потому, что принц оказался перед разбойником безоруж¬ным.

Добравшись до лагеря, он наорал на часовых, прегра¬дивших ему дорогу, не раздеваясь, бросился на постель и проспал почти до полудня. О своей встрече с Конаном он не рассказывал никому, пока воины не наткнулись в лесу на свежее кострище у лесного ручья. Земля вокруг воды была испещрена следами такого размера, что не оставалось никаких сомнений, что побывал здесь не щуп¬лый малорослый кхитаец, а чистокровный хайбориец. Тем более что следы оставлены были сапогами, а не плетеными или деревянными сандалиями, в каких здесь разгуливали все — от нищего монаха до жены деревенского старей¬шины.

Барон Марко потребовал подробного рассказа, и Римь-ерос преподнес ему встречу у костра в таком свете, что старый воин счел нужным усилить ночные караулы и взял с принца слово, что тот больше не будет уходить в лес один, без собак. Вот и в этот вечер, прежде чем устраиваться на ночь, барон выслал несколько небольших отрядов прочесать местность вокруг лагеря — на всякий случай.

— Вернулся отряд Ринальдо, — сказал мрачно да Ронно. — Они нашли еще следы стоянки того человека. Ринальдо утверждает, что варвар идет не один. Хотите посмотреть, мой принц?

— Он говорил, что поджидает товарищей — вероятно, таких же разбойников, как и он сам, — отозвался Римьерос. — Давняя ли это стоянка?

— Не более двух дней.

— Тогда не стоит трудов. Что мы там увидим? Я подожду, пока он не окажется рядом — чтобы можно было спустить собак по его следу и затравить как ма¬терого кабана… Полно хмуриться, барон, пойдемте лучше ко мне и выпьем вина — за то, чтобы этот голубь до¬брался до Кордавы живым и невредимым!

Барон Марко просветлел и подкрутил седой ус.

— Благодарю за честь, государь!

Войдя в шатер, Римьерос почти силой усадил старого воина в складное кресло и, не обращая внимания на бурные протесты, собственноручно разлил по двум кубкам темно-красное аргосское вино.

— Запасы наши подходят к концу, — с сожалением заметил принц, выливая последние капли из оплетенной бутыли толстого темного стекла. — В этом краю, как видно, не знают, что такое настоящий виноград. Правда, та штука — так и не помню, как они ее назвали — ну, которую мы пили во второй деревне, сразу за перевалом, была весьма недурна, хоть и крепковата.

— Принц говорит о сакве? Похоже на то, что наши крестьяне делают из пшеницы. Неплохо, но, конечно, с настоящим вином это зелье не сравнить. Когда мы вернемся, я велю выкатить из наших замковых подвалов бочку с золотыми обручами. Ее зарыл в землю еще мой прапрадед, завещав опробовать вино через сто лет после своей смерти.

— Оно должно быть божественно, — отозвался Римьерос, жмурясь, как кот. — Я могу надеяться присутствовать при вскрытии этого сокровища? Нет, нет, друг мой, не вскакивайте с места, мне довольно одного вашего кивка. Вступив наконец в земли Кхитая, я вдруг осознал, что миссия наша близится к завершению. Мне казалось совершенно бесконечным это странствие через весь материк, но ведь путь домой всегда втрое короче. Нам осталось лишь добиться приема у Императора и вручить ему вот это. — Он похлопал ладонью по крышке огромного сундука, в котором хранился ларец с даром правителю Кхитая.

На стоянках сундук всегда помещался в шатер принца, а днем его везли в специально сооруженной для этих целей повозка Повозка представляла собой еще один ларец из резного темного ореха, сложное ажурное сооружение на колесах, высотой в рост человека, и сама по себе являлась также немалой ценностью.

— Я тоже буду рад завершить наше дело и повернуть домой, — кивнул барон. — Но я рад этому испытанию, ибо на родине нас ждут испытания и свершения, куда более грозные.

— Тс-с, — приложил Римьерос палец к губам, — об этом ни слова. Сначала нужно вернуться. Итак, за бла¬гополучное возвращение — и нашего пернатого посланца, и наше.

— Вот они, — уверенно произнес Ян Шань, Верховный Саккей, маг и ближайший советник императора. Титул его дословно означал «левая рука», ибо кхитайцы почитали левую сторону важнее правой, ведь слева у человека находится сердце.

Император отложил в сторону послание наместника и подошел к возвышению, на котором стоял Ян Шань.

— Если Повелитель Звезд соблаговолит заглянуть сюда, он их тоже увидит.

Едва весть о приближающемся войске достигла столицы, император велел расставить на Западной дороге несколько Магических шаров, чтобы увидеть чужаков задолго до того, как они вступят в самое сердце Кхитая. Всего в стране было двенадцать таких шаров, их триста лет назад выточил из цельных кусков горного хрусталя какой-то неизвестный мастер. Вэй Линг, бывший тогда Главой Алого Кольца, повинуясь воле правителя, наложил на них вечные чары, и с тех пор то, что отражалось в одиннадцати малых, собиралось в двенадцатом большом. Если же изображение приходило сразу с нескольких шаров, специальным заклятием можно было выбрать нужный.

Предпоследний император династии Мун распорядился расставить одиннадцать шаров в одиннадцати городах Кхитая, а двенадцатый установить в большом зале, который с тех пор получил название Дворца Хрустального Шара. Специальные чиновники день и ночь, сменяя друг друга, бодрствовали у нефритового возвышения с круглым гнездом, в котором покоился большой шар. За триста лет четыре шара из одиннадцати были разбиты или раскололись сами, но остальные продолжали служить.

В этот ранний час во Дворце Хрустального Шара кроме императора и Ян Шаня не было ни души. Личная стража Императора — рослые хайбэи с застывшими лицами, в зеленых одеждах Вестников Высшей Воли — выпроводили из зала чиновников и замерли у дверей, дабы никто не помешал беседе повелителя со своим советником.

Облокотившись на холодный камень гнезда, правитель Кхитая какое-то время созерцал смуглых высоких солдат, закованных в сверкающую броню. Отрадно было знать, что это — мирное посольство, а не вторжение. Армия императора была достаточно сильна, чтобы справиться с пятижды пятью такими отрядами, но это означало спешное переформирование войска, отсыл людей, беспокойство и суету. А Повелитель Звезд, хоть и именовался придворными льстецами Божественным, был уже стар.

В юности он много воевал, в сущности, к власти он тоже пришел войной, три года назад сбросив с Нефритового Трона собственного племянника, правителя беспокойного и неумелого.

В юности, еще наследным принцем, покойный император был обвинен в измене и изгнан. Обвинение оказалось ложным, виновные были наказаны, а изгнанник возвратился в столицу и был восстановлен отцом во всех правах и титулах. Но, проведя пятнадцать лет в отдаленной провинции, он, видимо, так и не смог вновь прижиться при дворе. Правление его закончилось под сенью безумия.

И видя, что страну, с таким трудом собранную воедино прежним правителем, опять разрывает на части, что власть в державе становится лишь пустым звуком, что вновь поднимают голову удельные князьки, силою огня и меча приведенные к покорности, тот, чье имя прежде было Итанг Чжи, младший брат старого Императора, принял решение. В одну ночь стал он Божественным и Дваждырожденным. Но это было лишь первым шагом на долгом и тернистом пути.

Немалых усилий стоило ему восстановить порядок в отбившихся от рук провинциях и дать понять алчным соседям, что Кхитай — по-прежнему неприступная твердыня. И теперь, достигнув наконец высшей власти для себя и покоя для уставшей от межусобиц страны, он хотел сохранить как можно дольше и то, и другое.

В туманной дымке кристалла воинство пришельцев было видно до последней пряжки на ремнях, скрепляющих латы. Верховые ехали первыми, за ними угрюмые быки тянули повозки с шатрами и прочим походным снаряжением, замыкали шествие оруженосцы и слуги.

Последними шли конюшие, шестеро из них вели на крепких плетеных ошейниках больших пятнистых собак.

— Пожалуй, вы правы оба — и ты, Ян Шань, и наместник — это действительно мирное шествие, — сказал наконец император, когда войско миновало первый шар и пропало из виду. — Только безумец пойдет на войну с охотничей сворой в обозе.

— Не меньшим безумцем надо быть, чтобы тащить за собою охотничью свору на другой конец света, — отозвался Ян Шань. — Безумцем — или зингарцем.

— А как по-твоему — это безумцы или зингарцы? — рассмелся император. Смех его звучал отрывисто и хрипло.

— Скорее — зингарцы, — серьезно ответил Ян Шань. — Повелителю известно, что я немало странствовал по свету и видел, наверное, все народы мира. Судя по доспехам и надменному выражению лиц, это действительно зингарцы. А если я правильно понимаю все эти знаки на щитах и попонах лошадей — это к тому же очень знатные зингарцы. Опасный народ. Нетерпеливый, гневный и вспыльчивый.– Император уже решил, кого выслать им навстречу?

— Да, нужно это сделать, и как можно скорее. — Правитель Кхитая, поморщившись, распрямил затекшую спину. — Пойдем со мной. Ты поможешь мне подготовить для этих чужестранцев ответное шествие. Оно должно не уступать им ни в богатстве, ни в праздничности, и в то же время состоять из людей выдержанных и мудрых, я ведь правильно понял твои слова о злом и вспыльчивом нраве?

Ян Шань поклонился, что означало одновременно и готовность к немедленным действиям, и согласие со словами императора. Эти двое были очень разными людьми, даже внешность их составляла разительный контраст — сухой тонкий Ян Шань с острым взглядом темных, сверкающих, как у Духа Лисицы, глаз, и грузный, мучимый отдышкой император, чьи глаза давно спрятались в складках и морщинах опухших век. Движения императора были сдержанны и плавны от тучности и лени, в жестах же мага сквозило напряжение сжатой пружины. Один был похож на стареющего льва, другой — на вечно голодного тощего красного волка. Но несмотря на все эти различия, император и его саккей понимали друг друга почти без слов.

Каждый из них хорошо знал, что оказался там, где он есть, только потому, что помог другому достичь желанного места.

Бывший военачальник кхитайской армии стал императором не без помощи мага-ренегата, проклявшего в свое время изуверские обряды Алого Кольца и променявшего бесконечные поиски древнего знания, одиночество холодной башни и плесень кхарийских манускриптов на придворную жизнь, также не лишенную опасностей, однако куда более соответствующую истинным устремлениям своей натуры. Он не оставил чернокнижие — о нет! — и тем оставался полезен императору, уверенный, что, покуда услуги его необходимы, он останется при дворе, при должностях и почестях, до которых был так жаден. Но утонченная роскошь столицы, тонкий аромат интриг и легкий флер полунамеков были куда дороже и приятнее Ян Шаню, нежели удушливая вонь святилищ и дымящаяся кровь на алтарях забытых богов.

Он служил своему императору — и служил себе самому, и два эти служения были переплетены в его душе настолько тесно, что он и сам не знал, где заканчивается одно и начинается другое. Если не считать одного-един-ственного. Той тени страха, от которой даже владыка империи, со всей своей армией и преданными хайбэями не в силах был избавить верного саккея. О которой он даже не знал.

Но о страхе можно было если и не забыть совсем — то хотя бы на время отогнать прочь, заслониться от него повседневными заботами, ничтожными тревогами и радостями. Ощущать его присутствие, как рыщущего в сумерках волка — но не думать о нем. И придворные заботы и хлопоты годились для этих нужд как нельзя лучше.

До самого полудня Император и маг отбирали из царедворцев, чиновников и просто слуг людей, которые смогли бы достойно встретить зингарцев. Это действительно оказалось нелегкой задачей.

Под конец Ян Шань лично проверил, смогут ли избранные долее того времени, что требуется обезьяне, чтобы вскарабкаться на дерево, выносить резкие жесты и угрожающий голос. В итоге получилось около тридцати человек, две трети которых составляли старики, умудренные жизненным опытом и знавшие, что далеко не все народы в этом мире одинаковы. Оставалось найти одного только переводчика.

В посольской канцелярии сыскались двое, утверждавших, что владеют языками запада: один аквилонским, а второй — зингарским. Послушав обоих, Ян Шань велел их высечь и отослать прочь из столицы. Прегрешение их было тем тяжелее, что мошенников долго держали на жаловании ради подобного редкого случая. Маг уже подумывал, не пойти ли ему самому, но тут один из придворных вспомнил о юноше-хайбэе, говорящем на каком-то западном языке — каком именно, царедворец не знал. Слышал только, как молодой телохранитель Императора читал одной из принцесс стихи на чужом языке, не вендийском и не туранском.

— Превосходно! — обрадовался Ян Шань. — Если он благородного происхождения, это еще лучше!

Немедленно все молодые воины, бывшие тогда во дворце, были созваны в тронный зал, и на вопрос мага: «Говорит ли кто-нибудь из вас по-аквилонски?» — из длинного ряда зеленого расшитого шелка вышел совсем еще юноша и молча склонился перед саккеем.

— Как твое имя?

— Моу Па, Бессмертный, — ответил юноша, не поднимая головы.

— Откуда ты знаешь язык? — Эти слова Ян Шань произнес по-аквилонски и был рад услышать ответ на том же языке:

— Я сбежал из озорства из дому, Бессмертный, и два года странствовал с туранским караваном.

— Хорошо, подойди сюда. Остальные могут удалиться. Поманив за собой жестом Моу Па, Ян Шань провел его во Дворец Хрустального Шара. Было уже далеко за полдень, и по расчетам мага пришельцы вот-вот должны были появиться во втором шаре.

— Посмотри на них, — велел он юноше, когда в шаре заблестело солнце, пляшущее на доспехах и оружии. — Ты видишь эти лица? Они посмотрели на наших крестьян и теперь полагают, что мы все до единого повалимся им в ноги, как только увидим. Не разочаровывай их пока. Твой аквилонский безупречен — настолько, насколько может быть безупречен чужой язык. Испорти его. Говори бессвязно и неловко, как двухлетний ребенок. Ты понял меня?

— Да, сэй Ян Шань.

— Тогда иди собирайся. Вы отправитесь в путь сегодня же, потому что зингарцы, несомненно, уже войдут в город, когда вы будете только на полпути к нему.

Выходя, Ян Шань мельком обернулся на туманную сферу шара — и невольно вздрогнул: оттуда смотрели на него огромные, неестественно круглые темные глаза. Повинуясь безотчетному порыву, маг подхватил с пола темный плат, которым накрывали шар, если где-то проходила гроза — иначе бы наблюдающие слепли один за другим — и накинул его на Всевидящее Око.

По ту сторону хрусталя стоявший перед шаром Римьерос, хмурясь, разглядывал диковинку. Неужели ему померещилось какое-то движение внутри этого огромного слитка? Словно что-то черное мелькнуло перед глазами и исчезло.

— Барон Марко, подойдите сюда! — крикнул он, не оборачиваясь. Когда да Ронно приблизился, принц указал ему на шар и спросил: — Что это может быть, как по-вашему? Я готов биться об заклад, что точь-в-точь такой же шар мы видели у дороги сегодня рано утром.

Барон задумался

— Надо подождать, не появится ли третий, — сказал он наконец.

— Митра милосердный! — на манер деревенского говора воскликнул Римьерос и в притворном ужасе всплеснул руками. — Еще и третий! Зачем вам их столько, друг мой? Или вы думаете, что, не поняв, для чего предназначены первые два, мы все поймем, увидев третий?

— Да, мой государь, — ответил Марко со всей серьезностью.

— А если третий не появится?

— Это тоже будет ответом, — пожал плечами старый воин. — Посмотрим.

Когда к концу дня они увидели третий шар, как и первые два стоящий у дороги на массивной колонне в рост человека, Римьерос соскочил с коня и торопливо подошел ближе, надеясь здесь разглядеть то, что не успел увидеть во втором. Но на этот раз хрусталь был незамутненно-чист, закатное солнце расцветило его яркими радужными бликами.

— Так каков же ответ? Вы обещали мне ответ, барон. Что такого вы видите в третьем, чего не было в первых двух?

— Расстояние, государь. Два шара — первый и третий — расположены примерно на одинаковом расстоянии от второго. Это значит, что либо мы вышли на дорогу, ведущую прямиком в Пайканг, и шары обозначают какую-то меру длины; либо эти шары установлены вдоль дороги для какого-то магического действа.

Римьерос задумчиво выпятил нижнюю губу.

— Ну хорошо, а если бы третьего не было? — спросил он наконец.

— Тогда я уверился бы в том, что этих шаров здесь всего два и, вероятнее всего, разбил бы, ибо для чего они еще тогда могут быть кроме, как для черного колдовства? — невозмутимо ответил старый воин.

— А что мешает им всем трем быть для чьего-нибудь черного колдовства? — рассмеялся Римьерос.

— Все те же расстояния, государь. Если здесь есть колдун, власть которого распространяется на всю страну, то он, вероятнее всего, ею и правит. А в этом случае вмешиваться неразумно. Я предам духовному суду богохульника, я прогоню прочь от своего порога ведьму, но страна сама должна решать, какой правитель для нее годится, а какой нет.

Римьерос вспомнил мелькнувшую в шаре черную тень и поежился.

— Быть может, это и в самом деле лишь отсчет лиг или в чем они тут измеряют расстояния, — сказал он. — Но мне не нравятся эти шары. Они словно следят за мной, и у второго мне на миг показалось…

— Что, мой принц?

— Ничего. Так, наваждение. А слыхали вы, барон, про магов Красного Кольца? Говорят, кое в чем они превосходят даже стигийцев, поклонников Сета!

Услыхав про «наваждение», да Ронно потянул принца прочь от шара, не слушая дальнейших разглагольствований о магах и магии. Не существовало в мире вещи, к которой он относился с большей подозрительностью — исключая, быть может, только женщин. В них, был уверен барон да Ронно, еще более, чем в колдовстве, кроется корень всемирного зла.

— На всякий случай, отойдите от него подальше, государь. К тому же становится поздно. На поляне уже, наверное, разбили шатры, и я даже здесь слышу запах жаркого, идущий от костров. Пойдемте в лагерь, государь.

Шатер принца и в самом деле уже высился среди поляны на берегу реки, что текла недалеко от дороги. Римьерос пригласил да Ронно к себе и оставил ужинать, непрестанно болтая о различных магических трюках и вещицах. Барон отвечал сдержанно, но под конец трапезы тоже разговорился, и тут принц с изумлением обнаружил, что да Ронно, в отличие от него самого, знает о магии и колдунах отнюдь не понаслышке.

Ни за ужином, ни после Римьерос больше не вспоминал о таинственных шарах. Но среди ночи он вдруг проснулся и вышел, едва накинув плащ поверх рубашки. Он долго стоял перед мерцающей сферой, пытаясь восстановить ощущение пребывания в двух местах одновременно, которое посетило его в тот миг, когда перед глазами мелькнула тень. Но шар просто тихо светился в ночи, отражая и преломляя лунный и звездный свет, дробя его в своей прозрачной утробе на тончайшие лучики… Римьерос зябко передернул плечами и ушел к себе в шатер. Остаток ночи он спал на диво спокойно, и если и снилось ему что-нибудь, то наутро он об этом не помнил.

Двинувшись с рассветом в дальнейший путь, посольство не проехало и нескольких лиг, как джунгли, теснившие дорогу с обеих сторон, вдруг кончились. Прямо за ними, похожие на пестрое лоскутное одеяло, какими зингарские крестьяне занавешивают стены в земляных хижинах, начинались поля.

Последние несколько дней дорога плавно шла вниз, спускаясь с предгорий. Долина лежала еще ниже, и из леса открывался на нее великолепный вид. Подобно дороге, с гор сбегала в долину и река, вдоль которой, то приближаясь, то удаляясь, они двигались все это время. В долине река замедляла бег, ширилась и разливалась на множество узких рукавов. Над ней, прочно вцепившись в дно и берега мостами, стоял небольшой город, со стороны суши обнесенный стеной. Вокруг, как цыплята вокруг наседки, ютились домишки землепашцев. Первая зелень, едва пробившаяся на свежераспаханных полях, напоминала пушок, покрывающий щеки юноши, дома по самые крыши тонули в бело-розовом цветении.

— Что скажете, мой принц? — обернулся к Римьеросу барон, но тот уже двинул коня вперед и вниз по дороге.

— Туда! — коротко велел принц и первым пустил коня рысью.

Их словно ждали. На огромном горбатом мосту, по которому, словно нить сквозь бусину, проходила через город дорога, стояла толпа желтолицых людей. Римьерос, не ожидавший ничего подобного, резко осадил коня, но тут взвыли трубы, ударили гонги и барабаны, словом, поднялся невообразимый шум. Лошади зингарцев, немотря на то, что были привычны и к черной брани конюших, и к лязгу железа, едва не кинулись врассыпную от этой какофонии.

— Это в нашу честь! — понял наконец Римьерос и расхохотался, закинув голову. С ним засмеялись и остальные. Встречающие гостей растерянно застыли, ибо такой откровенный смех в Кхитае выражал презрение, насмешку и вообще считался крайне оскорбительным. Музыка стихла.

— Да, если можно, больше не гремите так, — снова рассмеялся Римьерос.

Его ничуть не смущало, что все эти люди, по-видимому, не понимали ни слова из того, что он говорил. Увидев, что теперь он улыбается, толпа музыкантов облегченно вздохнула. Несколько старцев с жесткими и тонкими, как волокна непряденного льна бородами, шагнули вперед и низко поклонились принцу, справедливо рассудив, что он — главный в отряде. В ответ на это Римьерос соскочил с коня и отдал церемонный изящный поклон, положив руку на эфес меча.

Снова повисла напряженная пауза. Старики переглянулись, и барон да Ронно, почувствовав неладное, заступил принца.

Но тут из толпы встречающих вышла, как показалось Римьеросу, девочка лет пятнадцати. (Позже выяснилось, что это — жена градоправителя, и что прошлой весной ей исполнилось двадцать пять.) В руках у нее был поднос, полный душистых нежно-розовых лепестков. Она осыпала ими Римьероса с головы до ног, и тому очень понравился такой обряд встречи. Он улыбнулся и высыпал оставшуюся на подносе последнюю горсть лепестков на нее. Она рассмеялась — смех этот прозвучал иначе, чем иной когда-либо слышанный Римьеросом женский смех — и прищелкнула пальцами. Толпа расступилась, пропуская стайку диковинных птиц — а, быть может, бабочек. Во всяком случае, на людей эти девушки походили мало, скорее уж — на небожительниц. Их было много, по трое на каждого рыцаря. Градоправитель, высокочтимый сэй Тхикон Фэн, специально набрал достаточное их количество в окрестных поселениях. Если бы зингарцы меньше истосковались по женскому обществу, они бы, наверное, задумались над тем, откуда градоправителю стало известно точное число рыцарей в отряде. Обратил на это внимание только барон Марко, и то много времени спустя. А в тот миг они, не заботясь о менее насущных делах, оставили лошадей и повозки на слуг, а сами вошли вслед за девушками в низкий длинный дом без окон, из двери которого, едва ее открыли, повалил пар.

Девушки знали свое дело. Не успели еще слуги разместиться в указанном им крыле Гостевого Дома, как вымуштрованный самим Марко да Ронно отряд можно было бы взять голыми руками. Каждый город из Ожерелья Великого Пути на площади перед дворцом градоправителя имел специально устроенный дом, который мог принять одновременно три-четыре каравана. Такой Гостевой Дом включал в себя множество различных построек, от конюшен и стойл для быков и верблюдов до огромных бань, в чьих каменных печах день и ночь полыхал огонь. За банями шел трапезный зал высотой в «две крыши», самое большое помещение Гостевого Дома, далее, соединенные между собой галереями, размещались дворы с навесами — общие спальни слуг — и двухэтажные небольшие домики с плоскими крышами-террасами. Комнаты в этих домиках могли быть как дешевым ночлегом для двоих бедных влюбленных, так и пышными апартаментами для какого-нибудь заезжего богача. Мужчин в этом доме обслуживали исключительно юные девушки, а женщин — мальчики с чистой, еще нетронутой бритвой кожей. И те, и другие жили здесь же, при Гостевом Доме, ровно три года — с тринадцати до шестнадцати лет. Здесь их обучали танцам, науке любви, музыке и живописи. Пребывание в Гостевом Доме считалось превосходным воспитанием, и не каждый отец мог позволить себе роскошь отправить ребенка в такую школу.

Вымыв и доведя мужчин до полного изнеможения, девушки оставили их отдыхать в бассейнах с прохладной ароматной водой, а сами взялись собирать на стол в огромном зале с резными потолочными балками. Пол в нем был застелен множеством слоев пружинящих плетеных циновок, так что те, кто находил в себе еще силы, мог продолжить любовные забавы.

После трапезы, длившейся довольно долго, ибо разносившие кушанья и вина прелестницы были одеты лишь в собственную кожу, гостей проводили на отдых в приготовленные для них комнаты. Римьерос, пребывавший от такого приема в совершеннейшем изумлении и восторге, расположился в своих комнатах на подушках и велел одному из пажей пригласить к нему барона Марко, если тот еще не заснул, как собирался.

Барон не замедлил явиться, хоть вид у него и был несколько заспанный.

— Что угодно моему государю? — спросил он с порога.

— Общества друга! — весело отозвался принц. — Надеюсь, вас не слишком утомили эти жрицы полногрудой Иштар? Клянусь ее милостями, я и забыл, как истосковался за год по подобным вещам! Не хотите ли распить со мной бутыль аргосского вина, барон? Это — последняя.

Он смеялся, покуда паж разливал вино по кубкам, после чего принц махнул ему рукой, разрешая удалиться. Это означало, что речь пойдет не о пустяках, и барон Марко, хоть и с трудом, но выпрямился в кресле.

— Что вы думаете обо все этом, друг мой? — спросил принц совершенно другим тоном, серьезным и даже немного мрачным. — Что вы думаете о том, что первый же город, в который мы вступили, принял нас как желанных гостей? Я проследил, чтобы от всех кушаний, которые мне подавали, сначала пробовала какая-нибудь из девушек. Я не понимаю этого радушия. Или, увидев наше яркое шествие, они приняли нас за богачей и теперь надеются, что мы хорошо заплатим?

— Нет, — покачал головой да Ронно. — Это как раз обычай. Здесь, я думаю, так встречают каждого, кто пришел из-за гор. Я слыхал от туранских и вендийских купцов, что в Кхитае принято встречать чужестранцев как королей — но только первые три дня. По истечении их гость обязан за все расплачиваться золотом — и многие, единожды вкусив от этого плода, платят… — Он помолчал, прихлебывая вино, затем продолжил: — Нет, меня настораживает иное. Они не попытались выяснить, кто мы такие, не попытались найти человека, который мог бы с нами объясниться, они не задали ни одного вопроса! И в то же время мгновенно отделили слуг от господ, хотя ваши пажи, мой принц, одеты не хуже, чем любой рыцарь в нашем отряде. Откуда они знают, кто мы такие? Откуда знали, что мы придем этим утром? Ведь они уже стояли на мосту, когда мы выехали из джунглей. Вот что настораживает меня, государь. Очень плохо, что никто из них, по-видимому, не знает ни слова по-зингарски…

Ширма, каким-то образом передвигавшаяся вдоль стены и служившая в комнате дверью, отодвинулась, и паж с поклоном доложил:

— К вам люди, мой принц. Кажется, это здешние власти. Один из них говорит по-аквилонски. Прикажете впустить?

— Вот оно! — заявил барон с неожиданной мрачностью. — Почему именно по-аквилонски, а не по-турански? За все это время они не услышали от нас ни слова!

— Полно, дорогой друг, ваша подозрительность становится чрезмерной, — отозвался принц. — То, что мы — не туранцы и не вендийцы, видно, я полагаю, всякому. Ваш рассказ о том, как здесь вытягивают деньги из чужестранцев, совершенно меня успокоил. Это просто прекрасно, что они потрудились добыть нам переводчика. Ну, сами посудите, где бы мы его искали?

Барон покачал головой, но промолчал.

— Пусть войдут, — разрешил принц.

В просторную комнату вошло пятеро или шестеро кхитайцев, одетых причудливо и богато. Римьерос уже заметил, что на Востоке принято одеваться так, чтобы ткань ниспадала мягкими складками. В Туране и Вендии богачи щеголяли парчой и расшитым бархатом, чьи краски были столь ярки, что болели глаза. Здесь же главным украшением ткани была вышивка — и долгополые халаты позволяли любоваться целыми картинами, вышитыми разноцветным шелком и золотом. Если по подолу такого халата были вышиты играющие тигры, то на ходу казалось, будто картинки движутся.

Вошедшие были преклонного возраста — кроме одного, совсем юноши. Один из посетителей, в высокой черной шапке, поклонился и нараспев сказал что-то высоким, чуть дребезжащим голосом. Он умолк, и зингарцы услышали другой голос, с теми же интонациями и неестественно высокими нотами. В первый миг они не поняли ни слова, а во второй — расхохотались. Потому что перевод юноши звучал так:

— Начальника горотьских стен и мосьтов радусся видить высоки гости.

— Клянусь Митрой! А я так долго придумывал приветственную речь! — вскричал Римьерос, едва не плача от хохота. — До чего же, наверное, глупо мы выглядим! Ну, что мне ему сказать? Надеюсь, по-кхитайски он говорит лучше, и мои слова не будут звучать для них так же ужасно?

— Возьмите себя в руки, государь, — отозвался барон Марко, уже успокоившийся. — Помните, что вы сейчас — вся Зингара.

Римьерос перестал смеяться и со всей серьезностью поклонился старику в высокой шапке:

— Я рад, господа, что первый город, который я увидел в Кхитае, был именно этот. Я — принц Римьерос, герцог Лара, брат короля Зингары. Мой государь послал меня с дарами и приветствием к вашему императору, дабы две наши великие державы стали немного ближе друг к другу.

Юноша перевел. Римьерос остался вполне доволен — по-кхитайски его речь прозвучала с приличествующей случаю торжественностью и важностью. Но едва молодой кхитаец заговорил по-аквилонски, принц снова еле удержался от смеха.

— Моя ести Моу Па. Импиратора послала моя проводить гости ситолицца. Моя ести мала-мала хайбэи Императора, но плишла гости, и моя будити казать за гости. Начальника горотьских стен и мосьтов типей звать зингасски княси и свита во двоесси.

— Это бесподобно, — пробормотал Римьерос. А вслух спросил: — А что такое «хайбэи»?

Юноша задумался. Из последовавшего объяснения принц не понял ничего, уяснив лишь, что это нечто очень близкое к Императору — и удовлетворился таким ответом.

Предложение отужинать во дворце градоправителя было встречено с благосклонностью. Римьерос и его рыцари во всем блеске появились в огромном с низким потолком зале. Кхитайцы были в среднем на голову ниже любого из гостей, и молодые гранды выглядели среди них парусниками в окружении маленьких баркасов.

Римьерос, сидевший по левую руку от градоправителя — от Моу Па он уже знал, что это самое почетное место за столом, — довольно быстро привык к несколько странной речи переводчика. Произнося свою несуразицу, юноша был невероятно серьезен. Для него это был настоящий труд — строить фразы так, чтобы они казались зингарцу забавными и неправильными. С каким бы облегчением перешел он с ломаного языка на настоящий! Но он утешал себя тем, что витиеватые фразы Римьероса, который, разумеется, и не подумал упростить свою речь ради плохого переводчика, звучали в его изложении не менее красиво, чем по-аквилонски.

Сэй Тхикон Фэн расспрашивал принца о том, хорошо ли прошло путешествие, много ли человек погибло в пути и можно ли добраться до Зингары морем; Римьерос отвечал сдержанно, боясь сказать лишнее. Когда речь зашла о разбойниках, часто тревожащих караваны, он, улыбаясь, ответил, что вряд ли сыщется разбойник, — или даже шайка — который отважится напасть на отряд в триста человек.

— Король Зингары, посылая меня к вашем повелителю, предусмотрел возможность нападения, — заметил он. — Мы проходили по очень опасным местам. Но доставили дар короля в целости и сохранности.

На это градоправитель со вздохом заметил, что бывают разбойники не столько сильные, сколько ловкие. Вот, к примеру, не далее как вчера кто-то забрался в городскую сокровищницу и вынес оттуда все, что счел ценным. Причем разбойник, как видно, был из-за гор, поскольку действительно ценных вещей — двадцати свитков живописи, предназначенных в дар Императрице на грядущем Празднике Весенней Луны — не тронул, забрав только золотые безделушка Заинтересованный, Римьерос начал расспрашивать, но ему мало что могли рассказать. Известно лишь, что этот вор очень ловок и обладает поистине чудовищной силой, пожаловался градоправитель. Ибо прутья клетки, ограждавшей сокровищницу, были отогнуты, а тигр, охранявший ее, — пойман удавкой и привязан к прутьям, едва ли не задушенный.

Римьерос прикусил губу, вспомнив чудовищные бугры мышц киммерийца, и спросил:

— А не видали вы здесь человека с запада, синеглазого, черноволосого и очень высокого? Он, быть может, странствует не один, но с такими же чужестранцами, как и он. Не думаете ли вы, что это — его рук дело? У меня на родине он известен как самый отпетый разбойник и вор.

Да, последовал ответ, два или три дня назад здесь проходило четверо чужестранцек трое мужчин и одна женщина И один из мужчин действительно был синеглаз и черноволос. Неизвестно, с запада он или с севера, но и синеглазый, и его девушка неплохо говорят по-кхитайски, так что вероятнее всего они не издалека. К тому же, они не задержались здесь и дня, проследовав дальше к столице, а кража совершена этой ночью. Так что это никак не могут быть те четверо. Ведь тогда им пришлось бы возвращаться и ночевать в джунглях, а ни один человек, воин он или землепашец, не может отважиться на такой шаг.

Римьерос только головой покачал на подобную наивность.

Выведя последний знак неровно, волнуясь и пачкаясь в туши, он оттиснул вверху свой перстень-печатку, сложил лист голубком и, подойдя к окну, тихонько свистнул.

Из темноты послышался ответный негромкий свист. Моу Па запустил голубка, и снизу вынырнула на свет грязная мальчишечья рожица.

— Скорее, Чу! — шепотом крикнул Моу Па. — Возьми моего жеребца в конюшне, ты знаешь, где. Чтобы через два дня ты был уже в Тай Чанре!

Мальчишка радостно кивнул и исчез. Едва Моу Па успел отойти от окна, как с лестницы послышались шаги, и голос Римьероса позвал из-за двери:

— Моу Па, ты не спишь еще?

— Ниэт, — ответил Моу Па как мог ленивее, изображая сонливость и потягивание.

— Тогда спустись к нам. Только тихо, чтобы тебя никто не видел и не слышал.

Соблюдая все предосторожности, Моу Па проскользнул в покои принца и замер у порога, чуть склонившись.

— Ты хорошо знаешь Кхитай? — спросил принц. Он нервно вышагивал по комнате, не подозревая, что очень похож сейчас на собственного брата.

— Мала-мала знаесси, — ответил переводчик.

— Что такое княжество Тай Цэ.. Дз.. Ну, то, что вы переводите как «страна благословенного покоя»?

Надежда затеплилась в душе Моу Па. Быть может, если убедить принца, что княжество мало и бедно, он не захочет принимать такой дар?

От волнения он едва не забыл про свой ломаный аквилонский.

— Тай Цзон — кайбо мала-мала ести. Люди самеш-ные — тарава едят.

— Как это — траву едят? — не понял зингарец. — Лотосоеды, что ли?

Видя искреннее изумление переводчика, Римьерос пояснил:

— Я не знаю, как это у вас называется. Те, которые едят или нюхают черный лотос и грезят от этого наяву.

— Ниэт, ниэт, — замотал головой Моу Па. — Тарава, которая растет. Жука, личинка, жаба. Птица — ниэт, мяса — ниэт, одна тарава.

— Кажется, я понял, — вмешался барон Марко, неизменный вечерний гость принца. — У них запрет на мясную пищу. Верно? Это значит, что они не разводят ни скота, ни птицы — скверно, мой принц,

Моу Па, на мгновение забывшись, обиделся:

— Разводит, все разводит! Карасивы пиро любиэт. Ма-лака любиэт. Осинь червя любиэт.

— Какого еще червя, что ты несешь?

— Селка червя. Карасивы селка.

— Ах, шелковичного червя! Пресветлый Митра, я уж подумал, что они его себе разводят на еду. А почему они не едят мяса?

— Свята Падда казн ниэт. Мяса исти — ниэт, зверя резати — ниэт, людя — този ниэт.

— Ну и местечко! — покачал головой Римьерос. — Вы слышите, да Ронно? Просто какая-то святая обитель, а не княжество! На что оно нам тогда сдалось?

— Подождите до завтра, мой принц. Кажется, вам хотел сказать что-то важное сам Ян Шань? Я уверен, не все здесь так просто, как видится на первый взгляд. Ступай к себе, Моу Па. Ты больше не нужен.

Едва за кхитайцем закрылась дверь, барон Марко заговорил:

— Государь мой, зачем вы так легковерны? Вы и в самом деле считаете, что эта рукопись — или что бы это ни было — стоит целого княжества? А если это спорные земли, и, войдя в них, мы окажемся меж двух огней? Император произвел на меня впечатление человека скорее мудрого и хитрого, чем щедрого.

— Все верно, вы же и сами слышали те ужасы, которые рассказывает Моу Па, — отозвался принц. — Но как бы ни было бедно княжество, в нем всегда найдется, что взять. Судя по всему, что я тут до сих пор видел, у нас и кхитайцев мнение о том, что имеет ценность, а что — нет, иногда расходится до прямо противоположного. Впрочем, — тут он зевнул, — в одном вы правы, мой дорогой друг. Надо дождаться завтрашнего приема и послушать, что скажет нам Ян Шань.

Барон одобрил это в высшей степени мудрое решение, и зингарцы разошлись каждый в свои покои.

Наутро принца разбудила пестрая свита, присланная ему императором. Римьероса ожидали все в том же Дворце Приемов.

Второй прием был обставлен еще пышнее первого. В присутствии множества мудрецов и просто ценителей искусства свитки были вынуты из ларца и во всеуслышанье прозвучали имена, чье несомненное авторство подтверждалось личными печатями. В найденном королем Зингары ларце, как оказалось, была собрана небольшая библиотека. То и дело раздавались восхищенные ахи и охи, и Моу Па пояснял Римьеросу, что сейчас речь идет об утраченном еще в древности трактате великого кхитай-ского мудреца, постигшего суть вещей, а сейчас — о безымянном повествовании древнейшего автора о великой войне между Северным Кхитаем и Южным. Война эта длилась не дни и даже не луны, а многие годы, пока наконец оба королевства не объединились в одну Поднебесную Империю посредством брака между двумя домами.

Для каждого свитка выносился отдельный футляр — лаковый или деревянный, и ветхий манускрипт со всею осторожностью помещался в него, как стигийские мумии — в свои каменные саркофаги. Римьерос следил за этой церемонией со все возрастающей скукой, как вдруг она неожиданно кончилась.

Император поднялся со своего места. Ударил огромный медный гонг. Ян Шань возвестил волю Владыки Небесных Полей:

— Дар, доставленный нашими гостями, — бесценен. После смерти нашей от этого источника вкусят наши дети и дети наших детей, и так далее. Посему нашли мы уместным подарить высокому гостю нечто, что также могло бы служить после него его детям и детям их детей. Династия Тай в княжестве Тай Цзон клонится к закату. Тринадцатый кайбон Благословенной Земли медленно умирает. Императору было бы жаль увидеть жемчужину наших северных провинций в запустении и унынии, и потому отныне передает он право распоряжаться и княжеством, и жителями его, и всем, что есть в нем, нашему высокому гостю, потомку королей, не уступающему кай-бонам Тай Цзона ни знатностью, ни древностью рода. Вступает он в это право с того дня, как не менее луны проживет в Доме-на-Вершине-Горы, что находится в столице Тай Цзона, городе Тай Чанре.

Моу Па, искусно подавив легким кашлем ехидный смешок, пояснил:

— Императора хосит казать, сто нова кайбона должны увидить в Доми вси людя Тай Цзон. За одна луна людя пройдет вся.

Римьерос кивнул, — и давая понять, что услышал объяснение, и соглашаясь со здравостью этого довода.

Объявив свою высочайшую волю, Император простился с принцем, пожелал ему удачи в новой земле и сказал, что уже распорядился предоставить Римьеросу две сотни лучших своих лучников, чтобы достойно вступить в новые владения. Ян Шань, следуя за ним к большим черепаховым дверям, шепнул по-аквилонски, проходя мимо принца:

— Я жду сегодня в храме. Не ходите без оружия И Римьерос почему-то снова почувствовал себя одураченным.

Быть может, если бы не это ощущение беспомощности перед волной событий, накатывающей на него с неотвратимостью Предопределения, он вел бы себя и осмотрительнее, и осторожнее. У себя на родине он слыл человеком скрытным и хитрым, здесь же ему постоянно казалось, что его выставили нагишом напоказ перед глумящейся толпой. Это чувство, вкупе с беспомощностью, порождало дерзкое желание делать глупости всем назло. К тому же у него было ощущение, что до развязки событий еще далеко.

Поэтому, препоручив себя милосердию Митры и прихоти Случая, он, в сопровождении одного только Моу Па, без которого не нашел бы нужного храма в огромном городе, едва стемнело, отправился к Ян Шаню.

Благополучно миновав несколько весьма подозрительных мест, они подошли к темной громаде храма, Им отворил сгорбленный старик с трясущимися руками и лысой веснушчатой головой. Он сказал что-то Моу Па и взглянул искоса на принца. В остром, пронзительном взгляде урода Римьеросу почудилась насмешка. Он распрямил спину и откинул назад голову, говоря себе: «Представь, что сейчас на твоем челе — корона Зингары.» Такие мысли ему очень помогали время от времени.

— Она говорит, что моя останется здесь, а гостя пойдет дальше, — пояснил Моу Па, от волнения не в силах поддерживать на должном уровне неправильность речи. Но Римьерос, сам крайне взволнованный, не заметил этого.

Он только сухо кивнул и пошел по темной галерее вслед за своим провожатым.

Они миновали несколько залов, свернули во множество коридоров и, как показалось принцу, два или три раза прошли мимо одного и того же зала. Если целью этих блужданий было сбить его с толку, то она была достигнута.

Наконец карлик резко свернул куда-то вбок и помчался вверх по ступеням винтовой лестницы. Лесенка вела в круглую башню, где находилось гнездо Красного Коршуна, как иногда называли при дворе Ян Шаня.

Он любил эту башню. Еще будучи учеником великого Лян Фея, он часто сидел здесь у ног учителя, глядя на огни города внизу. Иногда в такие минуты он действительно воображал себя птицей на высокой скале, вознесенной над миром. Но за смертью учителя последовал разрыв с Алым Кольцом, стоивший ему множества томительных бессонных ночей, а затем ссылка, ожесточившая его сердце и иссушившая разум. Ничего не осталось в нем от мечтательного ребенка, грезившего о веке мудрости и всеобщей любви. С годами он понял, что и мудрость, и любовь каждый понимает по-своему, и потому выбрал себе свою любовь и мудрость. И ни разу не пожалел об этом.

Карлик вбежал в круглую комнатку башни, раздул огонь в очаге, кинул на уголья щепоть ароматной смолы.

— Я рад наконец приветствовать вас от своего имени, принц, а не с чужих слов, — сказал маг вошедшему вслед за карликом Римьеросу. — Располагайтесь. Вон то кресло должно быть вам привычно.

Римьерос сел, с наслаждением вытянувшись и свесив руки с подлокотников.

— У вас прекрасный аквилонский язык, — небрежно заметил он.

— Я владею довольно большим количеством языков и наречий, — тонко усмехнувшись, ответил хозяин. — Повторяю, я рад. Но час уже поздний, лучше, наверное, перейти сразу к делу. Скажите, как вам понравился ответный дар Императора?

— Я еще не знаю, нравится он мне или нет, — уклончиво ответил принц. — Я немного расспрашивал о нем, и мне сообщили, что это княжество бедно и слабо. Я не вижу для себя ни удовольствия, ни выгоды в том, чтобы владеть им.

Он говорил, немного растягивая слова, как это вошло с недавнего времени в моду у молодых аристократов. Ян Шань посмотрел на него несколько странным взглядом.

— Но ведь в каждом княжестве, как бы ни было оно бедно, есть чем поживиться, не так ли? Княжество и в самом деле небогато, но не потому, что в нем нет сокровищ. Едва вы приблизитесь к Тай Чанре, вы еще издали увидите золотую крышу княжеского дворца. Но они покрыли ее золотом не потому, что это — признак богатства или роскоши. Существует поверье, что таким образом в страну притягивается солнце. Римьерос недоверчиво покривил губы.

— Поверье? А что на деле? Я знаю множество случаев, когда поверье придумывалось специально ради того, чтобы придать вес чьей-нибудь прихоти.

— Из собственной прихоти вы можете вызолотить хоть весь город.

— Благодарю за ценный совет. Теперь еще остается выяснить, где достать потребное для этого количество золота.

— Н-ну, — загадочно улыбнулся маг, — золото подчас берется неведомо откуда. Нельзя сказать, что тайцзонцы купаются в роскоши, но живут вполне достойно.

— Как я понимаю, вы и мне предлагаете зажить там вполне достойно?

— Сказать вам правду, мой принц, я уверен, что вы там не останетесь и на год.

— Почему?

— Потому что такая жизнь — размеренная, с маленькими достойными радостями, маленькими, но тоже достойными бедами — не для вас. Вы созданы для иного, более высокого жребия.

Это была лесть, причем лесть самая грубая, и не видеть этого Римьерос не мог. Но все равно покраснел от удовольствия и пробормотал:

— Вы мне льстите, сэй Ян Шань.

— Ничуть, — со скрипучим смехом отозвался старый маг, — Пусть другие говорят, что им вздумается, но я, тоже постранствовавший на своем веку, знаю, что такое путь от Зингары до Кхитая.

Римьерос несколько оттаял.

— Но если вы так уверены, что я не задержусь в том «Благословенном Краю» надолго, то зачем хотели, чтобы я принял этот дар и затем пришел к вам?

Ян Шань откинулся в своем кресле.

— Когда-то, когда я был значительно моложе, то есть в вашем возрасте, я попытался пробраться в один из заброшенных храмов в джунглях. Дело в том, что в джунглях к юго-востоку от Тай Чанры все еще высятся древние храмы, посвященные богам, которые были стары еще тогда, когда Сэт не вылупился из своего Изначального Яйца.

Римьерос слушал мага со все возрастающим вниманием.

— Тогда я был молод и верил в свою удачу — так, как сейчас вы верите в свою. А всякая вера, как известно, бывает вознаграждена. И вот я пробрался в древний храм и обнаружил там нечто, чему до сих пор не могу найти названия. Думаю, его просто нет ни в одном из человеческих языков. Исполняющий Желания — звучит слишком грубо, к тому же, это не совсем так. Помощник в Любых Замыслах? Тоже не то. Словом, в том храме до сих пор лежит нечто, и, если я правильно понял один древний манускрипт, для каждого это нечто — разное.

— Не понимаю.

— Ну, представьте, что перед вами сундук, и вы говорите: «Хочу, чтобы он был полон золота». И он полон золота. А потом приходит, скажем, некто маг и говорит: «Хочу, чтобы в нем лежал эликсир Вечной Молодости». И в нем лежит эликсир.

Римьерос недоверчиво усмехнулся.

— А что будет, если подойдут сразу двое? Ян Шань снова скрипуче рассмеялся.

— Хороший вопрос, но я как-то никогда об этом не думал… Видимо, победит тот, чье желание сильнее.

— Кому что нужнее, да?

— Совершенно верно!

— Так вы не добрались тогда до волшебного сундучка?

— Нет, не добрался, хотя теперь у меня есть ключ. Видите ли, мой принц, с возрастом желания утрачивают силу. Только пылкость юности способна завершить задуманное… К тому же, отец нынешнего кайбона прознал, что я хозяйничаю в его сокровищницах, и я еле ноги унес. А дважды туда ходить нельзя. Вы это, кстати, учтите.

— Вы хотите сказать, что я туда пойду?

— А почему бы и нет? Разве нет у вас заветного желания?

Римьерос задумался. Затем вскинул на хозяина темные глаза. На миг Ян Шаню снова стало не по себе, как тогда, когда они увидели друг друга в шаре.

— А что я буду должен за это сделать?

Маг рассмеялся — правда, с некоторым усилием.

— Почему же вы непременно должны за это что-то сделать? Я уже сказал вам — дважды туда войти нельзя. Для меня этот путь закрыт, а между тем ключ от саркофагов находится тоже у меня. В этом есть некая несправедливость.

— Впервые встречаю в этой стране человека, который предлагает мне что-то даром, — покачал головой Римьерос. Недоброе ощущение полной невластности над событиями снова зашевелилось в нем. Он пытался продолжить эту мысль, проникнуть за занавес тайны, разгадать тайные помыслы мага — но что-то противилось этому, точно хрустальная стена выросла в его сознании, разгородив его пополам. Он пытался думать — и не мог. Волю его точно высасывала зияющая черная воронка. Сил Римьероса оставалось лишь на то, чтобы слушать струящийся завораживающий голос — и соглашаться с каждым словом сак-кея

— Вы, кажется подозреваете меня в недобром умысле? — Тонкие губы растянулись в усмешке. — Полноте, принц. Ну, сами подумайте, какая мне польза от сокровища, если я не могу его вынести из храма? Ларец, конечно, красив-

— Какой ларец? — насторожился принц. Слабость охватывала его все сильнее, и ему показалось, что он окончательно потерял нить разговора.

— Ларец-ключ. Не такой, которым отпирают обычные замки, а ключ магический. Его я добыл случайно, гораздо позже, чем все это случилось.

Римьерос по-прежнему был полон подозрений, но сомнения его по-прежнему оставались за хрустальной стеной. Он чувствовал неладное, но поделать ничего не мог.

— И вы даже не просите, чтобы я вернулся с сокровищем сюда? — сделал он последнюю попытку.

— Нет, не прошу.

— И не хотите от него даже части?

— Нет, уверяю вас, принц. Богатства мне не интересны. Я хотел лишь помочь вам. А если сам я и получу какую-то выгоду от того, что вы войдете в храм, — вам все равно не понять, что именно я получу. Это тайна, сокрытая от непосвященных, и в вашем языке не найдется даже слов, чтобы описать ее. Так что каждый из нас получит нечто, что будет ему полезно — и никто не заступит другому дорогу. — Маг задумался ненадолго, затем поднялся с места. — Ладно, что спорить попусту. Давайте, я лучше принесу вам ларец. Уверяю, увидев его, вы и сами не пожелаете отказаться.

— Несите. — У принца больше не было сил сопротивляться. — Хотя я по-прежнему не понимаю, что вы затеяли…

Ему показалось, лицо мага озарилось недоброй усмешкой, но тот стремительно развернулся и исчез за занавеской, отделявшей стенную нишу, так что, возможно, это лишь почудилось Римьеросу. Покопавшись в нише, Ян Шань извлек на свет шкатулку темного дерева с торчащим в замочной скважине ключом с головкой в виде человеческого черепа.

— Вот, посмотрите, только ни в коем случае не открывайте.

Шкатулка действительно была очень красива. По деревянной полированной поверхности шел неуловимый и подвижный узор волокон. Римьерос вгляделся — и ему показалось, что темная вода подхватила его и тянет прочь, на глубину, в черные омуты забвения…

— Осторожнее, — быстро сказал Ян Шань, дотрагиваясь до его плеча. Принц вздрогнул и очнулся. — Больше не делайте так. Это опасно.

Зингарец с трудом перевел дыхание.

— Ну, по крайней мере, я убедился, что эта вещь — действительно магическая. А где находится тот храм?

— Если в полдень встать на вершине холма Тай Чан-ры, то идти надо прямо на солнце. Иных указаний, к сожалению, нет. Это еще одна причина, по которой я хотел бы отдать вам шкатулку. Тогда я отыскал его именно в канун солнцестояния. Я не уверен, получится ли его найти в другое время года. Ну что, вы решились?

Римьерос, старательно глядя в сторону, провел пальцами по прохладному дереву. Пожалуй, даже слишом прохладному…

— Я подумаю над этим, — пообещал он. — Но я предпочел бы, чтобы сокровище ждало меня в княжестве.

— Что ж, — улыбнулся Ян Шань, показывая белоснежные зубы хищника под тонкой полоской усов. — Быть может, оно вас и ждет»

— Но вы же сами только что сказали…

— Что в Тай Цзоне нет сокровищ? Верно. И все же, одно, по меньшей мере, имеется наверняка. Тай Юань умирает. И его жена, женщина редкой красоты, остается одна…

Римьерос вспыхнул, вскочил на ноги и схватился за меч.

— Разве я сказал что-то обидное? — мягко спросил Ян Шань. — У нас принято, что вдова либо очень быстро выходит замуж, либо кончает с собой. Было бы жаль, если бы ей, чужой нам по крови, пришлось исполнять наши обычаи.

— Чужой по крови? Она не кхитаянка?

— Нет, она из Турана. И при этом самая прекрасная женщина из всех, каких я когда-либо видел — а видел я немало. Разве это не сокровище?

— Мне еще… очень трудно разбираться в ваших обычаях, — пробормотал Римьерос, совершенно сбитый с толку.

Голос мага лился в уши расплавленным золотом:

— Все это стоит того, чтобы хотя бы увидеть. Ведь мы живем один раз, и жизнь коротка…

— Да, — пробормотал Римьерос зачарованно, словно снова смотрел на текучее дерево шкатулки. — Да, конечно.

— Вы обещали мне подумать. И назавтра дать согласие в присутствии Императора.

— Да, конечно.

— А теперь идите, ибо час уже поздний. Я распорядился привезти сюда вашего барона Марко, он ждет вас внизу, чтобы проводить ко дворцу. Идите.

Принц кивнул, явно не понимая, что делает.

— Вот, возьмите ее. — Ян Шань втиснул в бесчувственные руки принца шкатулку. — Слушайте внимательно, и пусть каждое слово мое пребудет с вами. Вы войдете в дальний зал, самый дальний, там стоят вдоль стен четыре саркофага. Вы откроете шкатулку посреди этого зала. Только тогда, не раньше и не позднее. Запомнили?

— Я запомнил.

— Уна, проводи его, — негромко велел маг, и страшный старик, вынырнув как из-под земли, подхватил Римьероса под руки и повел вниз.

Принц шел, не чувствуя собственного тела. Но к концу витой лестницы колдовской туман почти весь выветрился из его головы. Увидев у себя в руках шкатулку, он недоуменно повертел ее в руках и, пожав плечами, чуть слышно пробормотал: «Посмотрим».

У входа в храм его и в самом деле ждал барон Марко — с двумя лошадьми. Он сказал, что Моу Па пришел и сказал, что не знает, долго ли пробудет принц у мага, а ему, Моу Па, нужно появиться до полуночи во дворце.

— Прекрасно, — отозвался Римьерос. — Превосходно. Я все решил. Мы поедем в это княжество, барон, и посмотрим, так ли оно никому не нужно, как нам пытаются внушить. Как вы относитесь к красивым вдовам, а? Кстати, который час?

— Светает, мой принц. Скоро рассвет. Вы просидели у этого человека всю ночь.

Пораженный, Римьерос придержал коня.

— Как всю ночь? Я пробыл у него не дольше часа. Теперь настала очередь барона изумленно вскидывать брови.

— Вы пробыли у него всю ночь, мой принц. Взгляните на небо.

Звезды тускнели. На востоке небо становилось грязно-серым, теряя бархатную глубину ночи. Римьерос сглотнул.

— Не следовало мне забывать, с кем я имею дело, — пробормотал он. — Видно, я задремал у него в кресле. Что ж, в конце концов я жив, и слава Митре. Но эти его посулы исполнения чего-то сокровенного…

Он оглянулся на узкое окно в башне, венчающей купол храма, похожего на туранский шлем, чья спица торчит, прямая, как стрела, из складок чалмы.

Снова взгляды их встретились, и снова Ян Шань, хоть и знал, что зингарец, скорее всего, его не увидел, поспешно отвернулся.

— Пусть идет, — устало пробормотал он. — Пусть идет со своими рыцарями на верную смерть. Лишь бы он дошел до храма и открыл шкатулку.

— Небеснорожденный даст зингарцу еще две сотни, и от Тай Чанры останутся одни дымящиеся развалины, — проскрежетал откуда-то снизу Уна.

— Да? — тонким и гневным голосом переспросил Ян Шань. — Если все так просто, как ты говоришь — тогда почему же вся императорская армия не в силах справиться с династией Тай уже тринадцать поколений? Что ты знаешь о Тай Цзоне и его князьях, глупец! Пусть этот напыщенный мальчишка хотя бы избавит меня от Четырех Спящих. Проклятый Тай Юэнь, хоть и трижды болен, так или иначе вынудит его отступить, и зингарец уведет Четверых далеко на запад. Они пойдут за ним, не сомневайся! — Маг бормотал торопливо, задыхаясь, точно спешил договорить, покуда голос его не прервался, и карлик-слуга, хорошо знавший, как опасен бывает его хозяин в таком состоянии, испуганно сжался в комок, ожидая, когда пройдет гроза. — Да, так будет! Они пойдут за ним, жаждущие крови, как пошли бы за мной, не останови я их своими чарами. Пойдут и будут преследовать вечно, до самой смерти и за ее порогом! Зингарский глупец снимет проклятие, тяготеющее надо мной. Он уведет за собою Страх! Быть может, после этого я смогу наконец пробраться к подземелью храма… Ради одного этого стоило расстаться со всеми сокровищами мира — что перед этим какая-то шкатулка! Что перед этим Тай Цзон и все его мнимые богатства! Что перед этим вся империя! Мальчишка заберет с собой мой Страх…