Так повелось, что в начало книги принято помещать благодарности, а не проклятия. Не будем менять традицию. Пользуясь случаем, я хотел бы сказать спасибо всем тем врачам, которые с самого малого моего возраста в течение долгих лет пытались сделать из меня больного, лечили меня очками, советами и даже какими-то таблетками.

Эта книга называется «ПРО-ЗРЕНИЕ». Это можно было бы узнать, если начать читать ее прямо с обложки, однако же не будет большой беды, если вы вдруг прочтете заглавие дважды. Итак, про что же эта книга? Да, собственно, про это. Про зрение. (Некоторый литературный опыт позволяет мне давать своим книгам очень точные названия.) Что касается второй половины заглавия — «последние семь дней из жизни очкарика», то хочется уточнить, что я не умер и пишу эти строки с этого, горячо любимого мной, так называемого «белого» света, и в иной мир пока не тороплюсь. Однако очкарика, от имени которого пишется эта книга, на белом свете уже нет. Нет его и на том свете. По счастью, он тоже не умер, но очкариком быть перестал. Его не стало, и не будем жалеть о нем, о том близоруком человеке — мальчике, юноше, мужчине, — которым я был, но перестал быть, потому что человек, способный с трех десятков метров читать номерные знаки автомобилей, уже не может зваться очкариком. Я перестал им быть!

Сразу же хочу оговориться: я не врач и я не учитель, а потому не собираюсь ни лечить, ни учить. Я не стану прописывать лекарств, давать наставлений, бесполезных советов и пустых обещаний. Я не буду уверять вас в том, что эта книжка поможет вам, если вы просто приложите ее к больному месту, я не буду вам врать, что увешан международными титулами, как иная породистая собака медальками, что одного моего взгляда достаточно, чтобы очистить вашу карму и избавить от геморроя, а ряды моих учеников и последователей так велики, что для них выделена отдельная гора где-нибудь на Тибете. Если вам нужен врач или учитель, поставьте эту книгу на место — вы пришли не по адресу. Не хочу сказать ничего дурного, просто я — не он. Не учитель и не врач. Вообще говоря, я лично с большим сомнением отношусь к мнению людей, в ранней юности уже решивших, что их призвание — поучать и наставлять. Но даже в этом каждый вправе иметь свое собственное мнение. Тем более что мир так велик и врачей тоже очень много. Глядишь, и попадется толковый, как знать. Одним словом, если вам надо к врачу — идите к врачу, надо к черту — идите к черту, если же вам надо избавиться от близорукости — готов поделиться личным опытом. Вот так вот. Не больше, но и не меньше! И каждый вправе сам выбирать, кого ему слушать. Врача, готового тотчас закормить вас лекарствами или отрезать вам что-нибудь, на его взгляд, ненужное, того самого врача, знающего, как устроен глаз, и прочитавшего на эту тему какую-нибудь книжку, но и близко не ведающего, что такое близорукость (или, что еще хуже, ведающего, но не способного излечить даже самого себя), того самого врача, который наденет вам на нос прибамбас из стекла и металла и, вместо того чтобы помочь, будет уверять, что вам он к лицу, что теперь только надо будет менять стекла на все более толстые, чтобы поспевать за вашим недугом — и всё; или же все-таки послушать человека, который этот недуг преодолел. Сам! За одну неделю! Каждый вправе выбирать самостоятельно, но я бы послушал второго. Я бы послушал рассказ человека, который что-то сделал, вместо того чтобы выслушивать наукообразные объяснения, почему это сделать невозможно. Я бы послушал, однако мне не довелось. Так случилось, что на моем жизненном пути людей, избавившихся от близорукости, было крайне мало. Сказать еще точнее — я первый. А потому не поделиться своим опытом я счел бы крайне неверным, ошибочным, может быть, даже преступным. Именно поэтому я пишу сейчас эту книгу, и именно поэтому, видимо, вы держите теперь ее в своих руках. «Я поэт и тем интересен», — начинал рассказ о себе В. В. Маяковский. Примажусь к великим — я тоже поэт (и даже прозаик!) и этим, кажется, тоже интересен сотням тысяч своих читателей, но теперь, пожалуй, не только им и не только этим. Я — самый обычный человек. Я — человек среднего роста, среднего возраста и средней же комплекции. Я — самый обычный человек, десятки лет носивший на своем носу по настоянию желавших мне добра врачей хитромудрую конструкцию, именуемую очками. И теперь я избавился от нее! Я избавился от очков! Я избавился от близорукости всего за одну неделю! А если взять в расчет чистое время, то и за несколько часов. Черт возьми, да я же в очередях к окулисту отсидел в сотню раз дольше!

В десятый раз повторяю — я не врач и не учитель. Я не даю пустых обещаний, бесполезных советов и глупых рецептов. Мало того, я точно знаю, что ни одна книга на свете не способна помочь вам, если вы того не захотите. Ни одна! Книга не может вылечить — это только стопка бумаги со строчками букв. Это не яд и не бальзам. Она не может повлиять на человека против его желания, против его воли. Не помогут вам и все книги, вместе взятые, если вы сами не захотите этого. Не помогут, если не захотите. Но если захотите!.. Не надо бояться, я был с той стороны и вернулся живой и невредимый (шутка), я пишу эту книгу, чтобы сказать вам, что это возможно и что у вас непременно получится! Верьте в себя! Верьте мне! И вот вам моя рука!

Для того чтобы носить очки, мало быть интеллигентным человеком — надо еще и плохо видеть. «Русское радио»

В том году я жил в Питере. Мои добрейшие дядюшка с тетушкой предложили мне свою квартиру для работы над книгой, которую я тогда писал, и я, конечно же, с охотою моею и великою радостью согласился. Работалось мне хорошо, жилось и того лучше. Размеренное, лишенное всякой суеты мое существование, четкий распорядок дня, обязательная зарядка по утрам и столь обожаемая мною работа удивительным образом сочетались с уютным дядюшкиным рабочим кабинетом, до самого своего потолка уставленным книжными полками, а также и с видом на чудный парк, разбитый как будто нарочно перед самым моим окном и приводящий сразу все мои мысли в стройный и аккуратный порядок, лишь только стоило мне оторвать взгляд от письменного стола.

Весь день я плодотворно трудился над книгой (это был подростковый роман о приключениях двух старушек — Клары и Доры, — прозванных за необузданный свой характер Бешеными Бабками), после подолгу болтал по телефону с женой моей и младшим моим сыном, а вечером непременно шел гулять в парк, до которого, как я уже говорил, было совершенно подать рукой. Работа шла споро, время текло красиво и правильно, книга писалась хорошо и складно, и даже сам я, кажется, делался чуточку лучше, складнее, а может, даже и красивее. Или уж хотя бы правильнее (это уж по самой меньшей мере). В тот день я, как и обычно это бывало, неплохо потрудился, обменялся со своей семьей свежими пустяками и вышел в парк прогуляться. Была весна. Было довольно уже тепло и, что особенно важно — сухо. Дорожки парка только что освободились от талого снега, но уже и успели совершенно просохнуть, отчего гулять по ним было одно сплошное удовольствие. Что я, собственно, и делал. Я неспешно бродил по аллеям и дорожкам парка, любовался затейливой графикой не проснувшихся еще, кажется, от зимней спячки деревьев, дышал непривычным для московского жителя свежим воздухом, думал, размышлял… Питер — город особенный. Больше всего он похож на музей. За это его можно любить, а можно, наверное, и не любить. За это же. Но не согласиться нельзя: здесь каждая улица, каждый дом, каждый подъезд, да и каждый, наверное, угол — музейный экспонат. А каждая почтенная дама — настоящая музейная смотрительница. В меру доброжелательная, в меру строгая и сверх всякой меры всезнающая. Да, Питер — город-музей. И думается, что за один уже только «посмотр» здесь должны брать деньги. Но, по счастью, за посмотр здесь денег не берут, и я, пользуясь случаем, глазею на музейные экспонаты совершенно бесплатно. Как этому и положено быть во всяком музее, в Питере — кругом таблички. Кругом. Они указывают, поясняют, информируют, ограничивают, рекомендуют или же, наконец, просто висят. Настоящие питерцы их не читают. Может быть, они знают все и так, и без табличек, а может быть, даже и вовсе не замечают их. Настоящие. Настоящие питерцы. Но я — совсем другое дело. Я — ненастоящий. Я не спеша гуляю по парку, осматриваю достопримечательности и все, без единого исключения, таблички читаю. В строжайшем и обязательнейшем порядке. Так уж мне нравится.

Теперь, наверное, кому-то может показаться, что я, говоря о Питере, о всех его парках, аллеях, достопримечательностях и табличках (особенно о табличках), сильно отошел в сторону и будто бы абсолютно позабыл о теме нашего разговора. Между тем я подошел сейчас к нашей теме совершенно вплотную. И те самые вышеупомянутые таблички, как это ни удивительно, придутся теперь нам очень и очень кстати. Кроме того, я намеренно говорю сейчас несколько больше, чем это необходимо. Зачем? Чтобы, не дай бог, не сказать меньше! Ну, так вот. И где же я остановился? У таблички? Совершенно верно.

Итак, я остановился у небольшой эмалевой таблички, информирующей горожан и гостей города о дате воздвижения некоей парковой постройки. (Какой именно — это уже действительно неважно.) Остановился и принялся читать. Кажется, я встал недостаточно близко. Буквы на табличке расплылись в мутные пятна, будто бы нарочно скрывая от меня дату воздвижения парковой постройки.

Впрочем, я уже, кажется, приноровился жить, не обращая внимания на детали. Тем более что мне казалось, будто бы и при более внимательном изучении эти детали не так уж и важны. Так уж мне казалось. Или же просто, приняв однажды решение очков более не носить, я не желал отступать назад и придумывал для себя всевозможные оправдания. Пожалуй, что даже и так. Я постоял какое-то время против бесполезной для меня эмалевой таблички, поглазел на продолговатое туманное облачко, какое представляли сейчас собой расплывшиеся в моих глазах буквы, и уже решил было подойти ближе, как вдруг глаза мои рефлекторно моргнули. Раз! (Не знаю каким еще словом можно изобразить при письме моргание, не «морг!» же, в конце концов.) Одним словом — раз! — и буквально на какие-нибудь доли секунды словно пелена спала с моих глаз и буквы нарисовались четко, пряменько, без ошибок.

Успел прочитать, сложить в слова и уловить их смысл! Что ж, любопытно. Очень и очень любопытно. Не то чтобы меня очень заинтересовала дата воздвижения парковой постройки, нет, совсем не это, но сам проблеск, само прояснение «картинки» вызвало у меня живой и неподдельный интерес. Надо сказать откровенно — моргать мне случалось и прежде. Как и всякий нормальный человек (неважно, близорукий или, может быть, наоборот, дальнозоркий) я делал это с частотой в пять или в семь раз в минуту. Делал это рефлекторно, не особенно вдаваясь в суть и назначение этих моих действий. (Хотя из школьного курса анатомии я, конечно, знал, что, моргая, глаз смачивается слезой, что, в свою очередь, позволяет ему (глазу) не пересыхать и не растрескиваться.) Обращал ли я прежде внимание на тот прелюбопытный факт, что сразу после моргания четкость окружающего меня мира на какие-то доли секунды возрастает? Да, обращал. Обращал и прежде. Однако же переизбыток образованности заставлял меня думать, что возрастающая четкость «картинки» обусловлена слезой, омывающей глазное яблоко и играющей в данном случае роль линзы с отрицательными диоптриями. Почему-то всегда именно с отрицательными. (Позже я беседовал со многими близорукими людьми и выяснил, что описанный выше факт ими также наблюдался и тоже, в свою очередь, приводил их к мысли о линзе с отрицательными диоптриями.) Однако если предположить, что слеза близорукого человека играет роль «минусовых» очков, то непременно приходишь к выводу, что у людей с нормальным зрением, а тем более у людей с дальнозоркостью всякое рефлекторное моргание обязательно должно вызывать искажение видимого ими изображения и сильную резь в глазах, как это случается, если нормально зрячего человека принудить надеть очки с отрицательными диоптриями. Тем не менее ничего подобного в природе не наблюдается. Остро зрячие люди спокойно себе моргают, ничуть не реже людей близоруких, и, кажется, ощущают себя при этом вполне комфортно.

Надо сказать, что подобные мысли приходили мне в голову и прежде. Приходили… но уходили. Правда, как-то раз или два я пытался построить на этом принципе тренировку — отчаянно моргал и что есть силы пялился на различные удаленные предметы, но скоро глаза мои уставали, появлялась резь, и пелена, размывающая очертания рассматриваемых мною объектов, делалась еще плотнее. И я оставлял эти занятия, казавшиеся мне не просто бесполезными, но даже и вредными.

Однако что-то толкало меня теперь на новые эксперименты с собственными глазами. Что это было? Откровение? Интуиция? Желание избавиться от физической неполноценности? Любопытство? Бог его знает… Может быть, и то, и то, и то, и все вместе. Но это было так явно и так убедительно, что у меня не нашлось для сопротивления ни сил, ни оснований. И я решил попробовать еще раз. Я снова взглянул на табличку с расплывшимися в мутное облачко буквами и снова моргнул. На этот раз уже совершенно сознательно. Не дожидаясь, пока за меня начнет действовать рефлекс. Итак, я снова моргнул — раз! — и буквы выступили из мутного облачка, снова сложились в стройный ряд и снова наполнились неким, не столь сейчас важным смыслом. Раз! — и опять спрятались в бесформенное туманное облачко. Я моргнул еще раз. Буквы опять повели себя тем же, хорошо уже знакомым нам образом. Я снова смог прочесть надпись на табличке. Но уже через секунду (а может, и меньше) пелена тумана опять скрыла от меня проявившийся на время смысл. Я продолжал моргать. Я моргал без устали. Я моргал, ловил появляющуюся на доли секунды четкость и всеми силами старался удержать это состояние — состояние четкого видения. Когда оно исчезало, я снова моргал. А оно появлялось и снова исчезало. Так же быстро, как и прежде. Буквально на мгновение. На одно лишь мгновение. Но за это мгновение я успевал увидеть то, что в обычном режиме зрения было скрыто от меня пеленой тумана, то, что было для меня недоступно, а стало быть — невозможно.

Так я простоял перед табличкой около часа. Прохожие, спешившие по домам после трудового дня, завидев меня застывшим перед ничем, казалось бы, не приметной табличкой, останавливались. Они с любопытством изучали ее содержание, недоуменно пожимали плечами и бежали дальше по своим неотложным домашним делам. А я все стоял и моргал. Стоял и моргал. Потом перешел к другой табличке. К третьей. И снова моргал, моргал, моргал. Итак, я «проморгал» в общей сложности более двух часов. Причем в течение половины этого времени — то есть в течение одного часа! — я видел достаточно хорошо. (Я имею в виду общую сумму всех тех мгновений, на которые рассматриваемые мною буквы выплывали из мутного туманного облачка.) Выходит, я видел хорошо в течение целого часа! Да! Пусть мне приходилось моргать без остановки, но я же при этом видел! Видел сам! Без очков, без прочих вспомогательных устройств и приспособлений!

Да, у меня был повод для радости! Серьезный повод! Между тем начало темнеть… Вдоволь наморгавшись, я пошел домой, поужинал, лег спать и, несмотря на переполнявшее меня возбуждение, сразу уснул. Так прошел первый день из тех семи, о которых хотел я рассказать.

На следующий день я проснулся раньше обычного. Настроение у меня было бодрым, выспался я прекрасно, а потому, не дав себе лишнюю минуту понежиться в постели, я встал, не дождавшись сигнала будильника. День обещал быть чудесным. Быстро сделав зарядку, я позавтракал и принялся за работу. Работалось мне в тот день как-то особенно легко. Книга писалась складно, и действие уверенно продвигалось к финалу какими-то прямо-таки семимильными шагами. Впрочем, это и не было сколько-нибудь удивительным — вчерашнее событие настолько вдохновило и окрылило меня, что прилив свежих моих сил мог бы, наверное, с успехом посоперничать с настоящим цунами. Надо сказать, что работаю я всегда строго по плану, не слишком доверяя своему взбалмошному и малоорганизованному вдохновению. А потому, дописав до конца очередную главу и выполнив тем самым план, намеченный на сегодня, я отложил рукопись в сторону; быстренько пообедал и стремглав помчался в парк продолжать эксперименты над своими глазами. Эксперименты, столь удачно начатые вчера, давшие гамму свежих сил сегодня и убедительно сулившие интересные перспективы на завтра. Ну вот я и в парке. Быстрым шагом целеустремленного человека я обгоняю колонну из пяти или шести молодых мамаш, неторопливо перемещающих по аллеям парка огромные детские коляски, выхожу на финишную прямую и тут замедляю свой бег. К заветной табличке я подхожу уже не спеша, ощущая внутри себя некоторое волнение. Интересно, что сейчас будет? Повторится ли вчерашний эффект? Смогу ли я опять легко и непринужденно, при помощи одного только моргания «включить» режим «острого» зрения так же, как было это вчера? Или, может быть, мои глаза, утомленные вчерашними беспрерывными морганиями, устали настолько, что уже не в состоянии радовать меня четкой «картинкой» даже на одну единственную секунду, как это случалось, к примеру, прежде? Вопросов много, а ответ один, и получить его можно «в мгновение ока». Однако я несколько колеблюсь. Но вот, справившись с волнением уже совершенно, начинаю моргать. Раз! Раз! Раз! К моей величайшей радости, эффект повторился! Буквы на заветной табличке вновь выплыли из тумана, образовали надпись, донесли смысл и вновь растворились в туманном облачке. Вроде бы все так же, как и вчера, «Вроде бы», но не «так же». Эффект стал однозначно более явственным! Время «острого» зрения увеличилось! Не слишком. Не намного. (Теперь оно, кажется, было немногим более секунды или около того.) Но оно увеличилось! Оно стало больше, чем вчера, и я хорошо ощущал это. Теперь я уже мог наслаждаться своим «острым» зрением в течение целой секунды, а это не так уж и мало. Я успевал за это время охватить взглядом, распознать и вникнуть в смысл фразы, состоящей из целого десятка слов! Это много! Для близорукого человека это очень много. Я был потрясен.

Этот режим я в состоянии удерживать в течение всего лишь одной секунды, но ведь это время можно увеличить. А, стало быть, необходимо увеличить! Эта мысль меня окрылила. «А что, если этот режим — есть не что иное, как нормальное человеческое зрение, — неожиданно подумалось мне. — Может быть, то, что дано человеку нормально зрячему, на доли секунды дозволено и мне, человеку близорукому?!» А почему бы, собственно, и нет?! В самом деле, ведь у меня имеется в наличии все, что необходимо для нормального зрения. Весь, так сказать, инструментарий. У меня же есть глаза, глазные мышцы, сетчатки и прочие хрусталики. Все это есть! Все это никуда не делось. Не растерялось, не поломалось, не лопнуло и не вышло из строя. Мало того, все это прекрасно действовало в далеком моем детстве! Может быть, я просто неправильно всем этим пользуюсь? Может, в силу каких-либо явных или скрытых причин я сам препятствую нормальной фокусировке изображения на сетчатке моего глаза. Может быть, есть какие-то механизмы, вынуждающие изображение размываться в моих глазах. Механизмы, работающие во мне самом и не успевающие мгновенно включаться в полную силу после каждого моего моргания. Механизмы, выработанные, вероятно, мною же самим в результате многолетнего неосознанного пренебрежения насущными потребностями собственных моих же глаз. И если можно сравнить глаз с точным оптическим прибором, то — в результате нарушения условий его эксплуатации. Мысль о том, что кратковременные зрительные «проблески» после каждого моего моргания — есть не что иное, как мгновения моего нормального зрения, очень впечатлила меня.

Это было для меня открытием. Настоящим открытием. Вторым уже за столь непродолжительный двухдневный срок. В самом деле, зрение мое, как я уже говорил об этом в первой части моей книжки, не сделалось плохим сразу, так сказать, в одночасье. Оно ухудшалось постепенно, в течение долгих лет. В течение нескольких десятков лет. Поэтому я ожидал, что прозрение (если оно вообще возможно) будет иметь вид обратного процесса. То есть постепенного, томительно долгого и едва заметного улучшения от –4 к –3, от –3 к –2, и так далее, и так далее… Ничего похожего! Прозрение действительно давалось мне по частям, но эти части были ограничены временем. И только! Да, я видел! Я видел! Я видел очень хорошо! Не очень долго, это правда, но очень хорошо. Почти так же, как когда-то в детстве. Действительно, через секунду мое зрение опять ухудшалось. Но, моргнув, я видел снова. И снова так же хорошо.

Итак, я решил во что бы то ни стало стать нормально видящим — а значит, ЗДОРОВЫМ! — человеком. Я понял, что это не утопия. Не вымысел, не бред и не самообман. Это реальность! Я могу видеть хорошо, а, стало быть, должен! И я начал моргать. Я начал моргать, как и вчера, но уже с вдвое большим против вчерашнего усердием и с куда большей уверенностью в положительном результате. С огромной уверенностью! Период моего «острого» зрения все более и более увеличивался, и вскоре я заметил, что скупой информации о дате воздвижения парковой постройки мне уже явно не хватает.

Обнаружив эдакий прогрессивный сдвиг в моих тренировках, я решил несколько расширить поле приложения моих экспериментов. И, благоговейно и трогательно распростившись с моей заветной табличкой, я отправился вдоль аллеи в поисках новых объектов пристального моего изучения. По счастью, таковых нашлось предостаточное количество. В Питере, как я уже говорил, на каждом углу можно обнаружить что-нибудь, достойное скрупулезного исследования. Я бродил по аллеям парка, моргал и вчитывался во все указатели, рекламы, сообщения, надписи и подписи. Кажется, никогда прежде я не получал столько удовольствия от прочтения самых обычных фраз вроде «Выгул собак строго запрещен!» или «Павильон временно не работает». Сейчас каждая из них казалась мне поэмой, по крайней мере вызывала в моей душе аналогичный резонанс. Вскоре я заметил, что моего «острого» зрения вполне достаточно для прочтения двух или даже трех сообщений. Изучив несколько слов на одной табличке, я вполне успевал перебросить взгляд на другую и ознакомиться также и с ее содержанием. Первый же мой опыт с переброской взгляда в режиме «острого» зрения прошел успешно. Я сумел удержать глаз в состоянии «острого» зрения и прочитал сразу два сообщения, расположенных по разные стороны аллеи. Я моргал, ловил проблеск «острого» зрения, считывал какую-нибудь информацию и сразу же перебрасывал взгляд к новому ее источнику. Опять моргал, опять считывал и опять перебрасывал.

После часа тренировок проблески стали еще явственней, еще дольше и составляли теперь около двух или даже трех секунд каждый. Этого времени хватало для прочтения сразу нескольких строк текста! Результат, который еще позавчера показался бы мне фантастическим. Итак, я продолжал моргать. Изучив уже, кажется, все надписи в парке, причем как порознь, так и во всевозможных сочетаниях, я решил не ограничивать свои эксперименты исключительно чтением букв. Прохаживаясь по парку, я придумал упражнение, которое назвал «стрельбой по мишеням». Заключалось оно в следующем. Мысленно я выбирал вокруг себя цели для «стрельбы», располагавшиеся то справа, то слева, то наверху, где-нибудь на ветках деревьев, то внизу, на самой земле, то совсем близко от меня, может быть, даже на собственном моем носу, а то и далеко, где-нибудь на самом горизонте. «Стрельба» состоит в частом моргании (выстрел!) и переброске взгляда с одной цели на другую.

Цели же могут быть при этом самые разные — птица, причудливая ветка, табличка с надписью, лежащий на дороге камень, архитектурный изыск, да и все, что угодно. Главное, конечно, не в этом. Главное в том, чтобы каждый «выстрел» сопровождался беспрестанно мигающим взглядом, а глаз при этом обязательно бы находился в режиме «острого» зрения. Непременно «острого»! Иначе такая «стрельба» будет пустой забавой и не принесет ровно никакого результата. Итак, я со всем своим энтузиазмом приступил к выполнению изобретенного мною упражнения. Я «перестрелял» в парке все мыслимые и немыслимые мишени. Я видел «резко». Проблески моего «острого» зрения длились две-три секунды. Всего лишь две-три секунды, не больше. Но за эти две или три секунды я видел все подробности мира: листья, траву, детали одежды, буквы, слова и многое другое из того, что не мог видеть раньше. И всякий пустяк, всякая мелочь, попадавшаяся мне на глаза, кажется, стоила того, чтобы ее видеть! Чувство беспредельной радости переполняло меня. Я продолжал «стрелять по мишеням» чуть ли не до самой темноты и вернулся домой в особенно приподнятом настроении.

На этой оптимистической ноте и закончился второй день из тех семи, о которых хотел я вам рассказать.

На третий день я чувствовал себя героем. Я чувствовал себя Гераклом, Персеем, Тесеем и Одиссеем в одном гладковыбритом лице. Я чувствовал себя героем, одолевшим страшнейших врагов — сомнение, неведение, предрассудки, глупость, безразличие и лень. Теперь мне казалось, что я смогу абсолютно все. Что всякое дело для меня сущий пустяк и что нет больше границ для моих безмерных возможностей.

В подтверждение этих моих всемогущих амбиций работа над книгой шла как нельзя споро, то, что называется «как по маслу». Я закончил намеченный объем очень скоро, гораздо раньше обычного. Можно было бы, конечно, поработать и еще, так сказать, впрок, но мне не сиделось дома. Мне хотелось творить новые чудеса. Нестерпимо хотелось. И я отложил рукопись в сторону, встал, накинул куртку и поспешил в парк, чтобы поскорее приступить к своим глазным тренировкам. Вот я и в парке. Я неспешно передвигаюсь по аллее и снова моргаю, моргаю и моргаю. Перечитав все возможные и невозможные надписи, я перехожу к изобретенному мною вчера упражнению. Я «стреляю по мишеням». По камням, по верхушкам деревьев, по парковым скамейкам, по фонарным столбам, по кустам, по прелым прошлогодним листьям, по горкам почерневшего снега, по стойкам ограды. Таким образом, изрешетив своим «огнестрельным» взглядом ровным счетом все, что попалось мне на глаза, я изобретаю новое упражнение. Это упражнение я назвал «Человек-паук». Правда, оно имело не слишком много общего с героем популярного комикса и, наверное, дало бы мало толку в борьбе со вселенским злом, но в борьбе с близорукостью оно тем не менее весьма и весьма эффективно. (К тому же оно стопроцентно гармонировало с моими героическими амбициями.)

Делаю я это нарочито хаотично, то есть по возможности более бессистемно, отчего каждый новый виток моей «паутины» ложится то совсем близко, то, наоборот, далеко, то у самой земли, а то вдруг высоко-высоко, поверх самой верхушки случайно выбранного мною и, в сущности, ни в чем не повинного дерева. Вместо несуществующей паутины в этом упражнении вполне можно бы использовать и несуществующий скотч. Правда, и называться оно в этом случае должно бы не «Человек-паук», а «Человек — работник багажного отделения». (В принципе с тем же успехом здесь сгодился бы даже несуществующий рулон несуществующей туалетной бумаги, но название такого упражнения лично у меня вызвало бы серьезные сомнения по поводу уместности его в данной книжке.) Как бы там ни было, главное здесь не в названии. Главное здесь опять-таки в том, чтобы веки беспрестанно моргали, а глаза в течение всего упражнения находились в режиме «острого» зрения, кем бы ты при этом ни был — хоть бы пауком, хоть бы и работником багажного отделения, а хоть бы кем-нибудь еще, (Хотя лично мне наиболее симпатичен именно «Человек-паук».)

Теперь оно уже составляло почти пять секунд. Пять секунд! То есть после каждого моего нового моргания передо мной возникала полноценная картина, включавшая в себя бессчетное количество деталей и подробностей, которые я легко усваивал своим боковым зрением, не бросая, однако же, при этом основного своего занятия — опутывания деревьев мотком несуществующей паучьей нити. И эта картина мира радовала меня своими нюансами в течение целых пяти секунд. По истечении пяти секунд картина опять мутнела, но после очередного моргания вновь радовала меня следующими пятью секундами созерцания деталей и нюансов, доселе от меня сокрытых. Окрыленный новыми успехами, я с удвоенной энергией принялся обматывать невидимой паутиной всякое дерево и всякий попадавшийся мне на глаза куст. Наверное, окажись у меня в тот момент вместо несуществующих паучьих нитей нити существующие, парк очень скоро стал бы походить на какой-нибудь гигантский цех гигантской ткацкой фабрики, занятый выработкой полотна для нужд какого-нибудь великанского народонаселения, а потому сплошь заставленный бесчисленными громадными мотками, бобинами и катушками бесконечных нитей. Но существующих нитей у меня с собой в тот момент не оказалось. По счастью. Итак, я шел по парку, моргал, ловил всякий раз режим «острого» зрения и, удерживая глаза в течение пяти секунд в этом состоянии, мысленно опутывал деревья и кусты несуществующей паутиной, укладывая ее витки в нарочито хаотическом порядке. Прошло, наверное, около полутора часов моих «паучьих» занятий. Я исходил парковые аллеи вдоль и поперек и наконец остановился возле колоннады центрального входа. Передо мной открылся вид на широкий проспект с многочисленными магазинами, салонами, банковскими офисами, кафе, ресторанами и прочими заведениями различного назначения, щедро сдобренными всевозможного рода вывесками, табличками, рекламами, указателями и другими надписями разной степени культуры и информативности. Это был настоящий Клондайк. Мир чуть ли не трещал по швам от своих многочисленных подробностей. А у меня в моем безраздельном распоряжении было целых пять секунд на его непрерывное и доскональное изучение. И после каждого моргания я получал новую порцию «острого» зрения, новый глоток неведомых мне ощущений, новые пять секунд. Это было здорово!

Я принялся разглядывать открывшийся мне мир с невиданным рвением. Я двинулся по проспекту, Я моргал и с невиданной легкостью читал вывески на противоположной его стороне. Моргал и буквально проглатывал целые щиты бесполезной, но столь сладостной теперь для меня информации. Я не пропускал ни единой надписи, где бы она вдруг ни оказалась — в витрине магазина, на борту автобуса, даже на заборе! Господи боже! Кажется, такого количества ерунды я не читал за всю свою жизнь. И что уж совершенно бесспорно — я никогда не читал ерунду с таким удовольствием, даже, сказать точнее, с упоением. Впрочем, сейчас все это было абсолютно неважно.

Теперь же — другое дело! Теперь вместо того чтобы водить носом по ценникам, я придумал для того же самого носа совершенно иное применение. Я шел по проспекту и нес его над собой. Нес гордо и как можно более высоко. Словно знамя. Я чувствовал себя удачливым полководцем, покорившим без единого выстрела целый мир. И этот мир был сейчас предо мной. Другой. Совершенно новый, более яркий и более подробный, чем тот, что я знал раньше. Мне этот мир нравился. Да и сам я, чего греха таить, сейчас нравился себе ничуть не в меньшей степени.

Упиваясь собственным совершенством, я не пропускал ни одной надписи, ни одной строчки, даже ни единой буквы. Более того, я выискивал тексты подлиннее, а буквы помельче и старался прочесть их в отведенные мне пять секунд от самого начала до самого конца. И надо сказать, что большей частью мне это удавалось! Однако же некоторые, наиболее строптивые тексты отказывались умещаться в мой пятисекундный интервал, требуя в процессе чтения дополнительных морганий. Мне показалось это вопиющим. Я бросил все силы на борьбу с непокорными длинными текстами, стараясь всеми силами, всеми правдами и неправдами удержать фокус в течение всего прочтения, сколько бы времени для этого ни потребовалось. Пять секунд — так пять, семь — так семь, а десять — так и десять! И надо сказать, что пару-тройку раз это мне удалось. Впечатленный новыми, как мне казалось, достижениями, я принялся выискивать только длинные и самые длинные тексты, норовя прочесть их исключительно единым махом. В этих битвах с длинными текстами я провел, наверное, около часа. Я старался как мог. Я отчаянно напрягался, таращил глаза, стискивал зубы, до боли сжимал кулаки. Я пытался во что бы то ни стало удержать фокус как можно более долго. Если бы я был знаком с колдовством или на худой конец с гипнозом, я бы, наверное, пустил в ход и эти сомнительные средства. Короче говоря, я делал все, что мог. Результат моих усилий не заставил себя ждать слишком уж долго. Однако же это был, мягко говоря, не совсем тот результат, к которому я столь яростно стремился. Мягко говоря. Сказать точнее, это был совсем не тот результат. Совсем не тот. А еще точнее — результат получился совершенно противоположный. Вместо того чтобы, повинуясь моим физическим и волевым усилиям, время моего «острого» зрения увеличилось бы и составило семь или даже десять столь желанных мною секунд, оно, наоборот, сократилось. Причем сократилось секунд до двух, а то и менее того, сведя плоды моих отчаянных тренировок в лучшем случае к нулю и доведя мой героический настрой к той же самой нулевой отметке. Мало того, в довесок к этим незавидным показателям я получил резь в глазах, полный упадок духа и настроение имел близкое к паническому. От всех этих причин глаза мои наполнились слезами, картинка затуманилась, вновь сокрыв от меня подробности этого столь привлекательного, яркого и сочного мира, безраздельным властелином которого я сам себя только что считал. Я попробовал поймать режим «острого» зрения. Я выбрал из всех окружавших меня на тот момент надписей самую, на мой взгляд, безвредную, старательно моргнул и… ужаснулся. Эффект «острого» зрения не проявился вовсе. Ни на две секунды, ни на полторы, ни даже на одну. Резкость категорически отказалась наводиться, и выбранный мною рекламный плакат, суливший кому-то неминуемую выгоду, так и остался в дымке моего близорукого зрения, не оправдав возложенных на него надежд. Впрочем, дело было, как видно, не в плакате. Остальные надписи, выбранные мною наугад, повели себя абсолютно аналогичным образом, не проступив из близорукого тумана ни единым своим краешком и ни на единую секунду. Я был в отчаянии. Неужели все мои открытия, связанные с ними успехи, часы тренировок, а самое главное — радужные надежды на полное и безоговорочное мое выздоровление — не больше, чем ошибка, глупость, самообман?! Не знаю, по какой именно причине, видимо, инстинктивно (хотя, может быть, в процесс вмешалось и само провидение!), я закрыл лицо руками, положив обе ладони себе на глаза. Правую и левую ладони на правый и левый глаз соответственно, так, что из всего моего лица снаружи остались только рот и нос. Нос, недавно столь горделиво поднятый, а теперь висящий наподобие перегоревшей лампочки. Уныло и бесполезно. Некоторое время, секунд, наверное, десять или около того, я простоял вот так, закрыв лицо руками. Странное дело. Я отнял руки от лица, моргнул и с волнением попытался поймать режим «острого» зрения. Отдых, который я дал глазам, прикрыв их на некоторое время своими руками, не замедлил дать положительный результат. Выбранная мною с целью проверки надпись выплыла из тумана, продержалась так две или три секунды и вновь растворилась в нем же.

Следующая надпись тоже позволила себя рассмотреть, однако отвела на это всего лишь секунды две, а то и полторы. Третья надпись растворилась в близоруком тумане уже где-то через секунду, а четвертая не проявилась вовсе. Не поддаваясь панике, я вновь приложил сложенные лодочками ладони к своим глазам и подержал их так около десяти секунд. После этого опять попытался поймать режим «острого» зрения. Эффект повторился во всех своих нюансах. Первая надпись опять выступила из тумана на пару-тройку секунд, а четвертая отказалась проявиться вовсе. Я понял, что допустил серьезную ошибку. Погнавшись за скороспелыми успехами, я непозволительно перенапряг свои глаза. Перегрузил, поставив перед ними явно непосильную задачу. Я понял, что мои глаза готовы к работе, готовы к упорному и методичному труду, готовы ко многому… Но к издевательству над собой они явно не готовы. Мне сделалось совестно. От моего недавнего героического пафоса не осталось и малейшего следа. Какое-то время я еще постоял на месте, однако ж стало темнеть да к тому же и холодать, и я побрел домой. Признаться, несколько сконфуженный.

На следующее утро я встал по-прежнему несколько озадаченный. Я сделал зарядку, принял душ и позавтракал, однако же ни то, ни другое, ни третье не принесло мне привычной дозы удовольствия. Упражнения не дали новых сил, вода — заряда бодрости, еда же казалась безвкусной, бесполезной и лишь понапрасну отягчала желудок своим непомерным и бессмысленным весом. Что же касается погоды за окном, то она логично завершала букет моих хмурых впечатлений. Объективности ради надо сказать, что погода в этот день была точно такая, как вчера, позавчера и даже третьего дня, но с той, однако же, разницей, что капель сегодня не звенела, а долдонила, птицы не щебетали, а чинили форменный базар, а лучи весеннего солнца если пробивались сквозь цепочку облаков, то непременно норовили влезть в самые мои глаза. Вопиющая бесцеремонность! В таком вот «позитивном» настроении я сел за письменный стол. Надо ли говорить, что работа моя сегодня клеилась уже не так складно, как в предыдущие дни. Точнее сказать, совсем не клеилась. Герои выходили скучные и хмурые, диалоги не складывались, сюжет не вытанцовывался, а мысли, мои собственные мысли, разбредались в самые разные стороны, и если вдруг собирались случайным образом вместе, то место это непременно оказывалось очень и очень далеко от действия моего романа. Итак, сюжетные перипетии моей книги волновали меня сегодня не слишком, а проблемы моих персонажей казались мне чересчур уж мелкими и надуманными. Куда острее передо мной сейчас стояли мои личные проблемы и мои персональные перипетии. Мои собственные вопросы.

И надо сказать, что вопросы, беспрестанно возникавшие в моей го-лове, толпились, давились, наседали, забирались друг на дружку. Их было много. Очень много. Но каждую секунду возникали все новые, и новые, и новые. В чем именно я не прав? В чем именно заключалась моя вчерашняя ошибка? Что, собственно говоря, я сделал не так? Чем именно я так уж перетрудил свои глаза? Тем, что хотел видеть «резко» в течение десяти секунд? Но разве хотеть вредно? Народная молва гласит, что нет. К тому же разве это не нормально? Всякий здоровый человек хочет видеть «резко». И видит. Однако ж от этого у него глаза не лопаются, разве не так? Так. Глаза действительно не лопаются. Тогда в чем же дело? Неужели я просто-напросто ошибся со своей теорией?! Неужели все мои моргания ведут лишь к утомлению глаз и больше ни к чему? Может быть, я всего-навсего лишь исчерпал какой-то скрытый ресурс острого зрения и теперь больше уже никогда не смогу видеть нормально? Неужели я шел по ложному пути? Неужели все, чем я жил эти дни, — не более чем ошибка?

Несмотря на общий минорный лад моего настроения, что-то мне говорило, что ошибка не в этом. Что ошибка в чем-то другом. И что в самом главном я все-таки прав. Что-то вселяло в меня надежду, что-то давало силы и что-то привносило в мою душевную почву ма-лую капельку оптимизма. И несмотря на то что этой малой капли хватало, чтобы уравновесить все мои сомнения, для серьезной работы над книгой этой дозы оптимизма было уже явно недостаточно. Не желая больше издеваться ни над собой, ни над персонажами своей книги, ни тем более над своими будущими читателями, я отложил роман в сторону. (Это было позволительно еще и потому, что за предыдущие дни ударного труда я изрядно перевыполнил намеченный мною план.) Итак, я отложил роман, пообедал раньше обычного и после обеда опять направился в парк, где меня терпеливо ждали деревья, кусты и таблички, неизменно готовые ко всем моим изощренным мысленным экзекуциям. К коим, надо сказать, я немедленно и приступил. Для начала я занялся «стрельбой по мишеням». Я добросовестно и методично «перестрелял» все парковые скамейки, всех ворон, деловито расхаживающих по аллеям, все останцы почерневшего снега и даже пару раз «пальнул», каюсь, по скульптурной группе девушек-купальщиц (непременному атрибуту всякого уважающего себя парка). После тридцати минут беспрерывной стрельбы я принялся «обматывать» деревья и кусты своей бесконечной несуществующей паутиной. Конечно, на фоне вчерашних событий мои героические фантазии существенно поубавились, однако я, к огромной моей радости, констатировал, что от вчерашней усталости не осталось и следа.

Мало того, время «острого» зрения опять увеличилось и составляло теперь уже секунд шесть, а то и все семь! Я взбодрился. Кажется, жизнь стала налаживаться. Снова защебетали птицы, из-за облаков выглянуло солнце. Да, жизнь определенно стала налаживаться.

Я принялся «обматывать» кусты и деревья с еще большим энтузиазмом. Я выбирал очередную «жертву», моргал и лихо накладывал витки своей невидимой паутины, сопровождая каждый виток взглядом и удерживая свою мишень в фокусе в течение целых семи секунд.

А после опять выбирал, моргал, обматывал, снова моргал и опять обматывал и снова давал глазам отдохнуть. За этими упражнениями я провел более часа. Хаотическим образом перемещаясь по аллеям парка, я неожиданно вновь, как и вчера, очутился у колоннады главного входа. И так же, как и вчера, (что было совершенно естественным и само по себе нисколько меня не удивило) передо мной открылся вид на все тот же шикарный проспект, обрамленный чередой статных и солидных зданий, где всякий свободный квадратный метр (впрочем, не такой уж и свободный, да и не всегда квадратный) был занят какой-либо вывеской, рекламой, указателем или табличкой. Короче говоря, вид на тот самый проспект, на котором я вчера потерпел свое, не побоюсь этого слова, фиаско. Дрожь волнения пробежала по всему моему телу. Все это бессчетное количество всевозможных надписей, еще вчера представлявшихся мне столь желанным, столь лакомым кусочком, сегодня выглядело весьма и весьма угрожающе, словно бы этот лакомый кусочек был кем-то от души начинен крысиным ядом. Мне почему-то стало вдруг казаться, что все мои упражнения хороши лишь для садово-парковых зон и совершенно непригодны для прочих территорий. В самом деле, все то, что я проделывал с деревьями, ни разу не вызвало у моих глаз ощущения хоть бы и малейшей усталости. Между тем стоило мне перебраться из парка в лоно проспекта, как начались мои проблемы, трудности и прочие, опять не побоюсь этого слова, «фиаски». Что-то внутри меня робко подсказывало, будто бы здесь действительно существует некоторая зависимость. Но какая? Узнать это можно было, лишь отважившись на новый эксперимент с рекламными щитами, вывесками, объявлениями и прочего рода информационными сообщениями. И я отважился. Я двинулся вдоль широкого, мощенного серой гранитной плиткой тротуара и, регулярно моргая, стал читать окружавшие меня надписи. Поначалу я не заметил чего-то сколько-нибудь для меня значимого. Я выбирал объект для прочтения, один или два раза моргал, ловил режим «острого» зрения и, пребывая в нем, читал любую приглянувшуюся мне информацию. Глаза мои по-прежнему и без особого труда сохраняли свою зоркость в течение семи секунд. По крайней мере никак не меньше. Все шло хорошо, усталости я не чувствовал, однако же время от времени в целях профилактики я останавливался, прикладывал ладони к лицу и давал глазам отдохнуть. Надо заметить, что делал я это, не имея для того никаких иных причин, кроме моего вчерашнего, пусть и не самого удачного, но все-таки не бесполезного опыта. Глаза мои не уставали, но из осторожности я все-таки давал им отдохнуть. Так прошло примерно около получаса. Убедившись, что мои опасения не подтвердились (или по крайней мере пока не подтвердились), я решил несколько усложнить стоявшую перед моими глазами задачу. Я попытался прочесть некую, даже и не слишком длинную надпись, находящуюся, однако же, от меня на весьма впечатляющем расстоянии. Задача эта очень сильно перекликалась с пределом возможности моих собственных глаз. Надпись удалось прочесть не всю и не сразу. Часть букв далась мне без какого-либо труда, однако оставшаяся часть оказала заметное сопротивление. Буквы расплывались, образуя мутное пятно, двоились, троились, залезали друг на дружку, но читаться при этом категорически не хотели. Я прикрыл лицо ладонями и дал глазам отдохнуть, затем убрал ладони, поморгал и попробовал снова прочесть надпись. Часть букв опять сдалась мне без сопротивления, однако же другая часть снова проявила свой строптивый характер. Короче говоря, надпись опять не далась. Я проделал все еще раз и снова получил прежний результат. К тому же я заметил, что глаза мои теперь начали действительно уставать. Заслезились. Появилась легкая резь. И это при том, что я «всеми силами» пытался не напрягаться, не щурился и не таращился. Напротив, умудренный вчерашним опытом, я старался быть максимально спокойным, расслабленным и даже каким-то отчужденным. И все это с успехом мне удавалось, однако желаемого результата никак не приносило. Стоило мне только сосредоточить (да и не то чтобы сосредоточить, просто задержать) взгляд на расплывающемся фрагменте, как я чувствовал, что глаза мои перегружаются, наполняются слезой, а буквы, несмотря на все мои старания, так и не проявляются из близорукого тумана. И чем дольше я задерживал взгляд на злосчастных буквах, тем заметнее, тем сильнее уставали мои глаза. Я опять прикрыл глаза ладонями, и опять история повторилась. Стоило моему взгляду затормозить, как глаза тотчас начинали болеть и слезиться. Мне пришлось еще несколько раз наступить на те же самые грабли, прежде чем я наконец понял, в чем именно таилась моя ошибка. Ответ оказался на удивление прост и стопроцентно логичен: если глаза начинают болеть при всякой остановке взгляда, то следует любым способом избегать таких остановок. И все! Вот такая незамысловатая истина! Однако же для того, чтобы постичь ее, мне пришлось пройти через восторги и разочарования, успехи и неудачи. Так уж устроен мир. Или человек. Или уж на самый крайний случай — я так устроен (если бы наше общение шло через Интернет, то в этом месте следовало бы поставить «смайлик»). Итак, я принял решение не останавливать взгляд на расплывающихся буквах, а продолжать перемещать его вне зависимости от того, понял я смысл написанного или нет. Недолго думая, я принялся претворять это решение в жизнь. Я хорошенько проморгался и опять принялся за чтение злополучной вывески. Однако теперь уже я как мог старался избегать всяческих остановок взгляда, и даже наоборот, норовил бегать этим моим взглядом по надписи так, будто бы буквы сами разбегались от него, как тараканы от тапка.

Выходит, для того чтобы глаза не уставали при чтении, их надо гонять по строчкам вперед и назад, как каких-нибудь Сидоровых коз или телят (или кого там куда гоняют?), короче говоря, ни в коем случае не давать им остановки. Движение, движение и еще раз движение! Я проверил свое открытие на другой вывеске, на третьей, на четвертой. Все работает. Глаза не утомляются, картинка сохраняется четкой заметно дольше. Кажется, что мозг не успевает навязать глазам свою застарелую привычку. Я еще около часа бродил по улицам. Моргал и бегал глазами по вывескам. Вперед-назад. Вперед и назад. Поразительно! Никакой усталости. Мало того, время моего «острого» зрения опять возросло и составляло теперь секунд восемь, а то и все десять.

Домой я вернулся окрыленный. Кажется, удача опять улыбнулась мне. И я тоже улыбался ей в ответ. Широко и искренне. Как полоумный.

На пятый день моих занятий я уже не питал радужных иллюзий, однако же тяжких мук отчаянья я тем более не испытывал. Я чувствовал себя собранным, твердым и уверенным. Я уже точно знал, что именно, почему и зачем я делаю и какого результата хочу этими действиями добиться. А главное — какими средствами!

Итак, я был полон решимости, жажды будущих побед и великих свершений. Я был полон энергии. Творческой, физической, всякой. Над романом работалось легко, как и прежде. Герои вырисовывались привлекательными, диалоги живыми, мизансцены продуманными, сюжет бодрил. Я работал с особенным удовольствием и опять сделал больше, чем планировал, перекрыв свой вчерашний пропуск более чем в два раза. Закончил работу я раньше обычного, но уже не по причине усталости, как это было, к примеру, вчера, а от ударно перевыполненного плана. «В каждом деле нужно знать меру», — сказал мне мой внутренний голос. «Где же ты был со своими мудрыми советами пару дней назад?» — поинтересовался я у внутреннего голоса, но тот стыдливо замолк и больше не проявлял себя до самого конца книги. Я встал из-за письменного стола. Наскоро пообедал и опять отправился в парк, прогулки по которому стали для меня теперь уже не столько отдыхом или развлечением, сколько насущной потребностью, а может, и долгом. Приятным и почетным. Придя в парк, я первым делом принялся отстреливать глазами парковые скамейки, мусорные урны и осветительные фонари. Затем, вдоволь настрелявшись по мишеням, я обмотал своей несуществующей паутиной два-три десятка деревьев и вскоре подошел к колоннаде главного входа. Просторная панорама проспекта с его разнообразными надписями меня, конечно, уже не пугала. Все эти многочисленные буквы, цифры и прочие знаки преткновения стали отныне моими верными союзниками. Теперь я уже точно знал: единственное, чего мне стоит опасаться, это остановок моего собственного взгляда. Находясь в режиме «острого» зрения, глаза должны непременно двигаться, только так возможно избежать их чрезмерного утомления. Когда я занимался «стрельбой» или «обматывал» деревья и кусты паутиной, то мои глаза находились в постоянном движении, и это не позволяло им переутомляться. Однако когда я принимался за чтение надписей и рекламных щитов, глаза мои утрачивали свою подвижность и уставали почти мгновенно. Именно это подвигло меня на изобретение новых способов чтения, да и видения вообще. Первый способ, который я начал применять на практике еще вчера, заключается в следующем.

Собственно, для себя я это упражнение так и назвал — «маятник». Второе упражнение (или второй способ чтения) я назвал — «китайский болванчик». Сводится упражнение к следующему.

(Отсюда, естественно, и название.) Надо сказать, что лично на моем опыте этот способ давал особенно интересные результаты. Третий способ, изобретенный мною, я назвал «восьмеркой». По сути своей он является комбинацией двух первых упражнений, «маятника» и «болванчика», и выполняется нижеследующим образом.

При помощи этого упражнения хорошо рассматривать надписи большого размера или же, вообще не привязываясь к конкретным объектам, совершать панорамные обзоры окружающего вас пространства. Четвертое упражнение я назвал «полировкой». Так же как и предыдущие три, оно начинается с выбора надписи (условия выбора ничем не отличаются от первых двух случаев).

Здесь же можно себе представить, будто вы стираете с букв несуществующую пыль. (Справедливости ради следует заметить, что на уличных надписях нередко пыль может оказаться самая настоящая, однако же против такой пыли данное упражнение абсолютно бессильно.) И все же при всем при этом, если отставить шутки в сторону, такая «полировка», или «протирка пыли», очень напоминает настоящую. Круговые движения по буквам позволяют последним беспрепятственно выступать из близорукого тумана, отчего насыщенность цветами и деталями значительно повышается, что, в свою очередь, дает убедительные основания сравнивать это упражнение с настоящим полировочным процессом или же с процессом удаления пыли. Попеременно применяя то первый, то второй, то третий, а то и четвертый способ, я читал все попадавшиеся мне на глаза надписи и неспешно шел по тротуару. К своему удовлетворению, замечаю, что результаты моих сегодняшних упражнений снова лучше прежних. Время «острого» зрения после каждого моего моргания стало еще больше, а «картинка» четче. Кроме этого, к букету моих ощущений добавился еще и новый, незнакомый мне ранее эффект. Сводится он к следующему.

Результаты меня впечатляют. Даже ошарашивают. Я начинаю двигать глазами и качать головой из стороны в сторону словно заведенный, отчего прохожие таращатся на меня как на сумасшедшего и на всякий случай обходят кругом, соблюдая безопасную, по их мнению, дистанцию. Чтобы не травмировать психику ни в чем не провинившихся предо мной петербуржцев, да и самому чувствовать себя более комфортно, я достаю плеер, надеваю наушники и включаю музыку (столь любимого мною Моцарта). Теперь мои отчаянные раскачивания головой происходят уже не спонтанным образом, а исключительно в такт музыке. Кажется, такой выход примиряет петербуржцев с действительностью, и, завидев на моей голове наушники, они думают, будто понимают, в чем дело, и меня больше уже не боятся. А я, в свою очередь, тоже оказываюсь в выигрыше, так как помимо обретения душевного комфорта получаю от музыки еще как минимум две очевидные выгоды. Во-первых, музыка служит мне метрономом, не позволяющим забывать о постоянном ритмичном движении моих глаз либо головы (в зависимости от выполняемого упражнения), а во-вторых, божественная музыка Моцарта, кажется, сама уже является мощным общеоздоровительным средством, способным излечить многие человеческие недуги.

Между тем, качая головой вправо и влево в такт музыке, я подхожу к станции метро. Настроение у меня превосходное, погода отличная, времени в моем распоряжении предостаточно, и я решаю проехаться на метро в центр. Не снимая наушников, захожу в вестибюль станции, оплачиваю проезд, встаю на эскалатор, еду. Некоторое время увлеченно слушаю музыку, но тут, что называется, «ради спортивного интереса», решаю в очередной раз убедиться в сногсшибательных результатах моей зоркости. Выбираю один из приглянувшихся мне рекламных плакатов, старательно моргаю, но вдруг… Вдруг я понимаю, что глаза мои отказываются фокусироваться на выбранных мною строчках. Ничего не понимая, я снова моргаю, еще старательнее, чем в прошлый раз, и снова пытаюсь прочесть надпись. Надпись по-прежнему остается в близорукой дымке. Я снова моргаю и перевожу взгляд на другой плакат. Тот же результат. На третий плакат. Опять та же история. Я отчаянно хлопаю глазами, трясу головой вправо и влево, но ни одна из проезжающих мне навстречу рекламных табличек не становится более резкой. Я в смятении. Я чувствую себя волшебником-недоучкой, в руках которого только что творившая чудеса волшебная палочка вдруг становится самой обыкновенной палкой. Между тем эскалатор спускает меня на платформу станции, куда уже тем временем подали нужный мне поезд. Я захожу в вагон. В вагоне еще раз пытаюсь поймать режим «острого» зрения, однако и тут мне это не удается. Все попытки рассмотреть схему метрополитена с изрядного расстояния заканчиваются ничем. Я пытаюсь понять происходящее. И не понимаю. Глаза мои не устали. Во всяком случае, я не чувствую ни малейшей усталости. В течение упражнений я тщательным образом следил за этим, а время от времени давал глазам отдохнуть, накладывая на них ладони, сложенные лодочками. На всякий случай я и сейчас прикрываю лицо ладонями, хотя и не очень верю, что это сможет что-либо изменить. Так и есть. Ничего не меняется. Я отнимаю ладони, снова смотрю на схему, однако же результат остается тем же. Схема решительным образом отказывается выйти из близорукого тумана. Я повторяю попытку, не очень-то надеясь на результат, и снова не могу поймать режим «острого» зрения. Ничего не меняется.

Тем временем, сделав несколько положенных ему остановок, поезд привозит меня на нужную станцию. Я выхожу из вагона, встаю на эскалатор и двигаюсь к выходу. По пути я мельком проверяю свою утраченную зоркость, «не вернулась ли», оказывается, что нет. Эскалатор поднимает меня в вестибюль станции, и, движимый общим потоком петербуржцев и гостей города, я наконец оказываюсь на Невском проспекте. Здесь поток рассредоточивается, и у меня появляется возможность оправиться и оглядеться, чем я незамедлительно и занимаюсь. В том смысле что оправляюсь и оглядываюсь.

Весеннее солнце выглянуло из-за легких облаков и расцветило панораму пятнами ярких красок. По преимуществу желтой, голубой и розовой. Постояв так некоторое время и понежившись в лучах ласкового весеннего солнца, я двигаюсь вдоль Невского. Я разглядываю нюансы его архитектурных изысков, пробегаю глазами по витринам, по вывескам и тут, к великому своему удовольствию, замечаю, что моя зоркость, на время покинувшая меня в полутемных, мерцающих холодным мертвенным светом тоннелях метро, опять вернулась ко мне! Все восстановилось! Я опять вижу. И вижу очень хорошо. Яркий солнечный свет вернул мне мою былую зоркость! Я вышагиваю по Невскому неторопливой царственной походкой. Внимательным образом изучаю все детали, попадающиеся мне на глаза — фронтоны зданий, ковку и литье оград, решеток и парапетов, замысловатые переплетения алебастровых узоров, скульптурные композиции, рельефы, барельефы, колоннады и балюстрады.

Время от времени мельком я бросаю короткий боковой взгляд на солнце. Иногда я останавливаюсь, прикрываю глаза веками и подставляю солнцу свое лицо. Я понимаю, что глазам необходим солнечный свет. Домой я возвращаюсь поздно.

Сегодня у большей части народонаселения нашей страны выходной. Я с удовольствием присоединяюсь к большей части народонаселения и принимаю решение сегодня тоже не работать. (Надо заметить, что подобные решения даются мне особенно легко.) Итак, я решаю весь сегодняшний день целиком и без остатка посвятить отдыху, самосозерцанию и, конечно же, тренировке. Я наскоро завтракаю, одеваюсь и бегу на улицу. День чудесный! Солнце, небо, воздух, весна вместе создают головокружительную атмосферу! Но это еще только половина дела.

Даже это мне не дается, или же дается, но с крайним трудом, и я пребываю в состоянии некоторой экзальтации, некоторой эмоциональной приподнятости. Я бодро шагаю по улице. Я дышу. Я смотрю. И что, пожалуй, сейчас самое главное, я вижу! Я шагаю по улице и ловлю взгляды идущих мне навстречу людей, Я ловлю взгляды прохожих. Часто — сумрачные и близорукие. Мне кажется, что их смущает моя беспричинная, по их мнению, улыбка. А меня моя улыбка нисколько не смущает. Я же знаю, что она не беспричинная. Я иду по улице, смотрю по сторонам и ловлю глазами каждую деталь, каждую мелочь, всякий пустяк, попадающий в поле моего зрения. Прошлогодний лист, каким-то чудом довисевший на своем черенке до новой весны, вышагивающая по обочине ворона, трещина в асфальте, пачка из-под сигарет. Все это доставляет мне несказанную радость, и я любуюсь всем этим, как изысканным шедевром прославленного ювелира.

Я принимаю решение поделиться своей радостью с близкими — хочу отправить по электронной почте письмо со своими оптимистическими руладами. Интернет-кафе находится за углом. Я заворачиваю, прохожу через арку во двор, но на входе вижу надпись о техническом перерыве. (Издалека вижу!) Перерыв в интернет-кафе на один час. Даже меньше. (Осталось минут сорок пять.)

Я нисколько не огорчаюсь. Такого незначительного повода явно недостаточно, чтобы сколько-нибудь омрачить мое сегодняшнее настроение. Я принимаю решение дождаться открытия, а пока хочу немного прогуляться по широкой, метров, наверное, семьдесят-восемьдесят, площади перед зданием Российской национальной библиотеки. (Я очень люблю большие открытые пространства, но в Москве мне их очень и очень не хватает.) И вот я иду по площади, по центральной ее части. Справа и слева от меня на весьма солидном расстоянии (метров, наверно, не менее тридцати) в изрядном количестве стоят припаркованные автомобили. И тут я с восторгом понимаю, что свободно читаю их номерные знаки. Легко! Причем как с одной, так и с другой стороны! Это победа! Ничего подобного я не мог бы себе представить всего еще неделю тому назад. Да! Всего еще неделю назад для того, чтобы разглядеть подобную мелочь, мне бы понадобились очки со стеклами в «минус четыре диоптрии». А сейчас! Сейчас я проделываю это своими собственными, ничем не вооруженными глазами! Три четверти часа я хожу по площади и с наслаждением читаю номерные знаки чужих автомобилей. Сладкое чтение! Никогда и ничего я не читал в этой жизни с большим увлечением! Клянусь вам!

Между тем сорок пять минут моей прогулки истекли, и я решаю вернуться в интернет-кафе. Я подхожу к входу и вижу (опять издали!), что прежней таблички о техническом перерыве уже нет, зато на двери появилась новая, переносящая время открытия заведения еще на час. Меня и это не огорчает. Напротив, я нахожу работников интернет-кафе весьма обходительными по отношению к своим клиентам. Ведь можно же было просто не открывать двери в течение часа — и все. А тут, гляди-ка ты, новую табличку вывесили. Культура! Понимая, что в моем распоряжении появился целый час незапланированных прогулок, я опять иду на площадь перед зданием библиотеки. Мне очень приятно лишний раз убедиться, что я уже не очкарик. Я встаю в центр площади, в самую что ни на есть сердцевину, тщательно вымеряю расстояние до правых и левых автомобилей (мне кажется важным, чтобы расстояния были одинаковыми) и снова с восторгом и наслаждением читаю номерные автомобильные знаки.

Солнце на какое-то время прячется в облаках, но мне это абсолютно не мешает — в рассеянных лучах дневного света я вижу ничуть не хуже, чем при прямом солнечном освещении. Радость буквально переполняет меня! Мне хочется делиться ею с каждым очкариком. «Острое» зрение за каких-то пять-шесть дней стало для меня нормальным! Я сформировал в себе новую привычку. Режим тренировки стал теперь для меня нормальным режимом, он не требует выделения какого-то специального времени. Как и у всякого здорового человека. Да, я вижу как нормальный, здоровый человек. Я уже не тренируюсь, я просто смотрю — и вижу. И делаю это ЗДОРОВО! (Куда ни поставь ударение в этом слове — все будет правильно!) Между тем час дополнительных моих прогулок близится к концу. Я подхожу к интернет-кафе и уже без каких-либо препятствий отправляю своим близким развернутый отчет о своих последних достижениях. (Именно тогда, в этом электронном письме, я закладываю основу своей будущей книги.

Той самой книги, которую теперь вы, мой глубокоуважаемый читатель, держите в своих руках.) Поделившись с родными моими оптимистическими новостями, я расплачиваюсь за оказанные мне интернет-услуги и выхожу на улицу, где по-прежнему (что нисколько не удивительно) царит весна. Я бодро шагаю по тротуару, верчу головой, разглядывая всевозможные интересующие меня мелочи, улыбаюсь прохожим (особенно очкарикам) и напеваю себе под нос какой-то мотивчик со словами: «Я больше не очкарик, я больше не очкарик!» «Боже мой, какой же сегодня чудесный день!» — думаю я про себя, имея в виду, конечно, не столько сложившиеся выгодным образом погодные условия (хотя и их, конечно), сколько поменявшийся сегодня мой офтальмологический статус. Какой день! Какой же сегодня день! «Кстати, а какой сегодня день?» — задаю я сам себе вопрос, поднимаясь в лифте на площадку нужного мне этажа.

Прихожу домой, второпях скидываю верхнюю одежду, разуваюсь и чуть ли не бегом спешу на кухню, где на стенке висит календарь с роскошными видами Швейцарии. (По-моему, Швейцарии.) Однако же еще не зайдя в кухню, прямо из коридора вижу — 15 апреля. Вижу и несказанно этому дивлюсь. Нет, меня поражает, конечно, не тот факт, что сегодня именно пятнадцатое число (а каким же, собственно, ему быть на следующий день после четырнадцатого?!), меня поражает, что я легко и уверенно считываю цифры календаря, расположенного от меня в трех или даже в четырех метрах. Гамма чувств, переполнявших меня до сего момента, теперь уже начинает сочиться через край. Я хожу по дому, моргаю и рассматриваю детали своего жилища — фотографии, эстампы, узоры на обоях, корешки книг, лежащие на столе журналы, безделушки, посуду в шкафу, цветы на диванной обивке и прочее, и прочее, и прочее…

Я смотрю на это и вижу, словно в первый раз. Никогда еще мое жилище не представало предо мной с такой высокой степенью подробности. Я подхожу к окну, отдергиваю занавеску и смотрю на чудный вид, набранный из бесчисленного количества мельчайших деталей.

Опять прихожу на кухню и вкусно, с удовольствием обедаю. После обеда беру книгу и сажусь читать. Надо сказать, что читал я и прежде без очков, однако при удалении книги на расстояние несколько большее, чем тридцать сантиметров, я наблюдал некоторую размытость текста. Буквы раздваивались, растраивались и вынуждали меня поднести книгу ближе к моему носу. Обычно я повиновался. Что же теперь? Старательно моргаю, ловлю режим «острого» зрения и смотрю на текст. Буквы предстают предо мной с небывалой прежде для меня четкостью.

Медленно отодвигаю текст от глаз. Держу книгу на расстоянии вытянутой руки. Буквы не расплываются! Принимаюсь за чтение книги. Моргаю, ловлю режим «острого» зрения и начинаю бегать глазами вдоль строчек, как в упражнении «маятник». (Глаза бегают по строчкам легко, безо всякого напряжения.) Упражнение прекрасно работает и в этом случае!

Итак, я в очередной раз убеждаюсь, что режим «острого» зрения перестал быть для меня режимом тренировочным. Он не требует специального времени, специального места, каких-то специальных действий или приспособлений — «острое» зрение стало для меня нормальным, и я могу и буду пользоваться им всегда! Могу и буду!

Итак, настал седьмой день! Седьмой день моих занятий, проб и ошибок, неудач и побед, теорий и экспериментов. Седьмой день на пути к моему здоровью, а стало быть, на пути к свободе. Седьмой день на пути к прозрению. Собственно очкариком я перестал быть еще вчера. Человека, легко читающего номерные знаки автомобилей с расстояния не менее чем тридцать метров, очкариком уже не назовешь. (Таково мое убеждение, и, что особенно важно, таково мое ощущение!)

Однако ж меня и теперь еще ждал неожиданный, но несказанно приятный сюрприз. На седьмой день моих занятий у меня опять возникла необходимость воспользоваться услугами метрополитена. И я воспользовался. Я воспользовался и был совершенно обескуражен. Я видел и здесь! И в метро! Несмотря на полумрак и мерцающее, мертвенное освещение, я видел все детали окружающего меня мира. Я видел вывески, рекламные плакаты, лица пассажиров и многое-многое другое, что уже и не обязательно описывать в книге.

Я понял, что жизнь моя теперь серьезно изменилась.

Было ли это легко? Наверное, сейчас уже могу сказать, что да. Это было легко. Поморгать и «пострелять» глазами в течение недели сможет, пожалуй что, каждый. Было ли это трудно? Тоже да. Пересилить себя самого, побороть «знание» того, что это «невозможно», пробиться сквозь стену собственных сомнений. Да, это было трудно. Пожалуй, что так.

На память приходит вот какой пример. Один знакомый мне мальчик боялся собак. Очень боялся. Родители решили избавить ребенка от этих страхов и привели его к врачу, уверявшему, что он «вылечит» ребенка буквально за пару-тройку сеансов. Ребенка привели к врачу. Усадили перед доктором. «Мальчик, — спросил доктор, начав с вопроса, ответ на который ему казался очевидным, — ты хочешь перестать бояться собак?» Мальчик покачал головой и коротко сказал: «Нет». Врач оказался бессилен. Так вот! Бессилен буду и я, и моя книжка, и все книги на свете, взятые разом, если вы сами не захотите избавиться от своего недуга. Ваше избавление находится в ваших собственных руках. Я убедился в этом на своем личном опыте, а теперь стремлюсь рассказать всем. Итак, ваше избавление — в ваших руках! Верьте, это так!

Подробное описание курса упражнений, избавивших меня от необходимости пользоваться очками.

Внимание! Все упражнения необходимо проделывать в расслабленном, максимально комфортном состоянии. Категорически избегайте перенапряжения глаз!

Упражнение «Проблеск» является обязательным начальным упражнением курса и служит для настройки режима «острого» зрения, а также увеличения времени пребывания в данном режиме до двух-трех секунд. (После достижения этих результатов можно переходить к выполнению следующих упражнений комплекса.) Упражнение заключается в следующем. На открытом пространстве (то есть вне помещения) в светлое время суток выбираем объект для занятий. Удобнее всего использовать с этой целью какую-либо хорошо читаемую надпись, так как четкий шрифт имеет контрастную границу и легко дифференцирует картинку на «читаемую» и «нечитаемую».

Выбрав объект, удаляемся от него на расстояние, превышающее дистанцию свободной читаемости надписи на один или два метра. То есть встаем так, чтобы изображение было размытым ровно настолько, чтобы не быть читаемым, однако же кратковременно проступало из близорукой дымки после каждого моргания. После этого начинаем моргать, глядя на табличку и сосредоточивая свое внимание на проблеске, возникающем после каждого моргания. Стараемся в момент такого проблеска прочесть надпись. После того как проблеск «острого» зрения исчез, а картинка затуманилась, снова моргаем и снова стараемся прочесть надпись. И так дальше. Упражнение можно выполнять в течение часа, при этом объекты можно для разнообразия менять. В первый день занятий моргания следует делать буквально каждую секунду, однако же скоро проблеск «острого» зрения заметно увеличится, что позволит перейти к следующим упражнениям.

Упражнение «Стрельба по мишеням» является логическим продолжением упражнения № 1, но в отличие от него предполагает более долгий проблеск «острого» зрения, позволяющий перебрасывать взгляд с одного объекта на другой, не выпуская при этом ни тот ни другой из фокуса. Собственно, упражнение заключается в следующем. Находясь вне помещения в светлое время суток, поочередно (с частотой примерно одна мишень за одну секунду) выбираем взглядом различные объекты (мишени), находящиеся на самом разном удалении (от кончика носа до горизонта). Каждый объект (мишень) при этом следует удерживать в фокусе, для чего, регулярно моргая, ловим проблеск «острого» зрения. На начальном этапе, пока проблеск еще не очень велик, моргаем на каждом выбранном объекте (мишени), то есть с частотой примерно одно моргание в одну секунду. По мере увеличения проблеска можно моргать реже, то есть уже не на каждой мишени, а один раз на две или три. В качестве мишени не следует выбирать мнимые, несуществующие объекты, а только реальные, на которых глаз действительно может сфокусироваться.

Упражнение «Человек-паук» является вариантом исполнения упражнения № 2, служит для достижения тех же целей и, по большому счету, отличается от упражнения № 2 в первую очередь иной ролевой окраской. Упражнение заключается в следующем. Находясь вне помещения в светлое время суток, выбираем в качестве объекта упражнения какой-либо раскидистый куст или дерево (впрочем, можно использовать и любые другие, близкие по размеру объекты) и, войдя в результате моргания в режим «острого» зрения, начинаем мысленно обматывать объект несуществующими витками несуществующей нити. При этом каждый виток сопровождаем взглядом, фокусируя его в точке соприкосновения мнимой нити и объекта. По мере необходимости — моргаем (чтобы постоянно удерживать активную зону объекта в фокусе). Время от времени объекты меняем, чтобы сохранить азарт и остроту восприятия.

Упражнение «Отдых» служит для снятия с глаз напряжения, создавшегося в процессе упражнений, либо по какой-то иной, не связанной с упражнениями причине. Упражнение заключается в следующем. Прикрыв глаза веками, прикладываем к лицу сложенные лодочками кисти рук. Правую ладонь прикладываем к правому глазу, а левую соответственно к левому. (Пальцы на лбу пересекаются в области «третьего глаза».) Устремляем взгляд в черноту, пытаясь по возможности отрешиться от хаотически проявляющихся зрительных образов. Упражнение выполняется до получения желаемых комфортных ощущений.

Упражнение «Маятник» служит для дальнейшего увеличения проблеска «острого» зрения, а также для выработки привычки подвижного взгляда. Упражнение заключается в следующем. Вне помещения в светлое время суток выбираем объект для упражнения. Удобнее всего в качестве объекта использовать какую-либо удобочитаемую надпись, достаточно крупного размера (например, находящуюся на удалении вывеску магазина или плакат рекламного либо иного содержания). Моргая, достигаем состояния «острого» зрения, фокусируем взгляд на надписи и начинаем его раскачивать, перемещая точку зрения вдоль строки и обратно, подобно раскачивающемуся маятнику, стараясь по возможности сохранять фокусировку взгляда на объекте. При затуманивании изображения снова моргнуть, войти в режим «острого» зрения, продолжить выполнение упражнения. И так далее. При хорошем навыке выполнения можно отказаться от выбора конкретного объекта и использовать данный принцип как основной способ видения. Время выполнения упражнения в таком случае становится неограниченным.

Упражнение «Китайский болванчик» служит для достижения тех же целей, что и упражнение № 5, отличие же упражнений состоит в том, что подвижность взгляда достигается не при помощи движения глаз, а при помощи качающейся из стороны в сторону головы упражняющегося. Итак, упражнение заключается в следующем. Прежде всего выбираем объект упражнения (требования к объекту абсолютно такие же, как и в упражнении № 5). Выбрав объект, моргаем, ловим проблеск «острого» зрения, фокусируем взгляд на объекте и, покачивая головой из стороны в сторону, стараемся сохранить фокусировку на объекте как можно более долго. При затуманивании «картинки» вновь моргаем и продолжаем выполнять упражнение. И так далее. Так же, как и упражнение № 5, упражнение «Китайский болванчик» следует рассматривать как вариант основного способа видения. Время выполнения данного упражнения в этом случае также становится неограниченным.

Упражнение «Восьмерка» является комбинацией упражнений № № 5—б и служит для достижения тех же целей, что были поставлены перед данными упражнениями. Упражнение «Восьмерка» заключается в следующем. Прежде всего выбираем объект для предстоящего рассматривания (требования к объекту ничем не отличаются от описанных выше, в упражнениях № № 5–6). Однако данное упражнение в еще большей степени, чем упражнения № № 5—б, позволительно выполнять без заранее выбранного объекта (то есть используя в качестве объекта упражнения все видимое пространство). Определившись с выбором объекта, моргаем, ловим состояние «острого» зрения и, совершая глазами движение по траектории опрокинутой набок восьмерки, стараемся сохранить фокусировку взгляда как можно более долго. Головой при этом совершаем качающие движения вправо (при движении глаз вправо) и влево (при движении глаз влево), увеличивая тем самым горизонтальные размеры опрокинутой набок восьмерки (или же, что есть то же самое, величину угла горизонтального обзора). Так же, как и упражнения № № 5—б, упражнение «Восьмерка» следует использовать как вариант основного способа видения. Время выполнения его в этом случае также не ограничено.

Упражнение «Полировка» служит для достижения тех же целей, что и упражнения № № 5, б и 7. Упражнение заключается в следующем. Прежде всего выбираем объект (требования к объекту такие же, как в упражнениях № № 5, б и 7). Определившись с выбором объекта, при помощи моргания входим в режим «острого» зрения и, сфокусировав взгляд на объекте, начинаем рассматривание деталей объекта. (Если в качестве объекта выбрана надпись, то деталью является каждая ее буква.) Рассматривание деталей производим при помощи мягких круговых движений глазами, напоминающих по характеру полирующие движения. При помощи таких движений стараемся сохранить фокусировку взгляда на объекте как можно более долго.

Далее опять моргаем и продолжаем выполнять упражнения. При достаточном навыке выполнения это упражнение, так же как и упражнения № № 5,6 и 7, может служить вариантом основного способа видения.

Упражнение «Луч света» служит для питания глаз живительной солнечной энергией, что дает им удивительную силу и ощущение комфорта. Для выполнения упражнения «Луч света» необходима солнечная погода, однако же при отсутствии солнца можно использовать рассеянный солнечный свет или электрическую лампу (включая также лампу дневного света). Упражнение заключается в следующем. Плотно, однако же без напряжения, закрываем глаза веками и на некоторое время (примерно на минуту) подставляем лицо источнику света, (Использование в этом упражнении именно солнца несравнимо более предпочтительно.) Упражнение можно проделывать пять-шесть раз в день.