«Может быть, это один из способов узнать по-настоящему одиноких людей... они всегда могут придумать, чем заняться в дождливые дни. И вы всегда можете позвать их. Они всегда дома. Всегда».
Стивен Кинг, «Кристина»
Картонные фигуры, танцующие под грустные вальсы Шопена. Странным человеком был этот Шопен - его вальсы не были предназначены для танцев. Наверное, он не любил танцы. Может, долго сидел и наблюдал, как его избранница танцует с разными кавалерами, а сам не осмеливался подойти к ней, потому что в один миг разучился танцевать. Может, когда-то и в его голове картонные кавалеры в старомодных фраках и цилиндрах крутили свой вечный танец, держа за руки своих картонных дам в пышных, вычурных платьях.
Какая тоска, безнадежность и обреченность в его музыке... Любой легкий луч радости, почти не меняясь, становится грустью.
А картонные фигурки - бездушные и безразличные порождения чьего-то больного воображения, танцуют под звуки плачущего пианино.
Мы тоже, наверное, когда-то были такими же фигурками - разбивали чье-то сердце своим беззаботным танцем. Так почему же тоска и отчаянье засели дождем на моем сердце? Может быть, я и не заметил, что весь наш танец станцевал один, а ты - тоже одна, но со своим любимым. А с кем же, интересно, танцевал он?
Кто же мы? Всего лишь картонные фигурки, танцующие под грустные вальсы Шопена. Всего лишь картонные фигурки.
Память и виски со льдом - плохие вы мне друзья.
Мои первые воспоминания довольно таки странные: удушье и страх, жидкость, давящая со всех сторон, вливающаяся в пустоту внутри, и удушье. Потом тишина - кажется, все кончилось, не успев начаться. Тогда я и заработал тот свист в ушах - вопящий свист статической тишины, который потом всю жизнь меня преследовал. Стоило мне перестать бежать, и он настигал меня. Поэтому я всегда боюсь остаться один.
Меня вытащили, грубо выкачали жидкость, и я выжил. Из сплошного света начали вырисовываться серые стены, на которых едва виднелись красноватые образы каких-то непонятных цветов. Тусклый свет за окном бросал квадратные тени, обостряя чувство одиночества и заброшенности, которое там царило.
Вначале время будто застыло в воздухе и казалось, будто можно ощутить, как ее стрелки гнутся под ледяной коркой. Края окна порылись белой пыльцой, и вскоре все окно разрисовалось абстрактными образами.
Однажды ночью я проснулся от пронзительного воя, который потряс меня до глубины души. Отчаянье, тоска, боль - сколько чувств было в этой одинокой песне. Леденящий душу страх наполнил мое жилище: в этой песне была часть меня, о которой я не знал и которой я жутко боялся. Но вой сломал лед, сковавший время вокруг меня, тем самым предзнаменуя конец периода, который я назвал Зимой.
Время... Алистер Кроули говорил: «Когда-то я тратил время - теперь время тратит меня».
Скоро рисунки на окне поднялись на потолок и, превратившись в воду, начали капать, воссоздавая свои более закругленные версии на полу.
Из моих запястий начало что-то расти, и я днями наблюдал, как что-то прямоугольное вырисовывается из-под моей кожи. Однажды ночью я проснулся от страшной боли: кожа на запястьях была разорвана, а на полу лежали вырвавшиеся из-под нее бритвенные лезвия. Не хватило сил даже на то, чтобы вырваться из лужи собственной крови. Так я и лежал, одурманенный сладковатым запахом рубиновой жидкости, и начал прирастать к своей постели.
Запястья восстановились, кровь высохла, превратившись в пепел. А корни хоть и награждали каждую мою попытку двигаться адской болью, в то же время снабжали меня жалким подаянием жизненной силы. День за днем они все больше и больше разрастались вокруг меня, покрывая густым хаосом своих щупалец.
Период после Зимы я назвал Весной. Это было время агонии и порабощения. Оно закончилось, когда я достаточно окреп, чтобы преодолеть боль и вырваться из плена корней, которые хоть в начале и потянулись за мной, но потом высохли и обратились в прах. И я понял, что не корни кормили меня жизнью, а я их - своей свободой и болью.
После этого поднялась такая жара, что даже время задохнулось и опять остановилось. Я жил, мысленно превращая цветы на стенах в рожицы, пока в один прекрасный день они не начали со мной разговаривать. Было бы прекрасно, если бы они подружились со мной, но вместо этого они начали в один голос критиковать каждый мой шаг, тысячу глаз следя за мной. В один день я не выдержал, взял уже заржавевшие лезвия и содрал со стен все цветы, оставив лишь голые, серые стены. Так закончился период, названный мной Летом.
После Лета наступила звучная тишина, и я смирился со своим одиночеством, и я перестал бояться этого монотонного звона, который преследовал меня везде и всегда. Потом из тишины начала вырисовываться простая, но безумно красивая и грустная мелодия. Она наполнила меня новой жизнью, и я заплакал.
Все это время я глотал слезы и боялся показаться слабым, но они накопились и вылились по чувственным нотам этой песни. Когда успокоился, то увидел, что на полу - посреди всей серости моей комнаты - лежит одинокий кленовый лист, раскрашенный в мягкий оранжево-красный цвет.
Я взял его на руки, и он превратился в оранжевую бабочку, которая помахала крилями и застыла без жизни - как все, к чему я когда-либо касался. Так закончился самый красивый, но и самый грустный период моей жизни - так закончилась Осень.
Вместе с ней я канул в забвение.
Ты ведь видела это все, когда смотрела в самые живые в мире глаза человека, который родился мертвым? Ты ведь видела жизнь, какой она есть. Видела собаку, сбитую машиной - истекающую кровью, мочой и дерьмом, купающуюся в них, захлебывающуюся ими, видела, знаю. Видела, как ее глаза заносит пеленой и знала, что ее больше нет, хоть тело еще двигалось. Видела, как муха едет по железной полоске рельс и падает. Видела, как по рельсам шла босоногая девушка с фиолетовыми волосами, и дерзкий темноволосый сорванец помогал ей держать равновесие.
Видела, я знаю.
И все же не смогла, вобрав в себя весь мир, стать свободной. Все мои подарки лишь заставили тебя потяжелеть, ведь крылья - лишнее бремя для того, кто не умеет летать.
Я не говорил тебе никогда, но я свои собственные крылья тебе подарил. Оторвал и подарил. Пришлось отрастить себе новые.
Чему же я удивляюсь.
Когда-нибудь я прощу тебя и полюблю твою память. Тогда я перепишу рассказ о нас. Как же он будет начинаться? Ах, да, вот так:
«Когда-то, давным-давно, но не давнее вчерашнего дня, мы были детьми...»
С тех пор, как она ушла. "Дафна"
С тех пор, как она ушла, он перестал замечать фиолетовые предметы, если только его внимание не обращали на них.
Он начал иногда кончать раньше времени, и перед сексом его всегда брала мелкая дрожь.
Он начал чаще мастурбировать и реже заниматься сексом.
Он не мог закончить ни одного начатого дела.
Потребовалось очень много смелости, чтобы во всем этом признаться.
Стоит тебе признать свою слабость, выманить и выпустить ее, чтобы больше не пускать внутрь, найдется достаточно мелких и трусливых щенков, которые осмеют тебя, и твоя слабость как пугливая мышь заберется еще глубже.
Не все вампиры сосут кровь. Некоторые питаются жалостью, некоторые - страхом, а некоторые просто тем, что поганят жизнь другим. Самые гнусные - те, кто выпивают твое время. Ведь время - это мы сами, вся наша жизнь, удовольствие и боль, жалость и восхищение.
С тех пор, как она ушла, он стал все больше и больше зарываться в воспоминаниях.
Но однажды - через пару лет - понял, что больше нечего помнить. Чего же стоят отношения, от которых со временем даже воспоминаний не остается?
Он перестал видеть сны. Перестал говорить о себе в первом лице.
Когда-то он встречал во сне девушек, влюблялся в них, спал с ними, гулял в парках. Он был счастлив... во сне.
Это - проклятье одиноких людей. Потом он просыпался, и плакал, потому что знал: через час душ смоет последние воспоминания, и ничего не останется.
Наверное, в нем скопилось слишком много нежности.
Когда-то он всречал наяву девушек, влюблялся в них, спал с ними, гулял в парках. Он был счастлив... наяву.
Это - проклятье одиноких людей.
С тех пор, как она ушла. "Анна"
С тех пор, как она ушла, он перестал доверять своим чувствам.
Если она смогла так просто вести двойную игру, если он настолько захотел быть слепым, все еще может повториться.
Все обязательно повторится.
Дело не в том, что он не доверяет людям: он перестал доверять своему доверию. А от людей просто перестал ожидать чего-либо.
Он принимает каждое новое предательство, как что-то нормальное и далекое.
С тех пор, как она ушла, он перестал привязываться к людям. Теперь никто не может ему навредить. Потому что больше никто не знает его.
Однажды он подумал, что хорошего было в их любви, и понял - ничего. Пирог рано утром в День Святого Валентина, закрытые конверты с письмами на все случаи жизни - все это были идеи, ловко подброшеные ей им самим. Все это могло случиться, будь кто угодно на ее месте. Но не случалось и не случится.
Он никогда не говорил те же самые слова разным девушкам.
Лишь в одном месте она смогла его удивить, доказать, что она не машина-кукловод, предсказуемая до боли. Когда обманула его.
Со временем он начал страшитья мысли, что и здесь в глубине души не был удивлен. Что и его смерть, уход с ее сцены были его же собственными идеями. Когда-то он был уверен в обратном. Но время стирает линии, и образы становятся глубже, хоть и обманчивее.
Он начал быстро уставать, быстро падать с темпа. Теперь он часто срывается, кричит.
Теперь он не страшится одиночества. Ему больше не одиного с собой. Закурив сигарету, он смотрит в монитор.
Говорят, если очень внимательно посмотреть в его глаза, то можно увидеть глубоко внутри осколки разбитого стекла. Романтичные доброжелатели говорят, что это его сердце.
А он знает, что это. Всего лишь битое стекло, которое не нужно трогать, чтобы не было больно.
С тех пор, как он ушел.
Теперь он знает ответ твой вопрос. ДА, Джек, ДА.
Когда он уходил, щурясь в темноту, надеялся, что ты понял, что не можешь держать зла на него.
Когда-нибудь он поймет, что никогда никуда не уходил. И куда же дойдешь, когда тебе некуда идти?
ДА, Джек, ДА.
Я - ...
- Я одинок?
- Да, я одинок.
- Почему?
- Глупый вопрос. Если бы я знал, то помог бы сам себе.
- Я не хочу быть одиноким?
- Не знаю. Сначала это угнетает, но потом приходит отчуждение и то же самое одиночество становится необходимым, как воздух.
- Меня бросили?
- Не думаю. Вокруг всегда хватало хороших людей. Думаю, дело скорее во мне. Знаешь, я однажды прошел тест «Какая вы картина», и какой же был результат - «Крик» Мунка.
- Что это за рисунок? Расскажи мне о нем.
- Человек, может быть - даже я. Ему не грозит какая-либо реальная опасность, он просто стоит посреди огромного безразличного мира. Это безразличие, умение делать больно и при этом не совершать зло, страх перед безразличием, страдание. Все это скопилось и вырвалось в диком крике. Он в каком-то страшном экстазе, в кататоническом трансе - не замечая ничего и никого, просто кричит, и единственная его связь с миром - его страх. Кричит, быть может в глубине души надеясь получить ответ, отзыв от мира. Но мир глух к его крику.
- Он всегда был глух ко мне.
- Может быть. А может - просто мне так кажется.
- И я кричу, как в предсмертной агонии.
- Кому это интересно?
- Мне.
- Постоянно бегу от идеи Селинджера. А может он прав? Может быть, человек не может сделать мир лучше?
- А зачем делать мир лучше? Лучше, но для кого? Делая мир лучше для одного, я обязательно сделаю его хуже для других.
- Я думаю обо всех?
- Если не я, то кто же тогда?
- Делаю за Бога его работу?
- А кто есть Бог?
- Тот, кто имеет право решать за всех.
- Тогда Бога нет. Каждый должен решать за себя сам и нести ответственность за свои решения и поступки. Другие могут лишь помогать, как могут или хотят, но никак не навязывать свою помощ и идеалы.
- Кто я?
- Никто. Человек, лишенный пути и целей.
- А может я и не терял их? Может, я просто отрицаю их, чтобы сбежать? Может, я их отрицаю, чтобы легче было отрицать боль?
- Я не знаю.
- Знаю.
- Я не хочу знать.
- Я боюсь?
- Нет. Просто это больше не имеет значения.
- Опять побег, да? А может это все игра? Может, я жду «прекрасную принцессу», которая поможет мне «обрести себя».
- Вряд ли это игра. Ведь я отдаю себе отчет в том, что мои чувства к ней превратятся в зависимость? Что я буду счастлив, только когда буду держать ее за руку, целовать ее губы, ласкать ее тело? Знаю ли я, что буду страдать, даже когда буду с ней? Буду бояться за нее, за себя?
- Да, знаю. Знаю так же, что вряд ли когда-либо снова научусь доверять. Но все же, не смотря на свой страх, я буду счастлив. И сделаю ее счастливой.
- А как я узнаю ее?
- Она приручит меня, как дикого зверя - но не силой, а лаской. Не волей, а любовью.
- А ей хватит на это сил, любви и терпения?
- Если она та самая, то хватит.
- Я идеалист. Хренов тупой идеалист.
- Но мой идеализм оправдается в любом случаи.
- Даже если она не появится?
- Даже если она не появится.
- Что же будет тогда со мной?
- Смерть - девушка, которая всегда будет меня ждать. Она никогда не предаст и всегда поймет.
... Смерть.
- Умирая, я убью весь мир?
- Для себя - да. Но есть люди, судьбы которых не станут мне безразличны даже после смерти.
- Не обманывай себя. Смерть сделает тебя безразличным ко всем и всему.
- От женской руки. Только женщине я доверюсь настолько, чтобы стать уязвимым.
- Когда же я умру?
- Не знаю, и даже не хочу знать. Пропадет все удовольствие от сюрприза.
- Я одинок?
- Пока жив - да.
- А когда умру, то больше не буду?
- А когда умру, то больше не буду вообще.
- Умирать страшно?
- Умирать рано, когда бы это не происходило - слишком рано.
- Что я оставлю после смерти?
- Точно знаю - по крайней мере один гниющий труп. Остальное будет уже все ровно.
- Я покончу с собой?
- Может быть, если опять переживу свою смерть.
- Но, я же сказал, что умру только от женской руки.
- Поверь мне - в этот момент моя рука будет более женской, чем чья-либо.
- Я плачу?
- Может быть. А может, и нет. Мои чувства отупели настолько, что чувствую лишь внутреннюю горечь, которая застревает в горле, а потом мало-помалу выливается из глаз. А может все это - я, смерть, все - лишь чей-то ночной кошмар?
- Почему кошмар? Ведь не все так плохо. Одна смерть чего стоит.
- Нет в смерти ничего хорошего. И плохого тоже нет. Она безразлична.
Говорят, жила-была когда-то в одной деревне прекрасная девушка с длинными черными волосами. Она была влюблена в лучи лунного света и каждое полнолуние танцевала у озера под их блеском. Ее белое платье сверкало в те минуты, и она была подобна ангелам.
Жил в той же деревне, что и девушка, и старый священник - старый, как само время. А время сделало его мудрым. В народе верили, что он говорит с самим Господом, и считали его святым.
Хотите - верьте, хотите - нет, но наши герои никогда не встречались, хоть всегда жили в одной же деревне.
Не встречались до одного полнолуния, когда Игнатиус - священник - гулял по лесу. Мир был прекрасен в ту ночь. Священник вдыхал ночной воздух и с каждым вдохом хвалил Создателя, все больше и больше чувствуя свое объединение с ним. Игнатиус иногда сам верил в то, что его голос слышен богу.
Вдруг он вышел к озеру, и увидел девушку - Селену - танцующую под луной. Луна покрыла озеро серебром, и ночь застыла, тысячей глаз уставившись в это зрелище.
Вся красота мира будто тянулась к девушке, чтобы коконом закрутиться вокруг ее танца. Священник подошел к ней и взял ее за руку, восхвалив Господа за эту красоту.
Неизвестно, когда она отдалась Игнатиусу - и отдалась ли вообще, или это все сплетни, но священник каждое полнолуние шел к озеру, где танцевала Селена.
Неизвестно, почему он в одну ночь увидел в ней дьявола, а не божественную красоту. Может - маска самообмана отпала, и он встал лицом к лицу с уродством своей старческой похоти, которую он поставил у ног прекрасной девушки. А может просто понял, что девушка никогда не полюбит его - она принадлежала лишь луне и ее свету.
- Ведьма! Нечисть! - с ненавистью швырнул он эти слова ей в лицо шипя, словно змея.
Друг перед другом стояли Божий Человек - шипящий старик с искаженным от ненависти лицом, и испуганная до смерти девушка.
В центре деревни стоял столп, к которому для наказания привязывали провинившихся. Столп Позора - так его называли.
К нему привязали и Селену. Крестьяне толпились вокруг нее - на ведьму поглазеть хотели. Толпились, крестились и проклинали ее имя - у кого-то давняя обида всплыла, кто-то глушил зависть, а у кого-то просто ребенок умер последней зимой. Были и те, кто искренне надеялись этим заработать себе место в раю.
А она просто стояла неподвижно и плакала, наконец поняв, что никто не услышит ее мольбу о пощаде. Лишь страх, стыд, бессилие и отчаянье владели ее сердцем.
Священник заговорил:
- Дети Божьи, близок судный день. И сегодня мы должны еще раз показать создателю, на чьей мы стороне. Ибо сказал Господь: не думайте, что я пришел на эту землю, чтобы установить мир: ибо я пришел, чтобы разлучить человека с отцом, дочь с матерью, и невесту - со свекровью. И враги человека из его же дома будут. Кто любит отца своего или мать свою больше, чем меня, не достоин меня: кто любит сына своего или мать свою больше, чем меня, не достоин меня. И тот, кто не берет свой крест и не идет за мной, не достоин меня.
Народ застыл, вслушиваясь в слова из Священного Писания, звучавшие голосом священника, и им казалось - сам Господь говорит с ними. Затишье перед надвигающейся бурей, как говорится.
А он продолжил:
- А про ведьм, как эта, написано - мужчина или женщина, если занимается чародейством или колдовством, обязательно должен быть убит: камнями бейте их. И пусть их кровь будет на них же!
Толпа одобряюще прогудела.
Селена посмотрела в небо - там собирались темные, свинцовые облака, закрывая собой ночное светило.
Ни одного протеста, ни одного оправдывающего слова е было сказано. Селена глазами искала сестру, надеясь хоть от нее получить ту каплю сострадания, в которой нуждалась, но ее нигде не было видно.
- Мы должны быть уверены, что среди нас больше нет подобной нечисти. Пусть все, кто признают в ней нехриста, плюнут ей в лицо.
А облака сгустились еще больше, покрыв все небо. Было сухо и душно, и Селена хотела пить.
- Воды, прошу вас,- промолвила она.
- Не слушайте ее, она вас околдует!- крикнули из толпы, и все испуганно покрестились.
Вдруг толстая женщина с ненавистью и презрением в глазах вырвалась из плотного кольца окруживших девушку людей, подбежала к ней и плюнула в лицо. Селена ее знала: это была ткачиха, подруга ее усопшей матери. Потом пошли все остальные - мужчины и женщины, старики и дети. Волосы прилипли к телу, и платье стало мокрым и липким от их слюны. Какой- то обнаглевший здоровяк ударил девушку плетью, оставив глубокий, кровоточащий след на ее лице.
В один момент Селена подняла глаза и посмотрела на ту, кто стояла перед ней и была так удивительно похожа на нее.
- Сестра,- проговорила она сквозь слезы.
- Ведьма,- с ненавистью прошептала ей сестра и плюнула. Селена опять закрыла глаза.
Забавно, как завидно простым иногда кажется людям даже сложнейшая ситуация, в которой они находятся. А иногда простота устрашает своей очевидностью и безысходностью, и человек пытается убежать от этого. Сторонний наблюдатель иронически ухмыляется - его забавляет патетичность театра, разворачивающегося перед ним. Только он упустил одну мелочь: не для всех это театр, и не всем до забавы.
Уж точно, не Селене.
Стало еще душнее и безветреннее, и облака угрожающе нависли над деревней - будто в предвкушении зрелища. Люди наглели от своей безнаказанности - вот она, их враг - перед ними, и они могут сделать с ней все, что захотят. Что же их остановит теперь?
Почувствовав горький до сладости вкус крови, толпа жаждала ее - больше, больше крови, насилия и жертв. Люди не перестали быть варварами - просто варвары всех времен находят новые красивые слова, чтобы возвышать и восхвалять свою жажду крови.
А деревянный идол на деревянном кресте улыбался своей чудовищной, блаженной улыбкой - ему еще предстояло вдоволь упиться крови.
Одурманенный своим триумфом, священник стоял над людьми и восхищался справедливостью своего суда. Он не замечал, как одна за другой рвутся нити, связывающие его со своими многочисленными марионетками. А когда заметил - было уже слишком поздно.
В толпе нарастало агрессивное гудение, которое все росло и росло, поглощая все звуки. Изредка из нее выделялись возгласы, призывающие к наиболее мучительным способам расправы с ведьмами.
Когда гудение дошло до своего апогея, какая-то особо верующая старуха, попа в благоверный экстаз, покрестилась и с хищным криком когтями вцепилась в девушку, сорвав с нее часть платья и обнажив ее измазанную кровью и слюной грудь. И вдруг проснулась еще одна сила - впрочем, она всегда за разными масками вела и это сборище выродков, и их священника, и блаженного деревянного урода-идола: похоть.
Священник очнулся от эйфории своего триумфа, заметив новую беду. От одного взгляда на кольцо предвкушающе смеющихся мужчин, смыкающегося вокруг девушки, у него кровь в жилах застыла.
- Она вас в Ад с собой унесет,- кричал он, пытаясь втиснуться в толпу и помешать происходящему. - Она вас...
Чья-то грубая рука столкнула его в сторону, не дав ему закончить фразу. Игнатиус лицом упал в грязь и даже не попытался подняться, со странным облегчением почувствовав чью-то спешащую стопу, споткнувшуюся об его затылок. Перегородка носа хрустнула, но липкая грязь, влившаяся внутрь, ослабила боль.
Селену насиловали долго, даже не отвязав от столба. До священника то и дело доходило пыхтение потных мужчин, и он спиной чувствовал их движения. Пару раз ему показалось, что слышит, как она всхлипывает.
Никто не мог остановить безумие, и он чувствовал странную смесь ревности, страха и ненависти. Поднял лицо и увидел затихшую толпу. Их лица были пусты - не выражали абсолютно ничего. Белая жидкость ручьями текла от девушки по столбу и по грязи. Она больше не плакала и не двигалась. Лишь редкие рыдания, судорогами трясущие ее плечи, говорили о том, что она все еще жива.
Игнатиус встал, очистил лицо и бороду от грязи и крови: момент был избран правильный, и его голос прозвучал еще более властным, чем когда-либо.
- Исчадие Ада, это она вас совратила! И вы, рожденные в грехе, пойдете в Ад за ней! И гореть вам там вечным пламенем,- он кричал, задыхаясь от злобы, заставив толпу замолчать и покреститься в ужасе. Послышались робкие возгласы:
- На костер ее! Сжечь ведьму!
- Сжечь ведьму,- приказал священник.
Несколько мужчин поднесли хворост и собрали в кучу у ног Селены. Кто-то подбежал с факелом в руке и поджег костер. Красные языки пламени начали облизывать центр площади, и их отблески раскрасили жестокие лица палачей в кровавый цвет. Священник с чьей-то помощью поднес к лицу девушки крест, прикрепленный к длинному шесту.
- Кайся! Кайся, ведьма!
Она даже не подняла лица. Вдруг распятье, не выдержав жара, упала в костер.
Пламя подожгло останки ее платья и распространилось по телу, коптя и выжигая плоть. Из ее груди вырвался сдавленный крик, потом плач, потом безудержные вопли, в которых были слышны слова на непонятном языке:
- Эли эли лама сабактани! ЭЛИ ЭЛИ ЛАМА САБАКТАНИ!
Почти сразу на деревенской площади распространился неприятный запах горящей плоти и волос. А потом все кончилось, и довольный народ смотрел, как догорал пепел молодой ведьмы. Через несколько минут, когда площадь уже опустела, пошел сильный дождь и смыл все следы происшествия, предпочитая роли спасителя роль соучастника. И скоро все забыли про тот день - лишь матери пугали своих непослушных детей страшной ведьмой Селеной, пьющей по ночам кровь младенцев.
Она сидит за его рабочим столом и пьет чай. Муха рядом с ее локтем взялась за крупицу сахара, и жадно обсасывает его хоботком.
Он сморит на нее с неприкрытой нежностью и не знает, куда все это их занесет.
А между ними нет никакого отчуждения - будто они тысячу лет уже спят, просыпаются и пьют чай вместе.
Он использует момент, когда никто не смотрит, чтобы выкрасть у нее поцелуй.
А потом они лежат под солнцем - чуть ниже облаков, и смотрят на небо. Он не спал всю ночь, ожидая ее. И она пришла. Как и обещала.
Словно будильник звучит звонок на подъемном кране. Даже здесь они не одни. Хотя, какая разница? Губы смыкаются, и пусть их потом критикуют те, кто лишен своего счастья, а чужому радоваться не умеют.
-Дружище, купишь книгу?
-Нет,- от неожиданности он резко отмахивается, и толстая мужеподобная женщина смеется хищным смехом.
Он идет дальше, а в его голове постоянно звучит:
-Дружище, купишь книгу?
-Нет.
(Смех)
-Дружище, купишь книгу?
-Нет.
(Смех)
-Дружище, купишь книгу?
-Нет.
(Смех)
Холодная улица, от света электрических фонарей кажущаяся еще более пустой.
Неужели он остался один? Куда исчезли все люди?
Холодный ветер, он знает, что ему должно быть холодно, ведь он довольно-таки легко одет. Но ему не холодно! Он идет вперед, все дальше и дальше по улицам, которые набиты непонятно чем.
-Дружище, купишь книгу?
-Нет.
(Смех)
Он опять резко отмахивается, теряет равновесие и срывается с крыши. Сначала кричит в страхе, потом понимает, что это бессмысленно. Он закрывает глаза и расправляет руки. За миг до столкновения ему удается расслабиться и заснуть.
Он, всю жизнь живший иллюзией, теперь свободен. Не по своей воле, а благодаря нелепому ходу событий.
А испуганные люди беспомощно смотрят на разбитое тело в легкой джинсовой куртке, лежащее в луже собственной крови и мочи и освещенное светом электрических фонарей.
Он лежал в бесчувственном оцепенении, вдыхая дым и задержав дыхание, насколько мог. Пока через его горло проходил дым, неприятно терлось, но поток терпкого, прохладного воздуха слегка успокаивал болезненное ощущение.
Задержав дыхание, он пепельницей, что лежала у него на груди, чувствовал удары сердца. Сначала медленно. Потом ускоряясь, все быстрее и быстрее.
Медитативно расслабившись и вырубив рефлексы, он мог не дышать неопределенно долго. Поэтому ориентиром выдоха ему служило сердце. Когда оно колотило так бешено, что призма сладковатой боли расползалась по грудной клетке - будто молочный зуб себе вырываешь - он знал, что пора остановиться. Жалкое подобие густого белого дыма, который он вдыхал, змеей выползало из его рта.
А потом - еще.
После третьего косяка он заметил, что белая матовая поверхность потолка - молоко. Нет, оно не шло волнами. Оно просто было молоком, гипнотизирующей белой массой молока. Потом заметил красный оттенок, который добавляла тень красных штор.
Сначала медленно. Потом ускоряясь, все быстрее и быстрее. Сердце колотило, потом возмущенно отдышалась до следующей затяжки.
Красный оттенок на потолке вылился в красное пятно крови, расползающееся, как по бумаге.
Он кашлянул, чего нельзя было делать, и кровь из носа брызгнула на грудь. Он удивленно посмотрер на алую росу на своей рубашке и не смог понять, откуда она появилась.
Комната не кружилась вокруг него - вместо этого уже внутри кружилась и воротилась какая-то часть его сознания.
Затяжка. кровь, залившая его губы, испачкала бумагу и сделала губы липкими. Он посмотрел на потолок. Пятно крови исчезло, осталась лишь красноватая тень на потолке.
-Ты помнишь свое лицо?
Нет, память была пуста, как мягкая, гипнотизирующая поверхность на потолке. Он понял, что хочет обнять и укусить потолок.
Затяжка. Боль в горле. Сердце колотит. Сначала медленно. Потом ускоряясь, все быстрее и быстрее.
Тук-тук.
Нет, не открывай, это страх, она возвращается... Дверь смертельна, беги, сядь в игрушечный самолет и улети через форточку...
А рука спокойно и медленно тянется к дверной ручке.
“Чай готов!”
Нет у меня самолета, ни игрушечного, ни настоящего, а ведь всегда просил, хочу самолет, хочу самолет, хочу самолет, хочу самолет, ХОЧУ САМОЛЕТ!!!
Перед глазами проплывают воспоминания, давно забытые желания и чувства, но их какофонический хор я слышу глухо, будто через свистящую завесу контузии. Шум нарастает, но...
“She’s running out again…”
Сколько отчаянья в этом голосе, сколько душераздирающего отчаянья... Почему?
“Чай остывает!”
Бегу, но остаюсь в углу, волк, волк у двери...
А рука спокойно и медленно тянется к дверной ручке.
Тук-тук.
“Твой чай остывает!”
Тук-тук.
Чай.
Тук-тук.
Чай!
Тук-тук.
ЧАЙ!!!
Тук-тук.
Тук-тук.
“Fitter, happier, more productive…”
Тук-тук.
“No paranoia”.
Тук-тук.
“No paranoia. Will not cry in public”.
Тук-тук.
“Чай готов”.
Тук-тук.
Тук-тук.
“No bad dreams”.
Тук-тук.
Детей пополам. Нет, не пополам, на куски, так вкуснее!
Вот что ты получаешь.
Тук-тук.
“Чай остывает!”
Тук-тук.
“Чай готов”.
“Чай готов”.
“Чай готов”.
“Чай готов”.
“Чай готов”.
“Чай готов”.
“Волк готов”.
“Чай готов”.
“Чай готов”.
“Чай готов”.
“Чай готов”.
“Чай готов”.
“Чай готов”.
Чернила. Волк. Чай. Волки не пьют чай.
Вот что ты получаешь.
Рука повернула дверную ручку.
Тук-тук.