Мифы — это универсальные и вневременные истории, отражающие и формирующие нашу жизнь.

Они повествуют о наших желаниях, о наших страхах и мечтах; сюжеты их напоминают нам о том, что значит быть человеком. В серии «Мифы» собраны произведения ряда выдающихся писателей, пересказывающих древние мифы на современный лад. Среди авторов серии — Карей Армстронг, Чинуа Ачебе, Антония С. Байет, Давид Гроссман, Виктор Пелевин, Донна Тарт, Су Тун, Джанет Уинтерсон, Маргарет Этвуд, Али Смит, Милтон Хатум, Нацуо Кирино, Салли Викерс, Дубравка Угрешич и др.

Есть в притче о Самсоне один миг, когда, задремав, он спит на коленях у Далилы, — и миг этот будто вобрал в себя всю прожитую им жизнь. В то мгновение Самсон словно вернулся в свое детство, почти младенчество, сбросив бремя разбоев, безумия и страстей, разрушивших его жизнь и обративших ее в руины. Приговор уже вынесен, Далила взялась за ножницы и бритву, а филистимляне за стеной празднуют победу. Еще минута — и ему выколют глаза и вся его сила исчезнет. Еще минута — и его бросят в темницу и дни жизни его будут сочтены. И вот тут-то, быть может, впервые в жизни, на него нисходит покой: в миг жестокой измены — измены, о которой он почти наверняка догадывается, — Самсон обретает наконец полное отдохновение — и от себя самого, и от бурь своей драматической жизни.

В те времена, в конце XII — начале XI века до н. э., еще не было на земле Израиля ни царя, ни верховного правителя. Соседние народы, мидианиты, ханаанеяне, моавитяне, аммонитяне и филистимляне, пользуясь слабостью израильтян, устраивали на них набеги, учиняли грабежи и захваты. Время от времени среди народа Израиля появлялся человек, способный поднять за собою племя или даже несколько племен и дать врагу отпор. Если он побеждал, то начинал править и судить и получал звание шофета — судьи. Судьями были Гедеон и Иеффай, Аод, сын Геры, Самегар, сын Анафа, и Девора, жена Лапидофа.

Так носила судьба сынов Израилевых от беды к спасению и от спасения к беде — по неизменно замкнутому кругу. Эти круги бытия совпадали с периодами грехопадений и возвращений к вере: снова и снова израильтяне предавались чужим богам и Господь карал отступников руками соседних народов. Страдая, отступники взывали к Господу, и Он выдвигал из их среды человека для спасения народа.

И были в этом кипящем котле мужчина и жена его из колена Данова. Жили они в Цоре, на земле Шефелы, принадлежавшей колену Иуды, — в районе, население которого отличалось особой жестокостью, ибо в те времена здесь проходила граница между владениями Израиля и филистимлян. Для израильтян Шефела была первой линией обороны от филистимлян, а для филистимлян — первой ступенью на пути к завоеванию Иудейских гор.

Имя мужчины было Маной, имя жены его осталось неизвестным. Сказано о ней лишь, что она была «неплодна и не рождала», и этого довольно, чтобы понять: не только тяготы пограничного житья выпали им на долю, но и в супружеской их жизни было немало горестей и печалей.

Однако тот, кто хоть немного знаком с сюжетами Ветхого Завета, знает, что бесплодие женщины — почти верная гарантия того, что ей предстоит родить личность поистине судьбоносную. Так случилось и в этот раз. Когда женщина была одна и мужа при ней не было, предстал перед нею Ангел Господень и сказал ей: «Вот, ты неплодна и не рождаешь; но зачнешь и родишь сына». И тут же объявил ей указания и предостережения: «…итак, берегись, не пей вина и хмельного, и не ешь ничего нечистого; ибо вот, ты зачнешь и родишь сына, и бритва не коснется головы его, потому что от самого чрева этот младенец будет назорей[1] Божий, и он начнет спасать Израиля от руки Филистимлян».

Женщина спешит к мужу. «Человек Божий приходил ко мне», — говорит она, и читатель вправе насторожиться: женщина употребляет не тот глагол, которым, повествуя об этой встрече, воспользовался в Ветхом Завете рассказчик («И явился Ангел Господень женщине»), а оборот «приходил ко мне». Это оборот двусмысленный: при помощи его в Ветхом Завете не раз описывается совокупление.

Вероятно, и муж насторожился, но жена тотчас продолжает свой рассказ о чужаке: «…которого вид, как вид Ангела Божьего, весьма почтенный; я не спросила, откуда он, и он не сказал мне имени своего». В словах ее будто мелькает легкая тень самооправдания: так величав был облик пришедшего, что она не осмелилась полюбопытствовать, откуда он пришел, и даже имени его не спросила. Как ее муж, Маной, реагирует на новость? Что таит в себе его молчание? Возможно, он изумлен, но пытается собраться с мыслями; она же, не дожидаясь вопросов, торопится передать мужу все услышанное: «Он сказал мне: "вот ты зачнешь и родишь сына; итак, не пей вина и хмельного и не ешь ничего нечистого, ибо младенец от самого чрева до смерти своей будет назорей Божий"». И умолкает, выплеснув на Маноя потрясение от встречи с ангелом и невероятной вести.

Рассказчик не повествует нам ни о буре, которая могла разыграться между Маноем и его женой, ни о радости и нежности, что могла вспыхнуть во взглядах супругов. И ничего удивительного в том нет, ибо Ветхий Завет скуп на описания чувств, — это прежде всего история деяний и свершений. Поэтому читателю предстоит труд угадывания — труд увлекательный, но и чреватый опасностями, идущими от игры воображения. Но я все же рискну и на последующих страницах сделаю то, что уже до меня проделывали многие поколения читателей библейского текста, исходя из своих верований, убеждений своего времени и веления собственных сердец. В каждое слово и в каждую строчку они вкладывали свой смысл и свои предположения (а порою и заблуждения и упования.[2]

Итак, попытаемся представить себе встречу этой пары: жена рассказывает — муж слушает, она все говорит и говорит, а в ответ — глухое молчание. Говорит ли она, глядя Маною прямо в глаза, или потупилась перед мужем? И отчего молчит Маной? То ли от возбуждения и радости, то ли от гнева на жену — ему-то ангел не явился, да и как посмела она завести беседу с чужим мужчиной? Даже если верна лишь малая часть из описанного, нет сомнения, что весть потрясла обоих до самых основ души. Пришествие ангела положило предел длительному бесплодию жены Маноя, и чудесная беременность уже по-новому осветила их совместную жизнь.

Нас же, подглядевших эту напряженную семейную сцену, она так взволновала, что мы чуть не упустили из виду, как отличается рассказ жены мужу от того, что ей сказал ангел. Отсутствуют две главные детали: женщина не упоминает, что бритва и ножницы не должны коснуться головы сына, который у них родится, и не сообщает мужу, что сыну их предстоит спасти Израиль от филистимлян.

Почему же опущены столь важные детали?

Можно отговориться тем, что о бритве женщина просто забыла — от испуга и волнения. Или, быть может, подумала, что Маной и сам понимает: если сыну предписано стать назореем, значит, на него распространяются все известные законы монашества. Но второе-то упущение, как его понять? Почему жена скрыла от мужа предначертание судьбы их сына, ставшее для нее наградой за горькие годы бесплодия?

Чтобы это понять — чтобы понять жену Маноя, — надо перечитать рассказ ее глазами. Как мы уже говорили, даже имя ее в библейском тексте не упоминается. «Неплодна» — вот и все, что о ней сказано, да еще и усилено повтором: «неплодна и не рождала». Такое подчеркивание говорит нам о том, что ребенка она прождала долгие годы и уже, должно быть, разуверилась, что когда-нибудь сможет зачать. Возможно, этот «титул» — неплодная — уже стал ее прозвищем в семье и у соплеменников. Мог и муж во время ссоры бросить ей раз-другой это унизительное «неплодная». И слово это было ей постоянным укором, когда задумывалась она о себе и своей судьбе.

И вдруг эта женщина, что «неплодна и не рождала», удостоилась явления ангела, оповестившего ее о том, что ей предстоит родить. И тут же, в тот самый миг, как сбылась ее заветная мечта и неземная радость переполнила женщину, ангел добавляет: «…от самого чрева этот младенец будет назорей Божий, и он начнет спасать Израиля от руки Филистимлян».

В сердце ее — буря мыслей и чувств.

У нее будет сын. У нее — неплодной — родится дитя! Нет сомнения, она полна гордости от сознания, что ребенок ее станет спасителем Израиля: какая мать не возгордится тем, что дала жизнь сыну, который спасет свой народ?

Но уже и другая мысль жалит ее сердце: она должна выносить не обычного ребенка, а назорея Божьего и спасителя Израилева. И это высокое предназначение не будет созревать и развиваться в ней постепенно, чтобы она успела свыкнуться с ним и «дорасти» до обязывающей роли «матери народного спасителя». Нет, это уже случилось — внезапно, безоговорочно и неизбежно «…ибо младенец от самого чрева до смерти своей будет назорей Божий».

Она пытается осознать: этого ребенка, столь долгожданного и только сейчас ей дарованного, едва пустившего в ней росток, уже коснулась некая другая сущность, иная, чужая. Никогда ему не быть только ее ребенком. Никогда он не будет принадлежать ей одной.

Сразу ли она это поняла? В этот миг ее заполняет радость: вот наконец она и зачала. Радость и гордость за то, что ей, именно ей (а не другим из их селения, видевшим в ней лишь «неплодную и не рождавшую»), дано произвести на свет столь необычного ребенка. Но можно догадаться, что в глубине души мать Самсона уже знает — знанием глубинным, женским, интуитивным, не связанным ни с религией, ни с Богом, — что дарованный ей ребенок уже у нее отнят. И самый интимный миг ее жизни, когда она осталась наедине с собой, превратился в общественное достояние для современников и на все времена (ведь даже мы, совсем чужие матери Самсона люди, по-прежнему ищем что-то в судьбе ее сына через тысячелетия). Оттого в порыве неприятия и протеста она отбрасывает тягостное для нее известие о судьбе сына.

И тут приходит на память библейский рассказ о другой женщине, судьба которой схожа с судьбой матери Самсона: об Анне, которая тоже молилась в слезах и дала обет, что, если родится у нее сын, отдаст его Богу назореем. И когда дала она этот зарок, родился у нее Самуил, но ей пришлось отдать его священнику Илию. С простой человеческой точки зрения оба эти рассказа о необычайном зачатии вызывают нехорошее чувство. Кажется, что Бог воспользовался отчаянием матери, ее безумной жаждой зачать и родить, готовностью согласиться на любую судьбу для своего ребенка (даже — выражаясь современным языком — стать чуть ли не «суррогатной матерью» великих замыслов Господних), лишь бы даровали ей дитя.

Итак, жена Маноя приходит к мужу и рассказывает ему о встрече с ангелом. Мы уже заметили, что тон рассказа почему-то виноватый и она без нужды опускает какие-то детали. Создается ощущение, что о главном она умалчивает. Здесь уместно вспомнить, что многие толкователи этого эпизода, в том числе поэты, писатели, драматурги и художники разных эпох, намекали на то, что Самсон родился в результате связи, возникшей между его матерью и тем «человеком от Бога». Другие, как писатель Владимир Жаботинский в его прекрасном романе «Самсон Назорей», пошли еще дальше и выдвинули предположение, что Самсон родился от любовной связи его матери с филистимлянином — мужчиной из плоти и крови. По этой версии, история о «человеке от Бога», что пришел к ней, — только легенда, которую жена Маноя придумала для мужа, чтобы объяснить свою беременность. Такое предположение добавляет соли и перца в историю запутанных отношений Самсона с филистимлянами. Но мы устоим перед этим соблазном и отнесемся к рассказу матери Самсона с полным доверием, ибо вскоре поймем, что рассказала она сущую правду, а ее великая, сокрушительная измена касается вовсе не мужа. Ибо, сообщив Маною о предстоящем рождении сына, она объявляет и вторую новость, не повторяя, однако, слова ангела в точности — не упоминая о запрете стричь волосы и о том, что сын их призван стать в будущем спасителем Израилевым. «Ибо младенец от самого чрева будет назорей Божий», — говорит она и добавляет от себя еще три слова: «до смерти своей».

Без сомнения, это дополнение звучит странно: женщине только сообщили, что после многих лет бесплодия ей предстоит родить ребенка, а она, рассказывая мужу о своей беременности, добавляет: «до смерти своей».

Даже женщина, которая не имеет детей, которая не изведала в жизни, каково это — узнать о своей беременности и сообщить об этом отцу ребенка, даже она понимает, что в эту минуту нет вещи, более чуждой уму и сердцу матери, чем размышления о смерти зарожденного человека. Да, разумеется, многие родители терзаются порой страхом перед опасностями и катастрофами, грозящими их чаду, но все же и они не станут думать о своем ребенке как о беспомощном и бессильном старике, а уж о его смерти — и подавно. Чтобы создать в душе такую картину, требуется беспощадное усилие — отстраниться от своего ребенка, которое, по моим понятиям, противоречит изначальному родительскому инстинкту.

Какая-то горькая трезвость вдруг пробудилась в женщине, если она говорит вслух о смерти ребенка, который только что зародился в ее утробе. Она должна в этот момент пребывать в состоянии душевной отрешенности, граничащей с жестокостью. Таково ее отношение и к ребенку, и к его отцу, который слушает ее слова, и не в меньшей степени к самой себе.

Что же заставило жену Маноя по собственной воле внести это добавление?

Давайте вернемся к тому, что произошло. Ангел передал ошеломленной женщине свою весть и исчез. Она спешит к мужу, но сердце уже встревожено судьбой сына: он будет не таким, как все дети. Его словно дали ей в залог, а залог, она это знает, всегда приходится возвращать.

Она в смятении. Она не понимает, зачат ли этот ребенок только ею и Маноем? Если так, то почему она уже ощущает нечто таинственное и сверхчеловеческое (и даже бесчеловечное) в еще не рожденном сыне?

Здесь, мысленно перескочив через несколько тысячелетий, можно вспомнить волнующее интервью, которое дала журналистам мать Андрея Сахарова, знаменитого физика, лауреата Нобелевской премии. Разумеется, она говорила о нем с гордостью и любовью, но в конце этого интервью, вздохнув, сказала: «Иногда я чувствую себя курицей, породившей орла». И в этих словах промелькнуло изумление, не свойственное обычной материнской любви, — изумление матери, способной взглянуть на сына беспристрастным взглядом, как на некое «явление» или как на человека, совершенно постороннего и далекого. Как будто мать поместила сына в высокое гнездо и смотрит на свое порождение издалека вместе со всеми другими людьми в этом мире. И спрашивает беззвучно: кто ты? насколько ты мой?

Наверное, и мать Самсона терзал этот вопрос, когда она спешила с новостью к мужу: насколько он мой? То ли он дитя, о котором я молила Бога? Смогу ли отдать ему любовь, щедрую материнскую любовь, которую так долго жаждала дать своему дитятке? И когда она встретилась с мужем и стала рассказывать ему обо всем, слова ангела вдруг ворвались в ее сознание со всей силой и сложностью. Когда же она доходит до слов «ибо младенец от самого чрева будет назорей Божий», почти ощущаешь, как у нее дрогнуло сердце, и, вместо того чтобы в точности передать слова ангела, она неожиданно произносит то, что могло и ее саму удивить: «до смерти своей».

Именно из-за того мы и задержались на описании этого эпизода, что Самсону — на которого мать взглянула издалека (пусть и на одно лишь мгновение) и оплакала еще до того, как он родился, — на веки вечные суждено остаться чужаком и даже изгоем среди людей; и никогда ему не суметь (как на склоне лет он пытался сделать) «стать, как прочие люди».

То же и с матерью Самсона. Пусть она чудесным образом «исцелилась» от своего бесплодия, но кажется, что бесплодие символическое (Самсон будет разрушителем, а не созидателем) передала своему сыну.

Не мать, а сам Бог обрек Самсона стать назореем — служителем Божьим, воздвигнувшим между собой и жизнью непреодолимую стену (в ивритском слове «назир» слышится отчетливо не только отзвук слова «недер», но и слова «зар»[3]). Но все же трудно не почувствовать, что слова матери о сыне стали приговором Самсону на все дни его жизни и до самой смерти.

Между тем отчуждение, на которое обречен тот, кто еще даже не родился, сразу начинает расти, потому что потрясенный Маной просит Бога о дополнительных указаниях: «Пусть придет опять к нам человек Божий, которого посылал Ты, и научит нас, что нам делать с имеющим родиться младенцем». «С имеющим родиться младенцем»? Он еще в чреве матери, а устами отца уже назван формально. Много лет Маной мечтал произнести другие слова — «наш ребенок», «деточка мой», «сыночек», но послушно перенимает определение Божьего посланца, чувствуя, что надо с почтением относиться к тому, кому вскоре предстоит возвыситься над своим народом.

Наверное, Маной понимает, что с этим младенцем придется обращаться как с драгоценным орудием, превышающим духовное разумение родителей. Это не тот ребенок, которого можно растить, полагаясь лишь на природный инстинкт… И отец просит Бога о дополнительных указаниях.

Ангел возвращается, но вновь предпочитает предстать перед женщиной, «когда она была в поле, и Маноя, мужа ее, не было с ней». От этого укрепляется ощущение, что ангел почему-то желает вверить свою весть именно жене Маноя. Но она (из страха перед злыми языками или из верности мужу) хочет, чтобы и Маной присутствовал при этой встрече. Рассказчик скупо сообщает: «Женщина тотчас побежала и известила мужа своего». Легко представить мельканье ее быстрых ног среди колосьев, взмахи рук, рассекающих воздух, и мысли, кружащиеся в ее мозгу. И вот наконец она добежала до Маноя и объявляет ему: «…вот, явился мне человек, приходивший ко мне тогда»…

«Маной встал и пошел с женою своею».

Этой фразы, ее тяжелой тягучести, довольно, чтобы ощутить поступь Маноя — грузную и вялую (кстати, имя Маной в позднем иврите означает также «покойник»). В этих семи словах, звучащих явным контрастом к «женщина тотчас побежала и известила мужа своего», рассказчик рисует Маноя эдаким «тюфяком»: он еле тащится за своей расторопной женой, за что Талмуд выносит ему порицание и даже называет «невеждою», ибо он нарушил правила, установленные Талмудом: «…нельзя мужчине идти позади женщины, и даже если женщина повстречалась ему на мосту, то она должна посторониться, ибо тому, кто пойдет за женщиной, переходящей реку, вход в мир грядущий заказан».[4]

Итак, Маной плетется «за женою своею», встречает чужака и размышляет, кто же он такой. Хотя перед этим, взывая к Богу, он настойчиво просил, чтобы Бог послал и ему «человека Божьего», но чувствуется его подозрение по поводу мужчины, с которым жена встречалась в поле наедине, да еще и дважды, и от которого узнала, что родит ребенка… «Ты ли тот человек, который говорил с сею женщиною?» — спрашивает он, и за этими словами слышится недоверие, смешанное с ревностью; ощущается брюзгливое смирение человека, понимающего, что его унизили.

Обратим внимание: Маной не спрашивает: «Ты ли тот человек, что приходил к жене моей?» Что-то мешает ему выговорить это вызывающее, взрывоопасное слово (ведь речь идет о двоих мужчинах и одной женщине, возможно, уже беременной…). Это слово способно столкнуть всех троих в открытом конфликте. Маной называет чужака просто «человеком», а не «человеком Божьим», и, объединив слова «человек» и «женщина», сам будто отдаляется от этой пары, выдавая терзающие его подозрение и ревность.[5]

«Я», — коротко отвечает ангел.

«Итак, если исполнится слово твое, как нам поступать с младенцем сим и что делать с ним?» — спрашивает Маной, и в этом вопросе снова сквозит недоверие к чужаку и даже к обещанному сыну. Маною еще не верится, что он говорит с Божьим человеком, а тем более с ангелом. Если бы он верил, то, конечно, пал бы ниц перед ним, а не беседовал в таком тоне, без единого слова почтения.

И тут возникает вопрос: а мог ли ангел изменить свой облик при втором появлении? Ведь ясно, что Маною не так явно он видится «Ангелом Божиим, весьма почтенным». Может быть, жена преувеличивала, когда описывала его после первой встречи? Или в облике его ничего не изменилось, а все дело в том, что жена Маноя оказалась восприимчивее к истинной сути своего собеседника, чем ее муж?

Ангел еще раз дает указания и разъяснения по поводу правил, которые надо выполнять, чтобы обеспечить достойное рождение и воспитание назорея Божьего. Трудно не заметить, что во все время разговора он обращается к Маною с явной неохотой, подчеркивая, что у того вторая роль: «…пусть он [т. е. ребенок] остерегается всего, о чем я сказал жене».

Ангел говорит, а Маной и его жена внимают; можно лишь догадываться, что творится в тот момент в их сердцах, что думают они о младенце, которого им предстоит вырастить по божественной «инструкции», подробной и доскональной.

Впрочем, не столь уж и доскональной. Перечитывая текст повторно, замечаешь, что ангел, излагая Маною наставления по воспитанию сына, не упоминает о запрете стричь волосы. Как понимать смысл этого умолчания, допущенного теперь уже ангелом? Когда это сделала жена, можно было сослаться на ее тогдашнее смятение; но у повторного умолчания смысл другой, более серьезный: уязвимым местом Самсона, как известно, были его волосы, лишившись которых он утратил силу. Быть может, и женщина, и ангел чувствовали, что в этом вопросе, жизненно важном для «имеющего родиться младенца», на Маноя полагаться нельзя, и потому не доверили ему этого секрета?

Даже после подробного перечисления всех указаний напряжение между мужем и ангелом не ослабевает. Положение Маноя невыносимо: на него низвергается поток информации, его захлестывают острые и противоречивые чувства, и главное из них — подозрение; ему кажется, что жена с этим надменным чужаком плетут вокруг него интригу, какой не видел свет. Даже у человека сообразительнее и острее умом в такую минуту голова пошла бы кругом. Маной в отчаянии пытается найти подход к ангелу: «…позволь удержать тебя, пока мы изготовим для тебя козленка», — предлагает он. Но ангел с непререкаемой враждебностью, для которой нет никакой видимой причины, отказывается: «…хотя бы ты и удержал меня, но я не буду есть хлеба твоего», — говорит он и добавляет, что лучше Маною принести козленка в жертву не ему, а Господу. Возможно, он подозревает, что Маной хочет его удержать, чтобы проверить, кто он такой? «Маной же не знал, что это Ангел Господень», — говорится в Ветхом Завете и тем самым лишний раз подчеркивается несообразительность Маноя.

Пристыженный Маной спрашивает имя ангела, добавляя нелепое разъяснение: «…чтобы нам прославить тебя, когда исполнится слово твое». Но ангел снова отталкивает его: «…что ты спрашиваешь об имени моем? Оно чудно». «Чудно», — отбривает он Маноя. Иными словами: не по твоему разуму, тебе такое не постичь. Можно предположить, что это оскорбление глубоко врезалось Маною в память и будет отдаваться в ней эхом после рождения сына. Деяния Самсона станут для его отца чудными и загадочными.

Маной, охваченный смятением и сомнениями после уклончивого ответа ангела, кладет на камень козленка и хлебное приношение. Ангел «делает чудо», высекая из камня огонь, и возносится в небеса, а Маной с женой падают ниц; лишь теперь Маной наконец понимает, что перед ним и впрямь был Ангел Господень, «…верно, мы умрем, ибо видели мы Бога», — говорит он жене, и в голосе его страх не только перед Богом и Его ангелом, но и перед всем, что эта поразительная встреча может внести в их жизнь. Даже перед младенцем, который еще не родился, но уже окутан непроницаемой пеленой тайны и угрозы.

«Верно, мы умрем», — бормочет Маной, а жена отвечает ему со спокойной логикой, а может, и с легкой иронией, которой набралась от холодного и надменного ангела: «…если бы Господь хотел умертвить нас, то не принял бы от рук наших всесожжения и хлебного приношения, и не показал бы нам всего того, и теперь не открыл бы нам сего».

Так эта женщина, суть которой еще совсем недавно сводилась к прозвищу «неплодная», вдруг на глазах у читателя начинает расти от фразы к фразе. Может быть, чудесная беременность вливает в нее силы и сознание, что она носит в чреве необычного ребенка, возвышает ее, вселяя, при всех сомнениях и страхах, новую уверенность в себе. К тому же трудно представить, чтобы женщина с хватким умом не заметила, что ангел предпочел дважды встретиться наедине именно с ней…

Но, быть может, мы ошибаемся и путаем причину со следствием? Может, жена Маноя всегда была такой — сильной, находчивой и смелой? Потому-то ангел и предпочел принести свою весть именно ей, а не мужу. Неслучайно Рембрандт, изображая встречу этой пары с ангелом, «бросил» Маноя ниц, как мешок с картошкой, в униженной и даже смешной позе, а жена его (вопреки описанию этой сцены в Ветхом Завете) сидит высокая и прямая, излучая упрямое достоинство, твердость и уверенность в себе. Рембрандт, как и многие другие художники, выбравшие для себя этот сюжет, чувствует, что из этих двоих именно женщина — сильная и доминантная фигура. Если так, то становится понятна сила ее слов, сказанных о Самсоне: «…от самого чрева до смерти своей».

В наши дни название «Цора» носит кибуц,[6] расположенный неподалеку от возвышенности, на которой, вероятно, некогда находилась библейская Цора. Основатели кибуца, выходцы из «Объединенного движения»[7] и активисты «Пальмаха»,[8] заложили здесь поселение в конце 1948 года, после войны за независимость, разразившейся вслед за провозглашением государства Израиль, когда на него сразу напали армии четырех арабских стран. В этой войне, так же как и в войнах эпохи Судей, равнина, где обитало колено Иуды, была важным стратегическим районом, привлекавшим к себе жадные взгляды соседей. Когда силы ЦАХАЛа[9] подошли к арабской деревне Цора, большинство арабских жителей покинули свои дома, а те немногие, что остались, были изгнаны. Все они превратились в беженцев, большая часть которых живет сегодня в лагере беженцев Дахейше близ Хеврона.

Середина октября, 2002 год. Над холмами низменности навис мутный и знойный день. По радио в сводке об автомобильном движении говорят о пробках у перекрестка Самсон между Цорой и Эштаолом.[10] Проселочная дорога отходит от главного шоссе, вьется среди леса, ведет путника к фруктовым рощицам арабской Цоры, к руинам. Там, под сенью низких насаждений, вдруг открываются взору мать с сыном — палестинцы, пришедшие из Дахейше собирать оливки с деревьев, что некогда принадлежали их семье. Женщина с силой трясет ветви дерева и бьет по ним палкой, а сын ее, мальчик лет десяти, быстро и молча сгребает падающие, как черный град, оливки на расстеленное под деревом полотнище.

Около трех тысяч лет назад здесь, на фоне коричневого, едва покрытого лесом пейзажа, среди оливковых деревьев и дубов, рожала жена Маноя. Здесь она нарекла мальчика именем, которое на иврите означает «солнышко» (или происходит от слов «солнце» и «сила»).[11]

Как известно, есть большое сходство между Самсоном и другими «солнечными» героями, такими как Геракл, Персей или Прометей.[12] В Талмуде рабби Иоханан пытается «очистить» Самсона от прилипшей к его имени ассоциации с язычеством: «Самсон назван по имени Господа Бога и об этом сказано: "Ибо Господь Бог есть солнце и щит" (Пс. 83:12)…Господь Бог защищает весь мир целиком, Самсон же в своем поколении защищает Израиль».[13] А Иосиф Флавий в своей книге «Иудейские древности» утверждает, что имя Самсон означает «силач», и добавляет: «Ребенок быстро подрастал, и видно было, что он будет пророком; это доказывали его умеренность в употреблении пищи и необычайный рост его волос».

«И рос младенец, и благословлял его Господь», — рассказывает Ветхий Завет, а в Талмуде фраза: «И благословение его — в силе»[14] далее уточняется: говорится, что Бог благословил Самсона мужским органом: «…семя истекало из него рекой». Даже если раввины допустили здесь преувеличение, последующие рассказы о деяниях Самсона в общих чертах не расходятся с этим мнением. Однако не менее важно следствие этого благословения Божия: «И начал Дух Господень действовать в нем в стане Дановом, между Цорою и Естаолом».

Что же это «Дух Господень», начавший действовать в нем? Сознание высокого предназначения и миссии, возложенных на него, или некое вдохновение? Переведенный здесь как «действовать» ивритский глагол «раскачивать, пульсировать» явственно ассоциируется с «пульсацией сердца», что нарастает в минуты душевных бурь. И это биение, частое и бурное, исходящее от души, и от тела, и от всех деяний Самсоновых, будет врываться в повествование на протяжении всех глав, описывающих его жизнь. Иерусалимский Талмуд, пытаясь проиллюстрировать физические проявления этого «раскачивания», говорит, что, когда Дух Господень нисходил на него, размах каждого Самсонова шага был величиной от Цоры до Естаола, и волосы его звенели, как колокола, и звон их разносился во все пределы, от Цоры до Естаола.[15] Книга «Зогар»[16] предоставляет другое объяснение, пленяющее своей гибкостью: «Раскачивать. Когда Дух Господень приходил и уходил, приходил и уходил и еще не установился в нем навсегда, о чем и сказано: и начал Дух Господень раскачивать его, ибо все было в самом начале». Рабби Леви бен Гершон[17] со своей стороны предлагает другое, более трезвое толкование: «Будто раз хотел воевать с филистимлянами, а раз хотел воздержаться… — раскачивался, как колокол, туда-сюда…»

Однако мы, читая текст без всяких премудростей, убеждаемся, что Самсон начинает «раскачиваться колоколом» не ради некоей высокой цели и не по наитию свыше. Ведь что совершает этот юноша, когда Дух Господень начинает его раскачивать? Собирает ли войско, чтобы как можно скорее освободить народ свой от филистимлян? Ищет ли поддержку внутри своего племени? Пытается ли заручиться благословением первосвященника? Вовсе нет: Самсон пробуждается для любви.

«И пошел Самсон в Фимнафу и увидел в Фимнафе женщину из дочерей Филистимских».[18]

Он тотчас взбирается на гору, возвращается к себе в Цору и, обратившись к отцу с матерью, объявляет им: «Я видел в Фимнафе женщину из дочерей Филистимских, возьмите ее мне в жену». И хотя слово «любовь» не произнесено вслух, в заявлении Самсона гудит буря чувств. Трудно сказать, способен ли он сам в ту минуту разобрать путаницу этих чувств на отдельные нити — где тут любовь, что пробудилась в нем, а где новый мощный порыв «Духа Господня»… но что здесь удивительного? Любовь — первая любовь, великая и доселе не изведанная, — конечно же, способна пробудить в человеке чувство, что она только сейчас зародилась в мире и дух новизны раскачивает его колоколом.

Тем, кто удивляется столь быстро возникшей связи между назореем и женщиной, следует разъяснить, что монашество в еврейском понимании этого слова отличается от монашества христианского или буддийского.[19] Иудейский назорей (Числ. 6) обязан соблюдать три ограничения: ему запрещено пить вино (и есть все, что изготовлено из вина и винограда), брить волосы и осквернять себя, приближаясь к мертвому (последнее Самсону не воспрещается). Но запрет жениться, знакомиться с женщиной или вступать с ней в сексуальную близость на него не наложен.

Однако ошибается тот читатель, что предвкушает пряные сцены и пикантности из жизни сластолюбцев-монахов в стиле «Декамерона» или «Кентерберийских рассказов»: создатель библейского текста (который, как и большинство рассказчиков, обладает свойством гасить радости) тотчас спешит сообщить по поводу влечения Самсона к филистимлянке, «что это от Господа, и что он ищет случая отмстить Филистимлянам. А в то время Филистимляне господствовали над Израилем».

Не любовь, не влечение, не романтика и, главное, не свободная воля: Самсон тянется к филистимлянке лишь потому, что Бог ищет повода наказать филистимлян за то, что они поработили израильтян. По словам Ветхого Завета, это и есть единственная причина страсти, овладевшей Самсоном.

И все же такое изображение событий не может вычеркнуть из сердца читателя изумление от переживаний Самсона-человека, которые с такой очевидностью явствуют из этого рассказа. Ведь сам-то он не может воспринимать свою любовь как «поиски случая» для чего бы то ни было, даже если те исходят от самого Бога; его немедленное и решительное обращение к женщине из Фимнафы лишь доказывает, что он, Самсон, мужчина из плоти и крови, стремится к любви и нуждается в ней! Способен ли он понять, что его бурная любовь — всего лишь орудие, политическое и военное, в руках Господа? Способен ли человек вообще понять такое? Способен ли человек выстоять перед мыслью, что, как в детстве он не был «естественным ребенком» своих родителей, так и сейчас, когда стал мужчиной, естественное влечение к женщине ему задано свыше?

И, пока мы задаемся этим вопросом, в голову приходит безотрадная мысль, что герой нашего рассказа не догадывается и никогда не узнает, что не успел он еще родиться, а Бог уже предопределил его любовь и всю эмоциональную сторону его жизни.

«Возьмите ее мне в жену», — просит, даже требует Самсон у родителей, и по резкому тону сказанных им слов можно представить его упрямое, воинственное лицо. Но нельзя понять, что на самом деле скрывается за этой воинственностью и что она таит даже от самого Самсона. Интересно отметить, что в других рассказах о подобных ситуациях, повторяющихся в Ветхом Завете не раз, сын, прося взять ему в жены любимую девушку, обращается только к отцу. Самсон же просит об этом не одного отца, но и мать. С этой минуты и далее они почти всякий раз будут упоминаться вместе — его отец и мать. Библейский рассказчик будет вновь и вновь подчеркивать, что мать Самсона важна не менее отца.

Вместе и единодушно они говорят ему в ответ («отец и мать его сказали ему») то же самое, что обычно в таких ситуациях говорят родители своим Самсонам: «…разве нет женщин между дочерями братьев твоих и во всем народе моем, что ты идешь взять жену у Филистимлян необрезанных?»

То есть — почему ты не женишься на ком-нибудь из своих?

Ведь Самсон выбрал себе в жены не просто женщину чужую, дочь другого народа, но народа филистимского — злейшего, заклятого врага Израиля. Филистимляне владеют железным оружием и, пользуясь этим преимуществом, постоянно учиняют набеги на племена Израилевы, пытаясь завоевать их и поработить, а также не дают им развить собственное производство железа: «…ибо Филистимляне опасались, чтобы Евреи не сделали меча или копья»;[20] и в последние сорок лет, как уже говорилось в начале рассказа, они властвовали над сынами Израиля и измывались над ними. Известно также, что колено Даново, племя Самсона, обитавшее в пограничном районе, никак не могло утвердить собственные владения и пребывало в вечных распрях с филистимлянами и другими народами, превосходящими его силой. Эти бесконечные распри изнуряли племя, уменьшали его численность и оттесняли от центрального Израиля с его культурным, политическим и социальным влиянием.[21] (В этом контексте следует понимать и благословение, данное Иаковом перед смертью сыну своему Дану; в этом благословении — надежда и пожелание, не до конца реальные: «Дан будет судить народ свой, как одно из колен Израиля». И потом — возможно, с тяжким вздохом — Иаков добавляет: «На помощь Твою надеюсь, Господи!»[22])

Такова общественная и национальная атмосфера, в которой зарождается связь между Самсоном и филистимлянкой. Но не менее интересно и развитие отношений между родителями и их юным сыном. Начнем с того, что они в смятении, ибо знают (по крайней мере, мать знает), что предназначение Самсона — в спасении своего народа от филистимлян; а если это так, что же может быть у него общего с филистимлянкой? Когда они говорят ему: «…разве нет женщин между дочерями братьев твоих и во всем народе моем, что ты идешь взять жену у Филистимлян необрезанных?» — в их речах звучит укор, даже осуждение. «Ну почему ты не можешь быть как все?» — претензия, услышав которую можно лишь улыбнуться, потому что она из серии вечных «родительских претензий», какие многие из нас слышали от своих родителей (и поклялись, что уж своим-то детям такого говорить не станут…). Но рассказ о Самсоне — не комедия. Это история трагическая, и не в последнюю очередь — из-за явного отчуждения юноши от своих родителей. Иногда кажется, что он и они — из двух разных измерений бытия и никаким мостом связать их невозможно. Поэтому тривиальный родительский вопрос наполнен безысходной болью.

Нетрудно представить, что к этому моменту родители Самсона уже догадываются: с каждым шагом их сына по этой земле отличие его от других людей будет становиться все явственнее и скоро все вокруг поймут, какую необыкновенную силу он несет в себе. Но отчуждение, вызванное его предназначением, всегда будет мешать ему почувствовать себя полностью своим в семье и среди родного народа.

И хотя родители хорошо знают, что по своей необыкновенной природе Самсон не может быть «как прочие люди», этот вопрос все же рвется стоном из их сердец: ведь им как родителям трудно без колебаний смириться с великим Божьим промыслом, отнявшим у них сына и вылепившим его таким, каков он есть.

Наверное, когда родители пытались воспрепятствовать его выбору, Самсон смотрел отцу прямо в глаза, желая подтвердить взглядом, насколько избранница ему «понравилась». А перед ним стоял Маной, нерешительный и напуганный. Со дня зачатия сына его одолевали сомнения по поводу этого птенца чужой птицы, непрошеной и опасной. Для Маноя нет человека более чуждого, чем Самсон — энергичный, кипучий, напористый, храбрый. Судя по библейскому тексту, Самсон не обращает внимания на вопросы отца и матери. Он и впрямь непреклонен в своем решении, хотя нельзя исключить, что боль и беспокойство родителей («…разве нет женщин между дочерями братьев твоих и во всем народе моем, что ты идешь взять жену у Филистимлян необрезанных?») на какой-то миг пробуждают в нем сомнение.

Но он снова повторяет Маною: «…ее возьми мне, потому что она мне понравилась». На сей раз Самсон обращается только к отцу — видимо, полагая, что он слабее и победить его легче. Наверное, при этом ему пришлось отвести взгляд от пристальных глаз матери.

Взгляды сына и отца скрещиваются, как шпаги. Этот миг — решающий в жизни Самсона. Ему еще предстоят тяжкие сражения, но сейчас впервые ему пришлось возразить отцу и матери. И до этого момента было ясно, что Самсон отличается от других, поскольку для соплеменников да и для всей округи не были тайной странные обстоятельства его зачатия и высокое назначение, которое ему предопределено. Кроме того, длинные волосы, не знавшие ножниц и бритвы, отметили его в глазах людей как персону особую. Но в это мгновение может показаться, что Самсон душою ближе к врагам, от которых он, как известно, призван спасти свой народ.

Итак, они вышли в путь — Самсон, его отец и мать. И мы тайком последуем за ними по дороге, ведущей из Цоры в Фимнафу; будем пробираться по тропам среди сухих колючек и по полям, опустевшим после летней жатвы.

Самсон движется быстро, размашистым шагом, ноги у него длинные, сила, влекущая в Фимнафу, стремительна. Обычным смертным за ним не угнаться. Мы же, как и родители, вынуждены время от времени останавливаться, чтобы перевести дух. Можно отдохнуть на юго-западной вершине возвышенной гряды в окрестностях Цоры, над долиной Нахаль-Сорек.

В те времена район этот был покрыт густым лесом — «сикоморами, растущими на низких местах».[23] Они росли здесь в изобилии, а сегодня деревья редкие, холмы голые. На место сикомор пришли сосны, посаженные организацией «Керен ха-Каемет»,[24] — сегодня в жарком дыхании хамсина[25] они выглядят почти серыми. Внизу, в долине — город Бейт-Шемеш с его шоссе, домами и заводами, сверкающими гладкими зеркалами водохранилищ; вдалеке вспыхнуло оранжево-красное пятно — то ли дерево загорелось из-за хамсина, то ли просто жгут мусор… а спина Самсона уже скрылась за седловиной гряды на дороге к долине, ведущей в Фимнафу.

И, когда подходили они к виноградникам Фимнафы, на него вдруг выскочил с ревом молодой лев — из тех львов, что во времена Судей водились в Израиле, но с течением веков были истреблены. И сошел на Самсона Дух Господень: в мгновение ока он «растерзал льва как козленка» — голыми руками. «И не сказал отцу своему и матери своей, что он сделал».

Здесь я обязан остановиться на двух деталях. Прежде всего, как же случилось, что родителей при этой схватке не было? Можно дать этой загадке самое простое объяснение: Самсон шел быстрее отца с матерью, зная краткий путь, а они шли главной дорогой. Или наоборот — Самсон пошел в обход, минуя виноградники Фимнафы, чтобы не нарушать запрет, наложенный на него как на назорея (касающийся «вина и винограда»),[26] а его родители двигались напрямую, через виноградники.

Вторая загадка труднее: он побеждает свирепого льва, но никому об этом не рассказывает. Чем объяснить это молчание? Скромностью? Незначительностью события? Но в это трудно поверить, потому что поступок и впрямь необыкновенный; кроме того, позднее Самсон все же похваляется им.

Скорее всего, он чувствует, что единоборство со львом — это проявление его диалога с «Духом Господним», подтверждение Господом особой связи между ними и повеление продолжать путь, полагаясь на свои чувства, даже если они и противоречат родительским желаниям.

Далее, победа над львом настолько превышает обычные человеческие возможности, что Самсон попросту опасается предоставить родителям еще одно свидетельство незаурядности своей натуры. Ведь он прекрасно понимает, что любое новое «доказательство» еще отдалит их от него, а это отдаление ранит до боли, хотя и подтверждает его предназначение.

Возможно и такое: в борьбе со львом его ужаснула собственная нечеловеческая мощь, которая впервые вырвалась на волю и открыла то, что в нем таилось. И это потрясение воздвигло преграду между прежним Самсоном и новым, «что мощнее жизни» и отличается от породы человеческой.

Не следует забывать и о том, что мать с отцом ощутили отчуждение от Самсона, когда тот еще был во чреве. Так он лишился первоначальной родительской поддержки и оказался навсегда обречен на сомнения по поводу собственной природы. А сделав еще один шаг, можно предположить, что тот, кто осужден сомневаться в себе, начнет колебаться не только по поводу того, «законный» ли он сын своих родителей: веки вечные будет жить в его душе сомнение, «законный» ли он сын семьи человеческой.

Он приходит в Фимнафу, вновь встречается с избранной филистимлянкой и, конечно же, тайно ее изучает, наблюдая, как отнесутся к ней родители. Рассказчик опять подчеркивает, что и после этой встречи «она понравилась Самсону». Читатель, знающий, что эта любовь — лишь возможность для Бога покарать филистимлян, размышляет над щемящим различием между влечением Самсона и намерением Господа.

Два дня спустя (или, возможно, по прошествии целого года, как предполагают некоторые исследователи) Самсон снова возвращается в Фимнафу, а по дороге сворачивает взглянуть на «труп льва». Да, он именно «зашел посмотреть труп льва», то есть специально сделал крюк, свернул с дороги, ведущей к будущей жене, чтобы еще раз увидеть мертвого зверя.

Нетрудно понять, почему ему захотелось вернуться и насладиться воспоминаниями о героических минутах, живущих в его памяти. Но можно также предположить, что он заглянул туда через два дня (или через год), поскольку уже не уверен, действительно ли с ним случилось столь невероятное событие. Перед тем как отправиться к женщине, он испытывает потребность вернуться туда, где совершил этот подвиг, чтобы получить подтверждение собственной мощи.

Он стоит перед мертвым львом и видит: «…вот, рой пчел в трупе львином и мед. Он взял его в руки свои»;[27] Самсон, эта громадина (хотя ни в одной строчке рассказа не говорится о том, что он был великаном), изумленно застывает перед открывшейся ему картиной. Он смотрит на пчел, жужжащих в скелете. На мед, собранный ими в мертвом льве. Он протягивает руку без страха перед пчелами и достает этот мед. Душа читателя устремляется навстречу его ладони, ее простодушным, наивным движениям: Самсону захотелось меда, вот он и взял его… Как льва убил голыми руками, так и мед из него вынимает — рукой; а потом — «пошел, и ел дорогою; и когда пришел к отцу своему и матери своей, дал и им, и они ели; но не сказал им, что из львиного трупа взял мед сей».

Давайте взглянем на него: снаружи — мужчина-богатырь, а внутри — лакомка-ребенок. (Как удивительна и трогательна эта разница между огромной физической силой и душой, чуть детской и незрелой!) Идет себе и ест, лакомится; потом пришел домой, к папе с мамой, угощает их медом, «и они ели»; наверное, прямо с его ладони. Какая сцена, чудная и чувственная!

Но разве нельзя предположить, что, пока идет Самсон своей дорогой и лакомится медом, ему начинает открываться нечто новое? С этого момента в течение всей его жизни оно будет приобретать все более четкие очертания; пока Самсон идет домой, в его душе рождается откровение, связанное с видом львиного скелета, вкусом меда и чувствами, пробужденными филистимлянкой, к которой он шел…

Возможно, когда открылось Самсону это диковинное зрелище — лев, а внутри него — мед, его пронзило осознание могучего смысла и символики этой яркой картины. Возникло новое восприятие и понимание мира — под стать целой философской концепции.

Он смотрит на льва и собравшийся в нем мед. Он, конечно, потрясен; и это зрелище ляжет в основу загадки, которую он вскоре задаст на своей свадьбе. Он сам создал эту невероятную картину, убив льва. А по следам его деяния прилетели пчелы, построили во льве свой улей и произвели мед; и теперь этот сладкий мед наполняет его рот… И разве не мог его охватить восторг от ощущения скрытого смысла, глубокого и символичного?

Как назвать такое мгновение? «Откровение» — это мы уже говорили. Но, может быть, стоит добавить, хотя и с осторожностью, что в это мгновение Самсон впервые смотрит на мир глазами художника?

Действительно, начиная с этой сцены в нем все яснее будет выявляться стремление создавать реальность на собственный лад, помечая ее своей особой печатью, даже хочется сказать — своим особым стилем.

И если Самсон не художник в принятом, классическом смысле этого слова, все же, стоя перед останками льва, он интуитивно чувствует, что эта картина содержит глубокий смысл. Смысл неведомого ему прежде измерения реальности или, по крайней мере, нового к ней подхода, суть которого — не пассивное созерцание, но созидание и побуждение к жизни (возможно, это встрепенулось в нем от жужжания жизни в скелете). Этот новый смысл поможет ему уменьшить отчуждение, на которое он обречен.

И вот Самсон идет своей дорогою, мед каплет с ладони, а он идет домой, к папе с мамой, угостить их этим медом; «но не сказал им, что из львиного трупа взял мед сей»: опять не рассказал им, как победил льва и откуда взялся мед. И что не менее поразительно: они ни о чем не спрашивают. Наверное, боятся спрашивать. Боятся ответа, который откроет всю глубину пропасти между сыном и родителями.

И оттого, что они молчат, молчит и он. Возможно, надеется, что все откроется им само собой, без слов и без единого намека с его стороны. Что они сами догадаются (все дети надеются, что родители их разгадают), выскажут предположение, откуда он взял лакомство, или хотя бы пошутят, как душист этот медок. И, может быть, интуиция подскажет матери с отцом что-то о внутренней жизни Самсона, скрытой от них и непостижимой их разуму.

Все же, несмотря на горечь общего умолчания, а может быть, именно благодаря ей есть что-то удивительно приятное, радостное и даже потешное в этой семейной сцене, подобной которой не встретишь во всем Ветхом Завете. Так и представляешь себе Самсона, Маноя и его жену, которых соединил мед, капающий с Самсоновой руки. Самсон буквально рычит от удовольствия, веселится вместе с родителями. Они едят мед, стараясь, чтобы не упала ни одна капля, и хохочут, хохочут до слез…

И, пока продолжалась эта необыкновенная трапеза, ему, наверное, очень хотелось объяснить, почему он вернулся: ведь он шел и Фимнафу! Но вдруг повернул назад и вернулся домой к папе с мамой! Неужто забыл, что шел жениться? (Здесь снова вспоминаются слова Ралбага о Самсоновом «раскачивании колоколом»: «будто колокол, что бьет и раскачивается — снова и снова…»)

В его внезапной, почти инстинктивной смене намерений видится, как он колеблется между желанием отделиться от родителей и зажить своей жизнью, жизнью взрослого человека, и привязанностью к ним, потребностью в их одобрении. Невидимая нить, связывающая его с ними, будет и дальше то натягиваться, то ослабляться в продолжение всего рассказа. Но эта связь, прежде всего с матерью, создавалась необычным путем, поэтому не могла разрушиться с женитьбой Самсона. И тут возникает вопрос: не отсюда ли двойственность, которая на протяжении всей жизни будет мешать Самсону по-настоящему полюбить женщину и привязаться к ней, как обычно это происходит между мужчиной и женщиной?

Но мы еще успеем задать себе этот вопрос. А пока что Самсон с обоими своими родителями и они лакомятся медом с его ладони. Этот собранный им мед, извлеченный из льва, становится для Самсона материальным выражением его душевного отношения к родителям. Ему хотелось, чтобы они поняли: хотя у него гигантские мышцы и сила, равной которой нет, он очень нуждается в их понимании, любви, постоянном и неизменном одобрении. «Вот смотрите, — будто говорит он им, пока потчует медом со своей ладони, — смотрите, что есть во мне, кроме львиных мышц, гривы, которую мне запрещено стричь, и почти царского предназначения, на которое я обречен. Загляните ко мне в душу, и тогда вы поймете, что "из сильного вышло сладкое"».

Но скоро веселье миновало, и родителей вновь точат извечные сомнения. Конечно, они ощущают его желание и потребность быть близким с ними — близким по-семейному, в самом простом, житейском смысле слова; и они тоже хотят близости с ним и чувствуют его любовь. Маною и его жене, как и всем родителям, хочется любить своего ребенка. Но мешает его предназначение, отнявшее его у них еще до рождения. Хотя оно же делает его предметом родительской гордости, родителям не суждено понять Самсона, и это мешает им любить его.

И еще: они точно знают, что подчиняться им он не станет. Ни в том, что касается филистимлянки, которую упрямо желает взять в жены, ни в чем-то другом, поскольку он подвластен иной силе, что выше их. Они понимают с болью, а может быть, и с чувством вины, что его судьба — идти по жизни одному, ибо его путь не похож ни на чей другой и они ничему научить его не могут. Ничто в жизни не подготовило их к тому, чтобы стать родителями такого человека, как Самсон. Взять хоть этот мед — один Бог знает, откуда он взял его… Они радуются, но чувствуют какую-то тайну, которую разгадать не в силах.

Из-за этого непонимания растет ощущение, что Самсон очень хочет успокоить своих родителей — чтобы не боялись его, не боялись тайны, которая сокрыта в нем. Он надеется, что этот мед поможет им поверить и поддержать его, вселит в них уверенность в нем. Тогда они поймут, что он им предан.

Это важно, потому что воздух пропитан изменой. О ней не говорится вслух, она не обозначена словом. Это не «обычная» измена, но потому-то она ядовитее: если ребенок еще зародышем, в чреве матери, уже был отчужден от родителей предопределенностью своей судьбы, то в атмосфере дома появляется ощущение всеобщей лжи. Скрытой, глубокой и взаимной. Конечно, никто из них не хотел того, что выпало им на долю всем троим. И с этим ощущением Самсон проживет всю жизнь.

Трое на всем белом свете. Родители и ребенок, который «обобществлен» еще до своего рождения. Сын-сирота при живых родителях… Тяжела его ноша-жизнь, двойственная и противоречивая, — оставаться ли самим собой в своем предназначении или быть верным своим родителям, таким от него отличным. Всему меду мира не подсластить этот миг.

И наконец свадьба. Самсон вновь идет в Фимнафу. На сей раз идет туда только с отцом, и мы размышляем: это был тогдашний обычай или же мать решила не участвовать в брачной церемонии сына? А если она так решила, как следует понимать этот вызывающий поступок? Как протест против своевольного решения Самсона жениться на филистимлянке? Или она отказалась дать разрешение на брак потому, что ее острая интуиция, женская и материнская, подсказала, что удачной эта женитьба не будет?

«И сделал там Самсон пир, как обыкновенно делают женихи».

Ну, думает читатель, наконец-то Самсон попытался сделать что-то «как все люди». Однако очень скоро это обычное намерение рассыплется прахом: увидев его, филистимляне привели тридцать «брачных друзей», чтобы во время пира те были при Самсоне. Почему они так поступили, сказать нельзя, но можно предположить, что их побудили к тому его облик, огромная мощь и исходящее от него ощущение постоянного беспокойства. Нам не сообщается, кто они — эти «брачные друзья», но подразумевается, что у такого человека, как Самсон, нет друзей даже для брачной церемонии, а только вот «брачные друзья» (само звучание слов уже ничего доброго не предвещает).[28]

Как только начался пир, Самсон задает своим гостям задачу: «…загадаю я вам загадку; если вы отгадаете мне ее в семь дней пира и отгадаете верно, то я дам вам тридцать синдонов[29] и тридцать перемен одежд; если же не сможете отгадать мне, то вы дайте мне тридцать синдонов и тридцать перемен одежд».

И, когда они соглашаются на его условия, он задает им загадку: «Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое».

Почти всякий раз, как Самсон начинает говорить, его речь поражает своей поэтичностью. Ведь если судить по поступкам, он — человек, внушающий страх и оставляющий кровавый след повсюду, куда бы ни пошел. В общем, некий голем,[30] который божественной волею направлен в этот мир в качестве смертоносного оружия.

И вдруг такая загадка. Хитроумная. Изящная. И поэтичная.

Ведь можно было развлекать гостей, демонстрируя им гигантскую мощь своих мышц. Показать какой-нибудь потрясающий атлетический номер, от которого они бы рты разинули.

А он задал им загадку. Да такую, что им не разгадать: не из тех загадок, что основаны на прежних знаниях, и не загадка «на логику», которую можно раскусить, хорошо поразмыслив.

Три, пять, семь дней бьются они в ловушке, которую он им расставил. Пир продолжается, но все веселье насмарку. Внимание читателя уже переходит с самой загадки на того, кто ее загадал, — в попытке понять, зачем он это сделал.

Целых семь дней крутится Самсон среди гостей и забавляется их замешательством и нарастающим раздражением. Время от времени он выслушивает неуклюжие отгадки и отрицательно качает головой. Вежливо, слегка насмешливо, с нескрываемым удовольствием. Из-за запрета, связанного с монашеством, к вину, которое подносят гостям, он не прикасается. А они, конечно, себя не ограничивают, стараются выпивкой залить досаду и гнев. Воздержание Самсона только разжигает их злость. Через день-другой у филистимлян уже душу саднит от этой загадки, да и ни к чему им копаться в душевных тайнах диковинного чужака. Их бесит эта история и мысль о тридцати переменах одежд и тридцати рубашках, которые придется отдать ему.

«Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое».

Мало что может так довести человека до исступления, как издевательская загадка, разгадать которую невозможно (история с Самсоновой загадкой — это, пожалуй, единственное место в Ветхом Завете, которое даже верного патриота народа Израилева может склонить на сторону филистимлян). Что же до Самсона, то ощущаешь, как он в душе наслаждается всем происходящим. Той возбуждающей, почти эротической близостью, что, по мнению загадавшего, возникает не раз между очередной догадкой и верным, но все ускользающим решением. А может быть…

Может быть, он задал им неразрешимую загадку потому, что сам живет всю жизнь с огромной загадкой внутри, с тайной, которая, возможно, и для него самого неразрешима? И пытается воспроизвести эту атмосферу тайны? Ведь после трех, пяти, семи дней загадавший загадку человек сам уже превратился в некую загадку. В огромный кувшин, где тайна бурлит, стараясь выплеснуться наружу…

Возможно, именно это и движет Самсоном — и не только в данном случае. Словно гигантский ребус шел он по миру, дивясь собственной таинственности, наслаждаясь тем, что с опасностью для жизни приближался к черте, где его могли разгадать. Впрочем, слово «наслаждался» не совсем точное: на самом деле Самсона гнало отчуждение, от которого он безуспешно старался освободиться.

На седьмой день «брачным друзьям» надоело. Они ставят жене Самсона ультиматум: «…уговори мужа твоего, чтоб он разгадал нам загадку; иначе сожжем огнем тебя и дом отца твоего».

«И плакала она пред ним семь дней, в которые продолжался у них пир», — говорится в тексте.

В добавление к растущей ярости «друзей» еще и беспрерывный плач жены преследовал Самсона целую неделю! Семь дней она плачет и пристает к нему, чтобы открыл ей разгадку, а он как воды в рот набрал. Эта женщина так ему понравилась, что Самсон пренебрег мольбами родителей и решил взять ее в жены, а теперь вдруг готов так обидеть ее!

Но почему? Может быть, желая сказать ей, своей первой в жизни женщине, что и она никогда до конца его не узнает? Или эти семь дней — своеобразная изнурительная церемония, которую он устраивает для самого себя, чтобы установить границу — границу, до которой может подпустить к себе другого, даже любимого человека?

«Ты ненавидишь меня и не любишь, — горько рыдает жена, — ты загадал загадку сынам народа моего, а мне не разгадаешь ее…»

На секунду, пока звучат ее слова, пишущему эти строки вдруг чудится, что в жалобах молодой жены проскальзывает намек на нечто более обширное и запутанное, чем. обычная семейная ссора; на загадку, во много раз более значительную — загадку народа Израилева в глазах других народов с самого его зарождения и по нынешний день. Удивление и подозрение всегда сопровождали еврея при соприкосновении с другими народами. Но вернемся к молодому мужчине и его жене, к их первой ссоре, которая тянется целую неделю. Они уже по горло сыты слезами и отказами; наконец терпение мужа лопается, и он бросает своей жене: «…отцу моему и матери моей не разгадал ее; и тебе ли разгадаю?»

Наверное, рассказчик оказал Самсону благодеяние, не приведя ответ его жены.

«…Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть».[31] И верно, суть брака заключается в том, что мужчина расстается с отцом и матерью, уходя к своей жене. Но из слов Самсона явствует, что в его случае все не так. Очевидно, возникает сумятица, «…отцу моему и матери моей не разгадал ее», — говорит он женщине, на которой только что женился; иными словами, «а тебе уж подавно не открою!» В самый разгар свадьбы Самсон с неуклюжей инфантильностью и детским высокомерием заявляет жене, что по сей день абсолютное предпочтение и право первенства — за родителями.

Но в конце концов — в результате ее расспросов или поддавшись соблазну похвастаться своим подвигом — Самсон уступает и открывает разгадку жене. Рассказчик не сообщает, что в точности он сказал ей, а главное — как сказал. Давайте попытаемся заполнить пробелы: похвалялся ли он перед ней, описывая свою схватку со львом, или скромничал? Излагал лишь сухие факты или расцветил рассказ сочными подробностями о меде, сверкавшем между ребрами скелета, о жужжащем рое пчел?..

Поведал ли он ей все, что приключилось с ним во время схватки со львом; что он чувствовал позже, когда стоял перед его трупом; рассказал ли о вкусе меда, его цвете, жужжании пчел; делал ли он это в надежде, что глаза ее в ответ вспыхнут новым огнем? Что она поймет то, чего не поняли его родители?

А что произошло вслед за этим — взглянула ли она на него в изумлении, растерянно или, может быть, с отвращением? Или внезапно осознала, какой мужчина достался ей? Вдруг поняла, что он совсем не тот, каким казался? Может быть, она смутно ощутила, что этот разговор дал ей в руки еще какой-то козырь, намек на разгадку той загадки, что есть он сам?

Столько вопросов здесь возникает потому, что для Самсона эта минута — роковая: впервые он поведал кому-то о том, о чем не говорил даже родителям.

Но жена не сумела выдержать роль, которую он доверил ей. Она смертельно испугалась своих соплеменников и открыла им разгадку.

Представим на секунду, что эта женщина, имени которой мы не знаем, оказалась бы достойной доверия Самсона. Как бы тогда выглядела вся его жизнь, сумей жена заглянуть ему в душу, увидеть, что он — не от мира людского? Мужчина, способный голыми руками убить льва, а потом таять от поэтичности картины, глядя на мед в львином трупе.

Хотя не написано черным по белому, что Самсон эту женщину любил, но о ней сказано: «она мне понравилась». Дважды повторено: понравилась. То есть было в ней что-то, что казалось ему достойным и сулило ему безмятежность, покой для души. Возможно, потому эта женщина из Фимнафы и стала его первой избранницей.

Но она предала его, и очень скоро. Впрочем, он мог это предвидеть заранее. И не толкать ее в ловушку двойственной верности — ему и своим соплеменникам. А он именно так поступил, будто полностью сознавал, что она предаст его. И тут возникает неприятное подозрение, что он сам хотел этого.[32]

«Что слаще меда, — говорят ему филистимляне в ответ, — и что сильнее льва!»

Те, что отвечают, — не только «брачные друзья», но и «граждане». А значит, его личная тайна не только раскрыта, но еще и вышла за пределы свадебного пира и разнеслась по Фимнафе, став достоянием всех горожан. Самсон взбешен: «…если бы вы не орали на моей телице, то не отгадали бы моей загадки», — швыряет он филистимлянам обвинение, причем сексуально окрашенное (даже в гневе своем он поэтичен). Он взбешен из-за того, что «брачные друзья» сумели его перехитрить; но еще сильнее жалит его предательство жены, потому что впервые в жизни он решился впустить кого-то в святая святых, где все прежде принадлежало одному ему, а его сразу же предали.

Только он открыл жене свой секрет, только познал с ней счастье правдивого признания, как толпа чужаков хлынула в его убежище. Можно лишь догадываться, какая ярость обуяла Самсона, как била она ключом, проникая к самым корням его существа.

Но, возможно, есть еще одна причина великой ярости, толкнувшая его на месть и массовое убийство, которое он затем совершил.

Давайте попробуем представить себе беседу между его женой и «брачными друзьями». Написано, что «она разгадала загадку сынам народа своего». Но не разгадала ли она им кое-что еще? Не рассказала ли она о величайшей тайне, которая открылась ей о Самсоне? Разумеется, трудно сказать, поняла ли она сама в полной мере то, что он поведал ей. Что-то в ответе филистимлян Самсону показывает, что, услышав отгадку, они мало что узнали о Самсоне и его великом единоборстве. Видимо, услышали от его жены лишь самую суть — о мертвом льве и меде.

Это всего лишь предположение. Но если в нем есть правда, то возникает и мысль, что именно «резюме» филистимлян больше всего и разожгло ярость Самсона. Услышав из их уст: «Что слаще меда, и что сильнее льва!» — Самсон почувствовал, как над тайной, заключающей его суть, надругались; ее опошлили, превратили чуть ли не в анекдот. Его избранность сделалась сплетней, которую «граждане» передавали друг другу, не понимая того, что в ней скрыто.

В «Письмах к молодому поэту» Райнер Мария Рильке пишет: «А те, кто плохо и дурно хранит эту тайну (а таких много), теряют ее лишь для самих себя и все равно передают ее дальше, сами того не зная, как запечатанное письмо». Это глубокое высказывание, если отнести его к Самсону, проливает на его жизнь свет, вызывающий подчас ироническую улыбку, а подчас — печаль в сердце: ведь и в самом Самсоне есть некая загадка, но и он тоже хранит свою загадку «плохо и дурно» (например, в случае с блудницей из Газы, к которому мы подойдем позже). Он и сам порою действует как человек, осужденный лишь передавать загадку дальше, «как запечатанное письмо», — иными словами, лишь приводить в действие волю Божию, избравшую его без его ведома. Он так и не разгадал этой загадки до конца.

Одно очевидно: человек всегда чувствует себя глубоко оскорбленным, если его тайна стала достоянием чужаков, не понимающих и не достойных ее. Должно быть, именно это чувство и овладело Самсоном, когда он услышал разгадку из уст «брачных друзей», хохочущих над его провалом. Наверное, добавилось и чувство художника, творение которого открылось толпе, а в ней — лишь пустые лица.

Кипя от оскорбления и ярости, он направляется в Аскалон, город филистимлян, и там убивает тридцать человек.

Вот что удивительно — зачем Самсон пошел в Аскалон, за сорок километров, а не в филистимский город Екрон, до которого от Фимнафы всего пять километров? Зачем ему было шагать десятки километров по филистимской территории? Ответ, кажется, заключен в самом вопросе — Самсону хочется как можно дальше вклиниться в гущу филистимлян, чтобы вокруг видеть только своих врагов.

Он убивает тридцать человек, ни в чем не повинных, просто имевших несчастье столкнуться с ним на улицах своего города. Он снимает с них одежды и приносит их тридцати «брачным друзьям». Что сделали те, надругавшись над его сутью, то и он сейчас сотворил с тридцатью чужаками. Лишает их жизни, чтобы отобрать у них «оболочки». Поступок жуткий (нет ему равных!) — и свидетельство того, что Самсон не всегда отличает оболочку от основы, не всегда различает, где чудной, а где чужой.

После того как рухнул его брак под этим чудовищным ударом, Самсон, точно ребенок, спешит домой к папе с мамой. Вспомним: он уже женат, уже оставил родительский дом, а теперь возвращается зализывать раны, согреться от родительского тепла. Но проходит немного времени, и в пору жатвы пшеницы он вновь отправляется в Фимнафу, решив вернуться к филистимлянке-жене.

За пазухой у него козленок ей в подарок, в знак примирения, и он хочет войти к ней, но это невозможно: ее отец уже отдал жену Самсона другому — «я отдал ее другу твоему», имеется в виду одному из тех «брачных друзей», что были на свадебном пиру и заставили его жену выдать тайну. Как было принято в те дни, тесть предлагает Самсону взамен ее младшую сестру, которая, по его словам, «красивее ее», однако Самсон уже кипит яростью. «Теперь я буду прав пред Филистимлянами, если сделаю им зло», — заявляет он и устремляется мстить.

«И пошел Самсон, и поймал триста лисиц, и взял факелы, и связал хвост с хвостом, и привязал по факелу между двумя хвостами; и зажег факелы, и пустил их на жатву Филистимскую, и выжег и копны, и нежатый хлеб, и виноградные сады, и масличные».

И этот поступок Самсона — тоже бешеный по своему дикарству, своей жестокости. Но какой масштаб возмездия, какой редкостный спектакль, какое невероятное зрелище!

Подумать только, сколько усилий нужно приложить, чтобы поймать триста лисиц, связать их попарно, вставить между ними факелы, зажечь их и пустить по филистимским полям!

Впечатляют сама задумка, фантазия и изобретательность. Ветхий Завет, как известно, пестрит деяниями, полными насилия, грубости и жестокости (любопытно было бы составить полный реестр всех видов нападений и мщения, какие случались в те времена между народом Израилевым и его врагами — от надругательств над трупами и избиения толпы острыми палками для скота до массовых обрезаний). Но мщение Самсона, безусловно, оригинально. Описывая это современным языком, мы сказали бы, что Самсон создал истинное шоу с пылающими лисицами. Здесь не только демонстрация гигантской физической силы, но и особый стиль, который виден во всех его деяниях, великих и малых, в любом его жесте и в любом соприкосновении с миром.

Поступок Самсона совершен по хорошо продуманному замыслу: ведь Самсон мог привязать по факелу к хвосту каждой лисицы. Тогда урон был бы вдвое больше! Но такое действие, видимо, не отвечало бы душевной потребности «художника», которому важно, чтобы все вокруг заговорили о его стиле, особенном и присущем лишь ему.

Но вернемся к рассказу о лисицах и огне. Самсон связывает лисиц попарно. Затем посреди каждой пары привязывает по факелу. Можно с остротой ощутить боль, пронзившую лисиц, их обезумевший бег, когда они пытаются оторваться друг от друга, и каждой кажется, что «напарница» палит ее огнем. В мгновение ока они превращаются в пылающее создание о двух телах, которому не спастись от самого себя.

Видимо, так прорвалась из душевных глубин Самсона тайная печать его божественного дара, которую он изо всей силы швыряет миру в лицо. Двойственность, как огонь, безумствует в нем: монашество и вожделение; тело с гигантскими мышцами и душа «художественная» и возвышенная; дикость убийцы и понимание, что он — лишь инструмент в руках некоего «Божественного Провидения». Можно снова вспомнить его упорное желание сохранить при себе свой секрет и в то же время отчаянную потребность в близкой душе, которой можно открыться…

И разве удивительно, что ему нужны триста лисиц, никак не меньше, чтобы все это выразить?

Филистимляне сначала мстят тому, кто (по их мнению) причинил им зло, — женщине из Фимнафы. Идут и сжигают ее и отца ее. Огонь за огонь. Самсон расправляется с ними и за это: «перебил он им голени и бедра». Так шаг за шагом расширяется эта странная война между одним человеком и целым народом; человеком, который от чрева матери посвящен «спасать народ Израиля», но на деле его «спасание» ничем не отличается от побоищ, учиняемых филистимлянами.

Здесь необходимо напомнить то, что в пылу рассказа могло позабыться: Самсон был судьей, народным предводителем, который судействовал в Израиле двадцать лет. Судьей, без сомнения, странным: когда он встречался с людьми своего народа? Когда занимался их проблемами и садился разбирать их споры между собой? Всякому, кто читал эту притчу, известно, что жизнь и деяния Самсона всегда направлены вовне, на филистимлян — с ними у него отношения любви и мести, с ними пиры и битвы (в Ветхом Завете немало моментов, из-за которых Самсон видится израильскому читателю больше «филистимлянином», чем евреем…).

Тем не менее повесть о нем удостоилась того, чтобы войти в Ветхий завет и быть рассказанной в подробностях; даже если время от времени Самсон заслуживает порицания из-за своей агрессивности, дебоширства и сластолюбия, в сознание еврейского народа он вошел как национальный герой и превратился в символ. Возможно, потому, что в его отверженности, в его страстной потребности сохранить свою исключительность и в его не знающем границ стремлении перемешаться и слиться с чужаками очень сильно выражены именно «еврейские» мотивы.

И еще: евреи во все времена гордились рассказами о его геройстве и стремились стать, как он, — силачами, смельчаками, обладателями великой мужской силы. И не менее этого они преклонялись перед его способностью совершить жесткое, силовое действие без тормозов и угрызений совести — способностью, наличие которой история на протяжении тысячелетий (вплоть до появления государства Израиль) не признавала за «червяком-Абрамом».

На иврите он почти всегда зовется Самсоном-Героем, и спецподразделения израильской армии носят его имя — со времен Войны за независимость («Шаули Шимшон») и вплоть до подразделения «Шимшон», созданного в период Первой интифады[33] (стоит также припомнить сеть спортивных центров, созданную в Израиле в шестидесятые годы атлетом Рафаэлем Гальпериным и названную «Центром Самсона»).

На самом деле в реальности государства Израиль иногда обнаруживается то же неадекватное отношение к собственной силе, что и у Самсона. Поэтому огромная военная мощь, которой владеет сегодня Израиль, не раз оказывалась «богатством не впрок». Не преуменьшая опасностей, грозящих Израилю, не можешь отделаться от ощущения, что чувство «обладателя невиданной силы» так и не проникло по-настоящему в израильское сознание. И отношение к этой силе, которая часто воспринималось как истинное чудо, не раз сопровождалось всевозможными искажениями. А подобные искажения могут привести к переоценке достигнутой силы, к превращению этой силы в самодовлеющую ценность, а также к тенденции почти автоматически переходить на силовую атаку вместо поисков других путей воздействия — типично «Самсоновы» линии поведения.

К этому можно добавить развитое у израильтян чувство потери безопасности, возникающее при каждой угрозе (чувство, свойственное и Самсону, когда в некоторых ситуациях он вдруг будто рассыпается на куски и сила его мгновенно иссякает). Чувство это, не соответствующее реальной мощи и силе страны, не раз влекло за собой преувеличенный боевой отпор. Все это, как мне представляется, указывает на ощущение непрочности силы, которой Израилю удалось достичь, и на внутреннюю неуверенность в собственной защищенности. Это, безусловно, вызвано и реальными опасностями, которые подстерегают Израиль, но также и основной его трагедией — одиночеством в мире: еврейский народ — не «как все народы», а государство Израиль создано «условно», и его будущее в мире поставлено под сомнение и окружено опасностями. И этого ощущения не стереть всем атомным бомбам, произведенным Израилем по программе, именовавшейся «Самсоновым решением».

Расправившись с филистимлянами, Самсон удаляется и обосновывается в ущелье (то есть в пещере) скалы Етам, находившейся, видимо, неподалеку от города Ефам, что в Иудейской долине.[34] Там он сидит один, избегая общества людей, которые так жестоко его обманули.

А филистимляне тем временем устремляются мстить ему. Они движутся на Иудею и разворачивают там войска, готовясь к бою. Жители Иудеи, напуганные их приготовлениями, спешат узнать, почему филистимляне готовятся воевать против них, и филистимляне объясняют: «…мы пришли связать Самсона, чтобы поступить с ним, как он поступил с нами».

И вот три тысячи жителей Иудеи стекаются к ущелью в скале Етам, где засел Самсон: зачем он (а он, как мы помним, не из племени Иуды) решил навлечь на них побоище, когда они «вообще ни при чем»?! «…разве ты не знаешь, что Филистимляне господствуют над нами? что ты это сделал нам?» — кричат они ему в страхе. Три тысячи человек, окружив его, стоят напуганные, а Самсон спокойно, с упрямой логикой им ответствует: «…как они со мною поступили, так и я поступил с ними».

Три тысячи человек тайком переглядываются между собой. Нам почти слышится их смущенное покашливание, «…мы пришли связать тебя, — осмеливаются они наконец сказать, — чтобы отдать тебя в руки Филистимлянам». С расстояния тысячелетий можно ощутить мольбу, дрожащую в их голосах: пощади нас, давай покончим с этим подлым делом честь по чести…

Эту картину легко упустить из виду, ибо на фоне других драматических событий, полыхающих огненными красками, она ничем не примечательна. Но мы, читая историю Самсона, обращали внимание на его частые переходы от тех, кто ему близок, к тем, кто чужд и враждебен; и вновь чувствуем обреченность Самсона на отчуждение — как от родителей, так и от соплеменников. Задержимся на этом кратком эпизоде.

Жители Иудеи стоят перед ним в растерянности, пораженные острым одиночеством, которым веет от человека, засевшего в ущелье. Человека, который из-за своей дерзкой смелости, возможно, уже стал легендой среди колен Израилевых. Возможно, он вызывает в них страх и злобу, ибо навлекает на них гнев филистимлян. Но не только страх и злобу: ведь он один осмеливается сделать то, что сами они сделать не смеют, хотя их тысячи. И может быть, в уголке души, который еще остался свободным, они считают Самсона символом борьбы с поработителями.

«…мы пришли связать тебя, — бормочут они, — чтобы отдать тебя в руки Филистимлянам»… Скорее всего, в этот момент их враждебность к Самсону ничуть не слабее, чем ненависть к филистимлянам. Если бы они так его не боялись, то сами навалились бы на него и не хуже филистимлян с ним разделались. К великому их изумлению, Самсон с ними даже не спорит. Об одном только просит: «…поклянитесь мне, что вы не убьете меня». И они обещают, что вреда ему не причинят, а лишь свяжут и отдадут в руки филистимлян… «а умертвить не умертвим».

И этот диалог между ним и жителями Иудеи описан с какой-то мягкостью, чуть ли не с жалостью. Кажется, что жители Иудеи остерегаются задеть Самсона. Даже гневаясь на него, они соблюдают дистанцию между ним и собой, почтительную, восхищенную. Читатель, успевший заглянуть во внутренний мир Самсона, знает, что таков его удел: терпеть дистанцию, которую держат не только из почтения, но и как выражение отчуждения и неприятия. Ему хорошо знакомо это отношение к себе — уважение, даже преклонение, которое вновь и вновь выталкивает его в отверженность.

И как мы помним, этому подвергают его соплеменники, среди которых он Вождь и Судья. Им и в голову не придет воспротивиться, хотя бы на словах, требованиям филистимлян и ради него подвергнуть себя опасности. Они не предложат ему спастись бегством или утихомирить гнев филистимлян как-то по-другому. Они хотят его выдать и не скрывают, что им не терпится отделаться от вечной опасности, которую он с собой несет. А он, конечно, знает об их мотивах и желаниях, но не попрекает их: «…поклянитесь мне, что вы не убьете меня», — вот и все, о чем он просит их в эту раскаленную минуту. Хотя Самсон знает, что убить его они не в силах (он сильнее их всех, вместе взятых), но у него есть потребность, трогательная, почти патетическая, услышать из их уст — именно из их уст — обещание: «умертвить не умертвим». Будто этими словами они, его братья, могут отогнать на секунду нескончаемую муку, на которую обрекла его мать, упомянув о его смерти еще до того, как он родился.

Они связывают его двумя новыми веревками. Тот, кто прочитал рассказ о Самсоне целиком, помнит, что некоторое время спустя Далила спросит, чем его связать, чтобы усмирить его, а он, подшучивая, скажет: «новыми веревками»; а когда она это сделает, он разорвет их на руках, как нитки.

Но сейчас он позволяет людям из племени Иуды связать себя такими веревками. Он стоит среди них, возвышаясь над всеми, и дает обвивать себя паутиной, чувствуя, как предательские путы впиваются ему в тело. А потом разрешает им передать себя в руки чужаков.

От его бездействия складывается впечатление, что эта сцена доставляет Самсону странное и горькое, даже в чем-то извращенное удовольствие. Будто он участвует в домашнем спектакле, где люди колена Иуды — марионетки, которых водят на нитях, а эти нити связаны с изначальной потребностью Самсона вновь и вновь проходить через предательство своих близких.

Удовлетворив эту потребность и выжав из встречи с сынами своего народа мутный нектар, потребный его душе, Самсон вновь обретает присущую ему мощь. Это происходит, когда люди Иудеи выводят его из ущелья и ведут к филистимлянам, ожидающим в месте, именуемом Леха.

Даже тому, кто там не был, легко нарисовать перед мысленным взором эту картину: три тысячи жителей Иудеи ведут связанного Самсона; эдакая длинная процессия лилипутов, впереди которой — гигант-Гулливер. При виде его филистимляне разражаются радостным хохотом, но, когда они подступают, чтобы схватить его, на Самсона вновь нисходит Дух Господень. Тело его пылает от страстного желания мстить — до такой степени, что веревки распадаются на руках, «как перегоревший лен». Он протягивает руку и случайно натыкается на «свежую ослиную челюсть». И убивает ею тысячу филистимлян.

Когда дело сделано, из воина вновь проглядывает поэт: «…челюстью ослиною толпу, две толпы, — декламирует он, — челюстью ослиною убил я тысячу человек». При всем отвращении к этому побоищу нельзя не отметить этот «изысканный речитатив» Самсона. Обратим внимание на его находчивость при выборе оружия: лисицы, челюсть осла, голые руки против льва… только «органические», природные и местные материалы…

И, «сказав это», он «почувствовал сильную жажду». Он взывает к Богу: «Ты соделал рукою раба Твоего великое спасение сие; а теперь умру я от жажды, и попаду в руки необрезанных». И эта его мольба вызывает сострадание, ведь Самсон сейчас так слаб и уязвим: он, почти как ребенок, хнычет и упрашивает отца.

Поразмыслим минуту над его мольбою, поразимся этому внезапному и резкому переходу от героя и бесстрашного воина чуть ли не к дитятке: в мгновение ока он приходит в отчаяние и просит, чтобы его «погладили по головке», по-родительски приласкали…

Этот вопль о помощи поражает еще и тем, что как будто вдруг приоткрылись на мгновение створки ширмы, и оказалось, что Самсон имеет возможность разговаривать с Богом. Это свидетельствует об особых отношениях, о которых до сих пор ничего сказано не было, и смягчает тягостное ощущение от бесконечного одиночества Самсона среди людей.

Возможно, в мольбе Самсона кроется еще одна «человеческая» драма, касающаяся его отношений с Богом: появившаяся жажда может быть наказанием, которому Бог подверг его за хвастовство: будто он один, без всякого участия Божьего, сокрушил ослиной челюстью филистимлян. И теперь на скале, почти теряя сознание от жажды, клянется Самсон Господу, что хорошо знает, благодаря кому достигнута победа: «Ты соделал рукою раба Твоего великое спасение сие», — бормочет он. И Бог принимает «покаяние», в котором и признание собственной вины, и мольба о прощении. И разверзает для Самсона «ямину в Лехе» и пускает из нее воду. Неясно, была ли эта «ямина» впадиной в скале, на которой лежал Самсон, или Бог проломил ослиную челюсть[35] и в ней появилась живительная вода. Но так или иначе, Самсон напился, и дух жизни вернулся к нему — не только из-за воды, но и потому, что впервые в жизни его не предали в критический момент, а, напротив, оказали милосердие.

А дальше мы читаем следующее: «Пришел однажды Самсон в Газу и, увидев там блудницу, вошел к ней».

Как известно, есть много причин, по которым мужчину влечет к проститутке; но, прежде чем мы попытаемся понять, почему отправился к проститутке Самсон, прежде чем вспомним, что он — назорей (когда речь идет о Самсоне, это легко забыть — как и то, что назорею прикасаться к женщине не запрещено), стоит задаться вопросом: зачем ему нужно было идти в Газу? Почему он направился в филистимский город, зная, что жители Газы жаждут его убить?

Кто умен, тот поймет, в чем причина странной тяги Самсона плюхаться в самую гущу филистимлян. «Плюхаться» в полном смысле этого слова — плотью и кулаками: ведь связь с ними всегда плотская — смешение крови и плоти; здесь борьба и переплетение, потребность пронзать и быть пронзенным. При желании можно усмотреть в этом смутное стремление Самсона к тому, чтобы через интенсивное соприкосновение с другими людьми, главным образом с чужаками, получить то, чего ему недостает, — ощущение своего существования, а также ясную и четкую границу этого существования.

Ведь в его мире нет никого, кто был бы хоть немного на него похож. Самсон обычно живет и действует в вакууме. Естество его в силу своей природы не поддается никаким определениям, полно противоречий, легендарно и «чудно». Нетрудно представить себе, какая сумятица царит в этой душе, постоянно нуждающейся в каких-то «ориентирах», чтобы уяснить для себя свои границы. Для того Самсон и стремится к чуждым ему людям, чтобы каждый раз обозначить четкую границу между собой и врагами. Соприкасаясь с этими людьми, он не только испытывает удовлетворение от того, что своими действиями исполняет волю Божью, но и обретает ощущение границы — «стены», которая их разделяет, а тем самым — понимание того, кто есть он сам. Поэтому он и направляется в Газу, в самую гущу филистимлян.

И еще мысль приходит в голову: может быть, есть в Самсоне внутренняя потребность «раскидывать» свой душевный груз по разным людям и разным местам, отдаленным друг от друга, чтобы уберечь свою тайну. Инстинкт выживания заставляет Самсона все время перемещаться: побыть немного в каком-то месте — в Цоре, Естаоле, Фимнафе, Аскалоне, Иудее, Газе, Хевроне, в Нахаль-Сорек — и двигаться дальше, чтобы люди везде узнавали лишь «частичку Самсона», один кусочек мозаики, что не позволит им расшифровать Самсонову тайну…

(Чтобы читатель мог представить себе его перемещения, частые, динамичные, полные энергии, пусть вспомнит, как мать Самсона, легкая, быстроногая, мчится по полю рассказать Маною о встрече с ангелом. «Жена тотчас побежала», — сказано в Ветхом Завете, и будто самим уже этим бегом внесла она в свое будущее дитя силу и энергию, наслаждение от быстрого движения…)

Если поход в Газу к филистимлянам вызывает изумление, то визит Самсона к блуднице, как нам кажется, объяснить проще. В тот момент Самсон одинок. Жены у него нет. Тот, кто помнит, как его раскачивал Дух Господень и как ринулся он на поиски любви, может вообразить себе всю глубину его одиночества и тоски — особенно теперь, после отшельничества в Етаме. Но не исключено и то, что Самсон идет к блуднице из-за горького разочарования от первого опыта с женщиной — его женой, которую отдали другому. Если это так, то обращение его к блуднице можно объяснить утратой надежды на истинную любовь и возможность вверить свою тайну кому-то, кто будет достоин доверия.

И еще одно: близость с блудницей означает вручение очень дорогого и личного кому-то абсолютно чужому. Женщине, у которой нет никакого интереса к качествам человека, с которым она занимается сексом. Факт, отпугивающий от проституток, но в известном смысле и являющийся секретом их притягательности: тугое переплетение интимного с анонимным, самого личного с самым публичным.

Так Самсон, переспав с блудницей, вновь перельет «чудное» в абсолютно «чужое». Он вновь хочет загадать загадку, не открывая ее решения. И вновь может оставаться неузнанным и неразгаданным.

Самсон идет к женщине, в которой начисто отсутствует то, в чем он больше всего нуждается, — возможность целиком отдаться другому человеку и быть этим человеком принятым, чтобы между ними возникла настоящая откровенность, настоящая любовь и он смог бы излечиться от своего чувства отверженности, с которым родился.

Почему он так поступает? Почему не попытается еще раз спастись с помощью человека достойного, который исцелил бы его от страшного недуга отчуждения?

Этот вопрос можно расширить и спросить себя, почему люди так часто выбирают путь, ведущий к провалу, тогда, когда больше всего нуждаются в спасении? Так происходит и с отдельными людьми, и с обществами, и с народами; иногда кажется, что некая удручающая цикличность подталкивает их воспроизводить свой трагический выбор вновь и вновь. И внутри Самсона действует та же разрушительная сила, поэтому он раз за разом будет пренебрегать потребностью в настоящей любви и настоящем приятии, тоской по отношениям, в которых царствовали бы полная честность и доверие.

А потому Самсон идет не просто к блуднице, но к блуднице из Газы. Идет к женщине, которая — он в этом уверен — тут же выдаст его своим соплеменникам; так или иначе, он попадет в руки филистимлян, давно жаждущих отомстить ему за все, что он учинил им.

Так и происходит. Когда жители Газы узнают, что Самсон в доме у блудницы, они тотчас устраивают засаду у ворот города, через которые он непременно пройдет, покидая Газу. Затаившись, сидят они там всю ночь, собираясь, как наступит утро, захватить его в ловушку и убить. Но Самсон спит с женщиной лишь до полуночи, а затем встает, подходит к воротам города и застигает врагов врасплох. Будто разгадал замысел филистимлян и ушел от блудницы раньше, чем они предполагали, — чтобы опередить их… Если так и было, есть в этом дополнительное подтверждение догадки, что он не просто искал женщину-блудницу, а хотел в ее объятиях испытать также страх, напряжение и обиду — и не только из-за ее предсказуемого предательства, но и из-за сознания, что в этой любовной близости присутствовали чужаки. Таким образом Самсону удается ухватиться за оба конца наэлектризованных ощущений, за которыми он неустанно гоняется. Он снова подтверждает для себя, что близость — любая близость — полна отравы.

«…в полночь же, встав, схватил двери городских ворот с обоими косяками, поднял их вместе с запором, положил на плечи свои и отнес их на вершину горы, которая на пути к Хеврону».

Хотя, как уже упоминалось, нигде не сказано, что Самсон был исполинского роста, здесь он кажется великаном. Так это представлено и на знаменитой гравюре Доре «Самсон уносит ворота Газы», где Самсон изображен взбирающимся на гору (видимо, уже в окрестностях Хеврона; в районе Газы таких гор нет[36]). Небеса над ним будто распахнуты, и в них — сияние божественного света. Но Самсон этого света не видит: он едва не валится под грузом гигантских ворот, ставших преградою между ним и светом, и выглядит он как полубог-получеловек, истерзанный и страдающий.

Это, как и во всех деяниях Самсона, — выходка, подобной которой не сыщешь во всем Ветхом Завете. Это вновь настоящий спектакль, чрезвычайно впечатляющий и многозначительный: покидая вражеский город, чужак уносит с собой ворота — то, что отгораживает внутреннее от внешнего. Он вторгается в границы города и снимает с них барьер, создающий преграду между «своими» и чужими, врагами. Этот символ весьма характерен для внутреннего монолога Самсона. Однако в том, что Самсон сорвал городские ворота, можно усмотреть не только его знакомое желание причинить филистимлянам зло; здесь проявился единственный в своем роде протест Самсона против нарушения права на уединение и интимность.

И, глядя на человека, который вырвал городские ворота и унес их на своей спине, читатель испытывает какое-то облегчение от мысли, что, хотя великая миссия, возложенная на Самсона, — борьба с филистимлянами — и навязана ему без права на возражение, все же ему удается высечь из себя несколько искр свободы и, выполняя свою задачу, всякий раз изобретать новый путь ее исполнения, своеобразный и неповторимый.

В лесу, по дороге к холму Цора — видимо, к библейской Цоре, родному селению Самсона, — желтые таблички указывают направление к «могиле Самсона и Маноя», и любопытство влечет вперед. Возвышенность покрыта зарослями колючек и пожелтевшей стерней. На вершине ее асфальтированная площадка и две могилы — маленькое захоронение, сложенное из обтесанных камней, и на нем два голубых надгробия. На одном надпись: «Праведный Судья Израилев, героический Самсон, светлой памяти Праведник, что судействовал в Израиле, как наш Отец Небесный». Значится и предположительный день смерти Самсона: «каф-далет тамуз».[37] «Праведник Маной, — выведено на второй могиле шрифтом, принятым при написании Торы, — светлая память Праведнику, что воочию узрел Ангела Господня». Мать Самсона, которая соприкоснулась с ангелом гораздо теснее, нежели ее супруг, ни могилы, ни упоминания в этом семейном захоронении не удостоилась.

Разумеется, это не настоящие могилы Самсона и его отца. Вряд ли в них кто-то вообще похоронен… Надгробия появились года четыре назад, и кто их возвел, неизвестно. Но за короткое время место стало святым в глазах тех, кто в него поверил, и люди приходят сюда, в одиночку и группами, молятся, зажигают в изножьях могил маленькие масляные светильники; больные просят об исцелении, невесты с женихами — о детях, отцы семейств — об удаче в бизнесе и о том, чтобы бездетные дочки забеременели. По ночам здесь можно встретить браславских хасидов,[38] читающих «Тикун хацот»,[39] — они плачут и скорбят о падении Храма.

Рядом зияет большая пещера. Видны чаши для оливкового масла, выбитые в скале. Когда-то здесь ходил бесконечными кругами осел — крутил круглый давильный камень (сломанный, он и сейчас валяется в стороне), давил оливки на масло. Быть может, челюстью его далекого предка Самсон некогда избивал филистимлян. В скале высечена и большая квадратная давильня для вина. Судя по размерам, она была одной из крупнейших давилен в округе, а террасы у подножия холма, видимо, были некогда покрыты виноградниками.

На вершине холма, рядом с могилами, кто-то поставил шкафчик, и в нем библии и молитвенники. Одна маленькая Библия, проложенная закладками из автобусных билетов, открывается, как только ее тронешь. Библия потрепана, засалена от прикосновения многих пальцев, в пятнах от пота и слез:

«После того полюбил он одну женщину, жившую на долине Сорек; имя ей Далида[40]».

Кто она, эта Далила? Об этом рассказчик не говорит. Не сообщает даже, была ли она филистимлянкой, как другие Самсоновы женщины. Зато она — первая женщина в этом повествовании, у которой есть имя, потому что Самсон любит ее. Но где они встретились? Что он нашел в ней? Сказать невозможно. И нельзя узнать ни как он ухаживал за ней, ни чем она отличалась от прочих и почему на сей раз он полюбил по-настоящему, ни, самое главное, что значит умолчание обо всем, что касается чувств Далилы к Самсону?

На такие подробности библейский рассказчик скуп. Его интересуют лишь деяния и свершения, и в данном случае он поступает, как и раньше, когда от слов: «И родила жена сына, и нарекла имя ему: Самсон. И рос младенец, и благословлял его Господь», — сразу перешел к: «И начал Дух Господень действовать в нем в стане Дановом, между Цорою и Естаолом», перескочив через детство Самсона и отбросив много любопытных для нас деталей. Как воспитывали этого необычного мальчика, какими были его детские проказы (удушал ли он змей, как Геракл? Боролся ли с кабаном, как Одиссей?), кто были его товарищи или, как подсказывает нам сердце, каким он был одиноким? Ничто из этого нам не известно; не знаем мы и о братьях или сестрах, которые могли родиться у его отца и матери следом за ним, но были бы обыкновенными детьми обыкновенных родителей.

Так же и в рассказе о Далиле нет ни одной детали, которая позволила бы читателю с облегчением перевести дух; напряженность повествования снова нарастает: «К ней пришли владельцы Филистимские и говорят ей: уговори его, и выведай, в чем великая сила его и как нам одолеть его, чтобы связать его и усмирить его; а мы дадим тебе за то каждый тысячу сто сиклей серебра».

В посвященных Самсону многочисленных произведениях литературы, живописи, музыки и кино[41] есть попытки представить Далилу трагической фигурой, которая не желала причинить зла Самсону и даже терзалась из-за того, что с ним стало, когда она его выдала. Такова трактовка Ван Дейка в его картине «Самсон и Далила»: Самсон смотрит на Далилу душераздирающим взглядом, когда ворвавшиеся в комнату филистимляне хватают его, а на обращенном к нему лице Далилы странная смесь удовлетворения от содеянного с печалью и состраданием. Рука, протянутая к его лицу, — это жест прощания, отказа от Самсона, но одновременно и сострадания.

Однако текст Ветхого Завета опровергает такую трактовку характера и поступков Далилы. Действия Далилы никоим образом не свидетельствуют о любви; а Самсон любит эту жестокую женщину, эту изменницу. Возможно, именно эта предательская жилка в ней ему и нравится.[42] А потому здесь читателю придется смягчиться и значительно расширить свои взгляды на любовь: возможно, что именно жестокость Далилы и ее почти неприкрытая жажда навредить ему будят в Самсоне извращенное влечение к ней, которое сильнее всех прежних влечений; возможно, именно поэтому теперь в нем пробудилась любовь.

Но в этом объяснении, основанном на его навязчивой тяге к чужому предательству, есть что-то настолько безысходное, настолько сковывающее и лишающее Самсона всякой внутренней свободы, что параллельно с этой версией мы попробуем поискать другую трактовку или подождем немного в надежде, что рассказ сам приведет нас к ней.

Далила, подстегиваемая посулами «владельцев Филистимских», связывает Самсона и пытает его, двусмысленно с ним заигрывая. На первый взгляд, они вместе с Самсоном выясняют, в чем секрет его силы и как его можно связать, чтобы он не сумел высвободиться, «…если свяжут меня семью сырыми тетивами, которые не засушены, то я сделаюсь бессилен и буду как прочие люди», — говорит ей Самсон, развалившись в постели во весь свой великанский рост; может быть, он намекает на семь своих кос, ухмыляясь при этом.

Эротические утехи — это вопрос вкуса; ему, видимо, хочется, чтобы вязали его веревками влажными, незасушенными. Далила тут же доносит об этой его прихоти филистимлянам. Они передают ей в комнату все необходимые атрибуты, и она связывает Самсона влажными веревками. Все это время, как мы помним, один из филистимлян «скрытно сидел в спальне», и это очень яркая иллюстрация полного смешения в жизни Самсона, где интимное переплетено с прилюдным, любовь — с изменой.

И вот Самсон накрепко связан и спутан по рукам и ногам. Далила кричит ему (или шепчет?): «Самсон! Филистимляне идут на тебя». И Самсон играючи разрывает тетивы, «как разрывают нитку из пакли, когда пережжет ее огонь». «Все ты обманываешь меня и говоришь мне ложь», — упрекает его Далила. Продолжая с поразительным хладнокровием опутывать его паутиной лжи, она обвиняет во лжи его самого. А у самой глаза, наверное, так и стреляют в сторону засады, а затем снова впиваются в Самсона: скажи мне правду, чем тебя связать?

Самсон (блаженствуя на спине? с наслаждением потягиваясь?) предлагает другой вариант: «…если свяжут меня новыми веревками, которые не были в деле, то я сделаюсь бессилен и буду, как прочие люди».

«Сделаюсь бессилен», — говорит он, то есть: ослабну, «уступлю» — согласно версии Радака.[43]

Далила не мешкает ни минуты. Тут же берет новые веревки, толстые и крепкие, связывает его ими и вновь говорит ему: «Самсон! Филистимляне идут на тебя!» Засада в комнате натянута, как тетива, — готова в мгновение ока вскочить и броситься на Самсона. Но Самсон легким движением разрывает и эти веревки, будто нитки.

«Все ты обманываешь меня, — вновь упрекает его Далила, — и говоришь мне ложь; скажи мне, чем бы связать тебя?» Самсон прекрасно понимает, что она все время повторяет прежние вопросы, не собираясь отступать, «…если ты воткешь семь кос головы моей в ткань и прибьешь ее гвоздем к ткальной колоде, — говорит он ей, — то я буду бессилен, как и прочие люди». Кто может угадать, что мелькнуло в его глазах? Но произнесенные им слова приоткрывают нечто новое: до сих пор он разговаривал с ней несколько иначе. «Если свяжут меня», — говорил он ей дважды, избегая указать, кто причинит ему зло. Но в этот момент он обращается прямо к ней: «Если ты воткешь, — говорит он ей; если ты, Далила, воткешь семь кос головы моей»…

Только сейчас читатель узнает о волосах Самсона, что они заплетены в семь кос. Что-то в этой детали дает нам понять, что Самсон любил свои волосы, ухаживал за ними, тщательно разделял на пряди и заплетал косу за косой… Тот, кому доводилось отращивать длинные волосы, знает, как трудно без посторонней помощи за ними ухаживать; и сейчас, за минуту до того, как эти "роскошные косы будут сострижены женщиной, вспоминается другая женщина — мать Самсона, которая помогала ему разделять их на пряди, заплетать, расчесывать, завивать и мыть, когда он был ребенком.

Самсон задремал. Быть может, притомился, занимаясь любовью, или что-то в нем надломилось. Но Далила трудится без отдыха. Она ткет, сплетая его косы с основой, прикрепляет их к ткальной колоде, чтобы держались покрепче, и вновь, в третий раз, говорит ему: «Филистимляне идут на тебя, Самсон!» И Самсон просыпается и одним взмахом руки выдергивает колоду вместе с тканьем.

Тут стоит напомнить, что рассказ о жизни Самсона весь перевит бесконечными узлами и веревками: в нем и связанные между собою лисицы, и новые веревки, которыми жители Иудеи вяжут его самого, и сырые тетивы, и косы, что вплетены в ткань; вновь и вновь возникает желание Самсона связывать и быть связанным да еще и схваченным.

Читая обо всех этих перепутанных веревках, задаешься вопросом: сколько же веревок требуется человеку, чтобы заменить одну-единственную связь — духовную связь с матерью, нарушенную предначертанием Бога?

Трижды Далила говорит ему: «Самсон! Филистимляне идут на тебя!» — и всякий раз Самсон отказывается заподозрить любимую и продолжает участвовать в ее смертельно опасной игре. Ее стремление навредить ему совершенно очевидно, но он не возмутится и не одернет ее.[44]

А Далила все докучает ему, и «душе его тяжело стало до смерти».

Нет в Ветхом Завете другого такого места, где возникли бы подобные слова. Наши мудрецы нашли оригинальное объяснение великому страданию Самсона, связав его с поведением Далилы, которая будто бы «в самом конце совокупления из-под него выскользнула».[45] Нет сомнения, что из-за такой мерзости может человеку и жизнь опротиветь. И все же эта версия укрепляет в нас чувство, что стоит поискать и другой мотив поведения Самсона с Далилой.

Возможно, попытки Далилы вломиться в его душу, ее нескончаемый допрос: «…в чем великая сила твоя и чем связать тебя, чтобы усмирить тебя?» — были также вызваны желанием узнать, что за человек прячется за своим секретом и каким человеком он станет без этого секрета. Далила стала единственной женщиной, нашедшей главный вопрос жизни Самсона. И, задав правильный вопрос, она будто попросила вручить ей ключи от его тайны, которая остальных женщин не интересовала, а, может быть, и отпугивала. И потому в путанице противоречивых чувств, вызванных ее настойчивостью, зародилась крошечная надежда на то, что Далила найдет ответ на скрытую глубоко внутри него загадку, которую он и сам до конца не разгадал.

Возможно, внутренний голос из глубин его души, из-под горы его мышц сказал ему, что настойчивость Далилы сумеет освободить некое его «я», которое по-другому свободу не получит. Это «я», которое жаждет проявиться, сорвав с себя все, что отделяет его от мира. Скинуть это непонятное бремя, таинственность, проклятое отчуждение и стать «как и прочие люди»! Может быть, в этом и заключалось главное устремление Самсона?

Мы уже заметили загадочное несоответствие и дисгармонию между божественным, полным святости предназначением Самсона и его натурой — земной, материальной, совершенно «плотской» (а зачастую инфантильной). Совершенно ясно, что Самсон и сам себя не знает, не понимает роли, которую выполняет в своей жизни. Но как знать, быть может, Господь Бог изначально не был заинтересован в том, чтобы Самсон узнал правду о своем предназначении, о том, какую роль он призван выполнить в этой истории, служа орудием в руках Божьих? Быть может, подобная «эксплуатация» Самсона — это и есть его секрет?

А если это так, нам открывается Самсон-бедолага. Одинокий человек, порабощенный и вечно терзаемый Богом, избравшим его для выполнения важной миссии, к которой он совершенно не приспособлен: его характер и личность слишком слабы для поставленных перед ним задач. Он только запутывается в частных сварах с врагами Израиля, подвергая свой народ опасности и разочаровывая людей и Бога, его избравшего.

И тогда кажется, что вся материальная суть Самсона — не что иное, как огромный механизм из мышц, подобие мощных железных лат, призванных не только защищать ранимое человеческое ядро, но и не дать пробиться наружу этому ядру, которое жаждет открыться и сделаться наконец «как и прочие люди».

Но как человеку освободиться? Какой выбрать путь, чтобы выпустить свою душу на волю?

«Полюбил он одну женщину».

И, может быть, в этом слове — весь бунт Самсона, маленький, храбрый, человеческий и безнадежный бунт против жестокой эксплуатации Господом Богом. Ибо известно: для того чтобы Самсон выполнил свою миссию и нанес удар филистимлянам, Богу его любовь к филистимлянке не нужна. Для этого довольно и блудницы или женщины, что ему «понравилась».

Однако если связь с Далилой пробуждает в Самсоне нечто новое и служит не только для удовлетворения его навязчивой потребности быть преданным близким человеком, значит, Самсон, перестав быть «инструментом» в руках Божиих, впервые в жизни действует по своей личной воле, пользуется высшей свободой человека — свободой чувствовать, свободой любить.

И если была у него настоящая любовь и крошечная, трепетная надежда, можно предположить, что Самсон раз за разом разрешал Далиле обманывать себя, потому что надеялся, что ошибся. Надеялся, открыв глаза, увидеть, что он наедине с любимой, а в комнате нет даже ощущения ничего чужого.

Но после того, как она в третий раз произнесла: «Филистимляне идут на тебя, Самсон!» — он вдруг осознал, без сомнения и всякого шанса на самообман, что любви здесь нет. Что женщина, которую он любит, не даст ему того, в чем он больше всего нуждается. Что рок, который выпал ему еще до рождения, будет преследовать его всегда, даже в самые интимные минуты, а у него нет и не может быть надежды восстать против этого рока, и потому никогда в жизни ему не испытать любви.

И «душе его тяжело стало до смерти».

И, когда настал этот миг, он открывает Далиле свой секрет. И не только секрет, но и «все сердце свое». Три раза возвращается это сочетание слов в двух библейских фразах. Что же это значит — «все сердце свое»? «…бритва не касалась головы моей, ибо я назорей Божий от чрева матери моей; если же остричь меня, то отступит от меня сила моя; я сделаюсь слаб и буду как прочие люди». Вот и открыл ей «все сердце свое».

Здесь возникает мысль, что не только суть секрета была важна для Самсона, но и сам факт, что секрет у него был. Этот секрет был своего рода «военной тайной», касающейся его уязвимой точки, и принадлежал только ему и его матери. Открыв его, Самсон решился испытать судьбу, как обычный человек.

Далила сразу чувствует, что на сей раз он не дурачит ее. Произнесены слова правды. Она зовет «владельцев Филистимских» и объявляет им, что добралась до корня секрета. Они уже по ее голосу чувствуют, что на сей раз свершилось. Снова они поднимаются к ней в комнату и приносят серебро за измену.

Когда они приходят, Самсон уже спит. «И усыпила его Далида на коленях своих», — написано в тексте. Глаза у Самсона закрыты, но под веками проходит вереница картин и воспоминаний; дорога долгая, бурная и изнурительная. Самсон следует по ней шаг за шагом — туда, откуда все началось, а потом пошло вкривь и вкось из-за многих предательств.

Здесь можно найти ответ на вопрос, поставленный раньше: зачем Самсон воспроизводил в себе разрушительные воспоминания о том, что отравило ему жизнь с самого ее начала? Наверное, этот вопрос многие из нас могут задать самим себе и подумать: почему люди непременно возвращаются к своим самым разрушительным переживаниям в течение всей жизни, вновь и вновь поднимая в себе тяжкие и пагубные чувства?

Не от того ли самого ощущения, что ты всем чужой? В такие минуты происходит отчуждение от родителей, близких и всех людей на белом свете. Ожог от жизни приводит к ощущению случайности человеческого бытия.

Так было, когда мать Самсона произнесла эти страшные слова «до смерти своей». Тогда ему был вынесен приговор. Туда во сне он хочет вернуться — ведь там началась драма всех заложенных в него основ. И на этой дороге, странной и горькой, снова пылает в нем ощущение жизни, хотя он обжигается снова и снова. Ведь все люди обособлены, загадочны и непостижимы друг для друга — а, возможно, и для самих себя. Ведь и на самом деле все мы бесконечно одиноки.

Самсон спит, изнуренный. Закончено странствие. Теперь наконец он может стать «как прочие люди» — и впервые пробует эту щепотку слов на вкус.

А может, это вовсе и не болезнь — быть «как прочие люди»…

Может, это то, чего в глубине души Самсон и желал всю свою жизнь.

Как это сказано в прекрасном стихотворении Леи Гольдберг[46] «Любовь Самсона»:

Далила призывает «человека» — видимо, того самого, что сидел в засаде; но не он, а она собственными руками сбривает семь кос с головы спящего Самсона. Может, чтобы не допустить для Самсона унижение от стрижки чужаками — или наоборот, унизить его еще сильнее. А возможно, это ее способ проститься с ним и вновь испытать остроту пережитых ими чувств. Очень хочется с расстояния в тысячи лет заглянуть ей в лицо, пока она погружена в свое занятие; увидеть на нем смену выражений — и радость прикосновения, и жажду уничтожить его мощь; наверное, движения у нее мягкие, а пространство между их лицами наполнено жаром последней близости и холодом предательского разрыва.

Силы уже покидают его, но он еще спит, о том не ведая. Далила снова окликает его, в четвертый раз: «Филистимляне идут на тебя, Самсон!» Он пробуждается ото сна и говорит себе: «…пойду, как и прежде, и освобожусь». Напрягает мышцы, как делал всякий раз, и обнаруживает, что «Господь отступил от него».

Пришедшие по зову Далилы филистимляне тут же выкалывают ему глаза. Его живые, сверкающие, страстные, беспокойные глаза. «Самсон давал волю глазам, — говорили хазаль,[48] мудрецы эпохи Мишны и Талмуда. — Потому филистимляне ему глаза и выкололи».[49] Подобно тому, как он вырвал ворота Газы, так они вырывают ворота лица его, душу его. Кто способен представить, что творится в этот миг с Самсоном? Можно лишь догадываться, что он охвачен не только физической мукой от выкалывания глаз, не только яростью и болью от предательства любимой. Самсон в этот миг терзается сознанием, пришедшим к нему впервые с отроческих лет, когда Дух Господень стал раскачивать его, как колокол: кончилась его сила богатырская. Его тело больше не подчиняется ему, как прежде. Сейчас даже собственное тело — чужак для него и предатель.

Безглазого, в оковах перевозят филистимляне Самсона в Газу и ставят его там мукомолом в темницу. Теперь, когда он день-деньской ходит бесконечными кругами вокруг жерновов, когда весь обращен в самого себя, он, возможно, впервые в жизни начинает видеть то, чего не видел, будучи зрячим. Видит всю свою жизнь целиком — этот рок, что швырял его из стороны в сторону, не давая ни права на выбор, ни единого мига передышки.

Он лишь ходит по кругу и мелет, и уже нет у него ни особого секрета, ни сияющих волос на голове, ни силы выше человеческой. На закате дней он осознает границы собственных сил, а может быть, и подлинную свою суть — освобожденную, не подгоняемую мощными порывами тиранившего его «Духа Господня». Возможно, иногда он даже способен наслаждаться своим человеческим «я» — «я», которого он был лишен еще до рождения. (А может, ему полегчало и оттого, что Далила сняла груз семи длиннющих кос, которые никогда не стриглись и струились водопадом вдоль всего туловища. Они ведь тоже стояли стеной между ним и остальным миром.)

Так текут его дни. Волосы начинают вновь отрастать, и мало-помалу сила к нему возвращается. Может показаться, что Самсон весь погружен в работу мукомола. Но в иврите у слова с корнем — тхн- (литхон — «молоть») существует еще одно значение, напрямую связанное с сексом и появляющееся уже в книге Иова: «Пусть моя жена мелет на другого, и пусть другие издеваются над нею».[50] Это слово бытует и в современном израильском сленге, самом грубом. Оно могло стать причиной для легенд о том, как Самсон провел свои последние дни: Талмуд утверждает, что «каждый и всякий приводил к нему в дом узников свою жену, чтобы понесла от него».[51] Такая подробность, на первый взгляд пикантная, на самом деле выглядит как очередной способ издевательства над Самсоном: к нему относятся как к быку-производителю.

Но вот однажды его выводят из темницы и выставляют перед гогочущей толпой. «Владельцы Филистимские» ведут приготовления к великому жертвоприношению в честь своих богов — собираются возблагодарить Дагона,[52] отдавшего Самсона в их руки. Самсон стоит перед ними. Они оглядывают его в изумлении. Видимо, и поверженный он кажется чудом природы — и тем больше их восхищение перед осилившим его Дагоном. Насладившись этим зрелищем, филистимляне возвращают Самсона в темницу и продолжают пировать. А потом, разгулявшись, требуют, чтобы его снова вывели к ним: «пусть он позабавит нас». И вновь приводят его из темницы. «И он забавлял их». Здесь некоторые комментаторы трактуют это как «представление» с эротическим оттенком, потому что ивритский корень — цхк-[53] не раз употребляется в Ветхом Завете для описания сексуального акта.[54] В любом случае нет сомнения, что Самсона на глазах пирующих филистимлян подвергают различным унижениям.

Он слышит гогот и рев филистимлян, но увидеть ничего не может. Он там единственный сын Израилев среди трех тысяч филистимлян, мужчин и женщин, «смотревших на забавляющего их Самсона». Лишь один отрок стоит рядом с ним, держит за руку и водит его. В какой-то момент Самсон оказывается между столбами, на которых стоит дом. Самсон, прирожденный боец, тотчас чует, что ему выпал шанс. Он просит отрока, который водит его за руку, чтобы положил его руки на эти столбы, «…подведи меня, чтобы ощупать мне столбы», — говорит он, и от этого странного и редкого глагола — «ощупать» — исходит ощущение ласки, теплоты, осязаемости, до дрожи противоречащее тому, что Самсон собирается сделать. Отрок кладет его руки на столбы. И пальцы Самсона прикасаются к миру последним прикосновением, прощаясь и с самим осязанием, таким для Самсона важным. Наверное, эти пальцы вспоминают все — все, чего когда-то касались: разных людей и, конечно, женщин; льва и мед; лисиц и веревки; скалу, и ослиную челюсть, и источник; и блудницу, и ворота города; и Далилу.

«Господи, Боже! — взывает Самсон с болью в душе, — вспомни меня и укрепи меня только теперь, о Боже![55] чтобы мне в один раз отмстить Филистимлянам за два глаза мои». Это раздирающая душу мольба человека, знающего, что Бог оставил его, и уже понявшего, что он не сумел выполнить великую миссию, ради которой был сотворен. Тремя разными именами зовет в этот момент Самсон Бога: «Господи», «Боже» и «Властитель». Кажется, будто он пытается проникнуть в сердце Бога любым способом и напомнить Господу о Его решении, принятом, когда Самсон был еще во чреве матери; просит откликнуться на его мольбу, как откликнулся тогда на скале в Етаме, когда он лежал полумертвый от жажды.

В неведении, в отчаянии и надежде он изо всех сил обхватывает столбы — «два средних столба, на которых утвержден был дом», упирается в один правой рукой, в другой — левой. Что в нем творится в этот миг, миг предсмертный? Быть может, прикосновение к этой паре столбов вызывает в нем память об отце с матерью, и сразу поднимается старая боль из-за того, что никогда по-настоящему не было у него отца с матерью? Или к нему приходит понимание, что они всегда были парой, а он стоял между ними? А еще были пары лисиц и две створки ворот города Газа… И вот — последняя в его жизни пара — пара столбов, которые он хочет сокрушить с помощью Бога, чтобы на своем исходе истребить филистимлян.

Смерть настигает его внутри дома. С самого чрева материнского он был бездомен; у него отобрали всякую частную жизнь; он спал со многими женщинами, но остался бездетным; и лишь теперь, в свой предсмертный миг, он стоит внутри дома с парой опорных столбов (какая ирония: наконец-то устойчивый дом!).

«Господи, Боже! — взывает слепой Самсон, — вспомни меня и укрепи меня только теперь…» Он с силой упирается в столбы… и, когда пошли по ним трещины и они зашатались, понял Самсон, что Господь его не оставил. Он обрушивает дом на владельцев и на всех людей, что были в нем. «И было умерших, которых умертвил Самсон при смерти своей, более, нежели сколько умертвил он в жизни своей». А сейчас, когда пишутся эти строки, трудно избежать мысли о том, что Самсон стал первым террористом-самоубийцей.[56]

После смерти приносят его наконец домой. «И пришли братья его и весь дом отца его, и взяли его, и пошли и похоронили его между Цорою и Естаолом, во гробе Маноя, отца его». Нельзя сказать, кто были эти «братья его» — родные братья, родившиеся у его отца и матери следом за ним, или другие члены семьи, а может, просто его соплеменники. Но впечатление такое, что вся большая семья окружила его теперь — лишь теперь. Они делают это с состраданием и заботой — приходят к нему, несут его, хоронят в том месте, где на него наконец снизойдет истинный покой.

Умолк Самсон. На мгновение воцарилась тишина. И вдруг возникает мысль, что не случайно комментаторы описывали, как Дух Божий «начинал звенеть перед ним, как колокол».[57] Кажется, что сам Самсон был в жизни гигантским колоколом, колоколом в руках Творца, который по собственной прихоти бил в него и звонил. То была странная смесь звуков: порой — искусная игра музыканта, но чаще — какофония, жестокая и несносная для уха. Бедный колокол, раскачиваемый что есть силы, без передышки, рассылал свой звон от колена Данова до городов филистимских.

Но перед тем, как он умолк — так это запечатлелось в памяти, сознании, мифологии и искусстве, — обнял Самсон два опорных столба и обрушил их вместе с домом на филистимлян и самого себя. И его последнее мгновение, как и в каждом из потрясающих деяний Самсона, свелось к ясному и пронзительному изречению: погибни, душа моя, такой, какой была всю мою жизнь. Без единого по-настоящему близкого человека, в одиночестве, среди чужаков, беспрерывно пытавшихся тебя погубить, надругаться над тобою, предать тебя. Умри, душа моя, с филистимлянами.

Назорей (от др. — евр. назар — «отказываться, воздерживаться, дать обет») — проповедники-аскеты в Древнем Израиле, соблюдавшие ряд ограничений. — Примеч. ред.

Разумеется, Ветхий Завет подает историю Самсона скорее как «драму судеб», нежели «драму характеров», но манера, в которой описаны герои этого рассказа, в особенности личность Самсона, не может не навести современного читателя, опирающегося на взгляды и нормы собственной эпохи, на мысль о переплетении — столкновении и взаимном оплодотворении — «судьбы» с «характером». Более того, чем далее разворачивается рассказ, тем яснее становится, что именно характер Самсона стал препятствием к тому, чтобы он исполнил предписанное ему судьбой. — Примеч. автора.

«Назир» (ивр.) — «назорей, монах»; «недер» (ивр.) — «обет»; «зар» (ивр.) — «чужак». — Примеч. перев.

«Брахот», 61, 71. — Примеч. автора.

Яир Закович в своей книге «Жизнь Самсона» отмечает, что Маной называет здесь жену «сия женщина»: прозвище, в котором слышится отчужденность, связанная с подозрениями. И первый человек, Адам, испытавший неприязнь к жене своей Еве после того, как та совратила его вкусить от плода древа познания, говорит Господу: «…жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел» (Быт. 3:12). В связи с этим отметим, что Иосиф Флавий утверждает: «…будучи безумно влюблен в свою жену, Маной вместе с тем отличался крайнею к ней ревностью» (Иосиф Флавий. «Иудейские древности», 8). — Примеч. автора.

Кибуц — в Израиле коммуна, построенная на принципах равенства и коллективной собственности. — Примеч. перев.

«Объединенное движение» — еврейское движение сопротивления британским властям, созданное в 1945 г. на основе трех подпольных организаций. — Примеч. ред.

«Пальмах» — ударные отряды еврейской самообороны времен Британского мандата. — Примеч. перев.

ЦАХАЛ — Армия обороны Израиля. — Примеч. перев.

Библейский Естаол — Примеч. перев.

Имя Самсон на иврите звучит как Шимшон. «Шемеш» — солнце, «он» — храбрость, сила (в том числе и мужская). — Примеч. перев.

Яир Закович в упомянутой книге «Жизнь Самсона» отмечает, что отсутствие толкования имени Самсон (Шимшон) — явление в Ветхом Завете чрезвычайно редкое. Закович объясняет это тем, что рассказчик пытался избежать ассоциации Самсона с солнцем — ассоциации, связанной с языческой мифологией. — Примеч. автора.

Талмудический трактат «Сота», 10:71. — Примеч. автора.

Талмудический трактат «Сота», 10:71. — Примеч. автора.

Иерусалимский Талмуд, трактат «Сота», 7:2. — Примеч. автора.

Книга «Зогар» (XIII в.; ивр. зогар — «сияние») — основной памятник каббалистич. литературы (XIII в.), своего рода энциклопедия каббалы и еврейской теософии. — Примеч. перев.

Леви бен Гершон, известный под именем Гершонид из Прованса или Ралбаг (1288–1344), — философ, математик, физик, один из известных комментаторов Торы, автор книги «Войны Предвечного». — Примеч. перев.

Название города — видимо, «Тимна» (см. «Йеошуа», 15:10; а также II Пар. 28:18). Однако в «Йеошуа» 19:43 приводится название «Тимната». Разночтение возможно по причинам чисто грамматическим. — Примеч. автора.

В иудейских источниках отношение к монашеству двойственно. Одни видели в монашестве более высокую ступень духовности, которой не всякий может достигнуть. Таков, например, пророк Амос: «Из сыновей ваших Я избирал в пророки и из юношей ваших — в назорей» (Ам. 2:11), то же и в Талмуде — см. рабби Елиезер (Вавилонский Талмуд, трактат «Таанит» 11:71). Но были и такие, что в умерщвлении плоти и в обособлении от того, что предлагает жизнь, усматривали грех, — например, рабби Шимон бар Йохаи (Иерусалимский Талмуд, «Назорей» 81.). Такого же мнения придерживались и амора (учитель-талмудист) Шмуэль, и рабби Елиезер ха-Кефер, современник рабби Иегуды га-Наси, редактора Мишны («Таанит» 11:71). — Примеч. автора.

I Цар. 13:19. — Примеч. автора.

Здесь можно вспомнить теорию известного израильского археолога Игаля Ядина, согласно которой существует вероятность, что колено Даново было как-то связано, а возможно, до некоторой степени и тождественно с древними нееврейскими островными племенами, вследствие чего Дану нелегко было присвоить себе звание одного из колен Израилевых. — Примеч. автора.

Быт. 49:16–17. — Примеч. автора.

III Цар. 10:27. — Примеч. автора.

«Керен ха-Каемет ле Исраэль» — созданный в 1901 г. Еврейский национальный фонд для приобретения в Израиле земель с целью их озеленения, посадки лесов и подготовки для заселения. — Примеч. перев.

Хамсин (ивр.) — знойная сухая погода, сопровождаемая суховеями. — Примеч. перев.

Вот каково объяснение Мальбима в его работе «Судейство судей»: «Видимо, была пора сбора винограда, и Самсон, когда они подошли к тропе, ведущей через виноградники, стал обходить ее стороной, ибо, как сказано, назорею виноградники — запрет». — Примеч. автора.

Мальбим (Меир-Лейбуш бен Иехиэль-Михл, 1809–1879) — известный восточноевропейский комментатор Священного Писания. — Примеч. перев.

У пчел, как известно, прекрасно развито обоняние, и не может быть, чтобы они построили улей в трупе; это могло произойти лишь тогда, когда смрад разложения полностью выветрился и от трупа остался только высохший скелет. Это положение укрепляет гипотезу, что с единоборства Самсона со львом и до момента, когда он вернулся в Фимнафу, прошло больше года (Шмуэли, X. «Загадка Самсона»). — Примеч. автора.

28 Употребленное в тексте ивритское слово «мераим» имеет несколько значений, одно их которых — «брачные друзья, дру́жки», а второе — «злодеи». — Примеч. перев.

Рубашек из тонкого полотна. — Примеч. ред.

Писательница Линда Грант в своей статье «Jews behaving badly» («Евреи плохого поведения») упоминает Самсона в связи со знаменитым пражским големом. Согласно еврейской легенде, голем был творением Махараля из Праги (рабби Иегуды Лейба бен Бецалеля), одного из крупнейших раввинов Европы XVI в. Чтобы бороться с врагами народа Израилева, Махараль создал из глины голема. Он вкладывал голему в рот обращенную к нему записку, потом вдыхал в него дух жизни, и тот выполнял его распоряжения. Читая об этой каббалистической церемонии, мы вновь вспоминаем о том, как «Дух Господень» раскачивал Самсона, будто колокол. — Примеч. автора.

Быт. 2:24. — Примеч. автора.

Идея о навязчивой потребности Самсона в женском предательстве высказана и подробно проанализирована в статье психиатра доктора Илана Коца «Самсонов комплекс» («Беседы», т. 3, выпуск 2, 1989). Статья указывает на «поведенческие нарушения» (определение И. Коца) у библейского Самсона. По словам Коца, «основа подобных нарушений лежит в его неосознанной потребности вновь и вновь мысленно и в действиях возвращаться к переживаниям, связанным с женским предательством. Переживаниям, которые сопровождаются приступами бешеной ярости, обрушивающимися на кого-то другого, но в конечном счете направленными на страдающую личность самого героя». Коц подчеркивает, что источник психического расстройства у Самсона — в проблематичном поведении его матери: «Примем ли мы на веру то, что чужак — ангел, передавший волю Господню, согласимся ли с другими, более сомнительными объяснениями, которые будут намекать на неясности, связанные с отношениями между родителями, можно предположить, что вокруг обстоятельств этого необычного рождения ходили всевозможные слухи и перешептывания. Возможно (…), что рождение Самсона сопровождалось чувством глубокого стыда в связи со всем, что касается поведения матери и неясности по поводу личности отца (биологического и/или эмоционального ее аспекта)». — Примеч. автора.

Интифада (араб.) — палестинский народный бунт. Первая интифада — декабрь 1987 — лето 1992 гг. — Примеч. перев.

II Пар. 11:6. — Примеч. автора.

Слово «лехи» на иврите означает «челюсть». — Примеч. перев.

Впрочем, в самом городе Газа есть возвышенность, которую местные жители именуют сегодня «Могилой Самсона». — Примеч. автора.

Каф-далет тамуз (ивр.): месяц тамуз — десятый месяц года по еврейскому календарю, приходится обычно на июнь-июль. — Примеч. перев.

Каф-далет — двадцать четвёртое (sem14).

Хасидизм — религиозно-мистическое учение в иудаизме польско-русских евреев, зародившееся в первой половине XVIII в. Браславский хасидизм — одна из ветвей этого учения. — Примеч. перев.

«Тикун хацот» (ивр.) — молитва в память о падении Иерусалимского храма, которую читают в полночь. — Примеч. перев.

Написание имени Далилы как «Далида» — ошибка русского перевода Библии, закрепленная традицией. — Примеч. ред.

Подробное исследование отражения образа Самсона в мировом искусстве и культуре дается в книге Давида Фишлова «Косы Самсона» (изд-во Хайфского университета и изд-во «Змура-бетан», Израиль, 2000). — Примеч. автора.

См. статью Илана Коца «Самсонов комплекс» («Беседы», т. 3, выпуск 2, 1989). — Примеч. автора.

Радак — сокращенное имя рабби Давида Кимхи, известного толкователя Торы (1160–1235). — Примеч. перев.

Психиатр доктор Коц (в статье «Самсонов комплекс»), настаивающий на том, что Самсон стремится к смерти, комментирует это следующим образом: «На самом деле речь идет о решении совершить самоубийство — решении, которое не описано и не названо, но чрезвычайно ощутимо в поведении обоих героев. Самсон и Далила кружат в танце смерти. И если Далила открыто и осознанно ведет Самсона к гибели, то Самсон управляет Далилой в своем танце, самоубийственном, скрытом и неосознанном. Можно даже сказать, что Самсон странными своими действиями придирчиво испытывает свою партнершу по этой пляске смерти, прежде чем передать в ее руки исполнение казни». — Примеч. автора.

Вавилонский Талмуд, трактат «Сота», 9:2. — Примеч. автора.

Лея Гольдберг (1911–1970) — известная израильская поэтесса. — Примеч. перев.

Назир (араб.) — «предупреждающий заранее, извещающий об опасности, уведомляющий». — Примеч. ред.

Хазаль (ивр.) — аббревиатура слов: «Мудрецы наши, да будет память о них благословенна». — Примеч. перев.

Вавилонский Талмуд, трактат «Сота» 9:2. — Примеч. автора.

Иов 31:9—10. — Примеч. автора.

Вавилонский Талмуд, трактат «Сота» 10:1. — Примеч. автора.

Дагон — ханаанейско-аморейский, а позже филистимлянский бог плодородия. — Примеч. перев.

— Цхк- корень ивритского слова лицхок — «смеяться, надругаться». — Примеч. перев.

Взять, к примеру, слова жены Потифара, что возвела напраслину на Иосифа: «Она же… кликнула домашних своих и сказала им так: посмотрите, он привел к нам Еврея ругаться над нами. Он пришел ко мне, чтобы лечь со мною» (Быт. 39: 13–14). — Примеч. автора.

В оригинальном тексте — «о Властитель!». — Примеч. ред.

Рабби Саадия Гаон (X в.) в своей книге «Вера и мнения» (глава 10, часть 13) указывает на вредное влияние жажды мщения на душу человека, равно как и на тех, кому мстят. Как пример мщения крайнего и особо вредоносного рабби Саадия Гаон приводит последнее деяние Самсона. Но в талмудических источниках и у еврейских мудрецов нет осуждения последней мести Самсона, хотя его страсть к насилию и вызывает порой порицание. — Примеч. автора.

Вавилонский талмуд, трактат «Сота», 9:2. — Примеч. автора.