«Литературная газета» за 180 лет своего существования повидала всякое, поведала читателям о многом и активно поучаствовала в сложной, противоречивой, драматической истории нашей страны. Задуманная Пушкиным как рупор «свободного консерватизма», она служила потом разным партиям, идеологиям, но прежде всего, конечно, – Отечеству и литературе. Первый главный редактор барон Дельвиг умер, не пережив нагоняя графа Бенкендорфа, в сердцах пообещавшего за неправильную публикацию сослать автора «Соловья» в Сибирь. Жизнь многих последующих редакторов оказалась не слаще и протекала в непрерывной борьбе с царской цензурой за право сказать читателю то, чего нельзя. Собственно, в этом передовая часть пишущего сословия империи и видела свою коренную задачу.

Десятилетия спустя Сергей Динамов, возглавив возобновлённую по настоянию Горького «Литературную газету», стремился сделать её восприемницей лучших дореволюционных традиций, объединяющим центром литературного процесса, раздираемого враждой группировок, жаждавших потесней прижаться к власти. В известной степени литературовед Динамов пытался в советских условиях по возможности вернуться к принципам «свободного консерватизма». Закончил он, как и большинство литераторов, оказавшихся волей партии на руководящих постах, в ГУЛАГе. Это понятно: Ежов – не Бенкендорф.

А вот Александр Чаковский, руководивший газетой 26 лет, умудрился превратить её (конечно, не без поддержки Политбюро) в ледокол допустимого либерализма, пристань адаптированного почвенничества, светоч советской журналистики, мировой, как говорится, бренд. «ЛГ» стала первым советским иллюстрированным еженедельником с миллионными тиражами, её до сих пор знают и помнят во всём просвещённом мире. О сложнейших, гроссмейстерских партиях, которые Чак, попыхивая сигарой, вёл с Главлитом, чтобы опубликовать то, чего нельзя, впору сочинять исторические детективы.

Кто же мог предположить, что в 90-е, объявив либерализм, столь желанный в советские годы, «единственно правильной линией», литгазетчики оттолкнут от себя множество, если не большинство читателей? Впрочем, и это понятно: всякая моно-идеология – не важно, либеральная, коммунистическая, националистическая, – одинаково губительна для свободы слова и нравственно-интеллектуального развития социума. Лишь возвращение к пушкинской идее «свободного консерватизма» помогло нам вернуть многих утраченных читателей и завоевать новых. Однако сегодня наша газета в частности и вся российская журналистика в целом очутились в новой, небывалой для отечественной традиции ситуации. Я бы назвал её «кухонной глобализацией».

Поколения пишущих людей России всегда воспитывались на вере в то, что правдивое слово, прорвав препоны цензуры, оказывает прямое и могучее воздействие на общество и власть, во многом определяя её действия. Так было при царях и при генсеках. Сегодня же наше информационное пространство, скорее, напоминает увеличенную до грандиозных размеров (седьмая часть суши!) позднесоветскую кухню, где можно говорить о чём угодно, обличать, доказывать, призывать – результат минимальный. Читатель стал недоверчив, насмотревшись, как в 90-е журналисты корыстно обслуживали «прихватизаторов» и «реформаторов», которым лучше бы работать взрывотехниками. А власть? Она-то как раз оказалась теперь в очень удобном положении: благодаря недоверию общества к слову власть из сотен «гласов вопиющих» может на своё усмотрение реагировать лишь на тот «глас», который нужен именно ей, именно сегодня по соображениям текущей политики, а не исторической ответственности. Это, на мой взгляд, опасно и для журналистики как профессии, и для общества, и – в перспективе – для самой власти, теряющей в лице прессы чуткий сейсмограф подспудных социальных движений. Как быть? Что делать?

Пушкин бы подсказал…

Юрий ПОЛЯКОВ, 33-й главный редактор

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

А.А. Краевский (1840,

1844–1845, 1847–1848);

Ф.А. Кони (1841–1843);

Н.А. Полевой (1846);

В.Р. Зотов (1847–1849);

С.И. Канатчиков (1929–1930);

Б.С. Ольховый (1930);

С.С. Динамов (1930–1931, 1932–1933);

А.П. Селивановский (1931–1932);

А.А. Болотников (1933–1935);

Л.М. Субоцкий (1935–1937);

В.П. Ставский;

Е.П. Петров, В.И. Лебедев-Кумач;

Н.Ф. Погодин, О.С. Войтинская (1937–1939);

А. Кулагин (1939–1941);

А.А. Фадеев (1942–1944);

А.А. Сурков (1944–1946);

В.В. Ермилов (1946–1950);

К.М. Симонов (1950–1953);

Б.С. Рюриков (1953–1955);

В.А. Кочетов (1955–1959);

С.С. Смирнов (1959–1960);

В.А. Косолапов (1960–1962);

А.Б. Чаковский (1962–1988);

Ю.П. Воронов (1989–1990);

Ф.М. Бурлацкий (1990–1991);

А.П. Удальцов (1991–1998);

Н.Д. Боднарук (1998–1999);

Л.Н. Гущин (1999–2001).

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Участниками нашего праздника можете стать и вы, уважаемые читатели «ЛГ».

Первые сто человек, которые придут с подписной квитанцией в редакцию сегодня (Хохловский пер., д. 10, стр. 6), 20 января с 14 до 17 часов, получат приглашение на вечер в Малом театре.

Сожалеем, что не можем позвать всех читателей, особенно из других городов. Но они смогут увидеть наше торжество на телеканале «Россия-Культура». О времени телевизионной трансляции мы сообщим дополнительно.

С юбилеем «Литературной газеты»!

Спонсор юбилея «ЛГ» - МГТС

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Лауреатами за 2009 год стали:

Андрей ТУРКОВ, участник Великой Отечественной войны, – за многолетнее сотрудничество с «ЛГ» и литературно-критические книги и статьи последних лет.

Дмитрий КАРАЛИС (Санкт-Петербург)

– за прозаические произведения последних лет и публицистические выступления в «ЛГ».

Василина ОРЛОВА

– за поэтический сборник «Босиком» (Владивосток, 2008).

Рене ГЕРРА (Франция)

– за исследование литературы русского зарубежья и укрепление российско-французских культурных связей.

Поздравляем наших лауреатов!

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

О чём в начале года стоит поговорить? Наверное, о том, как жить будем. Что с этой точки зрения стоит выделить?

Первое – стабильно высокие мировые цены на нефть – около восьмидесяти долларов за баррель. Это создаёт нам благоприятный фон для созидательной деятельности – есть ресурсы и есть возможность вкладывать их в развитие. Но, несмотря на бурный поток слов про модернизацию, пока реальных масштабных действий незаметно.

Второе – бесконечные заявления с высоких трибун о выходе из кризиса. То есть, как и предсказывалось, мы реализуем пока худший из всех возможных сценариев реагирования на происходящее в мире. А именно: в момент всеобщего краха и падения спроса половину накопленных ресурсов вложили в поддержание (и сверхприбыли) финансово-спекулятивного сектора экономики плюс просто затаились в ожидании роста спроса на наши энергоресурсы. Когда же спрос по не зависящим от нас причинам восстановился, что без наших созидательных усилий и реального обновления потянуло за собой некоторый рост доходов государства, спешим объявить это достижением и выходом из кризиса.

Но стоит вновь напомнить (и это – третье): выход из такого кризиса, как нынешний, – это не просто возвращение к прежнему статус-кво, и ранее ведшему нас в никуда.

Так, например, для Китая выход из кризиса (в который Китай практически-то и не впадал) – это радикальный поворот значительной части производства с прежнего внешнего спроса на интенсивно стимулируемый государством спрос внутренний. А также продолжение освоения новых рынков (реальных), альтернативных прежнему американскому (в значительной степени – виртуально-кредитному). И по общим объёмам экспорта Китай наконец именно сейчас, в разгар (или, как некоторые утверждают, на излёте) мирового экономического кризиса, обогнал своего в этом смысле главного конкурента Германию и с суммарным объёмом экспорта за прошедший год более триллиона долларов вышел на первое место в мире.

Для Запада выход из кризиса – это, с одной стороны, освоение новых технологий и соответственно новых ролей в мировом разделении труда. Но с другой стороны, на мой взгляд, окончание сказок про «постиндустриальный мир». А значит, либо радикальное подтягивание поясов – ведь за прежние финансово-управленческие услуги остальной мир, похоже, больше не намерен отдавать Западу столь существенную долю общемирового производимого продукта, – либо возвращение к чему-то вроде реиндустриализации – к масштабному производству того, что и должно жителей Европы и Северной Америки кормить на уровне, хотя бы приближающемся к прежнему, предкризисному.

Реиндустриализация же (воссоздание реальных производств, которые и будут европейцев и американцев кормить) невозможна без отказа от ряда догматов нынешней концепции открытости мировой торговли, в рамках которой производить что-либо материальное в Европе уже давно невыгодно. А также… без усиления элементов солидарности в западном обществе.

По какому пути в этом смысле пойдут Европа и США – пока непонятно. Но мы уже видим, что даже французские власти во главе с таким выдающимся проамериканским либералом (как минимум на этапе выборов), как Саркози, тем не менее уже выступают против разворачивания полномасштабного производства современных моделей автомобилей «рено» за рубежом. Более того, по сообщениям СМИ, в целях не допустить подобное они всерьёз рассматривают даже вопрос увеличения госпакета акций этой корпорации. Фактически – о национализации, с целью отнюдь не либеральными методами принудить сохранить производство во Франции.

…Зато у нас «все социальные обязательства будут выполнены». То есть пенсии, как и обещали, поднимут. Примерно на треть. При том, что за два кризисных года (за прошедший 2009-й и наступивший 2010-й) услуги ЖКХ и тарифы естественных монополистов планово повышаются практически наполовину.

То есть что мы получим в реальном исчислении? Несмотря на очевидный уже крах прежней пенсионной реформы (и её центральной идеи персонального накопления на будущую пенсию конкретных сумм денег, выраженных в нынешних рублях под государственным контролем), несмотря на то, что всё планируемое повышение пенсий будет осуществляться за счёт средств федерального бюджета, власть упорствует в своём нежелании реализовывать сколько-нибудь честную солидарную пенсионную систему. Вместо этого запущена невиданная по степени варварства даже не «плоская» (не говоря уже о том, что не прогрессивная), а прямо регрессивная шкала отчислений с заработной платы на пенсионное обеспечение. То есть здесь у нас торжествует не общепринятый в западном мире принцип «богатый платит больше» и даже не уже навязанный нам в системе подоходного налогообложения (также невиданно вульгарный) принцип «богатый платит в процентах столько же, сколько и бедный», но уж совсем людоедский: богатый платит в процентах заведомо меньше бедного. А нехватка… покрывается за счёт всех (включая опять и бедных) из общего федерального бюджета…

И это у нас выдаётся за поощрение развития бизнеса – надо понимать, того самого, будущего, высокотехнологичного. При том, что именно высокотехнологичный бизнес никакого облегчения налогового бремени от такой системы не получил. Если, конечно, не относить к его числу сугубо паразитические образования-монстры вроде РОСНАНО.

То есть мы по-прежнему равняемся на уже отжившие и явно не адекватные окружающему нас миру идеологемы. Мы все ждём, когда высокотехнологичное развитие в России вдруг почему-то начнётся само – по доброй воле ставших невесть отчего просто чудо какими социально ответственными предпринимателей. Но надо ли объяснять, что в этом смысле чудес не бывает? И пока у бизнеса есть возможности получать прибыли и даже сверхприбыли без «всех этих заморочек» с высокими технологиями – а такие просто колоссальные возможности именно сейчас, в кризис, вновь предоставили банкирам, сырьевикам и естественным монополистам наши власти! – ни на какое развитие нам рассчитывать не приходится.

Точка зрения авторов колонки может не совпадать с позицией редакции

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 5,0 Проголосовало: 2 чел. 12345

Комментарии:

Центральное её событие – Международная конференция в Харьковском национальном техническом университете, где собрались более трёхсот педагогов харьковских школ, политиков, общественных деятелей, писателей России и Украины, часть руководства области. Часть – потому что Харьков, крупнейший центр русскоязычной культуры на Украине, давно под пристальным и тяжёлым вниманием оранжевых националистов, западенцев. Здесь их, кстати, чаще называют «галицаи».

Странное чувство постоянно посещало меня в Харькове. Каждый знак внимания хозяев, встречи с нами, совместные прогулки по городу, возложение цветов к памятнику Пушкину, полные залы постоянно вызывают мысль, что эти люди всё же рискуют. Ну не жизнями, а, например, карьерами. Харьков и Донбасс, кормящие всю Украину (перераспределение их доходов на оранжевый Запад – давно установленный факт), – под постоянным и пристальным контролем. Идёт перетекание средств отсюда на Запад Украины, откуда взамен – некие «мастер-классы по украинству». Миллионы западенских хранителей «украинского эталона» – тяжёлая ноша.

Русскоязычная часть Украины объективно угнетена, но банального слезливого сочувствия отнюдь не ищет. Один из её ярких лидеров Владимир Алексеев строго формулирует: «Русский мир в Украине, русский язык в милостивой защите властей не нуждаются. Защищать требуется наши базовые права». Украина в 1995 году получила от Совета Европы условие вступления в эту организацию: в течение года подписать и ратифицировать Европейскую хартию региональных языков или языков меньшинств. И все культурно-языковые проблемы решать на её основе.

Краеугольный камень хартии: принцип сохранения всех существующих языков, бережного отношения ко всем языковым группам населения.

Десять лет власти блокировали ратификацию хартии. Мы даже не представляем, какие горы лжи громоздились вокруг неё – вплоть до прямых искажений европейского документа, фальш-переводов.

И вся эта лживая суета, все эти писменники, желающие застолбить себе гурт читателей хоть с помощью колючей проволоки, заставляют сделать один простой вывод: когда кричат об угрозах российского вторжения, газового шантажа, по-настоящему опасаются одного – что простое соседство русского языка выбьет табуретку из-под сконструированной «мовы», перечеркнёт работу по конструированию народа.

Да, это был один из важнейших лозунгов Ющенко: «Мы создали державу, теперь будем создавать нацию!» Кстати, и главный пафос Гитлера был – сотворение новой нации…

Насильственно внедряемый сегодня на Украине язык, база новой чаемой идентичности, – отнюдь не тот, на котором ранее говорили украинцы, это сугубо служебная конструкция, в начале ХХ века специально разработанная на базе галицийского диалекта. Даже стремившийся к созданию настоящего украинского языка писатель Нечуй-Левицкий прямо говорил: «Получилось что-то и правда уж слишком далёкое от русского, но вместе с тем оно вышло настолько же далёким и от украинского».

О том же, как велась избирательная кампания, можно судить по словам Ющенко о Юлии Тимошенко: «Политика, которая состоит в том, что можно ничего не делать, набраться, извините, как сучка блох, кредитов, не отдавать родной экономике оборотные ресурсы – что, это та политика, которую вы ждёте?» Или другой перл «отца нации»: «Тимошенко и Янукович – те же яйца, только вид сбоку»…

Бывший министр иностранных дел Израиля Ципи Ливни заявила: «Штаб Тимошенко не нашёл ничего умнее, как нанять технического мнимого кандидата, который будет осыпать нееврея Арсения Яценюка оскорблениями типа «обнаглевший еврейчик». После этого пассажа Ципи Ливни я понял, отчего большая часть буклета кандидата Яценюка посвящена оправдательной родословной: «Папа – украинец, мама – украинка… бабушка по линии отца Яценюк (Маркевич) – украинка… дедушка по линии матери…» Даже и родня жены Яценюк (Гур) Терезии Викторовны прослежена до дедушек-бабушек, и все с фотографиями.

Был среди кандидатов и Василий Противсих. Это ивано-франковский чиновник Гуменюк взял себе фамилию, совпадающую с нижней строкой избирательного бюллетеня – «Против всех». Украинцы шутили, что не угадал Гуменюк, если бы взял не Противсих, а Убьювсих, то проголосовало бы за него куда больше народу.

Осенью прошлого года харьковский филиал Института Горшенина провёл экспресс-опрос в рамках рейтинговой программы «Харьковский барометр». За кого из перечисленных исторических личностей вы бы проголосовали на президентских выборах? Вот результаты.

Богдан Хмельницкий – 19,2 процента

Пётр I – 17,8

Иосиф Сталин – 10,5

Михайло Грушевский – 8,2

Владимир Ленин – 5,3

Леонид Брежнев – 4,1

Иван Мазепа – 3,8

Степан Бандера – 2,4

Наполеон Бонапарт – 2,3

Никита Хрущёв – 2,3

Эрнесто Че Гевара – 1,4

Адольф Гитлер – 0,8

Аугусто Пиночет – 0,8

Нестор Махно – 0,6

Симон Петлюра – 0,2

Затрудняюсь ответить – 20,4.

Думаю, выводы читатели могут сделать сами.

Игорь ШУМЕЙКО

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 5,0 Проголосовало: 1 чел. 12345

Комментарии:

1 (14) января 1830 года в Петербурге вышел в свет первый номер «Литературной газеты»

Наталья МИХАЙЛОВА, академик Российской академии образования, заместитель директора Государственного музея А.С. Пушкина по научной работе

Газета открывалась отрывком «Магнетизёр» из нового романа Антония Погорельского – под этим псевдонимом печатал свои сочинения А.А. Перовский. Роман «Монастырка», пожалуй, самое значительное произведение писателя, фантастические повести которого (особенно «Лафертовская маковница», восхищавшая Пушкина бабушкиным котом – титулярным советником Мурлыкиным) и сегодня заслуживают читательского внимания.

В отрывке же – колоритное описание сибирского чаепития с «огромным самоваром из красной меди», овальным жестяным подносом, «на котором изображено было красками изгнание из рая Адама и Евы», чашками «белого фарфора с нарисованными на них тюльпанами, незабудками и розами», хрустальным графином «с лучшим ямайским ромом» и «большой серебряной корзиной резной работы», наполненной сухарями. Не менее выразительно описание дородной Степаниды Гавриловны, её бородатого супруга Анисима Аникеевича и их дочери Пашеньки, задумчивой «прекрасной девушки лет девятнадцати», одетой «просто – впрочем, по новейшей моде» (это немудрено, ведь воспитывалась она в Петербурге, в пансионе). Что же касается их диалога, то он просто интригует – речь идёт о магнетизме, Пашенька начинает рассказывать о странной болезни петербургской горничной, страдающей припадками и конвульсиями. Но на самом интересном месте, когда, обращаясь к дочери, Аникеевич говорит «Продолжай, Пашенька!», текст отрывка обрывается – «окончание в следующем №».

Вслед за «Магнетизёром» – «Отрывок из VIII главы Евгения Онегина». Сегодня мы читаем его в составе «Отрывков из путешествия Онегина» (напомним, что «Путешествие Онегина» по первоначальному замыслу Пушкина должно было быть восьмой главой романа). Это первая публикация (от стиха «Прекрасны вы, брега Тавриды» до стиха «Зарему я воображал…» включительно). Впервые читатели «Литературной газеты» знакомились с новым взглядом Пушкина на поэзию, на своё творчество, которое, конечно же, изменилось, обрело новые темы, новые краски и звуки.

В ту пору мне казались нужны

Пустыни, волн края жемчужны,

И моря шум, и груды скал,

И гордой девы идеал,

И безымянные страданья...

Другие дни, другие сны;

Смирились вы, моей весны

Высокопарные мечтанья,

И в поэтический бокал

Воды я много подмешал.

Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор…

И кучи соломы возле гумна, и пруд с утками, и балалайка, и трепак перед кабаком, а главное:

Мой идеал: жена-хозяйка,

Мои желания – покой,

Да щей горшок, да сам большой.

(В окончательном варианте: «Мой идеал теперь – хозяйка»).

Декларативно сталкиваются роскошный крымский пейзаж «в блеске брачном» и картина дождливой серенькой осени в средней полосе России. Своего рода эпатаж в упоминании скотного двора, невозможного, конечно же, в романтической поэзии. Эпатаж усилен ироническим восклицанием: «Тьфу! Прозаические бредни, Фламандской школы пёстрый сор!»

А затем – глава из книги М.А. Максимовича «Размышления о природе», одного из наиболее важных трудов ботаника, которой был ещё и историком, филологом, фольклористом и поэтом. Заметим, что в публикуемой «Литературной газетой» главе «О цветке» предмет исследования ботаники – цветок – описан поэтически: «Цветение есть брачное торжество жизни растения; а цветок есть тот чертог, где торжествуется любовь его так прекрасно и открыто, пред лицом солнца».

В разделе «Библиография» аннотировалось вышедшее в свет в Москве в 1829 году «Собрание сочинений и переводов Дениса Ивановича Фонвизина» с обещанием поместить в следующих номерах «Литературной газеты» отрывок из «замечательной статьи – биографии Фон-Визина», написанной князем П.А. Вяземским, и «одно из неизданных доселе сочинений Ф. Визина («Разговор у княгини Халдиной»)». Кроме того, была представлена книга, напечатанная в 1829 году в Петербурге, – «Сань-цзы-цзин или Троесловие, с литографированным китайским текстом». Эта книга была переведена с китайского монахом Иакинфом – Н.Я. Бичуриным, востоковедом, членом-корреспондентом Российской академии наук, организовавшим первое в России училище китайского языка. С ним Пушкин хотел отправиться в Китай, когда Бичурин был назначен главой духовной миссии в Пекине. Как было сказано в аннотации, «Книгу сию о. Иакинф перевёл и издал с тою целью, чтобы она могла служить для русских руководством к чтению переводов с китайского языка; ибо в ней изложены все философические умствования китайцев, с изъяснением понятий и выражений, не знакомым европейцам и могущих затруднить их при чтении других китайских книг». Есть предположение, что автором рецензии о труде Бичурина в «Литературной газете» был Пушкин.

Раздел «Альманахи на 1830 год» сообщал о «Северных цветах» (в перечне было представлено его содержание) и об «Альманахе анекдотов» (замечено, что «анекдоты, помещённые в сей книжке, по большей части стары, слог... тоже не нов»).

В разделе «Учёные известия», подготовленном, скорее всего, поэтом и переводчиком, членом различных учёных обществ В.Н. Щастным, рассказывалось о «письменах вавилонских» – рукописи, приобретённой английским ориенталистом Прайсом. Составитель раздела приводил также статистические данные о числе растений разного вида в разных странах, приводил выписку из английского журнала о миражах в Персии.

Завершал первый номер газеты раздел «Смесь» – здесь без имени автора были помещены две краткие заметки Пушкина (благодаря исследователям пушкинского творчества мы знаем, что это – Пушкин, читатели «Литературной газеты» этого не знали). Первая заметка – отклик на некролог героя Отечественной войны 1812 года генерала Н.Н. Раевского, написанный декабристом М.Ф. Орловым, который после восстания 1825 года был сослан в деревню под надзор полиции. Его сочинение вышло в свет отдельной брошюрой без имени автора. Отметив, что «некрология» «отличается благородною теплотою слога и чувств», Пушкин выразил пожелание, «чтобы то же перо описало пространнее подвиги и приватную жизнь героя и добродетельного человека», заметил упущение – автор «не упомянул о двух отроках, приведённых отцом на поля сражений в кровавом 1812 году!.. Отечество того не забыло». Речь идёт о сыновьях Н.Н. Раевского – друзьях Пушкина Александре и Николае: им было 16 и 11 лет, когда вместе с отцом они участвовали в сражениях при Дашковке 11 июля 1812 года (К.Н. Батюшков, впрочем, считал это легендою). Дочь генерала Раевского М.Н. Волконская прочла пушкинскую заметку (не зная, что написал её Пушкин) в Сибири. 12 июня 1830 года она в письме к П.А. Вяземскому просила поблагодарить «тех, кто сумел принести дань уважения» её отцу, сообщала, что она «прочитала эту заметку с живейшей благодарностью».

Вторая заметка – сообщение о том, что П.А. Вяземский «перевёл и скоро напечатает славный роман Бенж. Констана». Пушкин пишет о том, что роман «Адольф» «принадлежит к числу двух или трёх романов,

В которых отразился век

И современный человек

Изображён довольно верно…»

Приводя цитату из «Евгения Онегина», отметив «опытное и живое перо кн. Вяземского», автор романа в стихах утверждает, что его перевод «Адольфа» будет «истинным созданием и важным событием нашей литературы».

Ознакомившись с первым номером «Литературной газеты», мы можем сказать, что он в полной мере отвечал объявлению, предварявшему её выход в свет, где было сказано: «Цель сей газеты – знакомить образованную публику с новейшими произведениями литературы европейской и в особенности российской». В первом номере были представлены заявленные в объявлении разделы: проза, стихотворения, библиография, учёные известия, смесь.

«Издатель признаёт за необходимое объявить, что в газете его не будет места критической перебранке» – в самом деле, в первом номере её нет. Но в дальнейшем авторы будут вынуждены отвечать на критические выпады литературных противников. Наконец, заявление издателя о том, что «разнообразие и занимательность «будут главнейшим предметом» его «трудов и попечений», также подтверждается первым номером газеты – она, как мы могли убедиться, разнообразна и занимательна.

Издателем «Литературной газеты» был один из ближайших ещё с лицейских лет друг Пушкина поэт А.А. Дельвиг, до выхода газеты издававший альманах «Северные цветы». Помощником Дельвига по изданию стал писатель, критик, опытный журналист О.М. Сомов. Самое деятельное участие в газете принял Пушкин. Он давно мечтал о своём печатном органе, в котором можно было бы объединиться с близкими ему писателями в борьбе за просвещение, за нравственные основы литературного творчества, независимого от каких-либо политических или коммерческих соображений, за независимую критику, которая будет формировать общественное мнение и эстетический вкус читающей публики. «Литературная газета», выходившая в свет каждые пять дней, была хороша и тем, что позволяла, разумеется, при тщательном отборе публикуемого материала мгновенно реагировать на литературные новости, своевременно включаться в литературную полемику, отражая и нелитературные обвинения.

Пушкин и Дельвиг привлекли к участию в газете лучших авторов, тех, чьи произведения и сегодня мы читаем. В «Литературной газете» печатались стихи и проза П.А. Вяземского, Е.А. Баратынского, Д.В. Давыдова, Н.М. Языкова, И.И. Козлова, А.В. Кольцова, И.А. Крылова, В.Л. Пушкина, В.Ф. Одоевского, Н.В. Гоголя. Когда сегодня мы перелистываем пожелтевшие от времени страницы газеты и встречаем знакомые нам произведения, то кроме восхищения и радости узнавания испытываем ещё и прелесть новизны: ведь именно здесь, на этих страницах, эти произведения впервые увидели свет. Так, нас не может не трогать примечание к публикации басни Крылова «Щука», напечатанной в 18-м номере газеты за 1830 год: «Издатель «Литературной газеты» весьма благодарит знаменитого нашего баснописца за прекрасный подарок и с удовольствием извещает читателей, что И.А. Крылов написал до двадцати новых басен, носящих на себе яркую печать его остроумия и поэтического таланта».

Смелостью издателей газеты была публикация писателей-декабристов А.И. Одоевского, В.К. Кюхельбекера и А.А. Бестужева. Конечно, их печатали без указания имён. Но заключительная фраза пушкинской статьи «О журнальной критике», увидевшей свет в № 3 за 1830 год, достаточно прозрачно намекала на ссыльных авторов: «Литературная газета» была у нас необходима не столько для публики, сколько для некоторого числа писателей, не могших по разным отношениям являться под своим именем ни в одном из петербургских или московских журналов». Тетрадь стихов Одоевского была прислана Вяземскому из Читинского острога в 1829 году П.А. Мухановым, который писал: «Вот стихи, писанные под небом гранитным и в каторжных норах. Если вы их не засудите – отдайте в печать». Вяземский отдал их в «Литературную газету»: в 1830 году увидели свет «Элегия. На смерть А.С. Грибоедова», «Пленник», «Старица-пророчица», «Узница Востока».

Иностранная литература была представлена переводами произведений В. Гюго, П. Мериме, В. Ирвинга, Э.Т.А. Гофмана, В. Скотта, Л. Тика, Стендаля. Право же, это увлекательное чтение!

Конечно же, не всё, что некогда появлялось на страницах «Литературной газеты», может вызвать наш читательский интерес. И да простит мне тень поэта, драматурга, критика, члена «Союза благоденствия» П.А. Катенина, который «воскресил Корнеля гений величавый», его критические «Размышления и разборы», при всём их несомненном историко-литературном значении, читать сегодня трудно – согласимся с В.Л. Пушкиным, который незадолго до своей кончины читал «Литературную газету» и сказал: «Как скучны статьи Катенина». Но – и это, как мне кажется, справедливо – всё же многие материалы газеты, быть может не столь занимательные сами по себе, любопытны для нас тем, что передают аромат пушкинской эпохи. Так почему бы не прочесть нам сегодня галантное двустишие почтенного А.Е. Измайлова, сочинившего свой экспромт в индийской пáгоде и адресовавшего его княгине Е.С. Х-ой:

В Пагоде написал стишки в альбом Княгине.

Во храме почему ж не думать о богине.

Почему бы не познакомиться с публикациями художника В.П. Лангера (он был лицеистом второго выпуска, издал в 1823 году литографированные виды Царского Села) о новостях изящных искусств, с его заметками о том, что готовится литографированная панорама Невского проспекта, заказанная Садовникову и Иванову (мы знаем, что на одном из листов появится Пушкин), с его сообщениями о работах А. Брюллова, о литографированном портрете Пушкина, выполненном Сандомури. Или почему бы нам не улыбнуться забавной истории про завещание одного оригинала-англичанина, оставившего своё несметное богатство некой девице Б., носом которой он любовался в течение трёх лет, рисовал её нос прямо, сбоку и в три четверти, посвящал её носу стихи. Девица Б. вступила во владение наследством, а родственники покойного остались с носом. Как знать, может быть, эта история стала одним из источников повести Гоголя «Нос», тем более что он сотрудничал с «Литературной газетой».

Но всё же, пожалуй, главное для нас – это то, что в газете печатал свои сочинения – и стихи, и прозу, и критику – Пушкин. И не только печатал, но, по существу, был душой газеты. И если первые два номера он готовил с Дельвигом, то следующие десять (с третьего по двенадцатый) были созданы Пушкиным: он собирал материалы для публикации, редактировал их (поэт оказался строгим редактором), следил за ходом издания газеты, улаживал цензурные затруднения (а они были). Он был наделён редким даром общения, умел убеждать, сумел привлечь к участию в издании тех авторов, сочинения которых были достойны внимания читающей публики. Однажды Пушкин, будучи в гостях у В.А. Жуковского, предложил даже прежнему литературному противнику «Арзамаса» А.А. Шаховскому, которого не зря наградил в «Евгении Онегине» эпитетом «колкий» (его комедия «Урок кокеткам, или Липецкие воды» в самом деле больно уколола арзамасцев), дать в газету отрывок из его драмы «Смольяне в 1611 году».

В хлопотах по изданию Пушкину помогал Сомов. Правда, Пушкин не всегда был им доволен. В конце января 1830 года он писал Вяземскому из Петербурга в Москву: «Высылай ко мне скорее Дельвига, если ты сам не едешь. Скучно издавать газету одному с помощию Ореста, несносного друга и товарища. Все Оресты и Пилады на одно лицо». (Пушкин иронически сравнивает Ореста Сомова с героем греческой мифологии Орестом – он и его друг Пилад были готовы пожертвовать собой, принять смерть во имя дружбы.) Деятельным помощником Пушкина по газете стал Вяземский. В этом же письме Пушкин благодарил его («очень благодарю») за его прозу – критическую статью о московских журналах: «подавай её поболее».

Пушкин напечатал в «Литературной газете» более тридцати своих произведений. И каких! Среди них такие шедевры пушкинской лирики, как Стансы («Брожу ли я вдоль улиц шумных»), «В альбом» («Что в имени тебе моём»), «Калмычке», «Кавказ», «Мадонна», «Арион», Стансы («В часы забав иль праздной скуки»), «Послание к К.Н. Б. Ю***» («От северных оков освобождая мир…»). За каждым из этих стихотворений – жизнь Пушкина, его мысли и чувства, которыми он делился с читателями.

В сонете «Мадонна», адресованном Н.Н. Гончаровой, поэт делился с читателями своим восторгом, своей безмерной радостью:

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

Стансы («В часы забав иль праздной скуки») продолжали диалог первого поэта России с первым её церковным проповедником – московским митрополитом Филаретом.

В этом стихотворении Пушкин оставил нам литературный портрет Святителя Филарета – духовного наставника:

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь ты,

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты.

«Послание «к К. Н. Б. Ю***» запечатлело образ с детства знакомого Пушкину просвещённого вельможи екатерининского времени князя Николая Борисовича Юсупова, гостеприимного хозяина подмосковного имения Архангельское.

Ступив за твой порог,

Я вдруг переношусь во дни Екатерины.

Книгохранилище, кумиры, и картины,

И стройные сады свидетельствуют мне,

Что благосклонствуешь ты музам в тишине...

Откликом на это послание, напечатанное в «Литературной газете», явился безобразный фельетон Н.А. Полевого – «Утро в кабинете знатного барина», опубликованный в сатирическом приложении к журналу «Московский телеграф» «Новый живописец»: Пушкин был представлен стихотворцем Подлецовым, пресмыкающимся перед вельможей Беззубовым. За Пушкина вступился читатель «Литературной газеты» и один из её авторов В.Л. Пушкин. В стихотворном послании к племяннику он писал: «Пустые критики достоинств не умалят».

Уже сказанного было бы, кажется, довольно, чтобы понять, насколько велик был творческий вклад Пушкина в «Литературную газету». В октябре 1830 года поэт писал П.А. Плетнёву из Болдина в Петербург: «Скажи Дельвигу, чтоб он крепился; что я к нему явлюся непременно на подмогу, зимой, коли здесь не околею. Покамест он уж может заказать виньетку на дереве – изображающую меня голенького, в виде Атланта, на плечах поддерживающего «Литературную газету»». Конечно, это шутка. Но и правда. К тому же кроме стихов была ещё и проза – и художественная, и критическая.

Специально для газеты Пушкин подготовил отрывок из «Путешествия в Арзрум» – «Военная Грузинская дорога». Это образец точной и краткой пушкинской прозы: путевые впечатления, пейзажи, быт и нравы местных жителей под пером Пушкина оживают перед нашими глазами. Во время своего путешествия поэт встретил Фазил-хана, персидского поэта при дворе наследника шаха, принца Хозрева-Мирзы (он учил его детей):

«Я, с помощию переводчика, начал было высокопарное восточное приветствие; но как же мне стало совестно, когда Фазил-хан отвечал на мою неуместную затейливость простою, умной учтивостию порядочного человека! Он надеялся увидеть меня в Петербурге; он жалел, что знакомство наше будет непродолжительно и проч. Со стыдом принуждён я был оставить важно-шутливый тон и съехать на обыкновенные европейские фразы. Вот урок нашей русской насмешливости. Вперёд не стану судить о человеке по его бараньей папахе и по крашеным ногтям».

В этой, казалось бы, частной истории действительно заключён урок, урок доброжелательства, мысль о высокой миссии просвещения, объединяющего, сближающего людей разных наций.

В «Литературной газете» без имени автора был напечатан отрывок из незавершённого исторического романа «Арап Петра Великого» – «Ассамблея при Петре I-м». Катенин сразу же узнал перо Пушкина, но на его вопрос, справедлива ли его догадка, Сомов ответил, что писал другой автор, пожелавший остаться неизвестным.

Критические заметки Пушкина, его рецензии, полемические выступления большей частью напечатаны анонимно. В связи с этим не могу не вспомнить о том, как однажды, штудируя в библиотеке «Руководство к изучению русской словесности» лицейского преподавателя Пушкина П.Е. Георгиевского, вышедшее в свет в 1836 году, я с изумлением прочла:

«В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании». Но ведь это Пушкин! Это из его статьи 1830 года о романе М.Н. Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году». Сегодня без этого определения романа не обходятся исследователи русской литературы, авторы работ по теории литературы. У Георгиевского ссылки на Пушкина нет. И понятно, почему – ведь статья без имени Пушкина была напечатана в «Литературной газете» (хотя всё же можно было сослаться на эту газетную публикацию). В данном случае обратим внимание на другое – пушкинское определение романа, к сегодняшнему дню ставшее классическим, уже при жизни Пушкина вошло в учебник, было оценено и востребовано его современниками. Но обратимся к другим критическим статьям Пушкина.

«Литературная газета» с самого начала своего существования отмежевалась от журналистов охранительного толка – Ф.В. Булгарина, издателя газеты «Северная пчела», Н.И. Греча, издателя журнала «Сын Отечества», Н.А. Полевого, издателя журнала «Московский телеграф». С ними война за просвещение, свободомыслие, истинный литературный вкус шла не на жизнь, а на смерть. Когда Сомов, ранее сотрудничавший с «Северной пчелой», перешёл к Дельвигу, его встретил на Невском проспекте Булгарин. Это было накануне выхода в свет «Литературной газеты» в декабре 1829 года. Между ними состоялся такой диалог:

«– Правда ли, Сомыч, что ты пристал к Дельвигу?

– Правда!

– И вы будете меня ругать?

– Держись!»

Булгарин стал поливать бранью газету ещё до выхода её первого номера. С какими только обвинениями в адрес Пушкина и его единомышленников не выступал он! Пушкин обвинялся в отсутствии патриотизма, в том, что украл описание Москвы из романа Булгарина «Иван Выжигин» (Булгарин забыл, что роман его вышел позже 7-й главы пушкинского романа в стихах!), и так далее и тому подобное. С каким блеском отвечала ему «Литературная газета»! С каким остроумием отвечал ему Пушкин!

В кратчайшем отзыве о современных Пушкину исторических сочинениях всего две фразы:

«Острая шутка не есть окончательный приговор. *** сказал, что у нас три истории России: одна для гостиной, другая для гостиницы, третья для гостиного двора». (В данном случае Пушкин говорил об «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина, «Истории Российской» С.Н. Глинки и «Истории русского народа» Полевого.) Приведём ещё одну заметку Пушкина:

«Мильтон говаривал: «С меня довольно и малого числа читателей, лишь бы они достойны были понимать меня». – Это гордое желание поэта повторяется иногда и в наше время, только с небольшою переменой. Некоторые из наших современников явно и под рукою стараются вразумить нас, что «с них довольно и малого числа читателей, лишь бы было много покупателей».

Самое известное полемическое выступление Пушкина против Булгарина – его памфлет «О записках Видока». Он появился в «Литературной газете» после публикации в «Северной пчеле» «Анекдота» (скажем прямо, скверного анекдота), где Пушкин был представлен неким французским писателем, «который долго морочив публику передразниванием Байрона и Шиллера (хотя не понимал их в подлиннике), наконец упал в общем мнении, от стихов хватился за критику... бросает рифмами во всё священное, чванится перед чернью вольнодумством, а тишком ползает у ног сильных…».

Пушкин как будто бы пишет о записках французского сыщика Видока, но на самом деле создаёт убийственный портрет агента III отделения Булгарина, портрет, который не могли не узнать читатели: «Он... пишет на своих врагов доносы, обвиняет их в безнравственности и вольнодумстве и толкует (не в шутку) о благородстве чувств и независимости мнений...». Здесь был недвусмысленный намёк и на шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа, который принимал булгаринские доносы. В заключение памфлета Пушкин обращался к властям, утверждая, что «сочинения шпиона Видока» (т.е. Булгарина) «нельзя не признать крайним оскорблением общественного приличия».

Это был дерзкий вызов Пушкина, вызов тем, кто поддерживал таких, как Булгарин. Впрочем, «Литературная газета» всегда была на подозрении. Поводом расправы с ней послужила публикация в 61-м номере от 28 октября 1830 года заметки, связанной с событиями июльской революции во Франции (газета Дельвига в отличие от газеты Булгарина не имела разрешения публиковать политические новости):

«Вот новые четыре стиха Казимира де ла Виня на памятник, который в Париже предполагают воздвигнуть жертвам 27-го, 28-го и 29-го июля:

Франция, можешь их имена мне назвать?

Их не вижу на стеле сей скорбной.

Победили они, победили так скоро.

Ты свободною стала, не успев их узнать»

(Оригинал на франц. яз., перевод Натальи Муромской)

Бенкендорф вызвал в III отделение Дельвига, в присутствии жандармов кричал на него, угрожал, что он его и его друзей Пушкина и Вяземского упрячет в Сибирь. Дельвиг вёл себя мужественно и достойно, но был так потрясён случившимся, что вскоре слёг в гнилой горячке. 14 января 1831 года его не стало. «Грустно, тоска, – писал Пушкин 21 января П.А. Плетнёву. – Вот первая смерть, мною оплаканная... никто на свете не был мне ближе Дельвига... около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели».

«Литературная газета» благодаря стараниям Жуковского и Д.Н. Блудова, в то время влиятельного чиновника, а в прошлом арзамасца, была возобновлена. Редактором её стал Сомов. С её страниц исчезали известные имена, появлялось всё больше публикаций самого Сомова. Интерес читателей падал, падало и число подписчиков. Когда их осталось всего лишь сто, газета прекратила существование. Последний номер газеты вышел в свет 5 июля 1831 года. В «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду» была напечатана своеобразная эпитафия: «В июле, к общему сожалению, кончила земное поприще своё «Литературная газета», отличавшаяся стихотворениями Пушкина, Хомякова, Деларю, Трилунного и Якубовича, оригинальными русскими повестями и дельными остроумными статьями полемическими».

Представляется, что значение газеты Дельвига и Пушкина ещё не вполне оценено, как и не вполне осмыслено влияние газеты на творчество Пушкина. Быть может, когда в Болдине знаменитой осенью 1830 года он завершал свой роман в стихах, в его прощании с читателем сказался издательский опыт «Литературной газеты», заботившейся о разнообразии материалов, которые могут вызвать различный читательский интерес:

Кто б ни был ты, о мой читатель,

Друг, недруг, я хочу с тобой

Расстаться нынче как приятель.

Прости. Чего бы ты за мной

Здесь не искал в строфах небрежных,

Воспоминаний ли мятежных,

Отдохновенья ль от трудов,

Живых картин, иль острых слов,

Иль грамматических ошибок,

Дай бог, чтоб в этой книжке ты

Для развлеченья, для мечты,

Для сердца, для журнальных сшибок

Хотя крупицу мог найти.

За сим расстанемся, прости!

В Болдине осенью 1830 года Пушкин думал об опыте «Литературной газеты» и тогда, когда в незавершённой статье «Опровержение на критики» писал то, что нам ещё предстоит по-настоящему осмыслить:

«…дружина учёных и писателей, какого б рода они ни были, всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности. Не должно им малодушно негодовать на то, что вечно им определено выносить первые выстрелы и все невзгоды, все опасности».

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

«ЛГ» и духовные поиски конца ХХ века в России

Те годы были итоговыми и рубежными. В стране усилиями деятелей национального движения было продолжено начатое ещё Фонвизиным, Карамзиным, Пушкиным дело «русского возрождения».

Разнившиеся тактически фланги были едины в стремлении к торжеству народности, если выразиться языком пушкинско-славянофильского периода, когда задача освобождения от подражательности в культуре и жизни была впервые поставлена с полным сознанием необходимости её скорейшего решения.

А. Солженицын, А. Зиновьев, Л. Бородин с единомышленниками стремились к обретению обществом русского самосознания, поставив жирный крест на советской правящей элите. В этом кругу родилось и радикальное христианское движение И. Огурцова, поставившее в 60-е годы задачу подготовки к неизбежной гибели советской системы. Принадлежащие к нему почувствовали, что либерализация режима приведёт строй к краху.

Другие же – В. Кожинов, С. Куняев, В. Солоухин – рассчитывали при помощи агитации возобновить начатый при Сталине процесс создания новой национальной элиты, придав ему русский характер.

Но для всех них первостепенным было «возвращение» к классике национальной мысли. Сначала её сокровища извлекались из спецхранов библиотек и старых запасников, затем к пропаганде наследия старой России приступила «Литературная газета». И нелегалы, и те из «встроенной в систему» оппозиции, кто стремился перестроить режим, читали работы принудительно «забытых». Кожинов вспоминал, что в 50-е годы М. Бахтин на его вопрос: «Что читать?» – ответил: «Читайте Розанова».

Первые (из круга Солженицына) изначально не верили в способность чиновных маоцзедунок обрести честь, совесть, понимание неразрешимых проблем химерической системы, рождённой в 1917-м.

Вторые (Кожинов и другие), совсем не питая иллюзий по поводу «человеческих качеств» того слоя молодых коммунистов, который возрос во время хрущёвской «оттепели», намеревались использовать советские структуры – Союз писателей, Общество охраны памятников и другие. Укоренившись в них, рассчитывали повлиять на политические верхи страны в русском направлении.

Словом, русский орёл после завершения сталинской эпохи был о двух главах. Несмотря на споры и взаимные укоры, делали они общее дело.

«Встроенный в систему» писатель Солоухин, бывший членом комитета по присуждению Ленинских премий, прогремел «Чёрными досками» и «Письмами из Русского музея», в которых, по сути, выступил апологетом Святой Руси, связуя оборванные нити исторической преемственности, показывая красоту и социальную правду крестьянской России.

Нелегал Солженицын стал продолжателем дела Пушкина, выступив с критикой новой «образованщины», мечтавшей под крылом ЦК КПСС поднять флаг глобально-либеральных «общечеловеческих ценностей». Ведь именно Пушкин использовал выражение «полуобразованный» применительно к сторонникам «чужеземного идеологизма», вычисляя русскую «формулу» самобытности, найденную с его подачи славянофилами и почвенниками.

Словом, сторонники Русского возрождения шли двумя разными путями к одной цели – обретению Россией национального самосознания.

В 60–70-е годы возродилось Русское слово. Астафьев, Белов, Распутин, Шукшин… Вершины заоблачные, наша национальная слава и гордость. Появление этих новых классиков, их слово, скорбящее по утратам, но и твёрдо стоящее на страже своего и родного, будь то имя, озеро, изба с русской печью, русское поле или лес, было важнейшим событием в духовной жизни страны.

В 80-е годы общественная атмосфера менялась. Московское издательство «Современник» стало издавать серию книг под рубрикой «Любителям российской словесности», в которой публиковались и научно комментировались работы классиков свободной консервативной мысли XIX века – Карамзина, Одоевского, братьев Аксаковых, Киреевского, Хомякова, Соловьёва. В Уфе Башкирское книжное издательство опубликовало сборник стихотворений и других работ Аксакова. «Последний из могикан» Серебряного века Лосев сумел в издательстве «Мысль» опубликовать биографию В. Соловьёва, которая чуть не была уничтожена Комитетом по печати. Ликвидация стотысячного тиража была заменена его «ссылкой» в отдалённые районы страны, откуда были налажены каналы доставки этого уникального по тем временам издания. Были опубликованы и по-новому прокомментированы труды Аполлона Григорьева и Чаадаева…

В эпоху перестройки последовал настоящий вал публикаций трудов классиков религиозной мысли Серебряного века и русского зарубежья. В мире отечественной мысли и культуры для советского читателя были наконец «обнаружены» её консервативный и либеральный «континенты», тесно между собою связанные.

«Литературная газета» старалась объединить силы национального возрождения. Газета завела тогда постоянную рубрику «Из истории русской философской мысли», где стали публиковаться первые в послереволюционной истории страны биографические очерки и обзоры творческой деятельности виднейших представителей отечественной культуры, сопровождаемые великолепными портретами Ю. Селивёрстова.

Обратило на себя внимание то обстоятельство, что героями публикаций «Литгазеты» были мыслители консервативной ориентации, понимавшие Русскую идею как церковно-царскую, но очищенную от духа подражательности, за что их не поддержали в своё время ни представители дореволюционных властей, ни орден либеральной интеллигенции, взявший курс на ликвидацию исторической России, ни победившая и укрепившаяся советская власть. Авторы материалов в «Литературке» обращали особое внимание на искреннюю религиозность своих героев. Кстати говоря, именно она отличала всех свободных консерваторов-самобытников от представителей чиновничьей «официальной России». Для большинства последних, как и для Вольтера, религия была фальшивым, но до поры до времени удобным механизмом, необходимым для функционирования вертикали власти.

А. Гулыга, характеризуя истоки возвращения Владимира Соловьёва к христианству, обратил внимание на искреннее стремление своего героя к религиозности. Об этом сам молодой философ в письме сказал так:

«...Наука не может быть последнею целью жизни. Высшая истинная цель жизни другая – нравственная (или религиозная), для которой и наука служит одним из средств».

Авторы очерка о Флоренском, его внуки, обратили внимание на ту же типичную черту подлинного консерватизма, рассказав, что их дед сознательно поступил в Московскую духовную академию, «желая произвести синтез церковности и светской культуры, вполне соединиться с Церковью, но без каких-нибудь компромиссов, честно воспринять всё положительное учение Церкви и научно-философское мировоззрение вместе с искусством…»

Аналогичный волевой мотив искреннего движения к Церкви как воплощению верховной истины фиксировала И. Роднянская, говоря о формировании мировоззрения С. Булгакова, который воспринимал своё зрелое обращение в православие как возврат «под отчий кров блудного сына евангельской притчи». Исследовательница ссылалась на отзыв его ученика Л. Зандера, отметившего, что искания Булгакова были символическими «в истории русской души», «а его священство – как залог оцерковления русской интеллигенции».

В процитированных авторами «Литгазеты» высказываниях Соловьёва, Флоренского и описании нравственной сути порывов Булгакова содержалось свидетельство восприятия нашими дореволюционными классиками того мировоззренческого и «совестного» подхода, который был выработан ещё Пушкиным, а затем подхвачен его последователями, славянофилами и почвенниками. Честное принятие православия, равно и всего, что из него проистекло в отечественной истории, – вот вклад Пушкина в отечественную мысль. Он опирался не столько на чистое государственничество, как это бывало у консерваторов-бюрократов, сколько на искреннюю религиозность. Указание на эту мысль и на данный смысл свободного консерватизма заключены в известной фразе: «…греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, даёт нам особенный национальный характер». Пушкин здесь предвосхитил других свободных консерваторов, которые, как и позднейшие религиозные философы, поэты, определили в качестве главного устоя народной и государственной жизни искреннюю веру во Христа Бога. Эта стержневая идея объединяла всех самобытников во времени и пространстве Русского мира, несмотря на все их индивидуальные различия. Все они принципиально отстаивали истинность общего для них отправного тезиса о первичности Веры. Именно на ней, по их мнению, покоилась христианская империя в качестве второго устоя цивилизации. Да и третья несущая опора жизни – народность, понятие, указывающее на индивидуальное «лицо народа», понимается свободно-консервативной школой как средоточие и слитие в одно целое этнографического, культурного, традиционного, ментального начал, равно оплодотворённых православной духовностью.

«Литературная газета» во второй половине 80-х годов много сделала для духовного и идейного усвоения отечественного наследия, очень часто противоестественно и искусственно разрывавшегося на противостоящие части. Создавалось всё больше предпосылок для осмысленного и прочувствованного изучения консервативно-самобытнической отечественной традиции в её преемственном единстве.

Знаменательной в этом смысле была первая, уже посмертная публикация газетой философско-публицистической работы А. Лосева «Родина», найденной А. Тахо-Годи среди рукописных материалов этого классика Серебряного века. Продолжатель национальной духовной традиции, сформированной до революции, Лосев, ополчившись против кантовского бессердечного космополитизма и родственного ему марксизма, писал: «Наша философия должна быть философией Родины и Жертвы, а не какой-то там отвлечённой, головной и никому не нужной «теорией познания» или «учением о бытии или материи».

Лосев писал, обобщая главный религиозно-метафизический вывод русской мысли, пушкинско-тютчевской, славянофильской, почвеннической, веховской: «Нет осмысления жизни вообще, если нет осмысления того общего, чему служит жизнь, откуда она порождается и во что она погибает, ибо иначе – абсолютная бессмыслица, и бессодержательное вечное повторение мимолётных жизней, и пустая, тоскливая, тупая смена сплошных рождений и смертей».

Россия, по Лосеву, сокрыта для понимания чужаков, но и мы сами не должны становиться чужими своему отечеству, отсюда необходимость жертвенного всё нового и нового единения с Родиной. Не найти смысла жизни в наблюдении потока повседневных феноменов её материальной и прозаической стороны.

Он заключал: «Если окунуться в жизнь с головой, если не видеть ничего, кроме непосредственной жизни, если не становиться выше жизни, то жизнь есть судьба, самая буквальная и настоящая, самая мрачная, бессмысленная и безжалостная, всесокрушающая и неотвратимая судьба. Но всё дело в том, что непосредственная жизнь не есть наша повседневная действительность. Всё дело в том, что сквозь неясные, мутные и едва различимые завесы жизни проступают строгие и вечные, но свои и родные лики родного и всеобщего. Сквозь трагедию сплошных рождений и смертей светится нечто родное и узорное, нечто детское <…> ради чего стоит умирать и что осмысливает всякую смерть, которая иначе есть вопиющая бессмыслица».

К поискам на страницах «Литературной газеты» возрождённой русской идеи присоединялись и другие органы периодической печати, в том числе вновь образованные. Всё это неумолимо меняло общественный климат. Даже коммунистическая «Советская Россия» в духе патриотизма участвовала в реабилитации героев нашего Серебряного века, правда, пытаясь сочетать такой подход с принципами «реального социализма».

Стал быстро меняться и весь историографический «климат». Постепенно создавались культурно-исторические условия, дававшие возможность более пристального взгляда на дореволюционный консерватизм с выделением в нём двух флангов – правительственного, официального, во многом ложно-имитационного, и общественного, свободного от приспособленчества, объединившего в своих рядах многих представителей культурной элиты. Стали переосмысливаться историко-идеологические штампы советского прошлого. Медленно, но уходили в прошлое времена, когда Пушкин воспринимался исключительно вольтерианцем, князь Вяземский – «декабристом без декабря», славянофилы – либералами и т.п. Стала восстанавливаться преемственность с дореволюционными временами, со всей историей России…

Владимир ШУЛЬГИН, КАЛИНИНГРАД

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

  РЯД

Леонтьев Я.В. «Скифы» русской революции. Партия левых эсеров и её литературные попутчики. – М.: АИРО-ХХI. – 328 c.

«Это вихрь! На Руси крутит огненный вихрь!.. Старый Запад закрутит, завьёт наш скифский вихрь. Перевернётся весь мир!»

Этот отрывок из романа-хроники Алексея Ремизова «Взвихренная Русь» даёт наглядное представление о «скифстве» – идейно-политическом и литературно-эстетическом явлении начала ХХ века. В узком смысле слова под ним понимается литературное объединение, выпустившее в первые годы революции два сборника «Скифы». Его поэтическим манифестом можно считать хрестоматийное стихотворение Александра Блока. В более широком смысле имеется в виду попытка построить политическую идеологию, замешанную на философско-эстетической концепции «скифов» и политических идеях левых социалистов-революционеров.

В «скифстве» было намешано много всякого, в том числе и взаимоисключающего, что естественно для революционной эпохи с её болезненно-нервическим восприятием событий. В ней видели и анархическое бунтарство, восходящее к идеализации Разиных и Пугачёвых. И идолопоклонство, даже пресмыкание перед народной революционной стихией. И возвращение к Пушкину – «этому великому «скифу»… Максимилиан Волошин считал, что «скифство» проникнуто духом русского большевизма, но отнюдь не партийного, социал-демократического большевизма, а того гораздо более глубокого чисто русского состояния духа, в котором восхваление собственного варварства соединяется с антигосударственностью.

Именно левые эсеры с их идеологией террора и ненужности сильного государства оказались наиболее легко соединимы с поэтами, самозабвенно воспевавшими «рать солнценосцев на пупе земном» и мечтавшими воздвигнуть «Стобашенный, пламенный дом». Их лидера Марию Спиридонову в те годы сам Ленин называл символом революции. Она же сама признавалась: «Мужицкий разбой мне по душе». Так что пусть и не сознательно, но совсем не случайно «скифствующие» и левые эсеры исторически воспринимаются как попутчики. И неслучайно некоторые из них прошли аресты, тюрьмы и ссылки вместе с членами разгромленной партии левых эсеров, когда «мужицкий разбой» был стреножен и началось время торжества совсем иных сил.

К десятилетию Октябрьской революции в берлинском левоэсеровском журнале «Знамя борьбы» вышла статья памяти Блока и Есенина, автором которой считают находившуюся в ссылке Марию Спиридонову. В ней говорилось: «Певцы не борцы, и когда иссякает их песня, сердце их перестаёт биться… Злой гений российской революции пересилил стихию, взял народ российский в железо…»

Что тут скажешь. Разгул всякой стихии, даже самой могучей, явление временное. Рассчитывать, что он будет перманентным и будет направлен лишь во благо, не стоило бы.

Игорь ДМИТРИЕВ

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Квазиучёный, защитив всеми правдами и неправдами диссертацию, а то и две, становится, как правило, начальником от науки, заставляя других людей работать на себя и получая при этом свою долю «научной прибавочной стоимости» от эксплуатации чужого умственного труда.

Но и это ещё не всё. Квазиучёный, становясь рецензентом серьёзного научного издания, а то, не дай бог, и членом редакционной коллегии, автоматически превращается в некий фильтр для по-настоящему смелых статей. Он начинает их беспощадно «рубить», поскольку не хочет или не может в них что-нибудь понять. В своих рецензиях он в первую очередь отмечает факты, противоречащие результатам, полученным известными учёными, не говорю уже о таких знаменитых например, как Планк, Ландау и т.д.

Вот пример из личной практики.

Так уж сложилось, что в последние годы мне приходится заниматься релятивистской термодинамикой. Между прочим, не без известного успеха. Как-никак семь опубликованных и принятых к публикации работ в этой области знаний в солидных научных журналах. Пять в США и две у нас, в России.

Релятивистская термодинамика – это один из разделов специальной теории относительности. Основателем релятивистской термодинамики был великий Макс Планк. По Планку температура тела, движущегося со скоростью, стремящейся к скорости света в вакууме, должна стремиться к абсолютному нулю. Сорок с лишним лет в этом никто не сомневался, пока в 60-х годах прошлого века некто Х. Отт высказал противоположное мнение – при этих условиях температура тела будет стремиться к бесконечно большой величине с точки зрения стороннего наблюдателя.

Кто же прав? Великий Планк или смелый Отт?

Я, естественно, уважаю Планка, причём до такой степени, что никогда не позволю себе возвести этого великого учёного в ранг священной коровы. Уважать гения совсем не значит на него молиться. Так вот, исследуя проблему релятивистской температуры, я пришёл к однозначному выводу: прав именно Отт. Мной были написаны две научные статьи на эту тему, и их опубликовали в Журнале экспериментальной и теоретической физики (ЖЭТФ) и в Journal of Colloid and Interface Science (Журнал коллоидных и межфазных исследований, США). Но сказав А, пришлось сказать затем и В. Дело в том, что Планк получил некоторые математические зависимости, опираясь на свой взгляд относительно релятивистской температуры. А вот Отт подобных формул не получил и уже не получит, так как умер. Их решил получить я и получил. Естественно, написал затем по этому поводу статью, где, в частности, отметил, что вновь полученные зависимости более компактны и логичны, чем формулы Планка.

Статья была снова направлена в ЖЭТФ, но на этот раз была отклонена согласно рецензии, которая была, скорее, мнением чиновника от науки, чем учёного. В подтексте этого «документа» явственно читалось: «Не в ваших научных чинах, любезный, поправлять Планка»! Словом, не член Академии наук, ну и не суйся куда тебе не следует! Мне ничего не оставалось, как переписать статью по-английски и послать её в международный журнал со штаб-квартирой в Сан-Диего (Калифорния, США). Однако мнение о «компактности и логичности» в тексте было оставлено. Тем не менее статью очень быстро опубликовали. Словом, Планк в Америке священной коровой не является. Другое дело Гиббс или Лэнгмюр, знаменитые американские учёные, гордость этой страны. Короче, с некоторыми именами и там надо быть поосторожнее.

Впрочем, нет правил без исключения, подтверждающих эти правила. Таким исключением является не кто иной, как… Эйнштейн. Сегодня опровергнуть Эйнштейна или хотя бы поправить его стремятся все кому не лень.

Оно и понятно, выводы теории относительности столь поражают воображение, а слава Эйнштейна столь велика, что подправить его автоматически означает получить мировую известность, причём не только в среде учёного люда, но и среди самых широких слоёв населения планеты. А так ли уж интересно широкой публике, что ты подправил того же Планка? Да и многие ли знают о нём?!

Квазинаука, наплодив квазиучёных, поспособствовала чрезвычайной бюрократизации науки и в Советском Союзе, и в сегодняшней России. В СССР учёные по призванию, учёные от Бога, вынуждены были терпеть этот бюрократический гнёт – деваться-то некуда. Но сегодня деваться уже есть куда, и вот десятки тысяч исследователей, остепенённых и неостепенённых, включая действительных членов Российской академии наук, уехали работать за рубеж и возвращаться на родину не собираются, насколько мне известно. Среди них и академик Алексей Абрикосов, нобелевский лауреат по физике. Он уже и гражданство американское получил.

Кстати, в Российской академии наук более тысячи действительных членов и членов-корреспондентов. Согласно её уставу, чтобы быть выбранным членом-корреспондентом, надо иметь научные работы «первостепенной важности». Как мне представляется, работы первостепенной важности в области естественных наук и экономики – это работы или нобелевского уровня, или по крайней мере весьма близкие к нему. Вот только нобелевский урожай у России что-то бедноват. За постсоветский период российские учёные были удостоены лишь двух Нобелевских премий по физике – Алфёров и Гинзбург с Абрикосовым. Остаётся лишь добавить, «нобелевский посев» ими был сделан ещё давным-давно, в советские времена.

Отъезд из России за границу десятков тысяч учёных самого творческого и работоспособного возраста, то есть 30–40-летних, привёл, вполне естественно, к резкому повышению концентрации квазиучёных в научном сообществе нашей страны. Это катастрофа, которую чисто административными мерами не исправить, в том числе путём дополнительного избрания в состав большой академии новых её действительных членов и членов-корреспондентов.

Так, совсем недавно, желая срочно ликвидировать наше отставание в области нанотехнологий, в составе Российской академии наук создали по этому направлению десять новых мест для академиков и двадцать – для членов-корреспондентов. Свято место, как известно, пусто не бывает, даже если это место академическое, но интересно было бы узнать, кто из вновь избранных действительно функционирующий учёный высокого уровня, а кто большой академический начальник, например, директор института или его заместитель по научной части?

В нашей науке почти как в армии. Если ты командир дивизии, то по воинскому званию никак не ниже полковника, в перспективе генерал-майор, если уже не генерал. А в науке? Если ты директор института, то, как правило, академик или же член-корреспондент. Можно придумать сколько угодно новых академиков и членов-корреспондентов, от этого развал в нашей науке не перестанет иметь место.

А вывод из всего вышесказанного, как мне представляется, такой. «Табель академических рангов» (академик – член-корреспондент – доктор наук – кандидат наук – все прочие) давно себя изжила и только тормозит развитие российской науки. Ничего подобного нет во всём остальном мире, и это нисколько не мешает учёным других стран вполне заслуженно получать Нобелевские и иные высокие научные премии. Повторюсь, бороться надо в первую очередь именно с квазинаукой и квазиучёными.

Эмиль ВЕЙЦМАН, кандидат технических наук

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

В 1829 году А.С. Пушкин и князь П.А. Вяземский уговорили барона А.А. Дельвига взять на себя обязанности издателя «Литературной газеты». Газета как серьёзный орган литературной критики ставила перед собой цель – давать беспристрастную и правдивую критику о публикуемых произведениях, но ни в коем случае не уподобляться другим журналам-сплетницам: не оскорблять и не унижать достоинство автора.

Периодичность газеты была раз в пять дней, размер – печатный лист большого формата.

Деятельное участие в издании приняли Пушкин, князь Вяземский и О.М. Сомов, который взял на себя и хозяйственные хлопоты по изданию. Появление «Литературной газеты» было радостно встречено читателями.

А.И. Тургенев в письме к Вяземскому от 2 июня 1830 года из Парижа так отозвался о «Литературной газете»: «Поблагодари Дельвига… Право, давно не читал такой замечательной газеты. В ней столько оригинальных статей: твои, Пушкина, Дельвига и другие можно прочесть и перечесть, хотя во многом я и не согласен с тобою. Как много знаете вы о нас, европейцах, как умно многое судите или как дельно по крайней мере о многом намекаете! «Газета» Дельвига – петербургский «Globe».

Став редактором-издателем «Литературной газеты с 1 января 1830 года, Дельвиг весь ушёл в литературные занятия.

В месячное отсутствие Дельвига газета издавалась Пушкиным и князем Вяземским, техническую помощь осуществлял Сомов. Ими было выпущено 12 номеров газеты. В них уже был задан тон и заявлена позиция в общественно-политической и литературной борьбе в конце 1820 – начале 1830 годов.

Постепенно газета поневоле втягивалась в литературную борьбу.

Какова же причина ожесточённых нападок на Дельвига, Пушкина и «Литературную газету»?

Как писал П.И. Гаевский: «Главнейшею виною поэтов против их преследователей было энергическое противодействие критике, не имевшей другого основания, кроме личных и не литературных соображений издателей, противодействие, органом которого была основанная Дельвигом «Литературная газета».

Такой недоброжелатель, как Ф.В. Булгарин, кроме нападок в печати, не брезговал доносами шефу жандармов А.Х. Бенкендорфу.

В это время пришли известия из Франции о свершившейся там революции.

В № 61 (28 октября) были напечатаны четыре стиха К. де ла Виня, посвящённые жертвам июльской революции в Париже.

Бенкендорф в очередной раз вызвал Дельвига в III отделение жандармерии. С криком: «Что ты опять печатаешь недозволенное?..» «Вон, вон я упрячу тебя с твоими друзьями:

Пушкиным и Вяземским в Сибирь», – угрожал Дельвигу. Письменное объяснение Дельвига Бенкендорф счёл неубедительным, и № 65 «ЛГ» был запрещён, как и сама газета.

После обращения Дельвига к графу Д.Н. Блудову, управляющему Министерством юстиции, Бенкендорф принёс свои извинения Дельвигу.

№ 65 газеты вышел только 8 декабря. Последние номера – № 70 за 1830 год и № 3 за 1831 год – вышли под редакцией Сомова перед самой смертью барона Антона Антоновича Дельвига.

Светлана ЛЕВИЦКАЯ, праправнучатая племянница Дельвига, автор книги «Здравствуй, мой Дельвиг!», ЕКАТЕРИНБУРГ

«Globe» – влиятельная французская литературно-политическая газета, занимавшая умеренные позиции в лагере либералов и романтиков.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

На 88-м году жизни скончался писатель-фронтовик, Герой Советского Союза Владимир Васильевич Карпов. Его война началась в 1942 году на Калининском фронте, где он командовал взводом пешей разведки в составе штрафной роты. В 1947 году окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе, в 1954-м – Литературный институт им. A.M. Горького. Работал в Генштабе, в военном училище. Командовал полком, был начальником штаба дивизии. Работал заместителем главного редактора журнала «Октябрь», в 1983–1986 годах – главный редактор журнала «Новый мир». С 1986 по 1991 год – первый секретарь правления Союза писателей СССР. Награждён многими орденами и медалями. Лауреат премий Государственной, им. А.А. Фадеева, Министерства обороны СССР.

Всё творчество Владимира Карпова обращено к теме Великой Отечественной войны. Среди его произведений – «Командиры седеют рано», «Взять живым!», документальная повесть «Полководец», «Расстрелянные маршалы», «Генералиссимус» и другие.

В книгах «Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира» и «Маршал Жуков. Опала» Карпов исследует взаимоотношения полководца со Сталиным как Верховным Главнокомандующим, с другими руководителями государства и армии, с подчинёнными ему командирами и политработниками. Столь масштабная тема, отмечали критики, оказалась автору по силам потому, что он прошёл огни и воды – ГУЛАГ, фронт, штрафную роту…

В одном из последних интервью «Литературной газете» Владимир Васильевич вспоминал: «Рад, что никого не предавал, не подличал, жил честно. Защищал Россию – и на войне, и в мирные дни как военный и как писатель. Это важно».

«ЛГ»

На том берегу...

«Пядь земли» – называлась прославившая его повесть.

Это была так же, как и следующие книги Григория Бакланова, драгоценная  п я д ь   п р а в д ы  среди разливанного моря барабанной трескучей лжи.

Правды, обжигавшей болью за героев и мучеников минувшей войны, представших в баклановской прозе такими, какими были, без прикрас, – например, вновь и вновь подымающимися в атаку через «выметенное пулемётным огнём», всё в мёртвых телах поле…

И правды, исполненной гордости за ровесников, у которых «с обветренного и грубого лица» глядели ещё «детские глаза», а подававший команды голос порой пускал петуха, но у кого в пору горчайших испытаний и бед поистине «душа разгибается в полный рост». За тех, кто остался  т а м  «навеки девятнадцатилетними» (название одной из его повестей).

«…Заполненный товарищами берег» – озаглавлена баклановская статья о «Василии Тёркине», растрогавшая великого поэта, которого он и в этом случае процитировал («И кроясь дымкой, он уходит вдаль, заполненный товарищами берег» из стихотворения «В тот день, когда окончилась война»).

Теперь уже и сам он на том берегу, и больно ранит воспоминание о совсем ещё недавнем, еле шелестящем, гаснущем голосе в телефонной трубке…

Но во всём, что написал и сделал Бакланов, слышатся твёрдо и даже задорно сказанные им однажды в трудный час, не отступая со своей  п я д и   з е м л и,  слова:

– Вы не волнуйтесь, я выстою здесь. Выстою!

Андрей ТУРКОВ

Прощай, сказочник

Автор сказки «Ёжик в тумане» скончался в Москве на семьдесят первом году жизни от воспаления лёгких.

Писатель-сказочник, поэт, сценарист Сергей Григорьевич Козлов известен также как автор историй о львёнке и черепахе. По его сценариям сняты мультфильмы «Трям! Здравствуйте», «Зимняя сказка», «Осенние корабли» и другие. В прошедшем году он стал лауреатом премии им. Корнея Чуковского. Сергей Козлов похоронен на Троекуровском кладбище.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

«Прости нас, Миша!..»

Давным-давно, в конце пятидесятых годов, в Ленинграде все литературные гонорары выдавались через одну кассу. И находилась эта касса на третьем этаже Дома книги на Невском проспекте. Как раз в альманахе «Дружба» напечатали несколько моих детских рассказов, и я вместе со своим приятелем Виктором Голявкиным, тоже опубликовавшимся в этом альманахе, направился в Дом книги за деньгами.

Перед кассой стояла солидная очередь, и мы с Голявкиным пристроились в её конце. Как вдруг я заметил, что в этой очереди перед нами стоит Михаил Михайлович Зощенко. Я никогда его раньше не видел, но прочёл множество его рассказов и повести, и даже отдельное издание

«Голубой книги», и почитал его за великого писателя. А узнал я его по нескольким портретам, что попадались мне в его книгах и в старых журналах.

Сомнений быть не могло – перед нами стоял живой Зощенко. Выглядел он плохо: был бледноват, и я бы сказал, насуплен, но я знал обо всём, что произошло с ним после ждановского постановления 1946 года, и этому его пасмурному виду нисколько не удивился.

Я незаметно толкнул Голявкина и прошептал: «Зощенко…» И Голявкин согласно кивнул мне в ответ.

Тем временем Зощенко подошёл к кассе, расписался в ведомости и получил некоторую пачку денег. С этими деньгами он отошёл в сторону и аккуратно пересчитал их, после чего вытащил из кармана пиджака пустую пачку от папирос «Казбек» и также аккуратно сложил туда деньги.

Тут я не выдержал, вышел из очереди и подошёл К НЕМУ.

– Здравствуйте, Михаил Михайлович, – сказал я робким голосом, – разрешите представиться…

Я назвал фамилии – свою и Голявкина. Зощенко посмотрел на нас безрадостными, усталыми глазами.

– …Мы молодые писатели, – продолжал я, – очень ценим ваше творчество и хотели бы с вами поговорить, если это возможно.

Зощенко долго молчал, наконец словно пересилил себя и ответил:

– Отчего же невозможно, это, конечно, возможно.

– А когда? – настырно продолжал я.

Он опять надолго задумался.

– Приходите в два часа на той неделе. Адрес знаете? – И он продиктовал нам свой адрес в известном писательском доме на канале Грибоедова.

На следующей неделе, во вторник, я и Голявкин собрались в гости к Зощенко. Мы пришли ровно в два часа, и встретила нас жена писателя. Пока мы снимали пальто, она предупредила нас, что Михаил Михайлович неважно себя чувствует и что наш визит не должен продолжаться более получаса.

Я почти не помню, о чём мы тогда говорили с Зощенко. Он казался ещё более усталым и подавленным, чем накануне у кассы. Помню, что он спросил нас, почему мы занялись литературой и нет ли у нас на всякий случай другой профессии. Через полчаса мы ушли…

А в следующий раз я увидел Михаила Михайловича уже в гробу. Кто-то предупредил меня, что в таком-то часу, такого-то числа в Доме писателей на улице Воинова будет панихида, и я отправился туда. Народу было не очень много, но всё-таки не безлюдно. Я ещё почти никого не мог узнать в лицо и выделил только резкий профиль Михаила Слонимского, потому что я дружил с его сыном Серёжей. Вёл панихиду председатель Ленинградского Союза писателей Александр Прокофьев, делал он это как-то уж слишком казённо и напряжённо. И было заметно, что он торопится всё закончить поскорее. Выступило несколько человек, в том числе и Слонимский. Все они говорили очень осторожно и сдержанно, пожалуй, Слонимский несколько теплее остальных. Наступила пауза, и чувствовалось, что Прокофьев сейчас всё это прикроет.

И вдруг пожилой, благообразный человек, который стоял недалеко от меня (потом я узнал, что это был знаменитый ленинградский писатель Леонид Борисов), высоким, надтреснутым голосом громко крикнул: «Прости нас, Миша!»

Прокофьева как будто током ударило. Он дёрнулся и тоже закричал: «Панихида закончена! У гроба остаются только члены семьи!»

И все стали выходить из зала и спускаться вниз, в вестибюль. Через десять минут обе створки дверей подъезда раскрылись, к подъезду подогнали автобус и задвинули в автобус гроб. Буквально через минуту автобус тронулся.

Я стоял на улице и глядел, как прах одного из лучших и благороднейших русских писателей увозят на кладбище Сестрорецка…

Вино любви

До переезда в Москву я жил в Ленинграде и был там членом профкома драматургов, который объединял многих, кто работал для кино, театра и эстрады. А председательствовал в этом профкоме Донат Исаакович Мечик, являвшийся, кстати, отцом Сергея Довлатова.

И вот однажды Мечик вызывает меня к себе и говорит:

– Я не доволен тобой, Рейн, ты не несёшь никакой общественной нагрузки.

Я печально промолчал.

– Так вот, – продолжает Мечик, – мы решили тебя нагрузить и дать тебе поручение. Есть в нашем профкоме одна одинокая старушка, а сейчас она даже болеет. Возьми в кассе двадцать рублей, купи приличную курицу, каких-нибудь фруктов и шоколада и отвези ей, адрес я тебе сейчас продиктую.

И он продиктовал мне адрес, оказавшийся невероятной далью, за Выборгской стороной, тем самым местом, что остроумные ленинградцы прозвали ГДР, то есть «гораздо дальше ручья». Больше часа искал я этот адрес и эту старушку и наконец нашёл.

Жила она в однокомнатной квартире, которая поразила меня крайней непохожестью на всё советское. В комнате стояла потрёпанная, старомодная, но явно не советская мебель, на стенах висели афиши на иностранных языках и какие-то фотографии в замысловатых рамках.

Старушка весьма аккуратная, в седых буклях и в каком-то лиловом капоте, очень обрадовалась моему приходу, курице, апельсинам и шоколаду, предложила мне присесть и принялась угощать меня чаем. Я сел в трёхногое плюшевое кресло и увидел, что прямо напротив меня висит на стене фотопортрет довольно большого формата и на нём запечатлён в полный рост человек в белом смокинге, на фоне балюстрады – не то балкона, не то веранды. Лицо у этого человека тоже было не советское: волосы расчёсаны на прямой пробор, уверенный взгляд, и я точно мог сказать, что никогда его не видел.

– Кто это? – не удержался и спросил я.

– Неужели вы его не узнаёте?

– Нет, – сокрушённо сознался я.

– А в своё время его все узнавали.

– А всё-таки?..

– Это – Пётр Лещенко.

И тут в моей голове что-то составилось. Заграничная мебель, эта мало на кого похожая женщина, старые фотографии.

– А кто же вы?

– Меня зовут Мария Станиславовна Квятковская, и я двадцать лет была его спутницей, и не только спутницей, это я сочиняла стихи для его песен.

– Так это вы сочинили тексты для всех его знаменитых танго тридцатых годов?

– Вот именно.

– Так это вы написали «У самовара я и моя Маша» и «Вино любви»?

– И не только.

«Боже мой, – подумал я, – вся страна поёт её стихи, а она доживает здесь, в ГДР, и радуется курице и плитке шоколада», – и я встал перед ней на колени на сильно потёртый коврик и поцеловал её старческую руку.

На ней, то есть на руке, был какой-то перстенёк, но не было обручального кольца. Старушка оказалась довольно проницательной и всё моментально сообразила.

– Да, мы не были с ним формально женаты, но двадцать лет жили вместе. Когда он во время войны решил открыть ресторан в Одессе, я так отговаривала его и ведь как в воду глядела. Я в Одессу не поехала, осталась в Бухаресте, а Петю Одесса погубила.

О печальном конце Петра Лещенко в лагере я знал и не стал её больше расспрашивать, не стал растравлять и без того незаживающую рану.

Потом Мария Станиславовна достала альбом с пластинками и завела ещё довоенный патефон. И я снова услышал всю эту ностальгическую музыку, стихи моей хозяйки и дивный тенор погибшего певца.

Поздно вечером на последнем автобусе я возвращался домой и невольно напевал: «Проходят и народы, и нравы их, и моды, но неизменно вечно одно любви вино…»

Да воистину так!

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

ЛИТПАМЯТЬ

В Шуе, на родине К.Д. Бальмонта, состоялся литературно-музыкальный вечер, приуроченный к 67-й годовщине со дня кончины поэта. В Павловском концертном зале звучали стихи и романсы на слова К.Д. Бальмонта, А.С. Пушкина, С.А. Есенина. Один из номеров был посвящён находившейся в зале дочери поэта Светлане Шаль (США).

Во время ставших уже традиционными на Белгородчине Дней литературы прошли первые чтения, посвящённые жизни и творчеству уроженца этих мест, автора книги «Крестьяне о писателях», которая получила высокую оценку А.М. Горького, писателя, педагога, просветителя Адриана Митрофановича Топорова.

В Воронежском доме литератора состоялась презентация книги стихов замечательного русского поэта Павла Леонидовича Мелёхина (1939–1983) «Разлить тепло по свету». Воспоминаниями об авторе поделились писатели Евгений Новичихин, Виктор Будаков, Олег Ласунский, Владимир Шуваев, главный редактор Центрально-Чернозёмного книжного издательства Юрий Кургузов, сестра поэта Валентина Мажулина-Мелёхина и другие.

ЛИТФАКТ

45 лет назад была образована Белгородская областная писательская организация – ныне региональное отделение Союза писателей России.

ЛИТПРЕМИИ

В Государственном музее В.В. Маяковского состоялся торжественный вечер, посвящённый награждению Международной премией имени Владимира Маяковского деятелей искусства. Учредителями премии являются Государственный музей В.В. Маяковского, редакция «Литературной газеты» и ассоциация «Русский мир» (Италия). Лауреатами премии за 2009 год стали: художественный руководитель ГУК «Московский театр «Эрмитаж» Михаил Левитин, народный художник России Иван Лубенников, поэт Роберт Рождественский (посмертно). Почётных дипломов были удостоены: президент ассоциации «Русский мир» (Италия) Анна Роберти, кинорежиссёр, директор «Творческого объединения «Мир искусства» Сергей Тютин, скульптор Фёдор Фивейский.

На торжественном заседании русского объединения Союза писателей Республики Башкортостан в двенадцатый раз присуждалась литературная премия имени Степана Злобина. Председатель объединения поэт Владимир Денисов вручил награду главному редактору журнала «Бельские просторы» Юрию Горюхину.

Лауреатами премии «Мастер» 2009 года, которую присуждает гильдия «Мастера литературного перевода» при поддержке Фонда первого президента России Б.Н. Ельцина и журнала «Иностранная литература», стали: Георгий Кружков (в номинации «Поэтический перевод») и Елена Баевская (за новый перевод «Комбре» Марселя Пруста).

Фестиваль поэзии «Соколики русской земли» прошёл в Новокуйбышевске по инициативе литературно-творческого объединения «Отчий дом» (руководитель Диана Кан). Первыми лауреатами одноимённой премии стали молодые поэты Василий Попов (Москва) и Карина  Сайдаметова (Новокуйбышевск), пятеро членов литобъединения стали дипломантами.

Премии Международной ассоциации писателей – баталистов и маринистов имени Константина Симонова присуждены: поэтам Элеоноре Акоповой, Сергею Хомутову, Геннадию Красникову, Благое Баковичу (Сербия). Премии имени Валентина Пикуля этой же ассоциации вручены прозаику Борису Климычеву, поэту и прозаику Илариону Рыбакову.

ЛИТВСТРЕЧИ

В Музее Серебряного века (Государственный литературный музей «Дом Брюсова») состоялась конференция «Поэзия естественна, как окно в доме...», посвящённая 70-летию со дня рождения Вячеслава Куприянова.

В Крещенский сочельник в Государственном музее А.С. Пушкина на Пречистенке состоялся творческий вечер «Поэтический концерт с саксофоном» с участием поэта Лидии Григорьевой и саксофонистки Вероники Кожухаровой.

ЛИТЮБИЛЕИ

В эти дни отмечают знаменательные даты писатели Сергей Баймухаметов (60 лет) и Асар Эппель (75).

ЛИТКОНКУРС

Редакция литературно-художественного журнала «Сибирячок» (Иркутск) объявляет Третий всероссийский конкурс литературного творчества «Золотой листопад» имени писателя Юрия Самсонова произведений разных жанров детской литературы (рассказ, стихотворение, сказка) для читателей от 5 до 12 лет. Положение о конкурсе опубликовано в журнале «Сибирячок» №1, 2010 и на сайте журнала www.sibiryachok.org 1

ЛИТУТРАТЫ

После тяжёлой болезни на 23-м году жизни скончался лауреат премии «Дебют», прозаик и журналист Егор Молданов.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

20 января – заседание клуба «Публицист»: «Неизвестные страницы истории Второй мировой войны», ведущий – Игорь Михайлов, начало в 18 часов;

21 января Леонид Гомберг представляет новую книгу, начало в 18.30;

22 января – заседание клуба «Кольцо А», начало в 18.30;

23 января – вечер памяти Николая Тряпкина «Летела гагара», ведущий – Сергей Соколкин, начало в 18.30;

24 января Андрей Корольков представляет новую книгу «Стихи», начало в 16 часов;

25 января – семинар детских и юношеских писателей, руководители – Владимир Майоров и Александр Преображенский, начало в 17 часов (комната за сценой);

заседание «Клуба молодого писателя», ведущий – Кирилл Ковальджи, начало в 18.30;

26 января – заседание Литературного клуба имени Н.К. Рериха, ведущий – Эдуард Балашов, начало в 18.30;

27 января – 20 лет «Московитянке», вечер ведёт Полина Рожнова, начало в 18.30.

Литературно-музыкальная гостиная библиотеки им. Н.А. Некрасова

22 января – вечер памяти писателя Олега Николаевича Шестинского (1929–2009) «И вся жизнь...» ведёт Борис Лукин, начало в 18 часов.

Политехнический музей

27 января – презентация антологии «Русская поэзия. XXI век» при участии Ларисы Васильевой, Игоря Волгина, Андрея Дементьева, Юрия Полякова и других. Ведущий – Геннадий Красников. Начало в 18 часов.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

О.И. Видова, О.И. Карпухина. Русский Ренессанс. – М.: Издательский дом «Парад», 2009. – 272 с.

Впервые о русском гуманизме заговорили представители отечественной философской мысли начала прошлого века. В центре внимания русского гуманизма, по мнению, например, В.В. Зеньковского, стояли проблемы социальные (утверждение человечности в жизненных отношениях) и моральные (приоритет нравственности над разумом). По мнению Н.И. Бердяева, если в России и была хоть какая-то вспышка Ренессанса, то это было исключительно творчество Пушкина. По словам Ивана Ильина, Пушкин был тем, кем хотели быть многие из гениальных людей Запада. Неслучайно император НиколайI считал Пушкина умнейшим человеком в России. Отталкиваясь от русского литературного проторенессанса XIX века, авторы книги далее обращаются к ренессансным идеалу и концепции человека в творчестве Александра Сергеевича, к интерпретации им западноевропейских ценностей. Подчёркивая титанизм личности Пушкина, исследователи ставят его в один ряд с колоссами эпохи Возрождения.



Концепция мира и человека в творчестве М. Горького. Вып. 9. – М.: ИМЛИ РАН, 2009. – 448 с. – (Серия «М. Горький. Материалы и исследования»).

В книге на основе открывшихся архивных материалов рассматриваются философские, социально-политические, этические проблемы, поднимавшиеся Максимом Горьким. Как известно, великий писатель, будучи самоучкой, с юности пытался самостоятельно разобраться в сложных религиозно-философских и эстетических концепциях. Вникая в труды отечественных и зарубежных философов, Горький размышлял о взаимоотношениях России и Европы, Востока и Запада, во многом предвосхитил споры о судьбах развития мира, вновь разгоревшиеся в конце ХХ – начале ХХI вв. Пропев гимн «безумству храбрых», утверждавший, что «в жизни всегда есть место подвигу», он до конца жизни боролся за Нового человека, Человека с большой буквы, помогая становлению советской цивилизации.

Данная книга – коллективный труд литературоведов, историков литературы, знатоков творчества и личности М. Горького. Каждая статья в издании снабжена большим количеством ссылок и примечаний, что позволяет читателю глубже вникнуть в предмет исследования.



Евгений Петров. День борьбы с мухами : Избранное / Составление И.Е. Катаева, А.И. Ильф; предисловие Б.М. Сарнова. – М.: Текст, 2009. – 384 с.

Книга замечательного сатирика, одного из авторов «Двенадцати стульев», составленная его сыном и дочерью Ильи Ильфа, включает произведения 1924–1940 годов: избранные рассказы, очерки, фельетоны, воспоминания об Ильфе, записные книжки, киносценарии (в соавторстве с Г. Мунблитом) популярных кинолент «Музыкальная история», «Антон Иванович сердится». По поводу успеха первой из них автор предисловия замечает: «Многие тогда (да и потом) приписывали этот успех участию в этом фильме таких тогдашних звёзд, как Сергей Яковлевич Лемешев, Зоя Фёдорова, Эраст Гарин, игравших главные роли. Заслуга их в этом – что говорить! – была велика. Но сейчас, прочитав сценарий этого фильма, написанный Евгением Петровым… вы увидите, что это не «полуфабрикат» для кинематографического воплощения, а – литература. И литература хорошая». В книге приводятся слова Виктора Шкловского: «Мне кажется, что Петров смеётся, когда пишет». Не исключено, что сатирик смеялся и тогда, когда редактировал «Литературную газету».

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Олеся НИКОЛАЕВА

МАЙОР

Назидательно говорит сыну майор: – Сынок,

отправляйся-ка в армию –

там спустят с тебя жирок,

там тебя и вкрутую сварят,

и пить дадут кипяток,

чтоб словил ты кайф от устава, и толк, и ток!

Там тебя научат бриться до синевы

и повыбьют шалость и дурость из головы,

обомнут, обстругают, обтешут,

отрежут хвост:

гладкий-гладкий весь –

без сучка, без задоринки – прям и прост.

А как встанешь навытяжку, чтобы к ноге нога,

мышца с мышцею в сговоре, кожа туга-туга,

так ведь музыку сфер почуешь, и прок, и строй,

чтоб завяли Гога с Магогой – народец злой.

Всё-то лучше, чем так –

былинкой малой балдеть,

да поганкой бледной на пне трухлявом сидеть,

среди геев шастать, шустрить шестёркой,

бабла искать,

гнать пургу да фуфло шобить

да в сортире чужом икать.

Ан – припомнишь после, как что –

как маршировал,

как во мраке на брюхе полз,

землю-матушку целовал,

«чёрный ворон» в траншее пел

под шрапнельный шквал,

как, очнувшись, понял, что Бог тебя «крышевал».

ИОСИФ                                                                                                                  

Когда б Иосиф, злыми братьями

израненный, в пустынном месте,

сжимая кулаки с проклятьями,

роптал и вопиял о мести;

Когда б Иосиф, в рабство проданный,

во тьме, к исходу первых суток,

Нил проклинал со всеми водами,

пустынями мутил рассудок;

когда б Иосиф, опороченный

клеветами, уже в темнице,

на крюк в стене, на камень сточенный,

на яд змеиный смог польститься, –

что было бы тогда? – инаково

судьба пошла бы, и юродом

смела б голодного Иакова

и Ханаан с его народом?

И подвиг Авраама-странника

пошёл бы прахом?.. Иль другого

Бог создал бы себе избранника

в часы смятенья рокового?..

Иль всуе эти всхлипы с вскриками –

души неверной вестовые:

сиди во рву, мирись с языками

да сны разгадывай кривые…

ПОДРУГИ

Одна – в Буэнос-Айресе живёт,

другая Лондон топчет, третья – с горки

спускается от городских ворот:

она в Италии, но хочет жить в Нью-Йорке.

А я себе в заснеженной глуши…

И – деревенщина – жгу мусор на поляне,

сгребаю снег и, если ни души,

с воронами вступаю в пререканье.

Кто ж милых дев умчал – кентавр, Пегас,

иль Антилопа с золотым копытцем,

иль кит их поглотил, чтоб в оный час

они могли к чужой земле прибиться?

Иль ураган, безумное творя,

унёс, крутя их домик троекратно,

чтобы потом – через леса-моря

они всю жизнь стремились бы обратно.

Свершали подвиги, спасались от тигриц

и разбивали зеркало кривое,

встречали карликов, волшебников, жар-птиц

и людоеда с пёсьей головою.

И наконец-то с золотым лицом

вернулись бы, неся с собою царства…

Увы, увы! Ворона над крыльцом

пресыщена от варварства и барства.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Спросонок видится – уже вокруг кровати

Мир инороден, свет в окне раскос.

И дядьки нет, кто б барскому дитяти

Утёр слезу и кофею поднёс.

Всё странным кажется –

с таинственным поддувом

Иных миров… Петух с кукареку

Трясёт воинственным

кровавым красным клювом,

Отверстым, крючковатым, начеку…

Поди впишись в картину – ей не впору

С глазами детскими лицо, и невпопад –

Не к месту, не ко дню, не к разговору

Вопрос юродивый: «У вас тут рай иль ад?»

Ну, так броди средь племени земного –

Конторщиков, торговцев, шоферюг,

Уборщиков, директоров – всё ново

Проснувшемуся вдруг.

И будто бы лучами сверху вспорот

И высвечен со всех шести сторон

На месте прежнего – иной какой-то город,

Но не Гоморра и не Вавилон,

Не Рим языческий, чьи сладострастны боги,

Не Карфаген глумливый… Впрочем, тот

Скользит и падает, кто ищет аналогий,

А кто на новеньких – что видит, то поёт.

***

Подтверди, что так бывает:

Входит гость со злым лицом,

Колченогий ковыляет

Бес вослед за чернецом.

Платье в госпожу одето,

Ухарем сидит пальто, –

Это ж оборотни! Это –

Не улыбка, а Ничто!

И когда луна взрезает

Туч мучительных слои,

То герой уже не знает,

Где чужие, где свои.

Но чем больше бури, гнева

Будит он, чем жарче страсть,

Чем огульней – справа, слева,

Всюду – ужас и напасть,

Тем ему потом блаженней

У камина, глядя вспять,

Сквозь горящие поленья

Эти страхи вспоминать.

МОСКВА

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Александр КУШНЕР

***

Не может быть хуже погоды,

Чем та, что бывает у нас.

Некрасов на долгие годы

Её нам, нахмурясь, припас.

Уж он-то дождя, и тумана,

И сырости не пожалел:

Вот ужасы вам без обмана,

Румянец и мертвенный мел.

Но странное дело, над нами

Висящая пологом мгла

Вдруг вспыхнуть готова стихами

И даже сгореть в них дотла.

И вдруг петербургские зимы

Покажутся вечной весной,

Как будто и впрямь мы любимы

Безмужнею музой одной.

***                                                                                                                              

Вот ласточка, выставив крылья наружу,

Как бы опираясь на них, из гнезда

С трудом вылезает, – а ты свою душу

Ей мысленно уподоблял иногда!

Не так это просто – житьё под карнизом,

Как будто в кармашке – в нашлёпке лепной

Со щелью вверху и замазанной снизу,

И всю эту глину скрепила слюной.

Наверное, главное – это не трусить,

Не в этом ли нас уверяет она?

Не так ли гимнастка рискует на брусьях?

Фотограф заснял нам её из окна.

И что-то в ней даже от канатоходца

Есть, крылья снаружи, а хвост ещё там,

В гнезде, – эта жизнь нелегко ей даётся,

Не так беспечально, как кажется нам.

***

Так изучай же мозг, как космос, но скорей,

А то скучает он без звёздной карты клеток.

Вот рай, вот Козерог, вот ад, вот Водолей,

Нейронные пучки и путаница веток.

Зачем развился он за сотни тысяч лет

На маленькой, как мяч, затерянной планете?

Ты станешь Божества искать остывший след,

А я люблю, когда читают книгу дети,

Взобравшись на диван, вдвоём или втроём,

Большую взгромоздив на тонкие колени, –

Пускай расскажет им, как ярко мы живём,

А тени ни к чему: им рано видеть тени.

Да будет к ним добра трава без сорняков,

Органика без язв, устройство без изъяна, –

Тогда и влажный блеск прекрасен облаков,

И будущее вдруг проглянет из тумана.

***

Я бы в Томске томился,

В Туруханске струхнул,

На окно бы косился,

Опустившись на стул.

В неба чёрном мазуте

Звёзд звучал бы хорал.

Я страдал бы в Сургуте,

В Салехарде хворал.

Как живут в Уренгое,

В Нарьян-Маре живут?

Вот где точно герои,

Даже если запьют.

И, прислушавшись к вьюге,

Я бы в Омске умолк.

Я уснул бы в Усть-Луге –

И какой с меня толк?

Даже в Пензе, в Казани

Я обратный билет

Проверял бы в кармане,

Петербургский поэт.

Невысокого мненья,

Дорогая страна,

О себе я: с рожденья

Мне поблажка дана.

Вдалеке от окраин,

Избалован в тепле,

Я – плохой россиянин

В этой смуте и мгле.

***

Не грех, какой тут грех? Не рок,

Не мог же рок на стольких сразу

Людей обрушиться, не Бог,

Наказывающий порок,

Ведь зал набит был до отказу

И танцевали, – что же тут

Дурного? Значит, только Случай.

Он – главный жизни атрибут,

Аспект, абсурд и абсолют.

Не утешай меня, не мучай!

***

А это что у нас растёт, болиголов?

Кокорыш, борщевик – ужасные названья.

А может быть, купырь.

                 О, сколько диких слов,

Внушающих тоску! Народное сознанье,

Латиницы в обход, сумело оценить

Их подлинную суть, воздав им по заслугам.

Ты спрашиваешь, что? Я думаю, что сныть:

От страха так назвать могли её, с испугом.

И тот, кто первый дал такое имя ей,

А ближние легко и дружно подхватили,

Не меньше, чем Гомер, не хуже, чем Орфей,

Да только не писал стихов или забыли

Их… Не забыли, нет! Нам кажется, что мы

Листаем каталог клубящихся растений,

А это к нам дошла трагедия из тьмы,

Поэма вещих снов и точных наблюдений.

***

Куда-то подевав мобильный телефон,

Я номер наберу – и отзовётся он

Из ящика стола, из куртки, с книжной полки,

Очнётся, запоёт, затерян, унесён,

Засунут и забыт, – и поиски недолги.

Я радуюсь, его, как в сказке, обретя,

Ведь мог бы и пропасть, как царское дитя,

Быть найденным другим, попасть в чужие руки…

Софокл бы оценил такой сюжет, хотя

Смутили бы его все эти наши штуки.

***

В сад сегодня не выйдешь, так сыро.

Постоишь на крыльце – и домой.

Ты, ей-богу, как в рубке буксира

Над жемчужно-туманной травой,

На густые поделенной пряди,

Словно кто-то её причесал

Так, чтоб спереди пышно и сзади

Сад лоснился, клубился, мерцал.

Никакой поэтической мысли

В этом стихотворении нет,

Только радость дымящейся жизни,

Только влагой насыщенный свет.

Кто мне дал эту сырость густую,

Затруднил по траве каждый шаг?

Я не мыслю, но я существую.

Существуя, живу, ещё как!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Игорь БЕЛОВ

***

Как зашагает музыка по трупам,

шарахнув в развороченный висок,

мы выйдем в вестибюль ночного клуба,

где прошлое меня сбивает с ног.

Вот наша жизнь, сошедшая с экрана,

в которой мы в правах поражены.

Мы пьём живую воду из-под крана,

и белоснежный кафель тишины

целует в лоб мелодия любая

и, зная, что не выручит никто,

плывёт на выход, кровью заливая

борта демисезонного пальто.

Но в парке Божьем хлопает калитка,

под каблуком земля поёт с листа,

поскольку на ещё живую нитку

заштопаны холодные уста

такой убойной стихотворной строчкой,

что до сих пор, имея бледный вид,

пропитанная водкой оболочка

над аккуратной пропастью стоит

и всё никак не делает ни шагу,

пока из лампы хлещет свет дневной

и врач уставший, ампулу, как шпагу,

ломает у меня над головой.

***

По улице немецкой узкой

пройди с мелодией внутри.

Воздушного налёта музыка

над сновидением парит.

Тебе приснился этот город.

Перелицованный войной,

он вроде ордена приколот

к сюжетной ткани бытовой.

Ну здравствуй, просыпайся, что ли,

ведь города такого нет,

есть привкус объяснимой боли

у контрабандных сигарет.

А ты – проездом. И с вокзала

к руинам памяти чужой

спешит, сияя краской алой,

автобус с пламенной душой.

И под восточно-прусским небом,

всё понимая наперёд,

держа равнение налево,

неподражаемо пройдёт

любовь, как новость рядовая,

и нам останется одна

развязанная мировая

неслыханная тишина.

***

Такси почти на взлёт идёт

сквозь дождь и ветер,

и радиоприёмник врёт

про всё на свете,

и в свете этих миражей

и фар летящих

разлука кажется уже

ненастоящей.

Но всё развеется к утру.

Я стану снова

шатающимся по двору

глотком спиртного,

и горизонт сгорит дотла,

тоска отпустит.

Про эти, видимо, дела

с оттенком грусти

да про лазурь над головой

и жар в ладонях

снимал кино любимый твой

Антониони.

Среди бульваров, площадей

и глаз печальных

проходит жизнь, и нет вообще

ролей провальных,

льёт улица простой мотив,

вздыхая тяжко,

в кинотеатр превратив

кафе-стекляшку.

Но что друг другу бы сейчас

мы ни сказали,

не будет в кадре жестов, фраз,

иных деталей,

и, строчкой в титрах вверх поплыв,

исчезнем сами

за жёлтым контуром листвы,

за облаками.

КАЛИНИНГРАД

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Лев ПИРОГОВ

Одно время в литературоведении шёл спор, каких писателей можно называть в наше непростое время постмодернистами: всех или только тех, которые с рожками?

Сошлись на том, что, в общем-то, всех.

«А мужики-то не знают!»

Вот недавно Юрий Буйда обиделся: назвали постмодернистом. Какой же, говорит, я постмодернист? Я человек!.. Руки, ноги, средостение… у меня душа в нём…

Всё-таки литературоведы недостаточно понятно доводят свои решения до народа.

Хорошо ещё, что у них есть мы, газетные критики.

Скажем так. Есть в нашей стране огромные области, где все люди, включая младенцев и членов партии, больны хроническим эписторхозом. Острых проявлений (температура, сыпь, дискинезия желчевыводящих путей) у них нет. Они даже ни о чём не подозревают. Нормальные, хорошие люди. Про паровоз поют, руки моют перед едой. И всё ж…

Так и среди писателей. По убеждениям вы, конечно, не постмодернист. Но на улицу-то из окна выглядываете? Интернетом, сотовой связью пользуетесь? Селёдку заворачиваете в газеты? Слышите, о чём люди говорят в транспорте? Да ещё, поди, описываете всё это… Невозможно не заразиться.

Вот давайте проверим.

«Электорат». «Кризисный менеджмент». «Грязные технологии». «Чёрный пиар». «Теневой лидер». «Идеологический механизм».

Знакомы ли вам эти звуки? Сами вы, конечно, можете ими не пользоваться, но ведь понимаете же, о чём идёт речь. А значит, всё же пользуетесь. «Пассивно». Они вами пользуются.

Я это, кстати, не из газетной статьи выписал. Из литературоведческой книжки. Людмила Сафронова, «Постмодернистский текст: поэтика манипуляции», страницы семь тире шестнадцать, соблаговолите. С помощью этих слов там описывается акт литературного творчества. И не каких-нибудь позорных проныр. А вот Бродского с Довлатовым, например.

Сегодня, если писатель не использует «технологий» (или не даёт им пользоваться собой), его попросту не поймут, не заметят. Писателю приходится «отвечать на вызов времени». На понятном времени языке.

Иначе говоря, с литературой происходит всё то же, что происходит с жизнью. И если в жизни у людей, я извиняюсь, глисты, это значит, что у литературных персонажей тоже глисты – даже если автор не догадывается об этом.

Мы все живём в эпоху Постмодерна. И вся наша литература, к счастью или к сожалению, постмодернистская.

(Правда, с некоторых пор эписторхоз лечат.)

Постмодернизм – это реакция человека на мироздание, лишённое Замысла.

При Модерне (под которым в философском расширительном смысле понимается христианская цивилизация в докризисной «зрелой» стадии) человек живёт ради будущего. Время Модерна линейно. Краеугольный миф христианской цивилизации – о принесении себя в жертву. Ключевое слово – «терпение». («Бог терпел и нам велел».) Нетерпеливость Модерна (скорее бы в космос, скорее бы в коммунизм, скорее бы наши химики изобрели светящийся съедобный асфальт) – это другой конец его великого терпения: человек ждёт главного события, которое всегда впереди.

В отличие от этого время Постмодерна циклично: «всё уже было и опять будет». Это языческая модель. Главное событие в жизни дикаря и животного – то, которое происходит сейчас, потому что «сейчас» – это и есть «всегда». Неслучайно культивирование человеческого «низа» в постмодернистской эстетике. «Культ плодородия», язычнику без этого никуда. В жёстком варианте получаем сорокинщину, в либеральном (Довлатов и окрестности) – «непременное включение общеобязательных недостатков, «маленьких слабостей» в систему положительного персонажа» (формулировка Л. Сафроновой).

Если жизнь происходит сию минуту, ты ничего не можешь отложить на потом, ничем не можешь пожертвовать. Не можешь ничего накопить. Не можешь измениться в будущем, которого нет. Излюбленный лозунг времени: «Люди не меняются».

Разве только стареют.

Если в обществе Модерна литература была средством накопления и передачи опыта, если книжки писались и читались, чтобы что-то изменить в себе и в мире, то для чего существует литература при Постмодерне, когда мир и человек «не меняются»?

Не для «игры». Банкомёт не играет в карты, хотя и производит манипуляции, напоминающие карточную игру.

Не для денег. Деньги самоценны лишь для тех, у кого их нет. Для тех, у кого они есть, деньги обозначают нечто другое. Что именно?

Не «свободу». Свобода выражается через «выбор», то есть самостоятельной ценностью не является. Выбор, в свою очередь, выражается через «возможность выбора». А возможность – это то, что «можно», за нею скрыт некий властный субъект, изначальный хозяин любой возможности.

В обществе Модерна таковым хозяином ощущался Бог (отсюда «если Бога нет, всё дозволено»). В Постмодерне функции Бога формально распределены между всеми атомами социального космоса: «Возможно всё, что угодно всем».

Причастность личности ко «всем» (а значит, к максимальным возможностям, максимальному выбору, максимальной свободе) измеряется её популярностью. Популярность – важнейшее символическое выражение власти (а стало быть, полноты человеческой жизни) при Постмодерне.

Конечно, популярность – это немного стыдно. Тогда можно психологически подменить «всех» собой. Дескать, в признании иногда нуждаюсь (слаб человек), но понимаю: высшее признание – это ощущение своей правоты. Своего высокого космического одиночества, а значит, никем не контролируемого, неограниченного доступа ко всем возможностям.

Таков смысл жизни человека, которому не для кого и нечем жертвовать.

Выходит, борясь за свою художническую состоятельность (за «хороший текст»), художник на самом деле борется за читательские симпатии.

Как раньше – за божественное признание.

Способам и средствам этой борьбы посвящена книга Людмилы Сафроновой.

Читателю можно польстить. Читателя можно перехитрить, запугать, подкупить, убедить, разжалобить, «инфицировать», «переформатировать». В любом случае – подчинить.

Именно это и называется «художественным воздействием».

Или «магией слова».

Если же писатель открыт и честен, если держится с нами на равных, мы недовольны. Он кажется нам «прямолинейным», а его текст – «декларативным».

Да так оно, в общем-то, на самом деле и есть.

Гоголь в «Избранных местах из переписки с друзьями» был с нами куда честнее, чем когда писал «Мёртвые души», а что толку.

Собственно, это главное, о чём я хотел сказать в связи с книгой, состоящей из таких примерно пассажей: «Конфронтационная контаминация авторской маски является одним из самых распространённых лингвистических приёмов в постмодернистском шизофатическом дискурсе». При расшифровке эти формулы теряют девяносто процентов свой устрашающей многозначительности.

Ну да, Довлатов прикидывался нуждающимся в материнской любви ребёнком, а Бродский – ветошью; Абрам Терц пожирал печень Пушкина и Гоголя, чтобы обрести их силу; Пелевин перегружает читателя смысловыми элементами, чтобы вызвать у того потерю контроля над собственным сознанием, а Борис Акунин, наоборот, симулирует простоту и естественность, чтобы замаскировать идеологическую накачку.

Всё это понятно и, будучи сто раз понятым, продолжает работать.

Вам обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад.

Банкуйте, чего уж.

И всё же приятно думать, что когда-нибудь Постмодерн (в соответствии со своей циклической моделью хотя бы) закончится.

Жаль только, жить в эту пору прекрасную…

Хотя как знать. Всё бывает.

Людмила Сафронова. Постмодернистский текст: поэтика манипуляции. – СПб.: ИД «Петрополис», 2009. – 212 с.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Издательство «Владимир Даль» (Санкт-Петербург) создано в 1998 году. Началом его деятельности стал выпуск полного собрания сочинений и писем К.Н. Леонтьева в 12 томах. Сегодня у нас в гостях директор издательства Андрей МЕЛЬНИКОВ.

– Андрей Павлович, что подвигло вас на создание издательства?

– Его возникновение было связано с чтением сочинений К.Н. Леонтьева, являвшегося, по словам Л.Н. Толстого, крупнейшим русским мыслителем. В процессе размышлений над этими трудами у меня возникла идея издания полного собрания его сочинений.

– Почему именно Константин Леонтьев?

– Мой интерес был обусловлен в первую очередь тем, что, на мой взгляд, душа К.Н. Леонтьева по своему складу отлична от типичной славянской души. В его характере, как и в изящной отчётливости его изумительного стиля, видны не свойственные славянству оформленность и сила властной воли. Он дальше от национальной почвы, чем славянофилы, но тем яснее он видит стихию русского национального характера. Леонтьев безбытен, слишком кристален, воля не встречается в нём с инерцией землисто-расплывчатого русского благодушия. Его облик более рыцарско-феодальный, чем византийский или русский, и вся его тоска и боль обращены к гибнущей Европе. Очень важной является его работа, опубликованная в нашем полном собрании сочинений в томе 8 (1): «Среднеевропеец как идеал и орудие всемирного разрушения». Когда несколько лет назад её перевёл и издал в Австрии выдающийся русский германист Ю.И. Архипов, немецкие читатели были потрясены актуальностью этой работы, хотя она написана в 80-х годах XIX века. Леонтьева в ней возмущает и одновременно мучает общее понижение человеческого типа, падение вследствие облегчения и усреднения жизни той требуемой напряжённости сущностных сил, которые, выразившись в личностных поступках, создают своеобразный характер. То, о чём К.Н. Леонтьев писал в 70–80-х годах ХIХ века, через полвека было осознано западными мыслителями и средний европеец был охарактеризован ими как одномерный человек.

– Получается, что Леонтьев предсказал современное состояние общества?

– Сузился сам горизонт человеческих дерзаний. Для среднего европейца нет больше непокорённых далей, пространства и занебесных высот мистического подвига. Коммуникации сплели и сблизили всё со всем, сделав всякий прежде малодоступный и географически, и духовно предмет достоянием суеты. И понижение сущностного качества человеческого типа связано с сужением границ действительности. Не к чему особенно стремиться, незачем напрягаться – важнее комфорт. Средний человек более не посягает на целые регионы бытия, героизм кажется ему глупостью, гениальность – патологией или ленью, а религия – суеверием. Несмотря на прогресс, успех науки, техники и производства, человек не испытывает уже, по существу, ничего нового и, чтобы не умереть от скуки, изобретает различные способы получения острых ощущений. Больше нет решимости на подвиг, потому что слишком ценятся спокойствие и безопасность. Истощение европейской почвы вызывает зияющее отсутствие великих личностей, нет достойных, некого уважать, нет того, перед кем можно было преклоняться. Именно по этой причине необходимо, чтобы творчество Константина Леонтьева стало доступным для наших людей.

– И всё-таки издательство вы назвали «Владимир Даль».

– Для меня ключевой фигурой в становлении русского языка и русской литературы является Владимир Иванович Даль. Поэтому иного названия для издательства для себя я не мыслил.

– Кто помогал вам в осуществлении мечты?

– В этом многотрудном деле важнейшая роль принадлежит главному редактору собрания сочинений и главному научному сотруднику Института мировой литературы (Пушкинского Дома) Владимиру Алексеевичу Котельникову, который ещё в 1991 году подготовил к изданию том леонтьевской прозы. Владимир Алексеевич и Ольга Леонидовна Фетисенко всего за десять лет подготовили к выпуску восемь томов в одиннадцати книгах. Здесь особо стоит отметить, что всего лишь два человека обеспечили фундаментальную научную базу этого академического издания, что без всякого пафоса можно назвать научным подвигом, уникальным случаем не только в отечественном, но и в мировом литературоведении.

Первый том леонтьевского собрания вышел осенью 2000 года. В 2003 году была завершена серия беллетристики. Середина пути была пройдена томом мемуарной и биографической прозы – шестой том в двух книгах (2003–2004 гг.) Сейчас завершилась важнейшая серия – публицистики. В уже вышедших томах читатель может найти хорошо знакомые произведения и встретиться с «неизвестным ему Леонтьевым». Это никогда не переиздававшиеся ранее повести и очерки и впервые опубликованные по автографам незаконченные романы и атрибутированные автором статьи. Впервые стало возможно познакомиться с Леонтьевым – медиком и естествоиспытателем. Далее предстоит издание литературной критики и цензорских отзывов, дипломатических документов и, конечно, богатейшего эпистолярного наследия Леонтьева.

– Однако ваше издательство не ограничилось только изданием трудов Константина Леонтьева…

– Безусловно, и связано это было с произошедшей в России в 90-е годы прошлого века страннейшей социальной трансформацией, которые редко случались в истории. Опять открылась возможность для спора, как когда-то между славянофилами и западниками о поисках нового курса для России. Русский интеллектуал вот уже два века подряд застаёт западную мысль, западную культуру в качестве продвинутой, уже осуществившей прогрессивный отрыв от той понятийной техники и круга проблем, которые достались ему по наследству в качестве родных, собственных, привычных. Это явление обнаруживается на фоне пресловутого исторического отставания от Запада, которое мы не устаём констатировать независимо от всех пережитых Россией катаклизмов и переживаемых ситуаций. Но когда интеллектуал, пленённый Западом, делается восприимчивым к бессознательному импульсу – вернуться домой, – он в процессе освобождения от «самоотчуждения в несобственном содержании» с необходимостью продумывает фундаментальные основания Запада, не оказавшиеся для него непоколебимыми точками опоры, и, таким образом, зачастую совершает предварительный заход в ту сущность западной судьбы, которая лишь позднее начнёт открываться самим западным мыслителям. Именно понимание такого положения дел вывело на необходимость дать русскому читателю произведения того круга западных мыслителей, которые ему были до поры неизвестны. Это испанец Х.Д. Кортес, француз Ж. де Местр, итальянец Ю. Эвола, представители «консервативной революции» Э. и Ф. Юнгеры, К. Шмитт, Г. Фрайер, которые уже тогда, в 20-х, 30-х годах ХХ века, глубоко осмысливали произошедшее с западной государственностью как таковой и те проблемы, которые ожидают западного человека.

Беседу вёл Владимир ШЕМШУЧЕНКО

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

М.М. Кононова. Итальянские отзвуки в творческой судьбе Марины Цветаевой . – СПб.: Алетейя, 2010. – 424 с.: ил.

Юная Марина Цветаева запомнилась её сестре Анастасии такой: «Её лицо римского отрока оживлено нежным румянцем». Античную внешность поэтессы отмечали и другие современники. Античность во многих проявлениях присутствовала и в доме отца, известного историка искусств, директора Румянцевского музея, создателя Музея изящных искусств (ныне – Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина) Ивана Владимировича Цветаева. Тем более странно, что Марина Ивановна в отличие от многих поэтов Серебряного века не посвятила Италии, её городам и достопримечательностям ни одного самостоятельного произведения. Чисто «итальянскими» можно считать лишь две цветаевские пьесы, посвящённые знаменитому авантюристу Джакомо Казанове. Но на страницах своих записных книжек поэтесса неоднократно размышляла о природе страны, о её поэтах и художниках. Да и в поэзии не раз обращалась к древнеримским и итальянским образам и метафорам. Исследованию природы и особенностей итальянских культурных преломлений (отзвуков) в творческой судьбе Цветаевой и посвящена эта работа, следующая положению, высказанному в 1915 году филосо-фом Н.А. Бердяевым: «Русская тоска по Италии – творческая тоска по вольной избыточности сил, по солнечной радостности, по самоценной красоте».

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Елена Пучкова. Неприкаянные души : Сборник новелл. – М.: «ИД «Флюид», 2010. – 188 с.

Порой, чтобы лучше понять автора, любопытно узнать, как он относится к собратьям по цеху, к творчеству другого литератора. Елена Пучкова, профессиональный филолог, поэт, прозаик и переводчик, даёт нам такую возможность. Заключающее сборник эссе «Объяснение в любви» звучит гимном подлинной поэзии. И продиктовано безудержным желанием поделиться с окружающими радостью открытия таланта, обитающего по соседству. Окружающие могут противиться: имеем мы право не думать о стихах?! На что Елена сурово ответствует: «Имеете, если стихи плохие. А если хорошие – нет!» Речь шла о поэзии Юрия Левитанского. Но мы-то с вами – о Пучковой. Неприкаянным душам будет уютно в её сборнике. Поскольку там много искреннего, но в то же время деликатного, непоказного чувства. Много точного и узнаваемого. И даже расставлены вешки для тех, кто страшится заблудиться в незнакомом культурном пространстве: новеллы «Полёты во сне и наяву», «Основной инстинкт». И в то же время – это очень традиционная проза, вобравшая в себя всё то лучшее, что накоплено российской изящной словесностью. Из этой копилки Елена Пучкова берёт умело и делится щедро.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Даниэль Кельман. Измеряя мир : Роман / Пер. с нем. Г. Косарик. – СПб.: Амфора, 2009. – 319 с. – (Серия ФРАМ).

Книга австрийского писателя, который считается одним из ведущих немецкоязычных авторов «новой волны», посвящена двум выдающимся учёным прошлого – Александру фон Гумбольдту и Карлу Фридриху Гауссу. Первый из них объехал почти весь свет: «…открыл природный канал между Ориноко и Амазонкой, взошёл на самую высокую гору, известную в подлунном мире, собрал коллекцию из тысяч растений и сотен животных… он разговаривал с попугаями, раскапывал захоронения, он измерял на своём пути всё подряд – каждую гору, реку и озеро, он залезал в каждую дырку Земли, он перепробовал больше ягод и вскарабкался на большее количество деревьев, чем это можно было себе представить». Второй, великий математик, панически боялся путешествий – книга открывается трагикомическим эпизодом, когда Гаусс в великом смятении духа всё-таки решается ненадолго покинуть дом, отправляясь по приглашению Гумбольдта на важную встречу естествоиспытателей. Повествование саркастично, изящно и весьма познавательно. Кельман пишет свои произведения, сочетая традиционные литературные формы с постмодернистскими приёмами, отлично чувствуя грань, за которой литература сменяется хаосом филологических конструкций.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Сью Таунсенд. Королева Камилла / Пер. с англ. Н. Мезина. – М.: Фантом Пресс, 2009. – 544 с.

Добродушный и временами смешной, но одновременно очень едкий роман о том, что хвалёную западную демократию легко довести до абсурда. И тогда ужасы тоталитаризма покажутся детской сказочкой. Вот по замыслу автора уже 13 лет прошло с тех пор, как в Англии низвергли монархию и королеву со всеми её домочадцами переселили в закрытый трущобный район, откуда нельзя выйти… Зато загреметь в это гетто можно, например, за излишний вес и нежелание посещать диетолога. Или другое столь же страшное преступление против общества. Политики упражняются в чёрном пиаре, выбрасывая на информационный рынок одну инициативу за другой: запретить мягкие шлёпанцы с головами щенков и мультяшных героев; дозволить залезать на стремянку только специалистам-высотникам (это не дурь вовсе, а забота о гражданах, чтобы те не рисковали жизнью, доставая книгу с верхней полки шкафа). В какой-то момент на страницах книги завязывается прелюбопытнейший диалог, отчасти проясняющий путь, по которому общество может забрести так далеко. Простодушная девушка показывает герою, старающемуся приобщить её к сокровищам культуры, книгу популярного автора и никак не может понять, почему собеседник не в восторге. «Разве не все книги – литература? – Нет. У вас в руках бестселлер! – Это хорошая книга. – Но не великая. Хорошее – враг великого…» Монархию в конце концов восстановят, это будет предвыборный проект очередного политика, но – в качестве коммерческого туристического аттракциона.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Рихард Дюбель. Кодекс Люцифера / Пер. с нем. А. Перминовой. – Харьков: Белгород: Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2009. – 666 с.: ил.

В Сикстинском зале библиотеки Ватикана находится вход в запретный архив. Именно здесь хранилась самая таинственная рукопись в истории человечества – «Кодекс Гигас», или Библия дьявола. Экземпляр этой книги (более 600 страниц рукописного текста на пергаменте) существует до сих пор и иногда даже выставляется для обозрения. Таковы реальные факты, но легенда, рассказываемая в историческом романе Дюбеля, ещё интереснее… В одном из центральных районов Чехии в XII веке существовал монастырь, славящийся своей библиотекой. Многие работы в ней были такими древними, что никто не знал, кто их написал; очень немногие люди имели хоть какое-то представление об их содержании. Единственный монах той общины знал их все, и однажды он отыскал доселе неизвестную книгу. Что было в том трактате? Может быть, то, что Бог запретил писать Моисею?.. Братья заметили произошедшую с книгочеем метаморфозу и попытались заставить его рассказать о находке. Череда трагических событий, последовавших затем, и привела к появлению Библии дьявола.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

В.Г. Глушкова. Земля Владимирская. – М.: Вече, 2010. – 384 с.: ил.

Владимирская земля занимает исключительное место в истории Древней Руси. Здесь сохранились до наших дней многочисленные древние храмы и монастыри. С давних времён главной духовной святыней России является чудотворная Владимирская икона Божией Матери, перенесённая в конце XV века в Москву и, как верят православные люди, не раз спасавшая Русь от безжалостных врагов. На этой земле сложилась Владимирско-Суздальская школа зодчества. Её мастера воздвигли соборы во Владимире, храм Покрова на Нерли, известные всему миру. С XII века во Владимире был свой епископ, в 1299 г. была утверждена митрополия, и почти тридцать лет (до утверждения Московской митрополии) город являлся православным центром Руси.

Среди правителей Владимирской земли одним из самых известных является Андрей Боголюбский, который в 1169 г. перенёс столицу великого княжества из Киева во Владимир и построил величественную резиденцию в Боголюбове. Владимирским великим князем в 1252 г. стал Александр Невский. Только в 1364 году владимирские земли вошли в состав великого княжества Московского. При Екатерине Великой была образована Владимирская губерния, а в 1944 г. – Владимирская область.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Олег Петров. «…Именем народа Д.В.Р.»: Роман-хроника ; Стервятники: Документально-художественный роман. – Улан-Удэ: Изд-во ОАО «Республиканская типография», 2009. – 814 с.

В книгу включены два новых документально-художественных романа. Олег Петров – по образованию историк и юрист, почти 30 лет проработал в органах МВД и Минюста, является автором ряда документальных и художественных произведений, основателем и главным редактором литературно-художественного журнала «Слово Забайкалья». Роман «…Именем народа Д.В.Р.» посвящён борьбе с уголовщиной на Дальнем Востоке после событий октября 1917 года. От многих повествований сходной тематики выгодно отличается серьёзностью и глубиной проработки, удачным сочетанием различных ракурсов: вот в речи персонажей звучит восторженная и чистая мечта о прекрасном и справедливом обществе, которое непременно будет построено на земле; вот появляются красочные жанровые сценки и сочные диалоги, призванные дать читателю картину жизни Дальневосточной республики начала 20-х годов; вот приведены настоящие документы, – но за всем этим чувствуется авторское отношение и то, что Олег Петров описывает события почти столетней давности: уже известна судьба тех прекрасных мечтаний и самих мечтателей. Кстати, большинство имён в книге подлинные. «В ней ни одного вымышленного факта, – пишет автор в предисловии, – ни одного придуманного персонажа. Все цитируемые документы – подлинны. Книга основана на ранее в большинстве своём неизвестных документальных источниках…» Действие второго, также во многом документального романа «Стервятники» охватывает почти два столетия – от прежних золотопромышленников до нынешних бизнесменов. Время идёт, страсти по золоту не утихают.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Словесность 2009 : Проза, поэзия, мемуары, публицистика, интервью / Альманах. – М.: Библиотека газеты «МОЛ», 2009. – 170 с.

Небольшой, и двух сотен страниц не набралось, но интересный и содержательный сборник, позволяющий оценить внушительный пласт современной немейнстримовской литературы, а также неизвестной классики. В нём помещены стихи и рассказы, материал по мотивам Жития св. Нины, литературоведческие публикации и многое другое. Раздел «Неопубликованное» знакомит с дневниками великого князя К.К. Романова, раздел «Наследие» повествует о том, какими сельскими хозяевами были поэты Пушкин и Баратынский. Есть публикация, посвящённая неизвестным авто-

графам Блока. Открывается альманах философской беседой о мировом кризисе с Юрием Мамлеевым. «…выживают в истории страны, которые создают свой собственный особый духовный мир, как это сделали Индия, Китай, Персия, – говорит писатель. – В этом случае они представляют в созвездии человечества такое мощное, великое духовное и культурное творчество, которое получает протекцию высших сил. То есть сохранение духовности России означает, с моей точки зрения, получение протекции высших духовных сил. А это самое главное. Ну и, конечно, человеческое стремление при этом важно. Потому что Бог бережёт тех, кто сам хочет сберечься».

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Г. Аксёнов. Вернадский. – М.: Молодая гвардия, 2010. – 565 с.: 8 л. ил. – (Жизнь замечательных людей).

Научной деятельностью Вернадский занялся ещё в Санкт-Петербургском универсистете (в котором в те годы преподавали Менделеев, Бекетов, Сеченов, Бутлеров), став активным членом студенческого научно-литературного общества (НЛО). Будущий великий учёный вёл в нём минералогию и в совсем, казалось, узкоспециализированном химическом докладе, обозрев тему равновесий, задавал глобальные вопросы, ответ на которые искал всю жизнь: «Мертва ли та материя, которая находится в вечном непрерывном законном движении, где происходят бесконечное разрушение и созидание, где нет покоя? Неужели только едва заметная плёнка на бесконечно малой точке в мироздании – Земле обладает коренными, собственными свойствами, а везде и всюду царит смерть?» Так зарождалось учение о биосфере…

Издание рассказывает не только о научной карьере и открытиях, сделанных Вернадским, но и об атмосфере тех далёких лет и выдающихся людях, с которыми тому довелось встречаться. Так, секретарём НЛО был молодой талантливый студент-зоолог Александр Ульянов, после ареста которого общество закрыли как «рассадник вольномыслия». За Вернадского, которого собирались отправить в отставку, заступился тесть-сенатор.

Именно Вернадский организовал в императорской Академии наук радиевую комиссию и на первом же её заседании прочитал большую записку «О необходимости исследования радиоактивных минералов в Российской империи». После докладов, в которых учёный прогнозировал открытие новых источников энергии, он стал знаменит, а слово «радий» стало модным. Среди ближайших помощников Вернадского окажется «любитель минералов и природы» Леонид Кулик, будущий специалист по метеоритам, первый исследователь тунгусского феномена.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Эд Райт. Великие левши в истории мира / Пер. с англ. А.А. Батракова. – М.: Издательство «Ниола-Пресс», 2010. – 256 с.: ил.

Однажды философ Уолтер Бенджамин отметил, что «все решающие удары производятся с левой руки». В английском языке есть выражение: «Только левши правы головой». В рассматриваемой книге приводится мнение психологов, что по своей природе левши по сравнению с правшами более склонны к принятию неожиданных решений и совершению рискованных поступков. К отличительным чертам левшей принято относить: интуицию, эмпатию, латеральное мышление (умение обнаруживать неожиданные взаимосвязи), самообучаемость, крутой нрав, экспериментаторство и фантазёрство. Левшами были Александр Македонский, Юлий Цезарь, Микеланджело, Бетховен, Наполеон, Исаак Ньютон, Мария Кюри, королева Виктория, Чарли Чаплин, Льюис Кэрролл, Марк Твен, Фридрих Ницше и многие другие. Из семи последних президентов США – пятеро левшей (Форд, Рейган, Буш-старший, Клинтон и Обама). Каждая биография в книге снабжена комментариями психологов, историков, искусствоведов, а также проиллюстрирована редкими изображениями.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Андрей Аствацатуров. Генри Миллер и его «парижская трилогия». – М.: Новое литературное обозрение, 2010. – 334 с.

Первая в истории российской филологии научная монография, посвящённая культовому писателю, скандально знаменитому романами «Тропик Рака» и «Тропик Козерога». Автор ставит своей целью опровержение мифов о «порнографическом сочинителе-сексисте», представив свидетельства глубоких интеллектуальных поисков, которыми объясняются странности и сложности в произведениях Миллера. «Миллер, развивая идеи трансценденталистов, а также Ранка и Хоу, размышляет о европейцах и американцах, не способных строить собственную судьбу и потому с облегчением принимающих поддержку извне в виде парадигм мышления и поведения, предложенных культурой-властью». Мировоззрение писателя рассматривается в контексте философских теорий XIX–ХХ вв., анализируются романы «парижской трилогии – «Тропик Рака», «Парижская весна» и «Тропик Козерога».

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Елена Левкиевская. В краю домовых и леших . Персонажи русских мифов. – М.: ОГИ, 2009. – 264 с.: ил.

Книга адресована читателям всех возрастов, но прежде всего детям. В ней рассказывается о традиционном крестьянском укладе жизни, в рамках которого важное место отводилось добрым отношениям со всевозможными сверхъестественными существами, которые населяли различные области окружающего мира. Каждое выделенное пространство имело своего таинственного хозяина или хозяйку. Сходным образом делились сезоны в течение года, а также время суток. Соответственно существовал целый свод обрядов, ритуальных песен, форм поведения, передававшихся из поколения в поколение и являющихся ценным примером русских традиций.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Читатели самых первых номеров «Литературной газеты», издаваемой бароном Дельвигом, но редактируемой по причине отсутствия оного в Петербурге Александром Пушкиным и Орестом Сомовым, могли не только познакомиться (в соответствии с объявленной целью издания) с новейшими произведениями словесности отечественной и иностранной, но также узнать о ряде прелюбопытнейших фактов.

Как то, к примеру, о том, что французы любят наслаждаться произведениями искусств чинно, вполне и нисколько не меняя своих ощущений, а если что и взманит на смех парижскую публику, то разве забавная ошибка актёра или незнание роли. И то – нахохочутся и снова примутся слушать с прежнею важностию, как ни в чём не бывали. (Русский зритель – напрашивается вывод – вёл себя о ту пору в зале несколько по-иному.)

Или вот ещё одно занимательное известие, особую весомость коему, несомненно, придавала ссылка на знаменитого Гёте: обнаружилось, что в Риме художники, делающие мозаические картины, употребляют 13 000 различных красок, из коих каждая имеет 50 оттенков, от самого тёмного до самого светлого, что составляет 750 000 разных теней – при этом художники, оказывается, ещё имели претензию жаловаться на их, теней, недостаток.

Две столь обильно процитированные нами заметки были напечатаны в разделе «Смесь» второго нумера новоявленного издания, и ими редакция, надо полагать, нынешним журналистским слогом выражаясь, «затыкала дыры» – действие, которого в газетном деле ну никак не избежать, ни в XIX столетии, ни в XXI. И можно было бы не обратить решительно никакого внимания на данный не то чтобы курьёзный даже, а так себе, просто несколько нелепый прецедент (князь Вяземский, заметим в скобках, один из деятельнейших сотрудников молодого органа печати, ещё тогда же, то есть 180 лет назад, попенял в письме к редактору Пушкину на уровень указанных текстов: «Статья Смесь во 2-м листе ужасно слаба»), можно было бы не ворошить далеко не самые блистательные страницы в истории нашего органа в пору его славного юбилея, когда б не одно «но». Вместе с этими своеобразными материалами в «Литературную газету» входило чёткое и отныне навсегда укоренившееся в проводимой ею политике осознание необходимости широкого культурологического охвата, взгляда, вбирающего в себя все роды творчества, а не токмо одно искусство словесности.

Дельвиг с Пушкиным, несомненно, понимали важность поступательного выхода за пределы собственно поэтических кущей, прозаических рощ и библиографических зарослей. Вот почему в публикациях первых номеров, имеющих касательство до драматургии – своего рода связующего звена между литературой и прочими искусствами, – ясно видна тенденция максимально комплексного подхода. С одной стороны, печатаются отрывки из новых пьес: в частности, исторической хроники князя Шаховского «Смольяне в 1611 году» (пускай «шекспировский» опыт «колкого» комедиографа и трудно было отнести к удачам автора, он был важен первым литгазетовцам в качестве союзника по антибулгаринской кампании). С другой стороны, именно здесь редакция всячески демонстрирует свою опору на вполне определённую литературно-идеологическую традицию: и с очерком Петра Вяземского «Введение в жизнеописание Фон-Визина» соседствует архивная публикация фонвизинского драматического фельетона «Разговор у княгини Халдиной», не допущенного в оные годы до печати. С третьей же стороны, в критическом эссе «Мысли о Макбете», присланном из «глубины сибирских руд» «государственным преступником» Вильгельмом Кюхельбекером, третьим лицейским братом-поэтом отцов-основателей (подписи под статьёй, естественно, не было), проводилась, кроме всего прочего, такая мысль: драматическое творение создаётся более для зрителей, нежели для читателей. По нынешним временам это выглядит натуральным общим местом, но для общего состояния умов 180-летней давности фраза имела звучание едва ли не искусствоведческого прорыва.

Вот почему в творческий коллектив газеты ими был с самого начала привлечён Валериан Лангер – кстати, лицеист II выпуска, художник-любитель, отнюдь не чуждый также тяги к рассуждениям на предмет живописи и ваяния (и если принадлежащее, скорее всего, именно его перу соображение относительно 750 тысяч римских теней вышло не особенно казистым, то уже в № 5 начинающий искусствовед всецело искупил «комковатость» своего дебюта, сумев с изрядным слогом, чувством и пониманием «пропиарить» три недавно отпечатанных в типографии г. Гельбаха… рисунка, сделанные с картин Кипренского, в том числе портрет поэта нашего Александра Сергеевича Пушкина, сделанный с весьма похожего оригинала, принадлежащего барону Дельвигу).

Вот почему под знамёна «ЛГ» первого призыва был немедленно призван Пётр Катенин – человек хотя в то время и весьма далёкий по эстетическим взглядам от позиции издателя и редактора, закоренелый «архаист», но зато не только предоставивший в своих «Размышлениях и разборах» (печатавшихся с продолжением в 24 выпусках газеты) фундаментальный обзор поэзии «всех времён и народов», но и решительно взявшийся расставить все имеющиеся искусства изящные по ранжиру, в коем пальма первенства беспрекословно отдавалась поэзии и живописи. Справедливо ли, наравне с сими искусствами, называют изящными архитектуру и музыку? что есть изящного в каком-нибудь строении? – полемически восклицал автор, – почему восхищаться более фасадом дома, удобством лестницы, разрезом двери либо окна, нежели отделкою кареты, фасоном кресел или щёгольством наряда? Что может быть высокого в музыке отдельно от слов? И с этими хлёсткими, куда как ригористичными доводами, защищая равенство всех сестёр на Парнасе, в 1830-м наверняка хотелось спорить, так же как и в 2010-м, когда к сфере изящного уже вполне официально – но вот насколько правомерно? – причислены и искусство дизайна, и искусство моды.

А вот что касается искусства гармонических созвучий – то с ним у отцов-основателей имелись, судя по всему, какие-то свои, особые счёты и отношения (даром что несколько произведений обоих было на тот момент уже счастливым образом положено на музыку, обретя вторую жизнь в качестве первоклассной романсовой основы). Так, в № 12, 13, то есть в последних, по мнению исследователей, вышедших под пушкинской редакцией, но уже, похоже, при вернувшемся в столицу Дельвиге гласности был предан перевод довольно порядочной по размеру статьи Ф.Ж. Фети, профессора контрапункции в Королевско-французском училище музыки, почерпнутой из издаваемого им весьма хорошего журнала по сей части (Revie Musicale). Статья носит название «О физическом действии музыки» и производит несколько своеобразное впечатление даже без учёта того, что опубликована она на страницах «Литературной газеты». Взяв с места в карьер и в первой же фразе ответственно заявив о том, что влияние музыки на ощущения души столь известно, что нет нужды доказывать существенность оного, профессор далее замечает: Но кроме сей нравственной силы, которою неоспоримо обладает музыка, по необходимости должно признать ещё и другую силу, посредством коей она действует на физические органы не только человека, но и бессловесных животных. Мерный стук барабана и вообще всякая музыка с сильно выраженным размером побуждает всех органических тварей к правильным и размеренным движениям… Перечисляются многочисленные, путём естествознательных опытов полученные примеры: собаки, в особенности те, которых держат взаперти, или те, кои живут в уединённых местах, выказывают, как выясняется, чрезмерную чувствительность музыкальную… Кошки тоже иногда мяучат, вслушиваясь в звуки инструментов… Сверхмузыкальные чижи… Лошадь, которая также весьма чувствительна к музыке, другое дело, что труба и вообще медные инструменты, по-видимому, нравятся ей более других… Ту же склонность замечают в животных грызущих, особливо в бобрах и крысах… И так далее, вплоть до пресмыкающихся и насекомых…

– Что все сие означает? – впору, кажется, воскликнуть как минимум читателю современному (реакции на публикацию их пращуров история, увы, не сохранила). Уж не взялись ли поиздеваться над нашей читательской братией почтенные гг. издатели?!

Сегодня непросто сказать со всей очевидностью: может, и впрямь, помещая это исследование – причём в первый, главный раздел газеты, – «редакционная коллегия» имела намерение слегка пошутить? А может быть, сказать нечто – в условиях, как нам всем хорошо известно, жесточайшей николаевской цензуры – между строк, сверх текста? Как в происшедшей несколько позже истории с четверостишием Казимира Делавиня на будущий памятник жертвам очередной французской революции, следствием чего явились жесточайший «разнос» Бенкендорфа, первое, временное, запрещение газеты и снятие Дельвига с поста редактора.

…Добравшись во второй части статьи до изложения целого ряда исторических примеров благотворного и в буквальном смысле живительного воздействия «контрапункции» уже на человека, читатель вслед за Фети и его русскими публикаторами вновь приходит к насекомым. Но вот здесь, в вопросе о целебном свойстве музыки от укушения тарантула, автор и его переводчик О. Сомов кардинально расходятся во взглядах. По мнению первого, сие не более чем странное заблуждение, басня, которую должно приписать обыкновенному… шарлатанизму. Переводчик же не поленился написать специальное примечание, где укоряет сочинителя сей статьи, забывшего ещё об одном весьма важном обстоятельстве, по своей (т.е. музыкальной) части. Он вспоминает тарантеллу – инструмент, который употребляется для излечения от яда тарантулова… равно как и род плясовой песни, играемой на сём инструменте. Ссылается на некие книги (одна из них именуется «Словарь натурального волшебства»), якобы переведённые на русский: в них есть подробные описания как самого инструмента тарантеллы, так и способа лечения оным, с точным означением числа плясовых приёмов, предписываемых больному.

А не есть ли всё это примечание в некотором смысле также «плясовой приём», сиречь аллегория? – зададимся вопросом мы. В юбилейном номере отчего бы и не позволить себе столь смелого предположения! И тогда выходит, что отнюдь не невинной шалости ради была тиснута в «ЛГ» эта статья, но с целью донесения до её читателей своего рода зашифрованного послания. Утверждающего – мы продолжаем нашу гипотезу – мощь волшебной силы искусства, способной победить любой, даже смертоносный яд, неподвластной предательским коварным укусам, стоящей много выше всего подлого, пресмыкающегося, «насекомого»…

И эту «установочную» концепцию, невзирая на всю её наивность прекраснодушия, только усиливающуюся по мере хода нашей истории, мы сегодня глубоко и искренне разделяем.

Александр А. ВИСЛОВ, ведущий редактор отдела «Искусство»

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Традиция поверять Пушкиным новые страницы, которые вписывает время в энциклопедию русской жизни, существует на театре уже более столетия. Есть в его гармонии нечто такое, что помогает нам вносить хотя бы относительную ясность в запутанную алгебру собственного бытия. Конец декабря уже ушедшего года был щедр на пушкинские премьеры. Пётр Наумович Фоменко открыл Малую сцену нового здания своего театра долгожданным «Триптихом», объединившим «Графа Нулина», «Каменного гостя» и «Сцену из «Фауста»», а Дмитрий Бертман для театрального агентства «Арт-партнёр XXI» сплёл воедино пушкинских «Моцарта и Сальери» с оперой Моцарта «Директор театра». Обе постановки получились столь же яркими, сколь и неоднозначными.

НЕ СИМВОЛЫ, НО ЛЮДИ

Ради соблюдения принципа нарастания драматического напряжения начнём с постановки Бертмана. Обратившись к знаменитому пушкинскому сюжету о гениях и злодеях, провокатор от оперы Дмитрий Бертман решил выйти и за пределы родной «Геликон-оперы», и за рамки любимого жанра. Двум замечательным драматическим артистам – Игорю Костолевскому и Михаилу Филиппову – он вложил в руки смычки и усадил в «оркестровую яму» вместе с камерным ансамблем Petit Opera, одного с виолончелью, другого с альтом. Каждому из них по воле режиссёра предстоял целый ряд перевоплощений из Моцарта в Сальери и обратно, и у каждого получался свой Моцарт и свой Сальери. Отделаться от впечатления, что на сцене не два персонажа, а четыре, было практически невозможно, так увлекательно было следить за «переливами» одного в другого, искать нюансы в интонациях, сравнивать длину пауз, геометрию поз. Ещё одного прекрасного и тоже сугубо драматического артиста – Михаила Янушкевича – он наделил обязанностями директора театра и поместил на «сцене» в обществе двух очаровательных прим своего театра – Инны Звеняцкой и Марины Карпеченко.

Наверху, среди мишурной позолоты (колдуя над костюмами, художник Максим Обресков проявил больше вкуса и чувства юмора, чем конструируя декорации), кипят извечные театральные страсти: оперные дивы, не жалея темперамента, оспаривают друг у друга титул примадонны, изъясняясь исключительно ариями из опер господ Моцарта и Сальери. И ни одного такта из того, что на слух узнают даже те, кто не знает, кто они такие, вроде «Маленькой ночной серенады». Наиболее продвинутая часть публики смогла определить только Lacrimosa. А внизу два умудрённых жизнью человека ведут неспешный вроде бы разговор о музыке, о творчестве, о славе, и, судя по всему, вопрос травил иль не травил Сальери друга своего Моцарта, режиссёра волновал в последнюю очередь.

Однако для чего потребовалось режиссёру синтезировать столь сложную двухуровневую реальность, связующим звеном которой является этот самый директор театра, фигура бытийная и инфернальная в одно и то же время? Зачем снимать с котурнов «двух сыновей гармонии», почти превращая их в людей обычных (сдержанность и вневременность костюмов главных действующих лиц весьма эффектно контрастирует с кружевной рюшевостью остальных персонажей), приближая к ним зрителей на весьма опасное расстояние? Не нарушил ли режиссёр, известный своей страстью к эпатажу, волю автора, сиречь самого Александра Сергеевича?

Отвечая на этот вопрос, торопиться с обличениями не стоит. Пушкин выбрал Моцарта и Сальери в герои истории о зависти (так изначально называлась эта маленькая трагедия) для пущей наглядности. Сей анекдот (в историческом, а не в современном значении этого понятия) был тогда весьма популярен, хотя в виновность Антонио Сальери и тогда верили далеко не все. Но Пушкину важна была не историческая правда, а правда характеров, то есть заключённая в них потенциальная возможность совершения тех или иных поступков. Не музыка и даже не природа творчества, а правила, по которым человек выстраивает свою судьбу, – вот что, по-видимому, волновало его больше всего.

Трагедия Сальери – в невозможности быть самим собой. Он ищет для себя правила, следуя которым можно добиться успеха: не самовыражения он жаждет, но высокого места в некой всеобщей иерархии. Он медленно и мучительно взбирался на вожделенную вершину («я наконец <…> достигнул степени высокой»), и пока окружающие его за это ценили, он чувствовал себя счастливым. Но тут явился «гуляка праздный», которому нет никакого дела до иерархии, он вне её, ибо ему досталось в дар совсем иное счастье. По логике Пушкина Сальери не мог не убить Моцарта, ибо не мог смириться с «несправедливостью» Создателя.

Справедливость – божественная и житейская – вот о чём, вслед за Пушкиным, ведёт разговор Бертман. В каждом человеке есть что-то и от Моцарта, и от Сальери. Вопрос лишь в пропорции. И справедливость для нас часто всего лишь эквивалентный обмен затраченных нами усилий на благодарность со стороны окружающих, в каком бы виде она ни выражалась. И если обмен нам кажется неравноценным, то вслед за несчастным Сальери мы повторяем: «Нет правды на земле». Потому и «приземлил» режиссёр пушкинских героев, чтобы человеческое в них не заслонялось легендой, чтобы на сцене выкристаллизовалась та правда чувств, которой зачастую так не хватает сегодняшнему театру.

«ЕСТЬ РАЗНИЦА МЕЖ НИХ. И ЕСТЬ ЕДИНСТВО»

Фоменко начинает странствие вглубь пушкинской поэзии с обратного – вполне земных (поэт воспользовался для своей «сказки» случаем, имевшим место быть в соседнем уезде) персонажей «Графа Нулина» он в буквальном смысле поднял на почти недосягаемую высоту. Помещик Лидин (Кирилл Пирогов), поразительно похожий на самого Александра Сергеевича, забавы ради сочиняет остроумный анекдот, подсказывая с высоты висящего под самыми колосниками «кабинета» реплики своим героям. В этом очаровательном водевиле, оттенённом и русским романсом, и балладами Дениса Давыдова, и французскими ариями, всё оторвано от земли, всё висит в воздухе и колеблется в такт флюидам, излучаемым темпераментными и такими воистину действующими лицами. У этой истории нет обстоятельств места и времени, она, как это практически всегда случается у Пушкина, всегда происходит здесь и сейчас.

Ну зачем такому бравому барину (Максим Литовченко) красавица жена, когда он всё ещё тоскует по своей гусарской молодости? И что в таком случае прикажете делать обворожительной Наталье Павловне (Галина Тюнина)? И зачем ей, скажите на милость, этот случайный, пусть немного смешной, но такой очаровательный граф (Карен Бадалов), если у неё есть поклонник преданный и постоянный? Женщины и мужчины, сидящие в зале, вовлекаясь в эту затейливую, отточенную до филигранности игру, которая и манит их каждый раз именно в этот театр, не без улыбки примеряют на себя роли тех, за кем наблюдают из мягких кресел.

Но оказавшись после антракта в гулком мраморном Мадрите (исчезнувшая задняя стена Малой сцены открывает такое фантастичное многоярусное пространство, в котором не хочется «видеть» всего лишь фойе, тут равноправным соавтором художника Владимира Максимова стал архитектор Сергей Гнедовский) и повинуясь ритму пушкинского сюжета, расслабившийся было зритель начинает всё больше недоумевать: с какой целью заманили его сюда. К третьему акту (назвать части этого спектакля просто «действиями» как-то язык не поворачивается), разворачивающемуся в недрах мрачного Аида по всем канонам жуткого бурлеска, недоумение у многих сменяется отчаянием от невозможности понять, как и для чего они тут оказались и по какому, собственно, принципу объединено всё то, что они видят на протяжении последних трёх часов. Тем более что, заговорив о Фаусте и его лукавом спутнике, Фоменко не ограничился кратким пушкинским наброском, а использовал не только тексты Гёте, но и не самое известное и не самое легкоусвояемое стихотворение Бродского – «Два часа в резервуаре».

Ужели связь есть лишь эстафета ролей, когда Галина Тюнина меняет чепчик Натальи Павловны сначала на вдовье покрывало Доны Анны, а затем на прялку Гретхен; Кирилл Пирогов, избавившись от пушкинских бакенбардов, надевает шляпу Дон Гуана, под которой затем окажутся седины Фауста, а Карен Бадалов, потеряв в спальне хозяйки графский парик, обзаводится дырявым плащом Лепорелло, а после щеголяет в немыслимо изящном мефистофельском наряде? Нет, слишком просто для Мастера. Может, дело в скуке? Охотою развеивает скуку супруг Натальи Павловны, со скуки за нею волочится граф Нулин, и она сама уж не со скуки влюблена ль в соседа? Скучает в ссылке Дон Гуан, тоскует о нём Лаура, и томится своим затворничеством прекрасная вдова. И, наконец, скучает смертно Фауст, да и мессиру Мефистофелю вкупе со всеми обитателями ада – Пороком, Смертью и всякой мелкой нечистью – не так уж весело. Нет, не подходит. Снова слишком просто. Теперь уже для поэтов такого масштаба.

Да и режиссёр, известный своим непотопляемым жизнелюбием, не стал бы тратить столько сил ради того, чтобы воспеть бессмысленность и порочность человеческой жизни, к финалу погружая всё в чудовищный хаос ритмов, звуков, красок и разновеликих строф и устраивая под занавес столь нарочито спецэффектную «бурю», шёлковые «волны» которой поглощают не только обосновавшихся на сцене обитателей преисподней, но и зрителей. Всё утопить? А дальше?

Вот ради этого дальше Фоменко и сплавляет воедино Пушкина, Гёте и Бродского. Да, там за чертой жизни, к которой приближается каждый живущий, – хаос. Это мы, люди-человеки, стремимся хотя бы в своём воображении этот хаос как-то причесать, упорядочить, чтобы не так страшно было жить в предчувствии неизбежного. И лишь немногие из нас отваживаются приблизиться к краю сей мрачной бездны и, заглянув в неё, рассказать о том, что увидели, остальным. Чтобы они, эти остальные, постарались понять, как и ради чего они живут. После Великого потопа жизнь, как известно, началась с начала. Потому что уцелела любовь. Слишком пафосно? Возможно. Но приносить свои извинения скептичному и трезвомыслящему читателю я не собираюсь, ибо где та грань, где кончается пафос и начинается обычная повседневная жизнь, в которой мы не хотим оставить ни дюйма места для любви?

Не вина Натальи Павловны, что весь её душевный опыт исчерпывается длинными романами «без романтических затей». Не в том дело, что отвесила она оплеуху новоявленному Тарквинию (огромный занавес с репродукцией рубенсовских «Тарквиния и Лукреции» такое же действующее лицо первого акта, как и прочие лица), а в том, что не развлечения она жаждет, а чувства, которого ни у неё к супругу, ни у супруга к ней нет и в помине и, возможно, никогда и не было. И не по режиссёрскому произволу позволил режиссёр своей Доне Анне принадлежать Дон Гуану. Не кокетку и не ханжу играет Галина Тюнина, а женщину, которой так и не довелось в своей жизни узнать, что есть живая страсть. И ложем этой страсти служит вовсе не надгробье мужа, а её постель, которая так же холодна, как могильный мрамор. Глядя на то, как восставший из могилы тщедушный командор (Олег Нирян), таща за собою свой помпезный монумент, как слона на верёвочке, является к дверям родного дома и наблюдает за происходящим как простой обыватель, вместо того чтобы покарать презренного соблазнителя ещё на кладбище, не сходя с постамента, невольно задаёшься вопросом, а любил ли Дон Альвар свою супругу. Да и клокочущая страстью, как расплавленная лава, Лаура у Мадлен Джабраиловой к образу лишь ветреной кокетки не сводится. В свои осьмнадцать эта девушка стремится испить до дна всю чашу наслаждений (что с того, что бездыханный труп только что убитого любовника «разделяет» – так выстроена режиссёром мизансцена – объятия, предназначенные счастливому сопернику), боясь, что так и не встретит мужчину, любовь которого не угаснет, когда её пора пройдёт и будут называть её старухой. Как знать, не разделит ли и она судьбу несчастной Гретхен, в объятиях которой пылкий возлюбленный, едва одержав желанную победу, уже изнывал «тоской и скукой ненавистной»?

Да любовь бывает легкомысленной, запретной, грешной. Но суть не в том, какова она, а в том любовь ли это. «Триптих» – о Любви, зов которой надо постараться расслышать.

От человека, аллес,

ждать напрасно:

«Остановись, мгновенье,

ты прекрасно».

Меж нами дьявол

бродит ежечасно

и поминутно этой фразы ждёт.

Однако человек, майн либе геррен,

настолько в сильных чувствах

не уверен,

что поминутно лжёт,

как сивый мерин.

Может, ещё раз перечтём и Пушкина, и Бродского, и Гёте?

Виктория ПЕШКОВА

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

В газете публиковались фоторепортажи, фотоочерки, жанровые портреты писателей, авторами которых были замечательные фотокорреспонденты «ЛГ» и внештатные фотографы. Престижно было опубликовать свои снимки в газете.

На этой полосе зафиксированы работы корреспондентов, кто длительное время успешно трудился в «ЛГ», потому что всех авторов можно собрать только на большой выставке.

Михаил Трахман (в «ЛГ» с 1959 по 1976 год). Прощание юного партизана с матерью. 1941 год.

Владимир Богданов (в «ЛГ» с 1977 по 2002 год). Фаина Раневская за чтением любимой газеты. 1965 год.

Вадим Крохин (в «ЛГ» с 1972 по 1986 год). Писатель Вадим Кожевников.

Тимофей Баженов (в «ЛГ» с 1977 по 1989 год). Неожиданная встреча.

Александр Карзанов (в «ЛГ» с 1975 по 2007 год). Поэт Павел Антокольский.

Юрий Рост (в «ЛГ» с 1979 по 1996 год). Этот снимок был сделан после открытия памятника матери братьев – ветеранов Великой Отечественной Евдокии Лысенко. Памятник установлен в украинском селе после публикации очерка Юрия Роста «Браты» по инициативе «ЛГ». 1984 год.

Евгений Федоровский (в «ЛГ» с 1987 по 1995 год и с 2006-го по настоящее время). Экс-президент США Ричард Никсон знакомится с рыночными отношениями в России. Москва, Центральный рынок. 1991 год.

Борис Горев (в «ЛГ» с 1990 по 1997 год). Писатель Андрей Синявский с супругой Марией Розановой.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Олег ПУХНАВЦЕВ

Новогодние праздники не самое удобное время для выяснения отношений. Но если ты мечтаешь о трубе-калейдоскопе, а находишь под ёлкой ёршик для унитаза, разборок не избежать. Телевидение с подарком не угадало, а потому можно позволить себе эмоции, тем более у нас все обиды записаны, все пощёчины учтены.

В ХХI веке ТВ последовательно создавало миф о необычайной ценности каждой эфирной секунды, приучало зрителя относиться к понятию времени по-бухгалтерски. И преуспело в этом. Когда в целях экономии нам показывают финальные кадры фильма параллельно с титрами, мы испытываем адаптированный вариант катарсиса, сплющенный и компактный. Мы научились. Каково же было наше удивление, когда в новогоднюю ночь случилось чудо и некоторые каналы отказались от рекламы. Но мало того, возникло ощущение безразмерности эфира. Телевизор казался бездонным, его никак не могли заполнить тонны, километры, человеко-часы мусора. Чтобы согреть наши сердца, в топку летели мудрые примадонны, короли пародии, шальные императрицы, дети порока, поп-принцы, князья серебряные, золотые голоса… Но мы мёрзли и согревались по старинке.

Первый канал пошёл наименее опасным путём. Понимая, что современное ТВ лучше всего воспринимается в жанре самопародии, ставка была сделана на команду «Большой разницы». Пустоты заполняли местные звёзды и мультличности. Главным событием «Оливье-шоу» стали частушки в исполнении нарисованных президента и премьера. Этот номер наглядно продемонстрировал, что правильное сочетание смелости и лести позволяет делать настоящие чудеса, а именно: головокружительную карьеру руководителя Первого. Сценаристы «Оливье-шоу» (спасибо им, безвестным умникам) вплели информацию о фильмах, которые были сняты в Советском Союзе тридцать лет назад: «Гараж», «Москва слезам не верит», «Приключения Шерлока Холмса», «Осенний марафон», «Три мушкетёра», «Место встречи изменить нельзя», «Тот самый Мюнхгаузен». Ведущие отметили, каким удачным для кинематографа был 1979 год.

Чтобы не возникло ложного представления об уникальности семьдесят девятого, предложим усечённый список 1978 года: «Безымянная звезда», «Мой ласковый и нежный зверь», «Обыкновенное чудо», «Пять вечеров», «Сибириада», «Уроки французского». А вслед присовокупим несколько названий восьмидесятого года: «Адам женится на Еве», «Валентина», «Из жизни отдыхающих», «Охота на лис», «Спасатель», «Тегеран 43», «Петровка, 38»… Последнее название поможет вернуться к новогодней теме, а именно к «Карнавальной ночи с Максимом Авериным». Хотя, стоит признаться, перечисление фильмов эпохи тоталитаризма – занятие гораздо более увлекательное… Наверное, в замысле НТВ есть какая-то логика. Действительно, почему бы не проводить год ментовского беспредела в компании Глухарёва?.. Современный типаж с хлопочущим лицом, шарнирной походкой, в рамках новогодней концепции – белый и пушистый. Ну да, не Василий Лановой, не Георгий Юматов, зато порадовал зрителя россыпью банальнейших шуток, спел, артистично раскачиваясь, песню про Новый год. В обществе Глухарёва особенно органично смотрелись разбойники из «Бременских музыкантов» – Розенбаум и Успенская. Именно здесь, на НТВ, нашёл пристанище «русский шансон», укрепляя репутацию крупнейшей российской корпорации «Газпром».

Государственный канал «Россия» – явление иного сорта. Экранизация русской классики его тема, а потому он замахнулся на «Золотой ключик». «Пусть деревянным был рождён я, но Знайте, в любви я вовсе не бревно», – поёт Буратино-Гальцев на мотив оперетты Кальмана. В ответ кукла Маша-Семенович, которую учили «беречь кукольную честь», сомневается в перспективе дружбы с Буратино: «И к тому же есть вопрос – я боюсь заноз».

Вопрос действительно есть: сколько государственных денег израсходовано на этот «креатив»? Судя по тому, что «Ключик» поставили в восемь вечера, руководство канала не слишком довольно тратами. «Россия» поставила на традиционный «Огонёк» и эксклюзивное присутствие Галкина и Пугачёвой. Стоит ли говорить, что не все люди являются почитателями творчества упомянутой пары? Отношение к ней наиболее полно может выразить протяжный звук «м-м-м», которым в былые времена бойкотировали нелюбимых учителей, – бескровный способ борьбы бесправных за справедливость.

С радостью отметим, что вследствие межвидовой борьбы каналов ареал обитания М.Г. и А.П. ограничился «Россией». Но выразим тревогу – они умеют преодолевать начерченную мелом линию. Так, например, пока Максим Галкин вёл передачу «Кто хочет стать Максимом Галкиным» (м-м-м-м-м), Пугачёва пришла на Первый в «Большую разницу» и устроила мерзкий скандальез. Мудрая (по мнению свиты) женщина так устала от себя на экране, что даже безобидная пародия вызвала у неё протест. И в качестве назидания собратьям по цеху Пугачёва показала, как нужно делать людям праздник, – провела «Рождественские встречи».

Да простит нас Украина за этот экспорт! Именно там накануне выборов снималось шоу с политическим подтекстом – концерт посетила Тимошенко. О масштабах проекта можно судить по декорации, которая, как говорят, обошлась в миллион долларов. На сцене поместились не только городской квартал, но и полная символики «дорога к храму». Проня Прокоповна Серко наверняка оценила бы замысел: «Алла Борисовна имеют вкус».

Судя по всему, Пугачёва отдала сценографии всю себя и на подводки сил не хватило (или при монтаже всё лучшее было вырезано). «Что-то я давно не слышала Кая Метова», – сказала Алла, и вышел Кай. Или: «Премьера песни. «Изгой». Борис Моисеев», – не стала тянуть резину выпускница режиссёрского факультета ГИТИСа, ибо песня трагическая… о толерантности. Ещё пела Волочкова, танцевал Киркоров, в общем, шоу подтвердило известный факт: накануне Рождества дьявол лютует особенно.

И вот – радостный, светлый праздник, с которого по-настоящему начинается год.

Трудно сказать, чем руководствовался НТВ, когда во время рождественского богослужения вытащил из нафталина «Бальзаковский возраст, или Все мужики сво…». В чём суть этой программной политики? Маниакальное желание быть полосатым, если все вокруг в однотонном? Хотя, с другой стороны, могли ведь и сериал «Зона» поставить…

Но Рождество есть Рождество. Его не смог испортить даже фильм «Царь», очень слабое кино с очень большой претензией. Ещё один пример программной политики, неподвластной пониманию. Имитация исторической правды силами цирковых медведей, беспомощность режиссуры, спрятавшейся за гиперреализм, самодеятельный народный театр в лице бездарного актёра Охлобыстина. И всё это ради того, чтобы почесать правой рукой левое ухо, возопить о культе личности Сталина… Жаль, что руководству Первого не показалось очевидной неуместность этого фильма, сеющего смуту и раздор, седьмого января. Жаль Олега Янковского, из уважения к которому многие досмотрели «Царя» до конца.

Хорошо ещё, что канал ТВ Центр повторил на праздники единственную режиссёрскую работу Олега Ивановича – «Приходи на меня посмотреть». Совершенное рождественское кино, которое будут показывать по телевизору пятьдесят лет, как показывают «Золушку», удачно раскрашенную к этому Новому году и показанную по «России».

В чём секрет этих фильмов, почему они гармонично вписываются в праздничную сетку вещания?

Находясь под впечатлением новогодних передач, хочется отметить одну важную особенность – они рождают здоровый, радостный, добрый, естественный смех. Смех, который не искривляет лицо животной гримасой и не требует дополнительных покрикиваний, традиционных для ирокезов и участников «Комеди-клаба». Но заставить смеяться так может только талантливый, трудолюбивый, голодный до творчества человек. А для этого бездарные, ленивые, зажравшиеся должны быть сказочным образом изгнаны из шоу-бизнеса и телевидения. Или быть перевоспитаны, переучены, перекованы.

И кажется, есть способ это сделать. Их нужно заставить смотреть телевизор большими дозами, а не только делать его. Потому что они придумывают, снимают, монтируют, забирают бабки и, «страшно устав», уезжают за границу. Не выпускать. Пусть сидят и смотрят. И только своё, принудительно: с этого года очень кстати разрешён домашний арест.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Действительно, камера в «Школе» часто располагается «новаторски» ниже пояса, что, видимо, фундаментально совпадает со взглядом юных создателей и прожжённых продюсеров на жизнь и страну. Их интересует более всего низкое. Режиссёр Лера Гай Германика (в миру Валерия Чаганава), дочь журналиста Игоря Дудинского (когда-то главреда «Мегаполис-Экспресс»), ученица Марины Разбежкиной (автора невразумительных: «Время жатвы», «Яр»), поклонница Тинто Брасса (автора жёстко эротических: «Калигула», «Подглядывающий»…), к тому же гот (не панк, но тоже круто). Начинала оператором порнофильмов(!) и вдруг к 25 годам стала лауреатом многих международных конкурсов за документальные (хотя чернуха там чаще постановочная) фильмы, а художественная лента про безумных полуживотных школьниц «Все умрут, а я останусь» легла в один ряд с беспросветными нетленками Серебренникова и Вырыпаева.

Впрочем, теленовизна «Школы» не только в том, что она «ниже пояса». Операторская работа здесь намеренно неряшлива, она как бы репортёрская, как бы скрытая, дёргающаяся от страха и ужаса, подглядыващая за смрадными тайнами школьной жизни. Тут убиты сразу все зайцы: во-первых, это дёшево – за год снята чёртова прорва серий! Во-вторых, сердито, антигламурно – срываются все и всяческие маски нынешней школьной жизни. В-третьих, многих завораживает стилистика реалити-шоу, где действие как будто происходит на самом деле – не в специально построенном «Доме-2», а в реальной школе, например № 945 (там снимается сериал, и директриса уже протестует против продолжения съёмок). Артисты подобраны хорошо – им как будто и играть ничего не надо, да они с этим особо не заморачиваются – похоже, что большинство сцен снято с одного дубля. Шибают события, а не игра.

Почему такой шум? Депутаты (почти все) возмущены, учителя (большей частью) оскорблены, молодёжь разделилась: одни говорят, что у них в школе ничего подобного не было, другие – что и не такое бывало. Привлекает «правда жизни», в сериале сконцентрированы почти все гнусности нашей подчас действительно чересчур средней школы, которые, кстати, были и при советской власти, а сейчас в отсутствие безобидных и, как выяснилось, нужных детских организаций, важных зародышей-ячеек гражданского общества (октябрята, пионерия, комсомол), больше.

Первый канал поразил демонстративным двойным «впрыскиванием» «Школы»: в 18.20 и 23.30. Первое – самое детское время – родители ещё не вернулись с работы. Смотрят младшеклассники (продюсер Игорь Толстунов в одном из интервью проговорился, что хочет, чтобы смотрели 12–13-летние), и, будьте уверены, что под давлением авторитета государственного Первого канала, на котором показывают президента и премьера, будут теперь знать, как можно и нужно говорить с учителями, что пить, что курить и как нужно вести себя с девочками. Подобное невозможно на государственных каналах никакой уважающей себя страны. Это намеренное (уже не явочным порядком, а открытое) стремление теленачальства расширить границы дозволенного – чтобы создать что-то приличное, кроме денег нужен ещё и талант, а ни того, ни другого на ТВ нет в необходимом количестве – кризис, и финансовый, и нравственный, и художественный. У руководства Первого патологическая тяга к любой грязи, которая даёт рейтинг. Если возможна «Школа» на Первом в детское время, то почему прикрыли «Дом-2» в дневные часы на ТНТ?

ТВ становится похоже на МВД. Структура, которая вроде бы призвана защищать людей, убивает их, как Евсюков. Только жертвы ТВ не попадают на экраны, они гибнут по другую сторону. И в гораздо большем количестве. Когда подонок-ученик (эдакий постмодернистский Печорин) разглагольствует в присутствии взяточницы-учительницы о пенисе Пушкина, под хихиканье одноклассниц втаптывая национального гения в грязь, становится и страшно, и гадко… И нет ему в первых сериях «Школы» никакой нравственной альтернативы. Её и в жизни нет?

Говорят, что задача демонстраторов: открыть глаза родителям на то, что происходит в школе с их детьми. Но для этого достаточно сериал, насыщенный грязным сексом, наркотиками, хамским сленгом, животными отношениями и полным отсутствием противостояния злу, показать в 23.30, а ещё лучше устроить закрытый показ для руководства страны и профильных ведомств. Потому что со средним образованием дела на самом деле в России плохи, а с молодёжной политикой – просто беда. Профессия учителя давно не престижна и не денежна (в отличие от стран, где заботятся о молодёжи). У нас преподают почти исключительно женщины. А в образовании, воспитании и обучении необходима мужская рука (воля и сила). Никуда не деться, воспитание без насилия невозможно – в детстве мы особенно ленивы, хоть и очень любопытны. Но детям Первый канал навязывает не Пушкина, а отвратительные стереотипы поведения героев «Школы»…

Поля КУЛИКОВА

televed@mail.ru 2

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Юрий ИЗЮМОВ, первый заместитель главного редактора «ЛГ» с 1980 по 1990 год

За 55 лет в журналистике я знал трёх по-настоящему ярких газетных редакторов: Константина Симонова, Алексея Аджубея и Александра Чаковского.

Александр Борисович Чаковский был последним из этой плеяды. С неизменной сигарой во рту, всегда элегантно одетый, со множеством людей первой величины знакомый и абсолютно всем известный, напористый, острый на язык, он выделялся в любой среде, в любой обстановке. Иногда его упрекали в нескромности. Он отвечал: «Скромность – верный путь к безвестности».

Чаковский рано вступил в литературу. Его первая публикация датируется 1937 годом. У него не было ни протекции, ни связей. Всего, чего он достиг, он достиг сам, собственным трудом и талантом. Член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской, Сталинской и нескольких Государственных премий, секретарь правления Союза писателей СССР – это только основные знаки его общественного положения. Главным же, что всё определяло, была «Литературная газета».

Я считаю Чаковского редактором номер один всего советского периода. Придуманная и созданная им 16-страничная газета была совершенно новым типом издания. Единственная и неповторимая, как её редактор, «ЛГ» во многом выражала, а в чём-то и предопределяла развитие общества, была неотъемлемым явлением его духовной жизни. Миллионы людей самого читающего тогда народа даже представить себе не могли существование без «Литературки». Это не преувеличение, что могут подтвердить представители самых разных социальных слоёв, возраста и положения.

Мне довелось проработать с Александром Борисовичем 8 с лишним лет в качестве его первого зама. За это время тираж газеты вырос с 2,4 миллиона до 6,5 миллиона экземпляров.

Он был уникальной личностью, в которой соединялись незаурядные творческие способности, талант политика, живой ум, твёрдый характер, прекрасное знание литературы и истории, потрясающая трудоспособность, постоянная собранность и ещё много других качеств, выделяющих людей из общей массы.

ДОРОГИ, КОТОРЫЕ МЫ ВЫБИРАЕМ

Александр Борисович Чаковский родился 26 августа 1913 года в Петербурге. Он происходит из состоятельной еврейской буржуазной семьи. Его дед был купцом первой гильдии в Самаре, отец – известным врачом-венерологом. Детские и отроческие годы Чаковского прошли в Самаре; здесь он в 1930 году окончил школу, здесь сделал первые шаги на общественном поприще: старшеклассником ездил в деревню ликвидировать неграмотность, был «подручным» уполномоченного по коллективизации, редактором стенгазеты. А в 17 лет отправился в Москву – начинать самостоятельную жизнь.

В первые десятилетия Советской власти таких, как он, в университеты и институты почти не принимали. Исправляя многовековую социальную несправедливость в отношении детей рабочих и крестьян, именно им предоставляли преимущественное право на высшее образование. Благодаря этому мой отец, крестьянский сын, стал инженером-путейцем. Немыслимое прежде дело! Стоит напомнить, что в царской России грамотной была только треть населения. Новая власть готовила новую интеллигенцию из самой гущи народа. Ту, которая преобразила отсталую Россию в великую мировую державу, отстояла её в смертельной битве с фашизмом, вывела на передовые позиции в науке и культуре. Для молодёжи из той среды, что до революции была «всем», путь к высшему образованию лежал через заводы, фабрики, стройки. Александр Борисович поступил на Московский электрозавод, освоил рабочую специальность электрика, вступил в комсомол, начал печататься в заводской многотиражке. По прошествии некоторого времени выходит первая книга, которой А.Б.Ч. гордился до конца жизни, – брошюрка «Как термичка изгоняла брак». Много лет спустя он вспоминал: «Самыми яркими периодами моей жизни, то есть такими, которые наложили отпечаток на все последующие годы, были первая пятилетка и война. События первой пятилетки, которую наш завод, где я работал, первым в стране выполнил за два с половиной года, – вошли в мою плоть и кровь. Именно тогда в душе моей вырабатывались критерии отношения к людям, понятия добра и зла. Именно тогда в сердце моём запечатлелись образы, воплощающие в себе эти понятия. С тех пор прошли десятилетия. Но нет ни одной написанной мной книги, в которой, так или иначе, не участвовал бы тот мой далёкий опыт».

Дальше жизнь развивалась так. Чаковский поступает на вечернее отделение юридического института, затем переходит в только что открывшийся Литературный институт, который оканчивает в 1939 году. В Литинститут ему посоветовал идти Фёдор Панфёров, редактор журнала «Октябрь», после того как опубликовал очерк Чаковского об Анри Барбюсе. Далее Александр Борисович работает в редакции газеты Московского военного округа «Красный воин» и продолжает учёбу в аспирантуре знаменитого ИФЛИ (Института философии, литературы, искусства). Пишет литературные портреты Мартина Андерсена-Нексе, Николая Островского, Адама Мицкевича, Эмиля Золя, первую повесть о Парижской коммуне и её участнице, поэтессе Луизе Мишель. В 1941 году выходит последняя работа этого цикла – «Кого фашисты сжигают», посвящённая Генриху Гейне.

С началом войны Чаковский становится военным корреспондентом газет Волховского, Ленинградского, а затем 3-го Прибалтийского фронтов. В 1941 году вступает в партию. Много ездит, много пишет. Часто бывает в осаждённом Ленинграде. Виденное и пережитое там легло в основу повести «Это было в Ленинграде». Александр Борисович говорил о ней: «Лучшее, что я написал».

Потом выходят романы «У нас уже утро», получивший в 1950 году Сталинскую премию, и «Дороги, которые мы выбираем», повести «Год жизни», «Свет далёкой звезды», «Невеста». 1950–1951 годы Чаковский проводит в Северной Корее, в разгар американской агрессии, в качестве специального корреспондента «Литературной газеты», пишет там повесть «Хван Чер стоит на посту».

По возвращении активно включается в общественную жизнь страны, в работу Союза писателей, много ездит по миру. В 1955 году Чаковского назначают главным редактором журнала «Иностранная литература». А.Б.Ч. сделал отличный журнал, быстро завоевавший большую популярность. И если тиражи его предшественника – журнала «Интернациональная литература» – измерялись тысячами экземпляров, то тиражи «Иностранной литературы» – сотнями тысяч.

Полагаю, именно успехи Александра Борисовича на редакторском поприще предопределили его назначение в «Литературную газету».

Уже будучи её главным редактором, он создаёт свою главную книгу – роман-эпопею «Блокада», ставшую вершиной его творчества. События героической и трагической обороны Ленинграда он изображает на широком фоне Второй мировой войны с её главными действующими лицами. Автор ввёл в состав персонажей романа Сталина, Жукова, Ворошилова, Жданова, Кузнецова (под псевдонимом), Говорова, описал их действия и поведение в реальных ситуациях. Таких книг о войне до «Блокады» не было. С хрущёвских времён не было в литературе и объективного изображения Сталина, чьё имя долгое время вообще возбранялось упоминать в положительном контексте. Не только из-за цензурных запретов, но и вследствие умело сформированного антисталинского общественного мнения, особенно среди интеллигенции.

Чаковский это сделал первым. Он воздал должное и военным заслугам Жукова, восстановив его полководческую репутацию после жестокой и вероломной хрущёвской опалы. Написанная ярко, темпераментно, талантливо, да ещё внутренне полемично, «Блокада» получила признание и читательское, и официальное. Александру Борисовичу была присуждена Ленинская премия. Многие годы она была в числе книг, самых популярных во всех слоях общества. Не приняли «Блокаду» лишь те, кто стал потом активом перестройки, разрушения страны. Эти сразу окрестили Чаковского сталинистом, что в их устах было худшим ругательством, и недоброжелательствовали ему где и в чём могли.

Работа над «Блокадой», а затем над сценарием по ней заняла у Александра Борисовича много лет, пришедшихся на наиболее плодотворные в творческом отношении годы. В дальнейшем он написал политический роман (опять первым) «Победа», книгу о последнем годе жизни Рузвельта «Неоконченный портрет», роман «Нюрнбергские призраки», выпустил сборник своей публицистики «Литература, политика, жизнь».

Мне пришлось быть свидетелем того, как А.Б.Ч. строил свой творческий процесс. На самом первом этапе, этапе замысла, он многократно советовался с членами редколлегии «Литгазеты» – людьми много знающими, творческими, искушёнными и в литературе, и в конъюнктуре. Затем начиналось изучение исторического материала. Чаковский встречался с участниками событий, которые предстояло описать, читал мемуарную литературу, знакомился с документами. В их подборе, отыскании ярких деталей ему помогал один из редакционных уникумов – Валентин Островский, человек редкой эрудиции, владевший 14 языками.

Когда материал был собран, Чаковский в первых числах июля уезжал в писательский Дом творчества в Дубултах и два месяца работал не разгибаясь. Выходило 100–120 страниц. Часть текста он печатал на машинке, часть диктовал и писал от руки. Его рукописи выглядели весьма оригинально. К каждому листу Чаковский приклеивал слева ещё один лист для вставок и обычно заполнял его полностью.

Строго через два месяца положенного творческого отпуска А.Б.Ч. возвращался в редакцию. Потом текст читали и обсуждали члены редколлегии, после чего следовала окончательная авторская доработка. На этом ставилась точка. Главный редактор возвращался к своим многочисленным редакционным и общественным обязанностям.

В какой же водоворот страстей он попадал! Писательское сообщество – совершенно особое. Большинство писателей по сути своей эгоисты и индивидуалисты, «центропупы», как выражались в литературной среде. Недоброжелательство к коллегам, зависть, сплетни, борьба групп и группировок достаточно широко распространены. Думаю, для того существовали серьёзные объективные предпосылки. Советская власть создала писателям благоприятнейшие условия для творчества, каких никогда не было ни в одной стране. Членство в Союзе писателей или даже в Литфонде, а позже и в Московском группкоме литераторов создавало правовое основание не состоять на штатной работе: считалось, что творчество – это и есть работа. Что в отношении настоящих писателей абсолютно справедливо. Но настоящих-то никогда не было более ста, может быть, двухсот-трёхсот, а в Союзе состояло 10 тысяч. Всех их обеспечивали бесплатными путёвками в дома творчества, поддерживали ссудами, авансами, оплаченными «внутренними» (т.е. не для публикации) рецензиями на произведения собратьев по перу. Союз писателей СССР и республиканские союзы имели свои журналы, газеты, издательства. Были свои поликлиники, дачные посёлки, жилые дома. Волей-неволей большинство писательской братии постоянно варились в собственном соку. Как тут не быть сплетням и интригам? Особенно когда распределялись Государственные премии (это решалось в основном руководством СП СССР), награды, квартиры, дачи.

Чаковского, «литературного генерала», как тогда называли секретарей СП и редакторов писательских изданий, многие писатели, мягко говоря, недолюбливали. Каждая критическая статья в газете, задевающая кого-то, мгновенно делала этого «кого-то» непримиримым и вечным врагом редактора.

А.Б.Ч. относился к этому как к неизбежному и не особо переживал, услышав от «верных друзей», как его полоскали на той или иной литературной кухне. Он был трезвым в оценках, поэтому ничего иного не ожидал.

СВЕТ ДАЛЁКОЙ ЗВЕЗДЫ

Чаковский создавал ту «Литературную газету», что стала всеобщей любимицей в 70-е и 80-е годы, не на пустом месте. Фундаментальные её основы были заложены Константином Симоновым, а если строго следовать истине – Сталиным.

В 1962 году, когда А.Б.Ч. стал главным редактором, Симонов рассказывал ему о встрече со Сталиным при своём назначении.

– Мы хотим, чтобы «Литературная газета» была левее правительства, – сказал тогда Сталин. – Работайте исходя из этого. Если вы будете ошибаться – вас поправят. Иногда серьёзно поправят. Но вы не обращайте на это внимания и продолжайте делать газету по-прежнему.

Так мне пересказал содержание этого разговора сам Александр Борисович. Симонов дал ему тогда и своё напутствие:

– Саша, сейчас тебе со всех сторон станут подсказывать, как надо редактировать газету. Никого не слушай. Делай так, как сам считаешь нужным.

Решения о таких назначениях принимаются на самом высоком уровне. Следовательно, Чаковский был сочтён подходящей кандидатурой главными идеологами – Сусловым и Демичевым, а также Андроповым. Почему? Потому что, как сказал мне главный кадровик ЦК той поры Николай Александрович Петровичев, была уверенность: он сможет проводить в жизнь политику партии.

В чём секрет огромной популярности «Литературной газеты» Чаковского? В её непохожести на другие газеты? Да.В глубине и смелости её выступлений? Да. В разнообразии тем и жанров? Да. В талантливости авторов? Да. Есть, однако, ещё одна причина, называть которую, может быть, не совсем корректно по отношению к её читателям. Газета в целом была умнее основной читательской массы.

Критические выпады «Литгазеты» почти всегда вызывали бурные протесты объектов критики. Но в ЦК КПСС, куда они поступали от обиженных секретарей обкомов или министров, крайне редко находились желающие передавать их Чаковскому. Даже среди секретарей ЦК. А о работниках ниже рангом и говорить не приходится. Невозможно представить себе, что какой-нибудь инструктор или завсектором «воспитывал» члена ЦК КПСС Чаковского, как редакторов других газет.

Свою высшую политику, обеспечивавшую газете возможность быть такой, какой она была, А.Б.Ч. проводил очень просто. Раз в год он обязательно посещал Л.И. Брежнева, а потом последовавших за ним генсеков. Рассказывал о ситуации в литературе, о тревожных социально-экономических проблемах, о планах редакции, просил совета. Выйдя из кабинета, сообщал помощникам и секретарям генерального: «Линия газеты полностью одобрена!» А затем повторял то же, обзванивая заинтересованных членов Политбюро и секретарей ЦК. Вторым человеком в ЦК КПСС, которого он уважал и к которому регулярно приходил побеседовать «без протокола», был Николай Александрович Петровичев. Обязательной была ежегодная встреча с Ю.В. Андроповым. С остальными руководителями А.Б.Ч. общался по телефону, на пленумах ЦК.

Что же касается отношений с Союзом писателей, где сколько людей, столько и мнений, то было раз и навсегда установлено: указания «Литературной газете» вправе давать только первый секретарь правления Г.М. Марков и его главный помощник по всем вопросам Ю.Н. Верченко, которого А.Б.Ч. заслуженно и глубоко уважал. Остальных секретарей СП он держал на дистанции, особенно когда они требовали хвалы своим книгам. А.Б.Ч. не раз пересказывал мне шуточный совет Симонова: «Саша, старайся меньше хвалить братьев-писателей, а больше ругать. Когда газета кого-то похвалит, это ему одному приятно, а всем остальным неприятно. А вот когда поругает – ему одному неприятно, а для всех остальных – праздник».

В газете существовал твёрдый порядок оценки новых литературных произведений. По прошествии каждого месяца литературные отделы на заседании редколлегии вносили свои предложения: что из новинок похвалить, что поругать, что проигнорировать, что подвергнуть всестороннему анализу. В обсуждении участвовали все желающие, решение принималось коллективно. В спорных случаях редактор советовался с руководством Союза писателей, с отделом культуры ЦК КПСС. Иногда и оттуда поступали рекомендации. Но случалось это крайне редко: слишком высок был авторитет Чаковского, да и подсказки он воспринимал только те, которые соответствовали или не противоречили его точке зрения. Давить на Александра Борисовича было бесполезно, он давал такой «отлуп», который во второй раз никто получать не хотел.

В сущности, А.Б.Ч. был одиноким человеком. В годы, когда я с ним работал, не имел друзей. «Вся моя жизнь в газете», – говорил он. Как относились к главному редактору в коллективе газеты – разговор особый, потому что отношение было сложное. Большая часть сотрудников испытывала к А.Б.Ч. должное уважение и даже теплоту. Люди понимали, что значит Чаковский для газеты, а следовательно, и для каждого из них. В редакции было много талантливых и знающих людей. Но без любого из них, даже самых знаменитых, газета могла обойтись, заменив другим. А без Александра Борисовича не могла.

Многие испытывали чувство благодарности за «выбитые» им квартиры, автомашины и прочие житейские блага. Характерен такой эпизод. В середине 70-х годов для Союза писателей построили, как бы сейчас сказали, элитный жилой дом в Безбожном переулке. Чаковский добился выделения в нём нескольких квартир для своих замов и ответственного секретаря редакции. Но Моссовет выдавать им ордера отказался: по площади они не укладывались ни в какие, даже самые льготные нормы. Тогда Александр Борисович предпринял поход к первому секретарю горкома партии В.В. Гришину с просьбой повлиять на Моссовет. Выслушав его, прочитав документы, Виктор Васильевич сказал, что не может отказать столь известному и авторитетному человеку. Прощаясь же, произнёс фразу, которой Чаковский долго ещё корил своих замов, вынудивших его на этот поход: «Зная, сколько у нас очередников и в каких условиях они живут, лучше бы вы ко мне с такой просьбой не обращались».

Были, конечно, у главного и недруги в редакции, но до поры до времени они тщательно это скрывали. Хотя критика никогда не возбранялась. Были даже записные зоилы, например, редактор отдела экономики Александр Ильич Агранович (А. Левиков – подписывал он свои статьи). Несколько раз в год Агранович, назначаемый дежурным критиком на «летучках», где разбирались вышедшие номера, принимал на себя роль бесстрашного борца за правду и произносил пылкие нелицеприятные речи в адрес руководства газеты. Но к этому все давно привыкли и относились спокойно. У Чаковского обычно тоже хватало чувства юмора, никаких утеснений со стороны администрации наш трибун никогда не ощущал. А.Б.Ч. оценивал его прежде всего как работника. А работником Александр Ильич был превосходным, пользу газете приносил большую.

НЕОКОНЧЕННЫЙ ПОРТРЕТ

По характеру А.Б.Ч. был человеком резким, агрессивным. Это проистекало и из его темперамента, и из убеждения, что наступление – лучшая оборона. На съездах, пленумах и совещаниях он был трибун, воитель, громовержец.

В обыденной же жизни – незлобивый и незлопамятный человек. Не помню случая, когда бы он кого-то уволил, строго наказал. Накричать, не сдерживаясь, – да. Первое время совместной работы меня такие эпизоды здорово выбивали из колеи. Видимо, поняв это, А.Б.Ч. объяснил: «Вы знаете, почему я ору? Орать мне велел мой доктор. Чтобы не было инфаркта или инсульта, сказал он, орите. Вам это необходимо для здоровья».

Выкричавшись, А.Б.Ч. тут же внутренне ставил точку на данной ситуации и затем продолжал общение, словно ничего не произошло.

Вообще же он ценил в людях воспитанность, умение себя вести. О тех, кто не обладал этими качествами, говорил: «Что вы хотите, воспитывался без гувернанток».

Был какой-то повод задать А.Б.Ч. вопрос: «Александр Борисович, вы не обиделись?» Он посмотрел на меня с искренним недоумением и нравоучительно произнёс: «Я обижаюсь только тогда, когда уверен, что меня хотели обидеть. Обижаться в других случаях – значит быть дураком».

Твёрдо держа в руках управление газетой, А.Б.Ч. никогда не вмешивался в мелочи, рутинные составные её производства. Читал только важные материалы. Если что-то не нравилось, сам не правил, а говорил, как надо сделать. К полемическим же заметкам относился с особым вниманием. Не раз бывало, что сам их переписывал. Садился где-нибудь в уголочке и через 10 минут давал свой вариант со словами: «Вот как надо писать такие вещи!»

Полемистом Чаковский был отличным. Вступать с ним в словесный поединок было делом безнадёжным. Если не хватало аргументов, А.Б.Ч. подавлял оппонента неудержимым напором. Его умению высказать и отстоять свою точку зрения оставалось только завидовать. Типичный случай: телеведущий задаёт ему вопрос, скажем, о теме труда в советской литературе. А.Б.Ч. говорить об этом неинтересно.

«Это действительно очень важная тема, – отвечает он, – и мы к ней обязательно вернёмся. Но прежде я бы хотел обсудить вот что…» – и излагает то, что его по-настоящему увлекает или тревожит.

Александр Борисович был чужд приобретательства. Жил на литфондовской даче в Переделкине. Единственной собственностью была «Волга», которой пользовалась его жена Раиса Григорьевна. Служебная машина использовалась именно как служебная. Единственный предмет роскоши, который я у него видел, – часы «Ролекс». Маленькая прихоть большого человека. «Когда где-нибудь в отеле портье видит у меня на руке эти часы, он сразу понимает, с кем имеет дело, и ведёт себя соответственно», – объяснял А.Б.Ч.

Судьба каждому отпускает свой срок, чтобы проявить всё, на что человек способен. Пушкин в одном из писем писал: писать стихи можно до 30 лет. Редактировать одну из газет мирового значения можно тоже только до определённого возраста. Чаковский покинул свой пост в 1988 году по предложению ЦК КПСС. Время наступило такое, что по возрасту и состоянию здоровья он уже не мог твёрдо держать в руках редакцию.

Чаковский оставил газету в зените популярности. Оставил с фантастической по нынешним временам финансовой и производственной базой, инфраструктурой в виде дачных посёлков, детских учреждений, Дома творчества в Абхазии и прочего.

Александр Борисович Чаковский умер 17 ноября 1994 года. Похоронен на Новокунцевском кладбище.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Но это были мелочи жизни. События покрупнее разворачивались в коллективе газеты. Сырокомский, как говорится, дал маху: опубликовал в «старой» «ЛГ»… кроссворд. Что тут началось! Под лозунгом «Хочет превратить «Литгазету» в Вечёрку!» старожилы стали готовиться к решительному бою. План был избран такой: провести общередакционную летучку с приглашением стороннего обозревателя, а именно – главного редактора журнала «Журналист» Егора Яковлева. Мой непосредственный начальник ответсекретарь «старой» газеты Юрий Комаров (кстати, человек очень приличный, мягкий, интеллигентный, который по неизвестным мне причинам не сошёлся с Сырокомским и вскоре ушёл из газеты) не одобрял затею оппозиционеров, которые, по его словам, договорились с Яковлевым, чтобы он что есть силы «вдарил» по новому первому заму.

Но Егор Яковлев уже в те годы был, что называется, парень не промах. Вся редакция собралась на его доклад, нетерпеливо ожидая крупного скандала. Однако обозреватель ни единого слова, порочащего Сырокомского, не произнёс. Видимо, он решил схитрить и…

А дело в том, что незадолго до летучки я по наводке Зямы опубликовал подвальный материал под названием «Голодовка врача Фёдоровой». Суть его была в том, что в подмосковном санатории «Шишкин лес» из-за ссоры с директором врач Фёдорова объявила голодовку – для 60-х годов дело крайне скандальное. Но на её беду, в санатории часто отдыхал известный в те годы писатель М.Г. Брагин, фронтовик, автор знаменитой книги «Кутузов», написанной по заказу Сталина. С Брагиным меня познакомил Сергей Михалков, и мы были в добрых отношениях. Вот Михаил Григорьевич и рассказал мне, что Фёдорова – дочь начальника одного из сталинских лагерей, выросла в соответствующей атмосфере и голодовку инсценировала, атакуя директора санатория. И верно, когда я внезапно приехал в «Шишкин лес», то застал «голодающую» за завтраком. В итоге получился нормальный газетный очерк, на который, кстати, пришло много читательских откликов.

Но ведь в «Литгазете» я был «человеком Сырокомского». И Егор Яковлев, никак не затронув тему кроссвордов, чего от него ждали, весь свой праведный гнев обрушил на мой очерк, недвусмысленно давая понять, что «новая метла» привела к снижению уровня и изменению профиля газеты. Маневр был настолько прозрачным, что вызвал у оппонентов Сыра глубочайшее разочарование. Они-то надеялись после критики со стороны главного редактора журнала «Журналист» дать Сырокомскому настоящий бой, а Егор вильнул в сторону…

В общем, фокус не удался, факир, как и в более поздние времена, был слишком трезв, расчётлив. Но именно после той летучки в коллективе «ЛГ» отношение к Сырокомскому резко изменилось в лучшую сторону. Комаров объяснил эту перемену так: если уж Егор Яковлев побоялся укусить нового первого зама, значит, он мужик крепкий и работать с ним будет хорошо. Так мы начинали.

Анатолий САЛУЦКИЙ, литгазетовец в 1966–1968 годах

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

В дискуссию о причинах и последствиях Гражданской войны вступает доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН Юрий ЖУКОВ.

– Юрий Николаевич, можно ли сказать, что сегодня мы способны более объективно судить о Гражданской войне, чем это было ещё два с небольшим десятилетия назад? Ведь тогда такие темы, как, например, красный террор, замалчивались, а многие важные документы оставались недоступными для историков?

– Ни в коем случае. Хочу заметить, что с 1954 года практически со всех документов тех лет был снят гриф секретности. Любой желающий мог прийти, ознакомиться, сделать выводы. Гражданская война – едва ли не единственный период в отечественной истории, в котором не осталось даже крохотного белого пятнышка. Всё давным-давно изучено и описано.

Однако, как это ни парадоксально, россияне знают о войне между белыми и красными меньше, чем даже о гражданской войне в США. Любой человек, который только посмотрел фильм «Унесённые ветром», получает представление о том, почему южные штаты воевали с северными. У нас же на смену официальным советским идеологам пришли полуграмотные кинорежиссёры, политики и журналисты, готовые из-за сиюминутных конъюнктурных соображений искажать историю. Достаточно вспомнить недавний телесериал об адмирале Колчаке, делающий чуть ли не национального героя из бездарного ставленника английских и японских интервентов. Неудивительно, что подавляющее большинство наших сограждан имеют совершенно искажённые представления о Гражданской войне в России, в первую очередь о её причинах.

– Многие ещё помнят усвоенные со школьной парты догматы о классовой борьбе, о том, что «низы» захотели из «ничем» стать «всем»…

– Классовая борьба существует во всех странах и во все времена. Но при этом далеко не всегда принимает вооружённые формы.

Большевики, пообещав крестьянам, составлявшим тогда чуть ли не 95 процентов населения страны, землю, лишили своих противников малейшего шанса на победу. Белое движение, по сути, оказалось поверхностным. Состояло оно в основном из недоучившихся гимназистов и тех офицеров, которые «постреляли» в Первую мировую войну и не могли остановиться. Это явление того же порядка, как афганский, а теперь уже и чеченский синдром, – далеко не каждый человек, понюхавший крови и пороха, может найти себя в мирной жизни.

Стоит непредвзято посмотреть на историю Гражданской войны, и мы увидим: белые побеждали, пока их поддерживали интервенты. Классический пример – боевые действия на севере России. В начале 1918-го англичане высаживают десанты в Мурманске и Архангельске для охраны от немцев огромных складов с оружием, поставленным ими в Россию во время Первой мировой войны. Был период, когда интервенты, в услужении которых было немного белогвардейцев, всерьёз рассчитывали, что, наступая со стороны Карелии, возьмут Петроград, а затем и Москву. Однако, получив несколько чувствительных ударов от Красной армии, они думали только о том, чтобы дождаться окончания войны с Германией. Сразу после подписания Версальского мира англичане ушли из Мурманска и Архангельска. И уже через несколько месяцев белый фронт рухнул.

– Ну а как же успех армии Деникина? Широко распространено мнение, что если бы не удар армии Махно в её тыл, белые в 1919-м взяли бы Москву...

– Вздор. Деникин отступил от Москвы совсем не потому, что ему помешал Махно. Главная причина была в том, что с фронта ушли казачьи части Мамонтова и Шкуро. А ушли они потому, что обозы с награбленным у них растянулись на несколько километров, и казаки решили, что пора возвращаться в станицы. Или вот ещё пример. Сам Деникин в своих воспоминаниях признавался, что с удивлением узнал о шести (!) контрразведках, практически бесконтрольно действующих в его армии. В одной из них, кстати, пытали и расстреляли красноармейца Алексея Брусилова, сына знаменитого генерала Брусилова. Не могла такая армия победить.

– Известны многочисленные факты террора против офицеров, которые, по вашему выражению, не «настрелялись». Только в Крыму были уничтожены тысячи (по утверждению писателя Святослава Рыбаса, 20 тысяч) тех, кто имел малейшее отношение к Белому движению. Получается, что большевистская власть ставила «несогласных» перед выбором: или сопротивляться, или быть уничтоженными…

– Никаких массовых репрессий в отношении офицеров царской армии большевики не проводили. В Крыму же произошло следующее. Красная армия, желая сократить свои потери, первыми на штурм Перекопа бросила махновцев. Прорвав белые укрепления, те рассеялись по Крыму и занялись тем, чем и положено заниматься бандитам, – грабежом, насилием, убийствами. После победы над Врангелем красные перекрыли выход с полуострова, переловили махновцев и большую часть расстреляли. Почему-то все решили, что тогда расстреливали не бандитов, а белых офицеров.

– Почему же, если большевики были столь последовательны и даже гуманны, Гражданская война охватила практически всю территорию бывшей Российской империи и шла со столь редким ожесточением больше двух лет?

– Принято считать, что Гражданская война закончилась с уходом войск Врангеля из Крыма. Однако, на мой взгляд, продолжалась она до 1926 года, когда в Средней Азии было окончательно подавлено движение, обычно называемое басмачеством, по сути, являвшееся сепаратистским. И вот тут мы подходим к сути того, что называют Гражданской войной.

Весной 1917 года, вскоре после Февральской революции, в России начался парад суверенитетов. Первыми проявили себя украинские националисты – никем не избранная Центральная рада. Возглавлял её историк Грушевский, долгое время преподававший в австро-венгерском городе Лемберге (ныне Львов). Это та самая рада, которая помимо 12 губерний «исконной» Малороссии требовала от Временного правительства признать украинскими все территории, где жили выходцы с Украины, – и юг Белоруссии, и Кубань, и Северный Кавказ вплоть до Каспийского моря, и даже земли на реке Амур.

Именно украинские националисты, а вовсе не большевики положили начало развалу армии. Летом 1917-го Грушевский обратился к Керенскому с предложением о создании украинских воинских частей. Тот, понимая опасность такого шага для целостности страны, переложил ответственность на главнокомандующего русской армией Корнилова, который дал «добро». С фронта начали снимать боевые части и отправлять на переформировку в тыл. Напомню, наша армия в этот период находилась в весьма сложном положении. Солдаты, которым обрыдла война, не стали дожидаться, пока их распределят по национальному признаку, и, прихватив оружие, разбежались по своим сёлам и деревням. С этого момента начинается массовое дезертирство в русской армии. А Центральная рада, толком не сумевшая сформировать свои воинские части, продолжала делать всё для развала фронта. Ни о каком украинском народе они, конечно, не думали. Им нужна была власть любой ценой. Потому-то они и ходили на задних лапках перед немцами, надеясь, что те признают легитимность их правительства.

Подобные процессы происходили и в Закавказье. Причём сепаратизм всегда находил защитников и покровителей в лице интервентов – англичан, турок, поляков, французов. Они нуждались в марионеточных правительствах, на которые могли бы опереться. И в этом смысле националисты подходили им как нельзя лучше.

В декабре 1917 года начинается Гражданская война. И неслучайно первый её фронт – украинский. Большевистские отряды идут на Киев, чтобы установить там советскую власть. В начале февраля 1918-го Центральная рада подписала Брестский мир…

– Я не ослышался?

– Нет, вы не ослышались. Именно Центральная рада на месяц раньше большевиков подписала мир, по которому Германия оккупировала территорию юга Белоруссии и почти всю Украину. И не будет преувеличением сказать, что именно из-за украинских сепаратистов Первая мировая война протянулась ещё полгода. Ведь в начале 1918 года в Германии сложилось крайне тяжёлое положение с продовольствием. Австро-Венгрию сотрясали голодные бунты. И лишь с помощью «незалежного» сала и хлеба, которые по условиям Брестского мира рекой потекли из Украины в эти страны, их правительствам удалось отсрочить капитуляцию.

– Ну а что же большевики – совсем не были причастны к позорному миру с Германией?

– По тому соглашению, которое большевики подписали в Бресте, немцам отходило полторы губернии на территории нынешней Прибалтики – Эстония и северная часть Латвии. Кроме этого, войска кайзера в нарушение договора «прихватили» Псков и ещё несколько городов вдоль линии фронта. Кстати, Брестский мир предусматривал, что по окончании войны немцы должны вывести свои войска из Прибалтики, жители которой путём референдума, или, как тогда говорили, плебисцита, решили бы, как им жить: самостоятельно, в составе Германии или России.

Выступая на III съезде Советов в январе 1918 года, Сталин употребил выражение «так называемая гражданская война». И тут же пояснил, почему считает её «так называемой». По его мнению, речь шла о нежелании национальных окраин подчиняться центру. Вся история Гражданской войны, от боевых действий на Украине до подавления басмачества, подтвердила эту точку зрения.

Большевики понимали губительность сепаратизма, разрывавшего страну на части. Где у нас находились главные на тот момент месторождения угля и железной руды? На Украине. А где машиностроительные заводы? В Москве, Петрограде, Брянске. В послереволюционной России происходило примерно то же, чего мы вдоволь хлебнули в последние два десятилетия. Нарушались веками складывавшиеся экономические связи. Однако в отличие от беловежских подписантов большевики поставили себе задачей сохранить страну. И сделали всё возможное для этого.

Вскоре после того, как Германия проиграла войну, представители наркомата по делам национальностей отправляются в Белоруссию, Украину, Прибалтику и делают всё, чтобы там возникли Эстляндская трудовая коммуна, Латвийская, Белорусская, Украинская советские республики. А менее чем через полгода, 1 июня 1919 года, все эти образования уже подписывают договор о военно-политическом сотрудничестве. Страна практически воссоздана. Дело тогда не дошло только до Закавказья, которое вернулось в лоно российской государственности после разгрома белогвардейцев на Северном Кавказе.

– Вы пытаетесь представить большевиков радетелями за целостность России… Но ведь общеизвестно, что именно они выдвинули тезис о самоопределении наций, которым немедленно воспользовались Польша и Финляндия?

– Тезис о праве наций на самоопределение возник в «лоскутной монархии», как называли Австро-Венгрию. Кстати, он стал одним из 14 пунктов, на основании которых США вступили в Первую мировую войну. Большевики же довольно быстро от него отказались как от декларативного.

Финляндия никогда не была в полном смысле слова российской территорией. Она имела свою конституцию аж с 1772 года, свой парламент (сейм), правительство, деньги. Характерный факт: в Первой мировой войне финны не участвовали. Поэтому предоставление независимости этой обособленной территории было вполне закономерным. Ну а вся история отношений с разделённой Польшей в составе царской России показала, что поляки никогда не смирятся с потерей независимости.

– Известно, что Россия интересовала большевиков лишь как «горючий» материал для разжигания «мирового пожара». Цена, которую при этом заплатили бы русские люди, их не волновала. Достаточно вспомнить высказывание Ленина на эту тему…

– У нас любят выдёргивать цитаты из работ Ленина самых разных периодов, не думая о том, что его взгляды, как и взгляды других революционных деятелей, изменялись со временем. Ленин много говорил ошибочного. Однако судить надо не по словам, а по делам. Что мне от того, что Ельцин в начале 90-х годов уверял, что стоит потерпеть два года, а потом наступит изобилие? Скоро 20 лет пройдёт, а дела в нашей экономике всё хуже и хуже.

Вы не задумывались, почему большинство офицеров царской армии перешло на сторону Красной армии? Потому что они были подлинными патриотами, читали газеты самых разных партий и понимали, что только большевики в условиях всеобщей анархии могут противостоять немцам.

По условиям Брестского мира большевики не могли вести боевые действия против войск кайзера. Однако делали это как бы чужими руками. Посмотрите: Донецко-Криворожская, Одесская, Таврическая советские республики в 1918 году своими слабыми силами борются с немцами, а, к примеру, генерал Каледин пальцем не пошевелил, когда оккупанты вопреки всем договорённостям заняли западные районы Донской области.

Идеолог Белого движения Милюков, выдвинувший знаменитый лозунг «За единую и неделимую Россию», 23 июня 1941 года в эмигрантской газете писал: «Вся белая эмиграция должна встать на защиту Советского Союза. И если мы этого не сделаем, мы предадим идеалы, за которые боролись в Гражданскую войну».

– Следует ли из нашего разговора, что Советский Союз накануне краха в 1991 году оказался в ситуации, схожей с той, что сложилась в России после февральской революции 1917 года?

– Внешне эти ситуации были похожими, по сути – разными. Вспышка национализма в России начала XX века была вызвана в первую очередь непоследовательными действиями царского правительства. Сначала оно подавляло малейшие проявления национального самосознания на той же Украине. В частности, были запрещены партии, возникшие в 1905 году и требовавшие всего лишь культурной автономии для малороссов. А затем в декабре 1916 года вдруг начинается «передел» Прибалтики, в результате чего возникают Эстония и Латвия. Последней при этом разрешается иметь свои воинские формирования, известные в нашей истории под именем латышских стрелков. Вот вам и первый шаг к развалу страны. А вообще говоря, если бы не было крепостного права, закреплявшего крестьян на землях помещиков, ассимиляция очень быстро решила бы национальный вопрос в Российской империи.

В Советском Союзе к середине 80-х годов были созданы все предпосылки для отмены республик и образования унитарного государства. Вопрос об этом решался ещё в 1944 году. Однако был отложен из-за образования ООН – СССР нужно было как можно больше «своих» голосов в этой организации. Однако после долгой торговли с американцами полноправными участниками ООН помимо СССР в целом были признаны только Белорусская и Украинская социалистические республики.

Сильные националистические настроения к началу перестройки сохранились лишь в Прибалтике. Развал СССР – результат предательства национальных интересов известными всем личностями.

– Можем ли мы извлечь уроки из опыта Гражданской войны, чтобы избежать участи Российской империи и Советского Союза? И есть ли, на ваш взгляд, предпосылки для новой гражданской войны в нашем обществе?

– Нас всё настойчивее пытаются разделить по национальным и конфессиональным признакам. Несколько лет назад я проезжал по Псковской области. Деревни стоят полупустые, на каждом втором доме – объявление о продаже. Однако на станциях множество семей – выходцев с Северного Кавказа. Это значит, что завтра в наших исконных русских областях вместо церквей появятся мечети. Да и уже появляются. Какими будут последствия?

Мы уже потеряли большую Россию, а теперь продолжаем терять маленькую. Чтобы этот процесс не стал необратимым, мы в первую очередь должны позаботиться о том, чтобы возродить свою деревню. А это невозможно сделать без национализации промышленности и воссоединения с отторгнутыми частями нашей страны – сначала с Белоруссией и Казахстаном, а потом уже и с Украиной.

Беседу вёл Алексей ПОЛУБОТА

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Недавно в Москве состоялся третий Всемирный конгресс соотечественников. Он собрал представителей русскоговорящих диаспор из 90 стран со всех континентов. Одним из знаковых моментов стало обсуждение вопроса о сооружении памятника Примирения России.

Идея создания памятника возникла у князя Н.Д. Лобанова-Ростовского и графа П.П. Шереметева – на совместном молебне по жертвам революции 1917 года, Гражданской войны и репрессий, состоявшемся в храме Знамения иконы Божией Матери (бывшей домашней церкви Шереметевых) в День народного единства 4 ноября 2009 года. Молебен стал поистине беспрецедентным событием – в нём приняли участие как представители главных аристократических фамилий России, так и потомки руководителей Советского государства.

Патриарху Московскому и всея Руси Кириллу направили письмо с просьбой инициировать сооружение памятника Примирения России, «призванного служить возрождению России, русского народа, который исторически составляет общность людей, объединённых русским языком и русской культурой…».

«Такой памятник должен призывать всех к покаянию, – говорится в письме. – К покаянию за все преступления, которые были совершены во время репрессий и гражданских конфликтов. Мы убеждены, что без Терпимости, Примирения и Покаяния – которые основаны на вере или хотя бы на стремлении обрести веру – не может быть и народного единства».

О примирении наш разговор с непосредственным участником этой акции – князем Никитой ЛОБАНОВЫМ-РОСТОВСКИМ.

Он на себе испытал ужасы репрессий, отбыв одиннадцатилетним мальчиком год в заключении в тюрьме для «политических». Потом были арест и расстрел отца, смертельная болезнь матери как следствие перенесённых кошмаров, эмиграция во Францию. Какой сложный путь должны были преодолеть душа и мысль, чтобы прийти к идее Примирения!..

– Никита Дмитриевич, вы – один из инициаторов создания памятника Примирения. Значит, интересы страны, народа возобладали над чувствами личной обиды?

– Я не отрицаю прошлое, но я желаю добра стране. Надо стремиться к пониманию происходящих процессов, избегать конфликтов с обеих сторон.

– Для чего нам нужно примирение?

– Примирение нам необходимо для выживания страны. Приведу пример. В ЮАР социальный и политический переворот произошёл без кровопролития. Два вождя – чёрный (Нельсон Мандела) и белый (Фредерик де Клерк) – решили прекратить противостояние граждан одной страны. Я – геолог и работал в ЮАР. Чёрных тогда убивали, избивали, а белого мужчину, который решил бы заговорить на улице с чернокожей девушкой, могли посадить в тюрьму. Чёрные, взяв власть, могли сделать то же самое и с белыми. Но этого не случилось, и сейчас ЮАР – страна, которая нормально развивается. Подобное случилось и при объединении Германии. В России же, если верить газетам, 70 процентов граждан не знают, что такое День народного единства!

– Как вы думаете, нужен ясно выраженный акт покаяния со стороны России перед зарубежными соотечественниками, пострадавшими от репрессий?

– Часть российского руководства это уже сделала, но не первые лица. Если это произойдёт и будет общий большой молебен с участием политических и духовных руководителей страны, то такое событие положит основу процесса покаяния и примирения.

– Как продвигается работа по осуществлению проекта создания памятника Примирения?

– Мы только начали. Было бы хорошо, если бы оргкомитет по созданию памятника возглавил мэр Лужков – ведь памятник будет находиться в Москве. Работа оргкомитета – организация конкурса для архитекторов и скульпторов. Было несколько точек зрения на то, как будет выглядеть памятник. В данный момент рассматривается идея колокола в 300 тонн, который был бы подвешен на стальных опорах. Опоры символизируют две стороны участников конфликта – начиная с Рюрика. Надо представить всю историю страны на чеканке колокола. Этот колокол, возможно, не будет иметь языка. Как в японских храмах, к колоколу будет подвешена палица. Палицей в колокол легко бить, а язык надо раскачать.

Но только общественное мнение должно решить в конечном итоге этот вопрос. В том числе и выбрать автора проекта памятника. Естественно, вместе с гражданами России в обсуждении, а также сборе средств на его воздвижение должны принять участие и члены русских общин за рубежом.

– Объективный взгляд на историю России и тема объединения страны легли и в основу вашего проекта «Национальная портретная галерея»?

– Музеи, подобные «Национальной портретной галерее», давно существуют в значимых столицах мира. Россия же, с её сложной судьбой и с былыми попытками переписать свою историю, особенно нуждается в создании института объективной оценки прошлого. Слово «национальная» – ключевое в понимании основной общественной функции этого института. Галерея сможет показать современному зрителю во всей полноте непрерывность исторического процесса в России до сегодняшнего дня. Портрет – это лицо нации. Это – народные герои, монархи и президенты, святые и юродивые, политики, воины, писатели, музыканты, учёные. Основатель Лондонской портретной галереи Томас Карлайль говорил: «Любой портрет природой своей как бы превосходит полдюжины «биографий»…»

И ещё одна из основных задач создания галереи – формирование положительного образа великой России, который объединяет в себе героическое прошлое, многовековой опыт содружества всех народов Российского государства. Это особенно злободневно в свете последних межконфессиональных обострений.

Я написал письмо президенту Дмитрию Медведеву с просьбой решить вопрос о создании «Национальной портретной галереи» в Москве вслед за нашим с ним разговором в День народного единства 4 ноября.

– Почему портрет Александра III вы подарили российскому посольству в Париже, а не оставили его для будущей «Национальной портретной галереи»?

– Это занятная история. Правительство Франции наладило дипломатические отношения с Советским Союзом только в 1924 году. До этого момента посольство в Париже продолжало работать под мандатом Временного правительства. Назначенный Лениным первый полпред Красин письменно попросил уходящего российского посла Маклакова вынести из посольства все портреты и царские реликвии. Это были работы «передвижников», других мастеров. Такое искусство считалось в то время «упадничеством», ибо царил авангард – беспредметная живопись. Маклаков всё сохранил, передав картины и трон в Русский дом для престарелых около предместья Парижа Сен-Женевьев-де-Буа.

Я об этом не знал, пока бывший российский посол Авдеев не пригласил меня с супругой в посольство на обед. На мой вопрос, почему в резиденции посла на рю де Гренель нет ни одного портрета, он рассказал историю с Красиным и Маклаковым. Авдеев указал на императорские инициалы по углам потолка. В своё время канцлер и министр иностранных дел светлейший князь Горчаков получил указание от императора Александра II приобрести этот особняк в качестве российского посольства, впоследствии ставшего резиденцией российского посла.

Так совпало, что в эти же дни мой дядя Н.В. Вырубов – брат моей матери – пригласил меня и моего двоюродного брата Ю.А. Трубникова в «Клуб инженеров». У дяди был известный прижизненный портрет Петра Великого кисти Жан-Марка Натье, написанный во время официального визита Петра во Францию. Предчувствуя свою кончину, дядя хотел оформить передачу этого портрета в дар российскому посольству, но хотел посоветоваться с нами как его наследниками. Мы поддержали его решение. Направившись к выходу, мы повстречались с послом Авдеевым… Это было вещее совпадение!.. К сожалению, мой дядя скончался три месяца назад на девяносто седьмом году жизни. Удивительный был человек… Замечательный некролог по поводу его кончины написал Иван Никитич Толстой – внук Алексея Толстого.

Помимо этого, мне повезло купить на аукционе в Стокгольме портрет Александра III, который тоже бывал в посольстве в Париже. Теперь в резиденции российского посла вместе с большим портретом Петра Великого висят портрет Александра II, подаренный мной ранее, и портрет Александра III.

– Вопрос о сохранении культурного наследия русской эмиграции стоит в последнее время особенно остро – многие предметы искусства, быта, архивные материалы могут просто разойтись по частным зарубежным коллекциям и не вернуться в Россию…

– Президиум Международного совета российских соотечественников встретился с мэром Ю. Лужковым в приёмном зале мэрии 25 марта 2004 года. На этой встрече я обратился к Юрию Михайловичу с предложением о создании Музея русской эмиграции. Спустя 4 года правительство Москвы проголосовало за выделение средств на постройку четырёхэтажного здания в саду Дома Русского Зарубежья под музей, в котором выставлялись бы картины и реликвии, связанные с русским зарубежьем. Этот музей будет существовать на средства из бюджета правительства Москвы, в результате чего его управление и поддержание будут обеспечены на веки вечные. Международный совет российских соотечественников заключил соглашение с Домом русского Зарубежья имени Александра Солженицына о сотрудничестве. Предполагаются совместный скоординированный поиск, изучение и сохранение архивных материалов, музейных предметов, связанных с русской эмиграцией. МСРС сможет оказать музею помощь в выявлении и возвращении в Россию её культурно-исторического наследия. Дело это поистине государственной важности, и само государство должно в первую очередь это понимать и оказывать всяческое содействие, например, в таможенном оформлении.

Беседу вела  Ирина ТИШИНА

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Предлагаемый вниманию читателей очерк интересен для нас ещё и тем, что и автор, и герой повествования были главными редакторами «Литературной газеты». Один главный редактор «ЛГ» рассказывает о другом! А говорится в нём, как увидит читатель, о давно забытых, но очень интересных моментах истории «ЛГ».

Валерий Алексеевич КОСОЛАПОВ с 1951 по 1960 год был заместителем главного редактора «Литературной газеты» – сначала К.М. Симонова, затем Б.С. Рюрикова, В.А. Кочетова  и, наконец, С.С. Смирнова, который возглавлял «ЛГ» в 1959–1960 гг. На этом посту его сменил В.А. Косолапов – главный редактор «ЛГ» в 1960–1962 гг.

Воспоминания В.А. Косолапова были написаны в последний год его жизни. Посмертная публикация вышла в журнале «Вопросы литературы» в 1982 году.

Моё знакомство с Сергеем Сергеевичем Смирновым произошло в редакции «Литературной газеты», где я в ту пору работал. Шла его большая статья о поисках безвестных героев. Он был недоволен правкой, которой материал подвергся в редакции. Сергей Сергеевич горячился, то и дело вскакивал с кресла, курил сигарету за сигаретой. Всё, что относилось к так называемой вкусовой правке, мы с ним убрали и восстановили авторский текст. Кое с чем он согласился не споря. Потом вдруг, словно позабыв о лежащей на столе статье, начал увлечённо рассказывать о далеко выходящих за её рамки поездках, встречах с участниками Брестской обороны, о получаемых им письмах…

– Во мне, – сказал Сергей Сергеевич, – всегда, неотступно живут обжигающие душу слова Юлиуса Фучика. Они звучат для меня как наказ, как завещание.

И он почти дословно, по памяти, воспроизвёл известные слова Фучика: «Об одном прошу тех, кто переживёт это время: не забудьте! Не забудьте ни добрых, ни злых. Терпеливо собирайте свидетельства о тех, кто пал за себя и за вас. Придёт день, когда настоящее станет прошедшим, когда будут говорить о великом времени и безымянных героях, творивших историю. Я хотел бы, чтобы все знали, что не было безымянных героев, а были люди, которые имели своё имя, свой облик, свои чаяния и надежды, и поэтому муки самого незаметного из них были не меньше, чем муки того, чьё имя войдёт в историю. Пусть же эти люди будут всегда близки; вам, как друзья, как родные, как вы сами!»

Человека, настолько глубоко захваченного поставленной им перед собой целью, настолько одержимого ею, мне, прямо скажу, видеть ещё не приxодилось. Уже по первой встрече можно было понять, насколько целеустремлённым был он в своём творчестве, в чём видел он свой писательский и гражданский долг, что стало для него – участника Великой Отечественной войны – главным делом его жизни.

Тогда я ещё не знал, что в скором времени судьба сведёт нас очень близко.

***

В конце 50-х годов Сергей Сергеевич был назначен главным редактором «Литературной газеты». Пришёл он в неё уже известным писателем. Автором не только двух добротных очерковых книг о войне – «На полях Венгрии» и «Сталинград на Днепре» (о Корсунь-Шевченковской битве), но и первого издания «Брестской крепости». Его имя было знакомо миллионам радиослушателей по «Рассказам о героизме».

Накануне того дня, когда он должен был переступить порог редакции уже не одним из авторов газеты, а её главным редактором, Сергей Сергеевич попросил меня заглянуть к нему на дачу в Переделкино. Проговорили мы тогда в его рабочем кабинете допоздна. Усадив меня подле большого письменного стола, добрая половина которого была завалена письмами читателей и радиослушателей, сам он крупными шагами мерил кабинет из конца в конец. Расспрашивал о коллективе «Литературки». Хотел знать моё мнение о некоторых из недавних её выступлений. Дотошно интересовался организацией внутриредакционной работы. Потом стал развивать свои взгляды на задачи газеты.

– Сегодня утром, – сказал он, – зашёл ко мне один знакомый писатель. Поздравил с назначением. Затем не без иронии заметил: «Ну что ж, теперь страницы «Литературки» будут заполняться материалами о героизме. Это хорошо. Это можно приветствовать. Только вот куда же теперь податься бедным авторам, пишущим на другие темы?» Я, понятно, как мог, успокоил его. Но ведь, наверное, не он один так думает. И хотя их предположения, конечно же, несколько преувеличены, тебе, поскольку нам с тобой предстоит вместе работать, хочу сразу же сказать: я считаю, что святой долг всей нашей печати, и «Литературной газеты» в том числе, больше писать о подвигах советских людей в годы войны, больше уделять внимания сегодняшней жизни её ветеранов, остро критиковать факты равнодушия к судьбам бывших фронтовиков. Ты согласен с этим?

– Кто же с этим не согласится!

– Ну вот и прекрасно! Считаем, что с этим всё ясно. Значит, так и будем действовать. Пойдём дальше. Думаю, ты согласишься со мной и в том, что одно из центральных мест на страницах писательской газеты, при всей её, так сказать, многопрофильности, многозадачности, что ли, должны занимать всё-таки проблемы собственно литературы. Творческие споры по этим проблемам. Активная поддержка хороших книг. Анализ ведущих тенденций в современном литературном процессе…

Минуту-другую он молча вышагивал по кабинету. Потом заговорил снова:

– Знаешь, главное, чего бы мне хотелось добиться, – это широты взглядов газеты на явления литературы и искусства. Широты, но, конечно, не всеядности. «Литературке», по-моему, широты взглядов подчас ещё не хватает. Нет-нет да и дают себя знать групповые пристрастия, групповые симпатии и антипатии. В редком номере газеты не встретишь словесных призывов к консолидации писательских сил на единой идейной, партийной основе. Правильные призывы, ничего не скажешь. Но призывы призывами, а всегда ли сама газета подаёт пример принципиальной и последовательной борьбы за такую консолидацию? Вот в чём суть…

Я опускаю многие подробности длившегося несколько часов разговора и передаю в кратком изложении лишь те мысли, которые, как мне казалось, особенно волновали Сергея Сергеевича. К ним он возвращался снова и снова. Не берусь, разумеется, утверждать, что сказанное им в тот вечер сумел воспроизвести слово в слово. Воспроизвожу по памяти – на магнитофонную ленту разговор тогда записан не был. Но за точность передачи смысла сказанного могу поручиться.

В коллектив газеты Сергей Сергеевич вошёл быстро. Человеком он был общительным, доброжелательным, весёлым. Сотрудников привлекала его естественная, ненаигранная простота в обращении с людьми, отсутствие позы и менторского тона, деловитость, отзывчивость, готовность поддержать, помочь человеку, если тот попал в беду, если у него горе.

Главным редактором Сергей Сергеевич оказался энергичным, беспокойным. «Заводной» – так за глаза называли его в коллективе. Он появлялся в редакции всегда с какими-то новыми идеями и спешил поделиться ими. Если некоторые из этих идей по тем или иным причинам не получали поддержки редколлегии – огорчался, нервничал, шумел. Потом, поостынув и поразмыслив, обычно на своём предложении больше не настаивал. Был он своего рода «генератором», вырабатывающим темы газетных выступлений, формы подачи материала. Но при этом не подавлял инициативу других. Умел ценить и поощрять её. Радовался, когда чьё-либо предложение приходилось ему по душе. И делал всё от него зависящее, чтобы это предложение «не ушло в песок».

Вскоре после прихода в газету Сергей Сергеевич загорелся идеей – создать из писателей и журналистов выездную редакцию, а быть может, даже и не одну, для работы в районах Сибири. С присущей ему энергией он взялся за практическое осуществление этого начинания. Министерство путей сообщения предоставило в распоряжение газеты купейный вагон, в котором писатели трудились и жили. Они выпускали специальные номера «Литературной газеты», активно выступали в местной печати, провели десятки встреч с читателями в заводских цехах и на полевых станах, в библиотеках, Дворцах культуры и воинских частях.

«Алтайский репортаж» – так называется эта скромная книжка, появившаяся  на свет далеко от Москвы, в Барнауле. Храню её более двух десятков лет. Она дорога мне как память о Сергее Сергеевиче Смирнове, хотя его имя в ней и не упоминается. Это своего рода творческий отчёт выездной редакции «Литературной газеты», в августе – сентябре пятьдесят девятого года работавшей в Алтайском крае.

На титульном листе подзаголовок: «Литературная газета» на целине». Состоит книжка из очерков, стихов, репортажей Бориса Анашенкова, Валерии Герасимовой, Бориса Лихарева, Георгия Радова, Олега Шестинского и других московских и ленинградских писателей, входивших в состав выездной бригады.

Маршрут бригады проходил через Барнаул и Егорьевск, Поспелиху и Рубцовск, Бийск и Горно-Алтайск, Кулунду и Славгород… «Но, разумеется, – писал возглавлявший выездную редакцию член редколлегии «Литературной газеты» Борис Галин, – дело не в километрах пути… Самое главное – и это всего более радует нас – мы сблизились с теми, кто год за годом в суровой борьбе осваивал целину, превращая землю алтайскую в доброе поле человеческого счастья. И какое же это чудесное поле!»

Алтайская – одна из трёх выездных редакций «Литературной газеты», работавших в конце 50-х годов в районах Сибири.

В выездных редакциях дружно трудились писатели и журналисты старшего поколения и творческая молодёжь. Поскольку состав выездных редакций менялся, в трёх маршрутах по Сибири приняли участие немало молодых литераторов. Для них «газета на колёсах» оказалась хорошей школой познания действительности, школой активного вторжения в жизнь.

…Как-то, войдя в кабинет главного редактора, я увидел знакомую, уже привычную картину: Сергей Сергеевич, прижав телефонную трубку к уху, нетерпеливо топтался на пятачке возле письменного стола: шаг в одну сторону, шаг в другую – насколько позволяла длина провода.

– Чтобы напечатать вашу рецензию, никакой редакторской смелости не требуется, – говорил он кому-то. – Несправедливо обругать хорошую книжку – при чём тут смелость? Вы можете не любить автора – это ваше личное дело. Но уж коли взялись писать о его книге, так будьте любезны быть объективным, а не выплёскивать свою неприязнь к писателю на страницы газеты… Нет, печатать вашу статью не будем… И в дискуссионном порядке не будем. Нет тут никакого повода для дискуссии. Собираетесь жаловаться? Что ж, это ваше право… Будьте здоровы!

Положив трубку, обратился ко мне:

– Понимаешь, каков гусь?! Обвинил меня в отсутствии редакторской смелости… А ведь, пожалуй, редакторская смелость – любопытная штука. В самом деле: что это такое?.. Ты знаешь, я думаю, что редакторская смелость – это прежде всего смелость иметь собственное мнение по вопросам, поднимаемым газетой. И готовность отстаивать его во что бы то ни стало. А? Как ты считаешь?

У Сергея Сергеевича собственное мнение было. И отстаивать его он умел. Достаточно вспомнить, скажем, его статью в «Литературной газете» о молодом тогда ещё художнике Илье Глазунове, положительно оценивающую творчество этого талантливого живописца и графика. Напечатана она была в те годы, когда многие наши маститые художники и искусствоведы отказывали И. Глазунову в признании.

И ещё об одном – и далеко не столь уж маловажном – свойстве натуры Сергея Сергеевича. Он любил, понимал и ценил юмор. Это по его инициативе в субботних номерах «Литературки» (она выходила тогда три раза в неделю) регулярно стал появляться «Литературный музей» – прямой предшественник нынешнего «Клуба 12 стульев», популярной шестнадцатой полосы. Именно Сергей Сергеевич объединил вокруг «Литературного музея» талантливых юмористов и сатириков, мастеров литературной пародии, художников-карикатуристов; всегда сам проводил встречи актива «Музея», был в подлинном смысле слова его душой.

Думаю, те, кто находился тогда под редакционной крышей «Литературной газеты», согласятся со мной: работать с Сергеем Сергеевичем Смирновым было легко и интересно. Не хотел бы быть неправильно понятым: слово «легко», как-то само собой соскользнувшее с кончика пера, не следует толковать буквально, то есть в том смысле, что можно было работать без напряжения, кое-как, для галочки. Речь идёт о другом. О том, что в атмосфере доброжелательности, доверия к людям сотрудники редакции и за самые сложные задания брались с охотой, стремились выполнить их с максимальной отдачей, испытывали творческую радость.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Кирилл ПРИВАЛОВ, кавалер французских Ордена искусств и словесности и ордена «За заслуги», корреспондент «ЛГ» во Франции и Италии с 1987 по 1994 год

Звонок был неожиданным и властным. Приехав в Москву всего на два дня для участия в записи новогодней телевизионной передачи, я буквально на несколько минут зашёл в редакцию – и вдруг этот вызов! Меня срочно требовали «на ковёр» к заместителю главного редактора… В его прерогативы руководство международниками вроде бы не входило. Но надо было подчиниться. «Загляни на всякий случай к Прудкову, – посоветовал оказавшийся рядом в эту минуту хитроумный Слава Бэлза, умелый царедворец. – Может, дед в курсе».

Олег Николаевич Прудков, руководитель международной редакции и парторг «ЛГ», однако, упредил меня. Он шёл по коридору в вызывающе бордовом пиджаке, как всегда, слегка втянув голову в плечи, и что-то безмятежно насвистывал. «Что там? – поинтересовался я. – Долго сидеть в конторе я не смогу, у меня этой ночью обратный рейс в Париж». Прудков не ответил. Только взгляд его стал стеклянным: «Мне тоже звонили, так что идёмте. Дело в том, что редакцию посетил какой-то генерал… Вы знаете, что надо делать, когда приходится говорить… – он тщательно подбирал слова, – ну-у-у, с неприятными людьми?.. Я в таких случаях что-нибудь напеваю про себя. Тихонько так, незаметно для других напеваю». Я опешил и задал вопрос, которого Олег Николаевич явно не ожидал: «И что же вы сейчас напеваете?» «У попа была собака, – признался Прудков, разом посерьёзнев. – Скажу вам по секрету, я родом из поповичей».

Так, исполняя в два придушенных голоса народную балладу про попа-собакоубийцу, мы спустились на этаж высоких начальников «ЛГ». И в самом деле перед замом главного сидел молодой, но уже обрюзгший от номенклатурного образа жизни генерал. Судя по иконостасу из всевозможных наград на его широкой груди, разговор должен был идти на темы исключительно возвышенные. «А вот и он, наш герой! – картинно оживившись, воскликнул замглавного. – Ну докладывайте, что вы там натворили!» И показал мне на кресло, стоявшее несколько поодаль от остальных.

Я взошёл на это лобное место и застыл в неведении. Ища поддержки, взглянул на Прудкова, но тот незаметно притулился на самом последнем стуле и задумчиво уставился в телевизор, работающий без звука. Наверное, продолжал свой заочный разговор с попом-графоманом, сочинявшим эпитафию про любимую собаку… Хозяин кабинета же, лаская взглядом чужие ордена, сперва представил гостя: «Это личный помощник министра обороны СССР маршала Дмитрия Тимофеевича Язова», а потом опять принялся меня укорять: «Мы-то думали, что вы стреляный воробей. А вы такую, можно сказать, антисоветчину себе позволяете!.. Кто вам такое безобразие подсказал?»

В общем, имена, адреса, явки!.. Тут до меня стало доходить: речь, видимо, шла о моём недавно напечатанном в «ЛГ» развороте. Я встретился в Париже с известными дипломатами-переговорщиками по вопросам разоружения в Европе Олегом Гриневским и Юрием Дерябиным и сделал интервью о будущем видении континента. И я раскололся: «Помилуйте, идею поговорить с нашими послами-переговорщиками мне дал во время беседы с ним министр иностранных дел СССР Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. А в чём тут, собственно, дело?»

«Как так в чём?! – вскипел замглавного. Он затряс газетой с моим материалом, где многие строчки, как я заметил, были жирно подчёркнуты тревожно красными чернилами. – Министр Язов возмущён! Неслыханно!.. Это что такое? Вы пишете о грядущем неизбежном выводе советских вооружённых подразделений из государств Восточной Европы. Об опасности превращения территории за Уралом в свалку устаревшего советского вооружения и обмундирования. Об угрозе массированного неконтролируемого распространения советского оружия, не утилизированного в странах социалистического лагеря, в третьих, развивающихся, странах… Да и вообще: как вы посмели даже предположить, что Варшавский договор вскоре может распасться? Просто, не знаю, провокация какая-то! С чьей подсказки поёте, слишком давно аккредитованный на Западе товарищ советский журналист?»

Генерал гакнул и тут же рыгнул, запоздало прикрыв рот ладошкой, – устал, наверное, в заботах об укреплении обороны СССР. Замглавного воспринял это как сигнал к завершению расправы: «Пишите объяснительную записку. Будем с вами крепко разбираться!» И тут о себе ненароком напомнил тихий Прудков: «Но он же сказал вам, – Олег Николаевич кивнул в мою сторону, – что встречался с самим министром иностранных дел. Все сведения идут непосредственно из аппарата Шеварднадзе». Само магическое слово «аппарат» как-то охладило пыл, и я воспользовался паузой.

О чём я тогда выспренно говорил в кабинете замглавного, в деталях не помню. Зато знаю, что завершил спич в своё оправдание тирадой о том, что после падения Берлинской стены наступила новая эпоха, векторов которой предугадать мы пока не в состоянии… Странно, но в те мгновения я почему-то совершенно не волновался. Словно смотрел на этот процесс а-ля Кафка откуда-то сверху, издалека. Абсурдность ситуации была настолько велика, что даже не понималось, сон это или явь. То, что для меня и людей моего окружения было совершенно очевидным, представлялось моим «прокурорам» чем-то из ненаучной фантастики. Или они тогда просто умело бутафорили? Держава летела на пятой скорости в тартарары, а они устраивали театр абсурда. Но зачем?

Бравый генерал, учащённо всё это время моргавший, чтобы без сопротивления по всем азимутам не сдаться в плен Морфею, застыл, как скифская баба, пахнущая французским одеколоном и армянским коньячком. Зато мой замглавного продолжал проявлять большевистскую бдительность по полной программе. «А это ещё надо доказать! – Повысил голос хозяин кабинета. – Из какого такого «аппарата» идут провокационные сведения о близком распаде военных блоков? И вообще, при чём тут министр иностранных дел Шеварднадзе, я что-то не пойму».

«При том, при том… – вяло поднял пухлую ручку Прудков. – Телевизор, сделайте погромче телевизор! Ну быстрее же!..» Замглавного поиграл пальцами на пульте «давиловки», и тут – как по заказу трудящихся – заговорил в кинескопе Эдуард Шеварднадзе, делающий срывающимся голосом страшное заявление: Советский Союз стоит на грани военного переворота, нельзя более молчать об углубляющемся кризисе, не в силах противостоять реакции и с целью привлечь к драматическому положению вещей внимание общественного мнения я ухожу в отставку…

Язовский посланец встрепенулся, решив не дожидаться «продолжения банкета».

Замглавного онемел, не веря глазам и ушам своим. Прудков, позабыв о служителе культа и его дворняжке, сам превратился в гончую, готовый бежать к пишущей машинке и далее – к типографским талерам, – чтобы прокомментировать сенсацию в ближайшем номере. Все действующие лица застыли, как в финале «Ревизора». Первым очнулся Прудков, обратившийся не к своему начальнику, а ко мне, своему подчинённому: «Никаких объяснительных не пишите. Возвращайтесь в корпункт и сделайте завтра заметку о том, как видят во Франции отставку министра». Он выдержал мхатовскую паузу и взглянул на уже распрямившегося во весь богатырский рост генерала: «Сдаётся мне, что отнюдь не последнюю отставку».

Происходило всё это в декабре 1990 года. Через восемь месяцев состоится путч, и маршал Язов в числе других гэкачепистов пропишется на шконке в Матросской Тишине. А ровно через год прикажет долго жить и Советский Союз с, казалось бы, непотопляемым Варшавским договором… Больно быть правым, особенно когда эта правда пишется слезами и кровью по судьбам миллионов людей. Олег Николаевич Прудков, битый-перебитый, мудрый из мудрейших, был в «ЛГ» главным политическим провидцем (помнится, он предсказал падение Берлинской стены за два года до факта). Об этом коллеги вспоминали на поминках Прудкова, организованных его вдовой, очаровательной Верой Канунниковой (и ей вечная память!). Был там и тот замглавного. Я спросил его, что же происходило всё-таки в его кабинете в тот студёный декабрьский вечер девяностого: трибунал или водевиль?

Бывший замглавного только отвёл глаза в сторону: «Что поделаешь? Я лишь защищал газету. Время было такое. Кто мог предвидеть, что всё так обернётся…»

Спасибо Прудкову – и я запел про себя, так тихонько и незаметно: «У попа была собака…»

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Ираклий Абашидзе, Вилис Лацис, Сергей Михалков и Борис Полевой. 1950 год;  Яков РЮМКИН

Юрий Щекочихин и Евгений Евтушенко. 1992 год;  Евгений ФЕДОРОВСКИЙ

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Александр САБОВ, литгазетовец с 1981  по 1998 года.

1.

Вернувшись после длительной зарубежной командировки в Москву,– это было в самый разгар перестройки, год 1987-й, – я вскоре получил письмо от «группы молодых журналистов» с предложением явиться на семинар, посвященный теме «моральной ответственности советской международной журналистики».  Семинар «учебный», его организаторы еще не встали со студенческих скамей. От своих «авторитетных гостей» они хотели услышать «честный ответ» всего на один вопрос: готовы ли вы и теперь, в условиях нового мышления,  разоблачать «буржуазные свободы» по велению личной совести так  же, как раньше по заданию партии? Подобные приглашения в духе «явки с повинной» разослали  и по другим газетам, но корреспондент «ЛГ» был явно выделен из общего списка. В свое время мною была опубликована небольшая статья под названием «Фальшивогазетчики» («ЛГ», 11 января 1984 г.). Теперь этот броский заголовок  бумерангом возвращался всем «старым перьям советской пропаганды» как  обвинение той журналистике, которую мы представляли.

Кто перезвонился друг с другом, а кто и безо всякого перезвона выбросил эти приглашения в мусорные корзинки своих редакций. Прошло с тех пор двадцать с лишним лет.   Наши дерзкие оппоненты  давно выросли, многие, наверно, уже и сами  маститые журналисты. Теперь они наверняка готовы к «честному ответу», который в свое время собирались выслушать, заткнув уши.

2.

Именно тема «фальшивой журналистики» и привела меня в «Литературную газету», хотя произошло это по чистой случайности. Я уже пять лет работал в Париже корреспондентом «Комсомольской правды», командировка подошла к концу, чемоданы сложены.  Вдруг по просьбе посла С. В. Червоненко всю журналистскую колонию, а в Париже было нас, советских журналистов, человек двадцать, собрали для какого-то важного разговора.  Степан Васильевич был человек необычайно мягкий, говорил негромко, ходил неспешно, в посольстве даже специально переделали «под Чрезвычайного и Полномочного» один из лифтов – «а то не успеешь войти, как тебя зажимают двери». По своей начальной профессии он был учителем,  директором школы, это наложило свой неизгладимый отпечаток и на его дипломатический облик.  До Франции был послом в Китае и Чехословакии, причем в самые неспокойные в отношениях наших стран времена, поэтому все знали, что тихий голос и обходительные манеры лишь маскируют твердую волю. Вот и сейчас: почти с отеческими интонациями, никого конкретно не упрекая, Степан Васильевич напомнил, что он уже много раз обращался к журналистам с просьбой дать достойную отповедь   телеканалу «Антенна-2».  «Мы строим привилегированные политические отношения с Францией, а этот канал, ставший настоящим гнездом антисоветчиков, подрывает их изо дня в день. Вы все это видите не хуже нас, дипломатов, но молчите.  Почему? Кто из вас возьмется, наконец, за перо или за камеру?» При этом он попросил «не наваливаться всех разом, а дозировать ответ» и, кроме того, «поскольку делаем одно дело, служим одной стране, был бы рад познакомиться с вашими статьями или передачами до того, как вы отправите их в свои издания».

Переговорив друг с другом, мы решили рассчитаться на «первый-второй», чтобы не вышло кампании, которая лишь подстегнула бы коня. Я предупредил свою редакцию, что сажусь за очень важную статью, это займет неделю-вторую, так что, может,  и привезу ее сам, в чемодане.

В то время все три национальные телеканалы Франции еще имели государственный статус. Финансировались они за счет абонементной платы, доходов от рекламы и правительственных субсидий, на которые как раз этот статус и давал им право.  Но если первый и третий каналы достаточно  корректно отражали  правительственный курс на привилегированные отношения с СССР, то второй с ним просто не считался.  И тут было очевидное противоречие, ведь опекали их одни и те же правительственные структуры и чиновники. Получалось: одной рукой за –  другой против.  В какой-то мере этот перекос удавалось выправлять благодаря корреспонденту АПН Александру Игнатову и корреспонденту ИМЭМО Андрею Кудрявцеву: они, со своим блестящим французским, были частыми гостями телевизионных дискуссий, которых, как известно, не бывает без оппонентов.  В одной из таких дискуссий Андрей, когда его допекли какими-то нелепыми вымыслами о нашей стране, огрызнулся: «Да что вы говорите! Нам теперь самое время засучить рукава, а не ширинку застегивать!» Эта фраза вызвала во Франции такой хохот и столько аплодисментов, что впредь на дискуссиях звучало уже как уговор: спорить будем  о серьезных вещах, а не о ширинках. Но как ни достойно двое из наших коллег держали удар, конечно, требовался еще и спокойный, обстоятельный и, главное, доказательный анализ не прекращавшейся антисоветской кампании.

Положил свою статью в папку посла и на следующее же утро оказался в его кабинете. «Это то, что я давно ждал от наших корреспондентов, - сказал Степан Васильевич голосом учителя, довольного сочинением ученика. – Вы не послали статью в редакцию?» - «Пока еще нет». – «И не посылайте. Трибуна «Комсомольской правды»  для нее маловата. Я подумаю.  Вот что: в воскресенье приходите в посольство на прием, там будет Александр Борисович Чаковский. Вы с ним знакомы?» - «Нет». – «Хорошо, я вам сделаю знак».

Понятно, что знак этот я не пропустил.  Когда посол  передал статью Чаковскому, который, глянув только на первую и последнюю страницы, засунул ее в нагрудный карман, и обернулся в мою сторону, я понял, что могу подойти. Разговор продолжался уже в моем присутствии. «Не надо подписывать эту статью своей фамилией, могут быть неприятности. У вас есть псевдоним?»  - Псевдонима не было, я им никогда не пользовался. - «Так придумайте к утру и скажите Александру Борисовичу. Вы ведь можете сопроводить его в аэропорт?»

Знаю точно, что наутро моя статья еще не была прочитана, Александр Борисович не сказал о ней ни слова. Он прочитал ее в самолете.  Самолет приземлился в Москве, дай Бог,  в час дня.  В редакции Чаковский оказался в четвертом часу, не раньше. Был понедельник, день заключительной работы над текущим номером. Главный редактор вынул из готовой полосы чей-то материал  и поставил на его место статью «За мутным экраном» некоего А. Кравчука из Парижа. Псевдоним я  придумал к утру, сделав выбор  все-таки в пользу Кравчука, а не Портного – в том и другом случае это всего лишь  переводы моей фамилии с ее венгерского оригинала. Но уж до таких языковых тонкостей, думалось мне, никаким ищейкам не докопаться. И в самом деле: статья вызвала много пересудов во французской прессе, но все это были лишь отзывы, комментарии, оспаривание выдернутых из текста  цитат, словом, картечь – пока  ее вдруг целиком не напечатал еженедельник «Нувелль литтэрер». Произошло это, помнится, через добрый месяц после ее появления в «ЛГ».   За это время я успел побывать в Москве и вернуться в Париж корреспондентом другой газеты. Но еще надо было выхлопотать свою новую аккредитацию. Тут я и оценил прозорливость нашего посла: А. Kravtchouk бы ее точно не получил.  Даже если заслуживал: после перепечатки статьи в «Нувелль литтэрер» второй телеканал заметно сбавил свой антисоветский пыл.   Кстати, пять лет спустя, в 1986-м, первый и третий телеканалы Франции были приватизированы и с тех пор управляются частными капиталами, тогда как под опекой государства остался только второй канал, получивший новое имя, «France-2».  И теперь по тону его передач вернее всего судить как о последовательности, так и о малейших изменениях в политических отношениях наших стран.

3.

Официально «Нувелль литтэрер» и «Литературная газета» никогда в побратимские отношения не вступали, но, как издания родственные, следили за публикациями друг друга.  По всему выходило, что и какой-то «договор дружбы»  им бы не помешал.  Когда я впервые оказался в кабинете главного редактора «Нувелль литтэрер» Жан-Франсуа Кана и обронил – разумеется, невзначай – эту мысль,  он, приподняв очки и поглаживая свою сверкающую лысину, вдруг произнес: «Так-так, кажется, теперь я догадываюсь. А я думал, что это ваш предшественник…» - «Так вы знали Лоллия Замойского?» - «Конечно.  Эта перепечатка из «Литературной газеты» произошла благодаря нашему знакомству». Надо отдать Кану должное: о своей «догадке»  публично он нигде и никогда не сказал.

Но идея, с которой я пришел, увы, опоздала: Ж.-Ф. Кан  был уже захвачен новым проектом – создать «народный журнал», все подписчики которого были бы его акционерами. Как угорелый, он носился по всей Франции, убеждая, что это возможно. И чудо случилось:  вечной четверке французских еженедельников – «Пари-матч», «Экспресс», «Пуэн» и «Нувелль обсерватер» – пришлось  потесниться, уступив часть медиарынка журналу «Эвенман дю жеди» («Событие четверга») с его новой формулой и неугомонным директором. Это новое равновесие  установилось на добрых десять лет.  Уже в конце 80-х, когда горбачевская перестройка, что бы ни говорили про нее сегодня, привела к необратимым изменениям в мире,  Жан-Франсуа через друзей послал в «ЛГ» весть, что вот теперь он готов взяться за совместный проект. Редакция командировала меня во Францию. Все было продумано: макет «ЛГ» на французском языке, наполнение этого макета, финансовое участие изданий, даже переведены статьи для первого издания.  И вдруг все рухнуло: «народный журнал» все-таки не выдержал конкуренции с капиталами медиарынка и перешел под их контроль.  От старого названия осталась только половина – «Эвенман» («Событие»), к которому новые владельцы цепляют, как правило, второе слово, обозначающее завладевшую «событием» финансовую группу.  После названия «Эвенман Франс суар» я и следить перестал за этой нитью.  А Жан-Франсуа Канн создал новый журнал, «Марианна», который опять отвоевал свою часть витрины в газетных ларьках, наравне с «вечной четверкой». Но это уже другое равновесие. Акционеров теперь всего несколько человек, во главе с самим издателем, то есть делается «Марианна» по всем законам рынка, даже если ее политическая формула – «революционный центризм» – ему и претит. На родство с центризмом еще, пожалуй, способны и мы, но вот к революционности совсем охладели.

Еще раз: что бы мы ни думали теперь о своей перестройке, это она заставила Запад по-новому увидеть нашу страну, а нас – другими глазами глянуть на Запад. Глазами и ушами этого процесса были, конечно, СМИ: пресса, радио, телевидение, в последние годы – еще Интернет, хотя в его паутине и фальшивогазетчикам такое раздолье, что раньше им просто не снилось. Это уже другая эпоха, но надо понимать, что без опыта предыдущей она была бы совсем иной.  Пусть ни «Нувелль литтэрер», ни «Эвенман дю жеди» так и не успели представить французскому читателю полную «Литературную газету» – дело, думаю, было все-таки не столько в финансах, сколько в постоянной увлеченности Ж.-Ф. Канна новыми проектами,  непременно крупными и революционными, – все же это был честный поиск и  честное журналистское слово.  Не случайно те, кто такие же эксперименты ставил в гораздо меньших масштабах, преуспели. В январе 1986 года во Франции случился сущий ажиотаж – вдруг в киосках появилась «Правда» на французском языке. Это был разовый выпуск, разошлось 260 тысяч экземпляров.  Диковинную газету зачитывали до дыр, передавали из рук в руки, как реликвию.  Главный редактор еженедельника «Vendredi-samedi-dimanche» («Пятница-суббота-воскресенье») Филипп Жост, затеявший этот эксперимент, сказал тогда вашему корреспонденту:

- Идеологическое противоборство систем, к сожалению, не способствует взаимопроникновению культур. Мне хотелось примером перевода «Правды» на французский язык доказать, что эта тенденция преодолима и, кроме того, подчеркнуть важность точной, не интерпретированной информации. Интересно, что днем раньше «Правда» вышла и в США, но американский номер отстал от оригинала на три недели, тогда как наш – всего на две.

Проверяя информацию Жоста, я поразился: оказалось, в США 250 человек успели оформить даже подписки на «Правду»!  Причем  четырехгодичные, каких  у нас спокон веку не было. Ну, откуда было знать этим подписчикам,  что через четыре года от возгоревшегося пламени останется опять только искра? И кто эти люди?  Бывшие американские большевики, у которых так и не прошла ностальгия по революционной юности? Или негры, выучившие русский язык? Все это не так важно. История на 99 процентов состоит из крохотных событий в жизни людей.  Ни в каких анналах не отмеченные, именно такие события и  создают ее главную движущую силу.  Несмотря на сопротивление фальшивогазетчиков всех родов СМИ, «холодная война», которую официально похоронила  Парижская хартия 1989 года, потому и ушла из нашей общей истории, что сначала она ушла из сознания людей.

4.

На Европейском гражданском форуме в Праге имя корреспондента «ЛГ» было включено в список российской делегации (ее возглавляла Галина Старовойтова), это и навело итальянских журналистов на мысль встретить, наконец-то, своего обидчика. «Господин Сабов?» Некоторое время я в толк не мог взять, что надо от меня этим трем веселым парням, горячо пожимающим мне руку, как вдруг дошло… впрочем, они сами так и представились: «Это же мы, фальшивогазетчики, помните? Ваша статья нам очень помогла. Грацие! Грацие!» Тут я и понял, что бить не будут, а вот пить с ними придется. Пили весь вечер, потом еще несколько дней, встречаясь мимоходом, пропускали по рюмке. Славные ребята и очень гордятся делом своих рук.

Сначала они сработали фальшивый номер газеты «Коррьера дело спорт», в котором объявили о дисквалификации национальной сборной по футболу, и потрясенные тиффози оборвали все телефоны редакции. Затем изготовили фальшивый номер «Паэзе сера», а в доказательство того, что эта газета финансируется из Москвы, поместили  нелепую информацию якобы из источника  КГБ, что актер Уго Тоньяцци является одним из руководителей «красных бригад». На сей раз удалось убить сразу несколько зайцев, скандал вышел почище футбольного. Затем нацелились на Ватикан – к поездке Иоанна Павла II в Польшу вышел на польском языке фальшивый номер «Трибуны люду» с призывом к папе «занять польский трон». Ватикан растерянно промолчал, предпочитая не связываться с авантюристами.

- И номер «Правды» с голым по пояс Михаилом Сусловым, который вводит себе инъекцию с наркотиком, тоже ваш?

- Наш! Наш! Правда, хороший монтаж? Вы видели?

- Да, мне привезли из Афганистана. Положил в свой архив. Там еще и «Красная звезда», тоже фальшивка.

- Так и это мы! Тоже был заказ для Афганистана.  После вашей публикации заказов стало больше.

- Насколько помню, все это делается на базе типографии журнала «Фрижидер». Его директор  Винценцо Спаранья, собственно, и был автором идеи. И что же, у вас нет никаких неприятностей с властями, хотя бы финансовыми?

- Ну, неприятностей, особенно с финансами, хоть отбавляй, но даже они окупаются.  Это же идеологическая борьба,  понимаете? Есть заказчики – есть исполнители, что тут неясного?

Письмо «группы молодых журналистов», так жаждавших обличить лицемерность советской международной журналистики, пером которой водила, якобы, одна только партия, тогда как совесть наша спала, было мною получено лет за шесть до пражской встречи с фальшивогазетчиками. До нее я лишь догадывался, а тут услышал прямое подтверждение из их уст: они, и впрямь,  только исполнители.  Чужой воли, чужого заказа. Если даже согласиться, что советские журналисты работали по «заказу партии», то это был, по крайней мере, прямой заказ. А фальшивогазетчики работали – и продолжают работать – по скрытным заказам, из-за спины. Однажды, в те времена, когда Афганистан и Польша не сходили с газетных страниц, французская «Монд» под рубрикой «Литературные газеты других стран» поместила пространную рецензию на публикации «ЛГ».   Оказалось, что наша газета «посмеялась над известным интеллектуалом Бернаром-Анри Леви за то, что он сфотографировался с афганскими повстанцами». Ну, над фотографией можно  было смеяться, а можно было и плакать, это уж кому как.  В одеждах басмачей французские интеллектуалы и в самом деле выглядели смешно до слез. Но если бы проблема сводилась только к факту переодевания! На средства общественных сборов они возили в Афганистан и Польшу радиопередатчики, фальшивые газеты и  даже, в разобранном виде, целые типографии. Совесть рано или поздно должна была вступить в конфликт с этикой, и это произошло, как только семь переодетых басмачей вышли на границу независимого государства, которое их не звало, не приглашало, не выдавало им виз. О  муках совести один из этой семерки поведал так: «И вот мы, интеллектуалы, сконфузившись, шумно заспорили о том, а этично ли с нашей стороны финансировать покупку оружия? Не для себя, а для техников, которые вызвались завтра утром проводить нас в горы…»

Конфликт совести и этики разрешился удивительно просто: дальше идти с ружьями, но на чужих плечах. Доскажу цитатой, это уже из своего материала, который и заметила «Монд»: «Ряженые мусульмане полезли в карманы чужих штанов за валютой, от которой предварительно освободили свои европейские костюмы, оставленные на пакистанской стороне, в «доме для гостей».

За эту публикацию Бернар-Анри Леви грозился подать на корреспондента «ЛГ» в суд. До сих пор жалею, что он этого не сделал.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Николай ПОПКОВ-ГЛИНСКИЙ, кинорежиссёр, спецкор «ЛГ» с 1987 по 1990 год

Шёл 1987 год. Самая читаемая газета тогда была – «Литературная». Её журналисты из отдела коммунистического воспитания – Ваксберг, Борин, Щекочихин, Чайковская, Гамаюнов – из номера в номер подвергали сомнению принципы этого самого воспитания.

Жду каждую среду – день выхода газеты, как праздника. Но вот читаю статью, с выводами которой не согласен. Возмущённый, являюсь в редакцию. Автор статьи – Игорь Гамаюнов, он же заведующий этим отделом (вскоре переименованным в отдел морали и права), спрашивает, могу ли я изложить свои эмоции на бумаге. «Да», – легкомысленно отвечаю. К тому времени у меня, правда, был небольшой опыт изложения своих мыслей: в журнале «Юность» безуспешно дожидалась публикации моя повесть (вышедшая потом в «Нашем современнике»). Что-то оформилось и на этот раз. Прочитав мой запальчивый текст, Гамаюнов, сверля испытующим взглядом, поинтересовался, не отважился бы я съездить по читательскому письму в командировку. От газеты. Проверить факты. Объяснил: читательских писем много, а корреспондентов не хватает. У меня же, в театре «Современник», где я служил актёром, был отпуск. Ну как не согласиться!

Итак, еду в город Октябрьский, что в Башкирии. В «Литгазету» написал молодой мастер профтехучилища Наиль Хайрулин. Прокурор города завёл на него уголовное дело. Наиль отказывался служить в армии. Заявление по тем временам – неслыханное. Местные многотиражки величали его дезертиром и предателем. Но районный суд оправдал подсудимого, так как на его иждивении была парализованная мать. Несмотря на оправдательный приговор, прокурор города, писал Хайрулин, его преследует. Уже после суда Хайрулина уволили из училища.

В Октябрьском я выяснил: правду написал Хайрулин. Его мать – совсем уже высохшая старушка – много лет назад, во время войны, работала на лесоповале. Теперь обезножила. Помню её настороженный взгляд. На судебное заседание она по состоянию здоровья прийти не смогла, и суд в полном составе прибыл к ней. «Я её слушаю, а сам за Наилем наблюдаю краем глаза, – рассказывал мне при встрече пожилой, многоопытный судья Фаттахов. – Он за ней ухаживал, как профессиональная сиделка. Меня не обманешь».

«Наши ребята в Афгане кровь проливают, а этот тип больной матерью прикрывается!» – твердил мне прокурор города все три дня, что я провёл в прокуратуре, изучая дело Хайрулина. Подвижный, молодой прокурор утомил меня назойливой предупредительностью: «Чайку? Вас подвезти?..» Он был уверен в своей грядущей победе: «Я его засажу!» Для меня было внове, что представитель закона не боится сломать две жизни: и сына, и матери.

Я не только сделал выписки из несостоявшегося уголовного дела, но и написал статью, в которой поддержал судью Фаттахова. «Оправдательный приговор» – так называлась моя публикация («ЛГ», № 41, 1987 г.). Подобные приговоры в те времена были большой редкостью. Но не только этим запомнился мне мой первый журналистский опыт. У этой командировки было почти детективное продолжение, которое, по разным причинам, обнародовать тогда не удалось.

События же развивались так. «А почему прокурор взъелся на вас?» – спросил я Наиля. «Не только на меня. Вот я вам покажу одно местечко!..»

Я, правда, уже ощущал некоторые странности жизни в Октябрьском. Здесь весть о прибытии столичного корреспондента распространилась молниеносно – на второй же день у дверей моего номера стояла очередь жалобщиков! Оказывается, представителей центральных газет здесь не было много лет. Я выслушал десятки разных историй. И почти каждая пахла нефтью.

В 30-х здесь открыли крупное месторождение. Октябрьский строился под лозунгом «Даёшь второй Баку!». Мечта строителей не сбылась, и построенный город оказался вдали от магистральных дорог. Ближайшая железнодорожная станция – в 30 километрах. Нефть, правда, добывали, но не в планируемых объёмах. Тем не менее, сообщали мне ходоки, сотни тонн её регулярно исчезают. С теми же правдолюбцами, кто пытается прояснить ситуацию, непременно что-то происходит. Несчастный случай. А то и вовсе человек исчезает. Бесследно!

И вот на «жигулёнке» Наиля (ох, как часто поминал эту машину прокурор!) мы отправились в обещанное «местечко». По асфальтированной дороге углубились в лес. Вскоре оставили машину в укромном месте, пошли пешком. Неожиданно открылся вид на трёхэтажный особняк. Сегодня подобные коттеджи – повсюду вокруг больших и малых городов. Тогда же вид роскошного здания на лесной поляне несказанно удивил. Мы нашли лаз в ограждении из колючей проволоки, приблизились к терему. В щелях за закрытыми шторами я разглядел зелёные поля бильярдных столов, пролёты деревянных лестниц, широкие кровати… «Санаторий?» – «Ни за что не догадаетесь, – ответил Наиль. – Банно-прачечный комбинат!» – «То есть?» – «По документам. Фактически же – публичный дом для управленческой верхушки».

Любопытный паренёк оказался этот Хайрулин, достойный особого отношения прокурора.

Вскоре я почувствовал за собой слежку. Ощущение, надо сказать, не из приятных. Кто-то интересовался содержимым моей дорожной сумки, пока меня не было в гостиничном номере. Но записи были со мной постоянно. Ночью прятал их под матрац. Внимательные горничные настойчиво интересовались днём моего отъезда. Я темнил. «Как, уже?!.» – воскликнула администратор, когда я вдруг сообщил о своём отъезде, и куда-то заторопилась.

К раннему московскому поезду из города вывозил меня Наиль на своей машине. По дороге нас догоняет «жигуль», пристраивается сзади и провожает до самого вокзала. На перроне я замечаю трёх крепких парней, косящих в мою сторону. Они садятся в тот же поезд. Трогаемся. Соседу по купе выкладываю: я журналист, везу важные документы, за мной следят, прошу помочь. Мужчина мои записи перекладывает в свой чемодан. Успокоившись, выхожу в тамбур покурить. И вдруг слышу щелчок. Бросаюсь к своему купе, дёргаю ручку, дверь не поддаётся: кто-то закрылся изнутри. Бегу к проводнику: «Ключ!» Возвращаюсь обратно. Но дверь уже открыта.

Попутчик рассказал: вошли двое амбалов, молча, быстро осмотрели купе, перетряхнули мою сумку и так же быстро ушли. В чемодан попутчика не заглядывали. Ехали дальше в жутком напряжении. Мой сосед оставшуюся часть пути пытался развлекать меня рассказами о причудливой жизни в городке Октябрьском. Из него, оказывается, нельзя было позвонить в другой город с домашнего телефона. Только с почты. При разговоре возникало ощущение третьего уха.

В Москве Гамаюнов выслушал длинный мой рассказ. Объяснил: «Литгазета» публикует только то, что можно чем-то подтвердить (документировать!). Сюжет об оправдательном договоре был документирован, на нём я и сосредоточился. А страсти вокруг неучтённых тонн нефти требовали другой – особой! – проверки, до которой тогда дело по многим причинам не дошло.

Да и события в те годы развивались стремительно. По ТВ вскоре стали напрямую транслировать всё, что говорилось на съездах депутатов. Страна двигалась к рыночной экономике, сокрушая старые устои. В этом крушении смешалось всё – и то, что действительно отжило свой век, и то, что романтики-реформаторы намечтали, не до конца осуществив, оставив хватким особям возможность на той же нефти сколотить солидные состояния.

Но, несмотря на разочарования, порождённые «лихими 90-ми», то главное, ради чего писали свои очерки литгазетовцы, состоялось: утаить правду о нашей жизни теперь невозможно.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Павел ХМАРА

Салют, «Литературка» наша!

Прими мой пламенный привет!

Мы все с годами стали старше,

Но чтоб 180 лет!..

Такого не происходило:

Как видно, жизнь не так проста!

Хоть кой-кому и подфартило,

И «кое-кто» дожил до ста!*

Так долго жить ты очень вправе,

Ты заслужила наш салют,

Хоть долго так у нас в державе

Газеты как-то не живут!

Ты – воплощение породы,

Тебе достать рукой небес

В былые дни – в крутые годы

Помог великий «Клуб ДС»!

Но… жизнь – борьба, а не потеха,

И видеть это грустно нам.

Увы, что делать: не до смеха

Смотреть у нас по сторонам.

Нас обдирают совокупно

Чины, барыги и жульё!

Нам совершенно недоступно

Им всем доступное жильё!

Отнять бы краденую ренту!

Согнуть бы жуликов в дугу!..

А дорогому конкуренту

Сказать бы в дружеском кругу:

Нет смысла в нас палить из пушки:

Не страшен нам любой фугас!..

У нас в «ЛГ» был в штате Пушкин!

А, извините, – кто у вас?

_______

*Дожил до 100 лет ветеран «ЛГ» Фёдоров Е.Д.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Я был вооружён и, по-видимому, очень опасен. Поэтому через украинскую границу, которая то ли уже была, то ли только намечалась, мне пришлось пробираться окольными путями. Стоял июль 1992 года. С помощью случайных знакомых из воюющего и блокированного Приднестровья я вывозил в Одессу нескольких стариков и детей. Этого делать было, наверно, нельзя. Неслучайно ведь на украинской территории, на самой границе, стояли упрятанные в капониры бронетранспортёры, наставив пулемётные стволы в сторону Приднестровья.

Вооружён я был удостоверением корреспондента «Литературной газеты», и вооружение это казалось тогда ещё вполне надёжным. Газету продолжали читать везде, её влияние ещё по инерции сохранялось, хотя я лично в этих местах уже был иностранцем. И командировка моя была – зарубежной. Тем не менее имя «Литературной газеты» ещё было составной частью культурного кода всей только полгода назад распавшейся страны. Что и помогло мне не только добраться с моими подопечными до Одесского железнодорожного вокзала, но и при помощи того же удостоверения добыть билеты на Москву.

На вокзале и вокруг него скопилось примерно тридцать тысяч беженцев. Ночевать было негде. Поесть – тоже проблема. Всё забито. Оставив своих подопечных сидеть на чемоданах и узлах, я через кухню проник в вокзальный ресторан. Навстречу – администратор, этакая по-одесски солидная женщина, задумчивая, как памятник Дюку Ришелье на Приморском бульваре. И вдруг, вместо того чтобы поднять шум и вытолкать взашей незваного посетителя, она уставилась на мою вылинявшую зелёную футболку, на которой во всю грудь белела надпись на английском языке: «Face to face» (лицом к лицу). Хитро подмигнув, она радостно произнесла пароль:

– Лица не увидать.

– Большое видится на расстояньи. – Последовал мой отзыв.

При помощи стихотворения Сергея Есенина сработал всё тот же культурный код. Мы были детьми одной культуры, одной литературы. А значит, почти родственниками. Старики с детишками были счастливо накормлены.

В своё время я пришёл в «Литературную газету» с идеей рубрики, которая в тот момент казалась мне особо необходимой: «Скрижали». Просто тогда, на закате советской власти, мне по крайней мере уже было ясно, что вскоре разрушится не только единая страна с её номенклатурным и неповоротливым руководством, разрушится нечто большее – система ценностей. А у нас, в России, как известно, если уж что и рушится, то до самого конца, «до основанья». Что последует «а за тем» – не знал никто. А по улицам городов уже расползалось то, что потом я же в стихах обозначил термином «нечеловеческая эра»:

И расползалась по Москве,

как трёхголовая Химера,

пристёгнутая к голове

нечеловеческая эра.

Старые нравственные ценности отмирали на глазах, новых не было. Поэтому я и решил напомнить читателям о «Скрижалях», подготовив к печати десять статей по десяти Моисеевым заповедям. Идея газетой была воспринята. Рубрику открыли священник Дмитрий Смирнов и учёный Сергей Аверинцев. Известные писатели в течение года заново объясняли стране, почему нельзя убивать, воровать, лжесвидетельствовать и зачем нужно чтить отцов и матерей. Но было поздно. Страна уже вовсю убивала, воровала, врала, а отцов и матерей оплёвывала за их прошлую жизнь и вышвырнула за все мыслимые грани позорной нищеты.

Нравственный вакуум всегда опасен – в нём стреляют. И в следующие несколько лет, совмещая мирную работу литературного обозревателя с работой в так называемых горячих точках, я увидел, как эти самые нравственные и культурные ценности расстреливают не только в переносном, но и в прямом смысле этого слова.

Я видел расстрел памятника Пушкину в Бендерах. Я видел, как выкорчёвывают берёзы вдоль дорог, истребляя таким образом «имперские символы». И видел, наконец, площади, заваленные трупами людей, тех самых людей, которые являлись носителями уходящих ценностей.

Был расстрелян не просто человек – был расстрелян культурный код, объединявший страну. Тот код, который в 1992 году мне ещё помог в прифронтовой Одессе. Тот самый, который сегодня уже не поможет не только в городах бывших союзных республик, но, боюсь, и в самой Москве.

Лет шесть назад я вёл авторскую колонку в одной известной московской газете. И как-то молодая и симпатичная заведующая отделом мне призналась. «Знаете, – говорит, – Ефим Львович, читаю ваши колонки с огромным интересом. Но, когда дочитываю до конца, не понимаю, о чём они написаны». Я поначалу растерялся, а потом, поговорив с этой женщиной, сообразил: все мои аллитерации, все исторические параллели, все отсылки к известным литературным произведениям и их героям больше не прочитываются, а потому и не понимаются. То, что ещё совсем недавно казалось общим местом для всех, стало загадкой даже для более-менее образованных людей.

Культурный код исчез.

Газета, тем более такая, как «Литературная газета», – живой организм, не только отражающий, но и повторяющий внутри себя все процессы, идущие в стране. Поэтому, как и у страны, у газеты бывают взлёты и падения, процветание и упадок. Конечно, в дни юбилея об упадках говорить не хочется. Но что делать, если мне довелось работать в ней именно в 90-е годы, когда «Литературка» на моих глазах переставала быть голосом всей интеллигенции, расколотой и разбежавшейся по разным политическим углам. Исчезли дискуссии, на её страницах больше не сталкивались противоположные мнения, она становилась фактически партийной. Что привело в тот период к печальным последствиям не только газету, но и саму интеллигенцию. Работать в таких условиях становилось сложно, даже невозможно. Потому что одну партию могильщиков сменили на другую, ту, под чьим руководством с использованием демократических лозунгов совершалось беспрецедентное разграбление страны.

Я полагал, что «Литературка», как культурное достояние, не должна ни к кому примыкать, её сотрудники сами должны генерировать идеи, способные получить распространение и признание. В 1998-м (когда не было ещё ни «Единой России», ни большинства других участников современного политического натюрморта) даже написал программу, которую так и назвал: «Объединённая Россия». Тогда, в атомизированной стране, в её гнетущей атмосфере это казалось мне самым важным. Под лозунгом единства, ради спасения, нужно было объединить все противостоящие, но разумные силы. Но эта идея не нашла понимания ни в тогдашней редакции, ни в администрации президента Ельцина. На этой печальной ноте моё пребывание в «Литературной газете» и закончилось.

Сегодня «Литературка» во многом другая, и сотрудники в ней другие. Однако большинство тех проблем, что зародились в 90-е годы, всё ещё актуальны. Искусство и литература вынесены на общий рынок, где продаются (а чаще не продаются) на одном «прилавке» с колбасой и колготками. В полном соответствии с этикой эпохи потребления их пытаются «потребить», как шашлык в ресторане.

И, обращаясь к нынешним сотрудникам «Литературки», очень хочется пожелать им не вступать больше ни в какие партии. И помнить, что всё пройдёт, всё наладится, если с нами останется наша культура.

В противном случае никакие скрижали не помогут.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Пока Галина Сергеевна Уланова была с нами и каждый день приходила на работу в Большой театр России, защищённой казалась сама территория балета – классического и современного. Присутствие Улановой в театре, рядом с нами оправдывало само это понятие, его место и роль в современной культуре. Когда она ушла, образовавшуюся пустоту заполнило воспоминание о ней. Ещё яснее сфокусировался идеальный образ, который с ней связан был всегда, но с годами стал ещё ярче.

Собственно, она никогда и не уходила из нашего профессионального сознания, из нашего духовного опыта, балетной культуры. В более широком плане – из культуры России и мира.

– Сильно ли отличались сценический образ и жизненный облик?

– Я мог наблюдать Уланову с детства, помню даже её родителей – милейшую и добрейшую Марию Фёдоровну, преподававшую в нашей балетной школе на улице Зодчего Росси в Санкт-Петербурге, строгого, всегда подтянутого Сергея Николаевича, режиссёра, ведущего балетные спектакли Мариинского театра, он выпускал нас, детей, на сцену. Помню и своё впечатление от танца Улановой – уже её первое появление в любом спектакле было необыкновенным. С годами найдётся определение улановского дара сочетать мастерство драматической игры с танцевальными средствами. Она была высоко трагедийной актрисой – лирические краски в её сценических характерах смешивались с героическими, высокая поэзия – с романтикой. Можно говорить об этом бесконечно. Но поверх всех слов всплывает одно – необыкновенна! Притом что выглядела на сцене абсолютно просто, предельно лаконично, безыскусно. Так же и в жизни – но вы всё равно понимали, что она была именно необыкновенна.

– Ваш взгляд на Уланову неотделим от балетной практики, вы много лет были рядом с ней на сцене, в классе, в общественной жизни. Как складывались ваши профессиональные и личные отношения?

– У меня были совместные выступления с Улановой в спектаклях Мариинского (Кировского) театра «Ромео и Джульетта» и «Бахчисарайский фонтан». Балерина тогда жила и работала уже в Москве и наезжала в родной город для выступлений. И театр, и город жили этим событием, всё за кулисами и в зале было обращено к ней. А при её появлении словно дуновение пробегало по рядам – от партера до ярусов.

Следующее сближение с Улановой было в Москве. Я, молодой хореограф, приехал к ней с замыслом балета на музыку Сергея Рахманинова. Галина Сергеевна принимала меня в своей квартире на Котельнической набережной, внимательно слушала. Оказалось, Рахманинов был ей очень близок по духу, и она даже «загорелась» моим предложением. Обстоятельства сложились не в пользу того замысла, он остался неосуществлённым. Но наше знакомство и профессиональные контакты продолжились. Вскоре я пришёл в Большой театр как постановщик, затем как главный балетмейстер. В Москве я встретил много ленинградцев и не чувствовал никакого барьера или непонимания в профессиональной сфере. Уланова к тому времени уже не танцевала и перешла на педагогическую работу.

– Что значит в вашем понимании легенда Улановой – в чём она? В особой загадочности, о которой много пишется и говорится, исполнительском стиле, самой её жизни, как она ею распорядилась и выстроила? Или в этом самом дуновении?

– Прежде всего в том, что легенда Галины Улановой не ложная, не искусственно надуманная или связанная с конъюнктурой, идеологией, акциями политического, диссидентского, иного толка. Уланова как бы из разряда вечных истин. Её слава органична, соприродна, в ней нет ничего подстроенного, специально подтянутого, подпитанного чем-то с искусством не связанным. Причём её образ сложился в допиаровскую эпоху. И никакая официальная пропаганда не способна была бы удержать этот образ во времени, длить его через поколения, как бы передавать по исторической цепочке.

Что касается загадок, не стал бы утверждать, что они были. Во всяком случае, для меня она не была загадочна. Если, конечно, не считать великой тайной саму её способность предельной простоты на сцене. Она была до такой степени правдива, что это казалось невероятным. Реализм, которым принято обозначать подлинность сценического существования, преодолевал собственные границы и уходил в символические, вневременные и вечные измерения. Становился нереальным. И этот процесс перехода в инобытие, наверное, и порождал ощущение невозможности, чего-то из ряда вон выходящего.

Собственно, в этом её загадочность. А не в каких-то сокрытых временем тайнах, страшных тридцатых годах, которые она якобы носила в себе и о которых загадочно молчала… Нет, нет, это фантазии старых балетоманов.

– В чём заключён художественный смысл улановской балетной эпохи 1930–1950-х годов и насколько живы отголоски их опыта в сегодняшней балетной практике?

– В том, что артисты её поколения, и в первую очередь она сама, могли наполнить собой, правдой своего переживания хореографические тексты. Исполнительское искусство той поры – танец молодых Семёновой, Улановой, Чабукиани – не имеет равных в истории. Когда в 1948 году, будучи молодым артистом труппы Ленинградского театра оперы и балета им. С. Кирова, я увидел собранных в честь Петипа в одном спектакле, «Спящей красавице», трёх балерин – Марину Семёнову, Галину Уланову и Наталию Дудинскую, а также их партнёров Константина Сергеева и Михаила Габовича, то это осталось со мной на всю жизнь.

Зная их лично и понимая, что они подготовили огромную смену, по сути, определили будущее балета, я, конечно, никогда не соглашусь с утверждением, что довоенное и послевоенное время в нашей балетной истории есть время сплошного неясного брожения и спорных художественных результатов. Так называемым советским балетом занимались в то время люди огромной культуры и интеллекта. Почти миссионерски они ощущали причастность свою к миру классического танца, ревностно оберегали его законы и историю. Дело отечественного балета было их личным делом.

В хореографическом цехе рядом с Фёдором Лопуховым, буквально за ним шли Василий Вайнонен, Леонид Якобсон, Леонид Лавровский, Ростислав Захаров. Раскрывалось искусство художников балета – Александр Головин, Фёдор Федоровский, Валентина Ходасевич, Татьяна Бруни, Михаил Курилко, Симон Вирсаладзе, Владимир Дмитриев, Пётр Вильямс. Создавалась параллельно историческая наука, разрабатывались теория и драматургия, на этой ниве трудились Любовь Блок, Борис Асафьев, Иван Соллертинский, Алексей Гвоздев, Юрий Слонимский и Юрий Бахрушин, режиссёры Сергей Радлов, Эммануил Каплан и Алексей Дикий. Педагоги впервые обобщили свой опыт преподавания и выпустили учебники по методике (их актуальность высока поныне), что позволило утвердить государственную систему обучения танцу. В 1933 году произошло рождение нового академического балетного коллектива в Ленинграде – Малого театра оперы и балета. А также второй балетной труппы в Москве – Музыкального театра имени К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. В эти же годы сформировались балетные коллективы при оперных театрах во многих городах страны. Спору нет, все эти ценности существовали в замкнутом пространстве СССР, за «железным занавесом», и только это объясняет опоздание, с которым русский балет заново открыли для себя Европа и мир. Это произошло в 1956 году на легендарных гастролях Большого театра в Лондоне, где выступала Галина Уланова в «Ромео и Джульетте» Сергея Прокофьева и Леонида Лавровского и где родилось понятие, впоследствии закрепившееся повсеместно на планете, – Большой балет. События тех дней хорошо описаны и сняты на плёнку. Это подлинный эстетический и психологический шок! Мне кажется, тот громкий лондонский резонанс есть, безусловно, историческая справедливость по отношению ко всему поколению артистов и балетмейстеров того времени. Через несколько лет они начнут постепенно завершать сценическую карьеру, находя себя в педагогике и хореографии, в руководстве балетными коллективами. Главное же дело своей жизни они выполнили – Марина Семёнова, Галина Уланова, Наталия Дудинская, Татьяна Вечеслова, Ольга Лепешинская, Софья Головкина, Вахтанг Чабукиани, Константин Сергеев, Алексей Ермолаев. Русский балет окончательно утвердился как ценность мировой культуры.

– Почти будничный уход Улановой со сцены был также много раз описан – после утренника «Шопенианы» она объявила, что танцевала сегодня последний раз. А как она приходила в новую для себя жизнь балетного педагога?

– Приход был естественным, но не без трудностей. Даже ей пришлось учиться учить других. Не сразу и не со всеми она нашла общий язык. Постепенно круг её подопечных сложился, и с ней долго занимались Екатерина Максимова, Нина Тимофеева, Светлана Адырхаева, Людмила Семеняка, Нина Семизорова, Надежда Грачёва. Я не мог и не должен был входить в подробности всех отношений педагога и балерины, это очень закрытая от посторонних глаз область. Но когда Уланова репетировала с солистами мои балеты, можно было убедиться: она знала их очень хорошо. Все! Она даже говорила и писала: теперь я мысленно танцую не только свою партию, но за всех и каждого. Она действительно мысленно «примеряла» некоторые партии в моих сочинениях – «Легенде о любви», «Иване Грозном». Её увлекла педагогическая деятельность, она открыла в ней потребность отдавать и смотреть на окружающий балетный мир с максимальной долей объективности.

– В связи с проблемой объективного взгляда хотел бы вспомнить о балетных конкурсах, они с середины 1960-х вошли в наш профессиональный обиход. Первой была Варна в Болгарии, за ней в 1969-м последовал Московский международный конкурс, ставший сразу знаменитым и влиятельным в мире. Галина Сергеевна была первым председателем международного жюри и там, и там. Но вскоре должность председателя на обоих конкурсах передала вам.

– Это была большая честь. Она не представительствовала в жюри, это я могу вам сказать точно. То была работа – настоящая, многотрудная, отнимавшая силы, нервы. Но она сознательно её делала и в Москве, и в Варне, и позже, с 1992 года, в жюри Benois de la Danse – «Балетного Бенуа». Ей был посвящён один из московских конкурсов. А также первый конкурс «Молодой балет мира» в Сочи в 2006 году, и это не было формальной акцией. Мы стремились память об Улановой сделать активной и как обязательное задание предлагали конкурсантам показать номер из её репертуара. Разумеется, мы не ждали сходства и подобия. Но подготовка фрагмента должна была побудить молодого артиста не просто к техническому аспекту освоения, но разбудить в душе то, что мы называем улановским. Простоту и одновременно необыкновенную содержательность, духовную наполненность танца.

Конечно, её имя придавало масштаб любому начинанию. Но в первую очередь мы обращались к её профессиональному авторитету, её поддержка была важна по сути. Когда она ушла от нас в 1998 году, мы все каждый раз, как начинаются эти важные для самосознания балетного человека события, вспоминаем Галину Сергеевну.

– Была ли для неё значима разница между петербургской и московской школами, между этими городами и в более общем плане – между её прошлой и настоящей жизнью? Какую из них она выбирала?

– Не помню категоричных противопоставлений. Наверное, она уже внутренне жила вне границ – географических и временных. Или мы её так воспринимали? Чувствовали, что значение и роль Улановой в нашей культуре, и прежде всего в Большом балете, выходит за пределы её творческого времени. Воспоминания её, конечно, были оттуда, и она часто к ним обращалась – и в классе, и вне его. Но насущной заботой был Большой театр, занятия с балеринами, процесс, словом, наше общее дело. Она могла в него включаться. В связи с очередными успешными зарубежными гастролями труппы в 1991 году Галина Сергеевна сказала по телевидению: «Большой остаётся Большим». Её мысль проецировалась на общую тогда ситуацию в театре. В тот год мы как никогда много гастролировали – Франция, ФРГ, Италия, Южная Америка. И осенью выпустили «Баядерку», и она закрепила собой качественный перелом в истории Большого театра и московского балета. В ней впервые убедительно показалось новое поколение артистов, оно полностью заместило собой легендарные имена 1960-х годов. Это был очень непростой, остроконфликтный период нашей балетной истории. К тому же многое бесповоротно рушилось и в стране, списывалось или незаслуженно и незаконно свергалось. И мы стремились противопоставить всеобщему хаосу нерушимый порядок академического балета. Отсюда – «Баядерка», один из «священных» балетов Мариуса Петипа.

Уланова, как всегда, репетировала. Но в тот момент её участие в жизни труппы, в общем деле поддержания её высокой репутации было огромным. Она как бы показывала не одним своим присутствием, но реальной работой, что жизнь Большого театра вопреки всем обстоятельствам продолжается. Агриппина Яковлевна Ваганова, я помню, как раз собиралась в моменты опасности, могла перебороть их. Отсюда это убеждение Улановой, что «Большой остаётся Большим». Мне всегда была близка эта позиция, она со мной её разделяла и при формировании труппы, и при выстраивании репертуара, переориентации его на новые имена.

Сегодня, вспоминая эти её слова спустя почти двадцать лет, когда жизнь театра не стала легче и он оказывается перед лицом всё новых и новых проблем, я могу сформулировать иначе: Большой должен остаться Большим, а Галина Уланова – нашим вечным символом. Она одна – другой нет. Недосягаемая!

Беседу вёл Александр КОЛЕСНИКОВ

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Илья ФОНЯКОВ, собственный корреспондент «Литературной газеты» в 1962–1998 гг.

Настойчивый звонок в дверь разбудил меня среди ночи. Терпеть не могу таких звонков! А кто их любит?

Кое-как сунув ноги в тапочки, я протопал к двери: «Кто там?» – «Телеграмма»! В приоткрытую щель просунулся бланк с красной шапкой: «Правительственная». Ничего себе! С понятным волнением я стал читать наклеенные полоски текста: «СРОЧНО ВЫСЫЛАЙТЕ ПЛАН РАБОТЫ ЧЕТВЕРТЫЙ КВАРТАЛ ТЧК БОНЧ БРУЕВИЧ».

Телеграмма была стандартная, адресованная всем собственным корреспондентам «Литературки» в разных концах страны. Я и прежде уже не раз получал такие. Только на обычных бланках и не ночью. А в этот раз у дежурного на телеграфе славная фамилия нашего заведующего корсетью вызвала какие-то государственные ассоциации. И не только у нас, в Новосибирске, но, кажется, ещё и в Риге. «Ну что ж, – бормотал я, засыпая, – такова собкоровская жизнь. Ты ведь об этом мечтал, кажется?»

Точно: мечтал. Ещё девятнадцатилетним студентом, проходя практику в «Адыгейской правде», в городе Майкопе, обсуждал с местными молодыми коллегами: кто кем хотел бы стать – не век же ходить в литсотрудниках? Редактором? Ответственным секретарём? Заведующим отделом? Все эти перспективы лично у меня энтузиазма не вызывали. «Собкором большой газеты? – догадался кто-то. – Ну, это же знаешь какая редкая удача!»

И вот – сбылось. Я собственный корреспондент большой газеты. Очень большой: шестнадцатиполосного еженедельника. Собственно, приглашён-то я был когда-то, ещё в 1962 году, в старую «Литературку», выходившую три раза в неделю на четырёх полосах. Успел поработать в ней, полюбить её. И когда новый редактор Александр Борисович Чаковский выступил со своим новаторским проектом, оказался в числе тех, кто встретил его скептически. Помнится, сидели мы с ветераном Наумом Иосифовичем Маром в одном из редакционных кабинетов на Цветном бульваре, и собеседник мой, начертив круг и разбив его на сектора, доказывал, что новая «толстушка» не будет иметь успеха: соответствующая ниша уже заполнена, вот тут «Огонёк», вот тут «Неделя», вот тут ещё что-то… И притом так долго придётся ждать очередного номера – это при нашем-то ускоряющемся ритме жизни! И как её читать, такую махину, – расстилать по полу и ползать по ней?

Жизнь потом посмеялась над нашими прогнозами. Да мы и сами смеялись, вспоминая их. Тиражи росли, обновлённая «ЛГ» быстро завоёвывала читательские симпатии. Для меня и поныне загадка: как это Александр Борисович, человек достаточно ортодоксальный в своих литературных взглядах, сумел создать и в течение ряда лет направлять самую нестандартную, самую дерзкую, самую смелую – и не только по тем временам! – газету? Смелость и нестандартность состояли, между прочим, и в том, что в «Литгазете» можно было, работая собкором, отвечая за освещение жизни целого огромного региона, оставаться беспартийным: мой собственный опыт – тому пример. И мой старший друг и коллега, блистательный Григорий Кипнис, фронтовик, собкор по Украине, тоже не состоял «в рядах». А ведь у него ещё и «пятая графа» была, как деликатно говорилось тогда. Где, кроме как в «ЛГ», можно было представить подобное?

Ну а привлекавшие меня смолоду особенности собкоровской жизни тоже существовали. Сам себе хозяин – не надо бежать на службу к определённому часу, сам планируешь свой день, неделю, месяц. Потянуло в дорогу – отказа нет: были периоды, когда зоной моей ответственности была не только Сибирь, Западная и Восточная, но и Урал, и Дальний Восток. Уж и наездился, налетался. До сих пор жалею, что Камчатку так и не успел освоить.

Правда, могли среди ночи разбудить телеграммой. Или выдернуть из дружеского застолья телефонным звонком: разница с Москвой во времени – четыре часа, у них там ещё вовсю кипит работа, и настырным буквоедам из бюро проверки срочно понадобилось уточнить цитату. Сам виноват, поленился дать на полях положенную ссылку. Ох уж это бюро проверки! Теперь вспоминаешь его ностальгическим вздохом, читая на страницах уважаемых газет об «узбекском поэте Джамбуле» или о принадлежащем якобы Мичурину афоризме: «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». Достойный садовод говорил другое, хотя и близкое по смыслу: мы, мол, не можем ждать милостей от природы, взять их у неё – наша задача. А про храм и мастерскую высказывался некий литературный герой. Базаров его фамилия. Где ты, бюро проверки? Бывал, однако, и сам грешен. И у бюро проверки встречались проколы. Помнится, в 1979 году, работая уже в ленинградском корпункте, вместе с группой писателей принял я участие в экспедиции на Чудское озеро. Подготовил материал объёмом почти на полосу и с чувством исполненного долга отправился отдыхать в Пицунду. Оттуда позвонил в газету: всё ли в порядке? Мне ответил загробный голос – уже не помню, чей:

«Да, материал вышел. С ужасным ляпом…» И прочитали: «Это здесь, на чудском льду, почти три с половиной века назад, победоносное русское войско…»

Я не поверил ушам: ведь с детства же знаю – Ледовое побоище, 1242 год, во время войны 700-летие отмечали… Звоню домой, сыну-студенту, велю найти мою рукопись, вернее, машинопись. Что за чёрт, и там «три с половиной века», моими собственными пальцами отстуканное. Мистика! А что же бюро проверки, мёртвой хваткой вцеплявшееся обычно в любую дату и не признававшее никаких «да это же все знают»? Тоже мистика! Много лет спустя мы вспоминали этот эпизод с бывшей сотрудницей бюро проверки Леной Казаковой, проживавшей к тому времени в Санкт-Петербурге, но не в нашем, а в американском, в штате Флорида: меня тоже судьба занесла на пару месяцев в те края. И опять по моему хребту пробежал холодок мистического ужаса. В своё оправдание могу сказать только, что тогда, в Пицунде, я сутки пребывал в шоке, отказываясь от пищи. Спасли знакомые грузинские и абхазские писатели: в те времена они действовали дружно, и методика выведения человека из стресса у них была отработана чётко.

А название для сегодняшнего мемуара – «Вы газета, вы всё можете…» – я похитил у самого себя. Так называлась одна из статей 1984 года. И так начинались многие письма, поступавшие в редакцию. Газета в ту пору действительно могла – если не всё, то многое. Защитили от надуманных обвинений талантливого, инициативного директора фарфорового завода Гейдара Иманова. Поддержали ленинградского драматурга Генриха Рябкина, осуществлявшего свою сокровенную мечту – создать кафе для интеллигенции. А также новгородского изобретателя (и тоже писателя) Марка Кострова, придумавшего ряд симпатичных бытовых усовершенствований. Привлекли внимание к проблемам культурного наследия: как сочетать доступность и сохранность – споров вокруг публикации «Осторожно: Эрмитаж» хватило не на один год. Устроили круглый стол, посвящённый Ленинграду (тогда он ещё так назывался), озаглавив отчёт о нём строкой поэта Льва Озерова – «Великий город с областной судьбой»: не с той ли, кстати говоря, поры стали входить в повседневный обиход формулы «северная столица», «невская столица»? Впрочем, не дело это, наверное – даже в юбилей, – подсчитывать собственные заслуги. Тут важно одно: работа в «Литературке» давала драгоценное ощущение участия в жизни страны, даже возможности влиять на что-то. Не скрою: читая сегодняшние раскованные, не знающие цензуры СМИ, искренне восхищаясь мастерством публицистов, хлёсткими заголовками, я порой невольно задумываюсь – а что могут они? На что реально влияют в нашей жизни?

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

К тридцатилетию со дня смерти одного из интереснейших писателей СССР, подлинного летописца сложнейшей эпохи, бывшего главного редактора «ЛГ» (1950–1953) Константина Михайловича Симонова (1915–1979) была приурочена презентация электронной коллекции его творческого наследия «Да, мы живём, не забывая», прошедшая на Шаболовке, в библиотеке № 172.

Ну кто вспомнит об этом, если не родственники или профессионалы, занимающиеся тем или иным наследием! К сожалению, сегодня про такую работу почти забыли. Но даже в этой ситуации в последние десятилетия специалисты изучали архивы классиков – Соколова-Микитова, Пришвина, Пастернака, Яшина – и более поздних писателей – Адрианова, Дмитриева… Как-то так получилось, что многим писателям советского периода повезло меньше. Кто работает над архивами Долматовского, Ошанина, Луконина, Винокурова?

Однако кое-что всё-таки сделано. В библиотеке № 148 им. К.М. Симонова (Централизованная библиотечная система № 3 ЮАО) несколько лет занимались оцифровкой опубликованных произведений, а также книг, предоставленных сыном писателя Алексеем Кирилловичем, прилагающим много усилий к переизданию лучших произведений отца. Сотрудник библиотеки № 148 Татьяна Шишкова рассказала, что оцифрованы не только тексты, но и дарственные надписи на книгах. Также обработана и коллекция известного фотографа, друга писателя Евгения Халдея «100 фотопортретов К.М. Симонова», собрать которую помогла дочь фотомастера.

Также оцифрованы журнальные и газетные варианты очерков, рецензий, статей – их за свою жизнь Симонов написал немало. В ближайших планах – перенос на электронные носители произведений, изданных на иностранных языках.

По мнению Алексея Кирилловича, это непростая работа, она связана с выверкой различных редакций одного и того же произведения. Но это не итог – необходимо ещё оцифровать архив писателя, находящийся в РГАЛИ. Заместитель начальника окружного управления культуры ЮАО Марина Реер выразила готовность и далее поддерживать работу с наследием К.М. Симонова.

Борис ЛУКИН

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

С 1978 года время от времени к разным юбилеям нашей газеты редакцией выпускалась для внутреннего пользования информационно-философско-юмористическая многотиражка, название которой перекочевало из обиходного языка – «Литературка». Все сотрудники брали её на память, многие патриоты «ЛГ» сохранили дома номера до сих пор, а некоторые, например Римма Михайловна Звонарёва и Павел Феликсович Хмара, в отличие от остальных даже знали, где эти газетки лежат. Именно они передали администрации «Клуба ДС» для общего развития несколько экземпляров.

Домашний анализ показал, что эти спецвыпуски «по поводу и в связи», по сути дела, являются расширенной рубрикой 16-й полосы «Пересмешник» – в «Литературке» в основном публиковались шутливые материалы, пародии на журналистские произведения штатных сотрудников редакции, эпиграммы, хохмы и прочие приколы, носящие корпоративный характер, то есть понятные в первую очередь своим. Поскольку же сотрудники «ЛГ» сплошь и рядом люди публичные, то и пародии на их творчество доступны пониманию широких слоёв. Сегодня мы публикуем некоторые не поддавшиеся тлению материалы «Литературки».

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Последнюю страницу «Литературки» отдают на растерзание изголодавшимся сатирикам и юмористам – факт для того времени беспрецедентный. А в то же самое время существовал полубезумный журнал «РТ». В этом красочном издании прозябал бывший труженик «Недели» 28-летний Виктор Веселовский со своим соратником Ильёй Сусловым, бывшим завхозом редакции журнала «Юность». И вот двое этих простых, практически ни в чём не запятнанных, советских людей высшие силы привели в «ЛГ» на 16-ю страницу – возглавить и ярко озарить сатиру и юмор Страны Советов.

Веселовский был внешне здоровым мужиком, что отмечали квалифицированные женщины. Во внешнем его рыжеволосом облике ощущалось что-то по-репински медвежье, придававшее убедительность его аргументациям, посылам и просто взглядам, под которыми часто немели надзирающие за 16-й страницей ведущие редакторы – Чаковский, Сырокомский, Тертерян и Кривицкий.

«Литературная газета» тех богом незабытых времён сама по себе явление исключительное. И сколько бы нынешние умные свидетели тех времён ни упражнялись на тему: мол, «Литературке» специально разрешено свыше «для выпускания пара» то, что другим не позволялось, – всё это миф для бедных. Ибо так уже сложилось, что в редакции волею божьей образовался уникальный состав мыслящих индивидуумов. В какой отдел ни заглянешь – Сократ сидит и Сократом погоняет.

Ну а «Клуб 12 стульев» при попустительстве члена КПСС тов. Веселовского и члена ЦК КПСС тов. Чаковского стал действительно клубом. Вот нынче в моде ночные клубы, где отдыхают разные люди. А «Клуб ДС» стихийно стал дневным клубом, куда заваливались разные креативные товарищи посидеть, потрепаться, при случае – выпить, поглумиться насчёт окружающей действительности и над отдельными литературными эпохалками.

Ну а теперь, прости господи, надо переходить на отдельные личности.

Злые и завистливые языки опять будут вещать, что, мол, «Литературке» дали свыше спецпослабление в смысле многострадальной свободы слова. Ну хорошо, дали. Но ведь надо им умело и грамотно воспользоваться. Воспользовались, и появились в газетном мире «звёзды» типа Рубинова, Богата, Михайлова, Чаковской, Лиходеева, многих иных и примкнувшего к ним людоведа Евгения Сазонова. «Клуб ДС» не стоял в стороне от этой тенденции. Он дал миру и отдельным людям плеяду. Откуда-то ниоткуда в газете возникли Арканов, Горин, Хайт с Курляндским, Андрюха Кучаев, Вова Владин, Феликс Камов, прорывался Довлатов из Питера, ребята из Одессы. Появилась банда художников, перевернувших представление о рисунке в газете: Песков, Иванов, Макаров, Бахчанян, Тюнин, Дубов, вызвавших громкую неприязнь прославленных художников «Крокодила». А вот литераторы «Крокодила» смекнули насчёт значимости «Литературки» и гурьбой потянулись возникнуть на её 16-й странице: Рыклин, Ардов, Поляков, Ласкин.

А теперь несколько самовлюблённых слов, как «Клуб ДС» стал родильным домом. Он действительно родил немало внешне порядочных и слегка креативно-творческих людей.

Ну вот, скажем, приезжает из Ленинграда молодой амбалоподобный юноша и привозит целый афоризм для рубрики «Фразы». Неплохой афоризм, можно печатать. «И кем вы, юноша, работаете у себя в городе на Неве?» – спрашиваю. «Вышибалой в Доме актёра», – отвечает. Афоризм ставлю в номер. Вдруг вызывает меня ведущий номер замредактора Артур Тертерян: «Виталий Борисович, мне Сырокомский сделал замечание: на вашей полосе слишком много авторов, как бы вам это сказать, не основной национальности…» А под афоризмом из города на Неве стояла действительно не очень приличная фамилия – Семён Альтшулер. В те годы я был очень смышлёным, весёлым и находчивым редактором. Не отходя от стола ведущего номер, делаю поправку на полосе: Семён Альтшулер превращается в Семёна Альтова. Ныне это один из любопытнейших эстрадных авторов-исполнителей, так и не накрывших «поляну» своему «крёстному бате».

То же самое могу изложить о другом выдающемся художнике. Однажды в «Клуб ДС» забрёл юноша в полурваных ботинках, но в чистой и внешне опрятной одёжке. Предлагает небольшой рассказ. Нехотя читаю. Боже мой, какая прелесть! Беру, печатаю, изменяя заголовок. По итогом года автор становится лауреатом премии «Золотой телёнок». Потом пишу рекомендательную записку знакомым заправилам журнала «Крокодил», парня берут в штат. Короче, сегодня это один из выдающихся кинорежиссёров Сергей Бодров, проживающий в обалденных ботинках в Америке. Там же, но в Майами обрёл постоянную прописку другой начавший свой креативный путь в «Клубе ДС» кинорежиссёр Анатолий Эйрамджан. А что касается киносценариста Аркадия Инина, то он вообще уже профессор ВГИКа. Выращивал и вырастил «Клуб ДС» известного шоумена Лиона Измайлова, к сожалению, непьющего. Долго таскал по стране со своими выступлениями «Клуб ДС» молодого человека по фамилии Геннадий Хазанов. Роман Карцев и Виктор Ильченко тоже бороздили необозримые просторы с лучшими людьми «Клуба ДС».

Виталий РЕЗНИКОВ

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Сватались к «Литературной газете»

«Наш современник» и «Огонёк».

«Наш современник» сказал:

– Дорогая,

Руку и сердце тебе предлагаю!

Многое нам совершить суждено,

Коли мы будем с тобой заодно!

На супостатов мы стенкой на стенку

Двинемся и одолеем в борьбе.

Избранный томик статей Бондаренко

Я подарю, дорогая, тебе!

Молвил тотчас «Огонёк»:

– Дорогая,

Руку и сердце тебе предлагаю!

Многое нам совершить суждено,

Если мы будем с тобой заодно!

На ретроградов мы стенкой на стенку

Двинемся и одолеем в борьбе.

Избранный томик стихов Евтушенко

Я подарю, дорогая, тебе!..

Оба стоят, ожидая ответа,

И друг на дружку глазами косят.

– Нет, – отвечала тогда «Литгазета», –

Я молода! Мне всего шестьдесят.

Складно вы тут говорили, однако

Я не готова покуда для брака,

В жизни текущей, в трудах и в борьбе

Буду

        покуда

    сама по себе!

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Набычившись, ко мне подходит герой моего очерка.

– Что же ты, Пыжик? – спрашиваю я сокрушённо. – Выпил рюмку?

– Выпил две. Но лимонада, – отвечает он, отводя глаза и стыдливо пряча за спиной учебник математической лингвистики на аргентинском языке.

У меня закружилось в голове. Как, неужели этот маленький интеллектуал – тот самый хулиган и тунеядец, гроза дворов и подъездов Фонтанки?

…Я возвращалась из интерната, и гордое чувство сопричастности к преображению Пыжика захлёстывало меня.

Да, забыла сказать. Тот выстрел… Оказывается, это выстрелила пробка из бутылки шампанского, которую в честь моего приезда открыл обновлённый, перевоспитавшийся Пыжик.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

– Сэр, как у вас тут с санитарией и гигиеной? – спросил я начальника, огромного детину с маленькими свиными глазками и связкой наручников, переброшенной гирляндой вокруг толстой шеи.

Что-то в моём облике не вызвало у него подозрения, и он откровенно ответил:

– О’кей!

Мы разговорились, и, заподозрив неладное, толстошеий вызвал охранников, которые хорошо отработанными приёмами вынесли меня за ворота тюрьмы. Очевидно, они не хотели сказать всю правду.

И. АНДРОНОВ

АЛЛО, ЛОНДОН!

Чисто английское убийство

Почтальон просунул под дверь пачку свежих газет. Ну вот, опять неспокойно в Ольстере, а также в Манчестере, Бирмингеме, Глазго и всюду. Пока я возил своих ребят в чисто английскую школу, а затем встречал чисто московского гостя, которого необходимо было накормить, не говоря о том, чтобы показать типичные язвы Сохо, произошло чисто английское убийство. Знаете, как у них это делается? Подкладывают тонкую пластинку-бомбочку в роскошный «роллс-ройс», доступный, естественно, очень немногим. Машину в клочья! А рядом с невозмутимым видом проходят англичане и англичанки. Попробуй угадать, кто виноват! Я лично, сидя в патрульной машине Скотленд-Ярда, так и не смог увидеть убийцу, хотя он ходил, ездил, летал где-то рядом с нами.

Э. ЧЕПОРОВ

АЛЛО, БОНН!

Стремительное интервью

Главное – не дать противнику опомниться, глотнуть воздуха, прийти в себя, и чтобы никакой информации, и никаких размышлений! Только обосновавшись в боннском корпункте «ЛГ», я понял, почему проиграл мудрый папаша Мюллер: много размышлял, тянул резину. С такой работой не только для «ЛГ», но и для ежегодника опоздаешь.

– Лорхен, как со связью? – быстро спрашиваю свою секретаршу.

– Трудно, но можно, – отвечает.

Звоню в Кёльн и женским голосом, похожим на Лорхен, язвительно так говорю:

– Айн унд цванцих, фир унд фирцих (номер моего «мерседеса»).

Поговорили быстро, чётко и по делу. За 10 минут до отъезда в Швейцарию (решил пройти по следам моего Штирлица) передал это стремительное интервью прямо в номер. Жить надо мгновениями. И чем больше их, тем лучше.

Ю. СЕМЁНОВ

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Поздравить «Литературную газету» с юбилеем страстно желают герои популярных анекдотов. Поскольку же им редко дозволяется выходить за рамки 16-й полосы, то они отправляют поздравления через своего испытанного посредника–  «Клуб 12 стульев». Это будет надёжнее всякой почты.

Штирлиц

У каждого мгновенья свой резон,

Свои герои, ждущие задания.

У нас – папаша Мюллер и Кобзон,

У вас почти такая же компания!

По средам вы всегда в неделю раз

Выходите на связь, как полагается.

Причём у вас в отличие от нас

Провалов никогда не наблюдается.

Вам, как-никак, сто восемьдесят лет,

Но выглядите вы безукоризненно,

И у меня сомнений даже нет,

«Литературке» дали срок –

пожизненно!

Пожизненно, пожизненно,

пожизненно…

Поручик Ржевский

Поручик Ржевский всем известный,

Я и в театре, и в газетах, и в кино.

И неслучайно ржут над Ржевским

Давным-давно, давным-давно,

давным-давно!

Газеты редко я читаю,

Корпеть над одами мне просто не дано.

Но всех писак отлично знаю

Давным-давно, давным-давно,

давным-давно!

Мы, помню, с Дельвигом Антошей

И с Сашей Пушкиным, конечно, заодно –

«Снимали» барышень хороших

Давным-давно, давным-давно,

давным-давно!

Отметим юбилей красиво,

И пусть в бокалах наших пенится вино.

Ведь мы любимы всей Россией

Давным-давно, давным-давно,

давным-давно!

Василий Иванович

Гулял по Уралу Чапаев-герой

И прибыл на сутки

в ваш Клуб боевой!

Ведь делаем с вами мы дело одно,

Чтоб было народу

хотя бы смешно!

Я вашу газету, не буду скрывать,

С последней страницы

привыкший читать.

Но Петька и Анка

всегда тут как тут

И дальше читать

никогда не дадут.

Надеюсь,

у вас юбилейный банкет,

Я «дёрнул» бы с вами,

да времени нет.

Ведь скоро сраженье,

я должен спешить,

Мне ж надо ещё

пол-Урала проплыть!

Блондинка

Ребята, поздравляю. С этим, как его… С юбилейчиком! Клёво, что у вашей газеты свой клуб есть. Тут так уютно, и мальчики такие хорошие. Жалко только, что в Клубе только стулья. Диванчик бы совсем не помешал!

Мы, блондинки, очень любим вашу газету. Особенно хохмы на шестнадцатой странице. Почитаем в среду и потом всю субботу так хохочем, так хохочем! Чао!

Вовочка

С днём рождения, мужики! Новый анекдот про себя рассказать?

Значит так: Вовочку пригласили выступить на юбилейном вечере в «Литературке». Главный редактор спрашивает:

– Что будешь исполнять?

Вовочка говорит:

– Песенку про ё…

Редактор:

– Ни в коем случае!

– А я хочу про ё…

– Нет!!!

– А я буду! «Ёлочка, ёлочка, как ты хороша…»

Житель Чукотки

Ночь полярная у нас,

Но глаз не смыкаю.

Я с охоты жду жену

И сижу, читаю.

Все газетки просмотрю

Я на всякий случай…

«Коммерсант» – хорошо,

«Спорт-экспресс » – хорошо,

И «МК» ничего…

Но «Литературка»

 и её «Клуб 12 стульев»,

  однако, лучше!

Муж, неожиданно возвратившийся из командировки

Дорогая «Литературная газета»! Поздравляю тебя с юбилеем от имени всех анекдотических мужей, которые неожиданно возвращаются из командировок.

Ровно сто восемьдесят лет назад я застал свою жену с Вяземским. Затем я систематически заставал её то с Гоголем, то с Белинским, то с Сурковым, то с Симоновым, то с Чаковским, то с Веселовским и даже с Хмарой…

Поздравляя вас с юбилеем, хочу спросить: долго вы ещё будете менять своих авторов и администраторов? Так надоело возвращаться из командировок досрочно!

Кстати, где Хорт? Нету?! Всё ясно! Значит, он у меня дома, в шкафу! Я побежал!

Приветствия стенографировал Георгий ТЕРИКОВ

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 5,0 Проголосовало: 1 чел. 12345

Комментарии: 20.01.2010 13:55:28 - Алексей Фёдорович Буряк пишет:

НА ШЕДЕВРЫ Георгия Терикова

Мне совершенно не жалко поставить и пять и даже десять, сути это не меняет... Но написать такое как у вас6 «Коммерсант» – хорошо,/ «Спорт-экспресс » – хорошо,/ И «МК» ничего…/ Но «Литературка» / и её «Клуб 12 стульев», / однако, лучше!/ - это подхалимаш в самом примитивном виде!! Если уж подхалимничать, то можно было бы написать и что-то посильнее, а не заниматься перепевыми и подражаниями подражаний... ---- Алексей Буряк, Днепропетровск. burur@mail.ru