Эта книга, в которой собраны квайданы, - традиционные японские рассказы о призраках и сверхъестественных явлениях, поможет читателю познакомиться с представлениями о таинственных явлениях жителей Японии. Кроме того, в книге рассматриваются представления японцев о сверхъестественном, о потусторонних духах и жизни после смерти. Переводчик Владимир Соколов
Однажды некий человек поздно ночью покинул свой дом в Киото, чтобы совершить поездку в Нагою. В предместьях Киото он пришел на перекресток, где увидел очень хорошо одетую и красивую женщину, стоявшую в полном одиночестве. Это было очень поздно вечером. Было странно найти женщину в том месте одну в такой час, но он предположил, что есть люди, заботящиеся о ее безопасности, и продолжил свой путь. Тогда женщина остановила его.
– Куда вы идете? – спросила она.
– Я иду в Нагою.
– Вы, должно быть, очень спешите, – сказала она, – если путешествуете так поздно ночью. Пожалуйста, задержитесь. Я должна спросить у вас кое о чем важном.
Хотя путешественник торопился, он был хорошо воспитанным человеком.
– Хорошо, что я могу сделать для вас?
– Где расположен дом Минбу-но Тайху? Я хочу навестить его, но окончательно потерялась. Вы знаете, где он живет?
Путешественник действительно это знал.
– Его дом вон там, – сказал он, указывая в нужном направлении. – Я хотел бы помочь вам, но очень спешу. Я не могу отвести вас туда. Мне очень жаль.
– Это очень важно для меня! – взмолилась она. – Вы должны отвести меня туда. Пожалуйста!
Что ему оставалось делать? Он не мог оставить ее на дороге в полночь. Возмущенный, он уступил ей, и она молча последовала за ним. Рядом с ней он чувствовал себя очень неудобно, хотя не мог понять, почему. Она вселяла ощущение чего-то неопределенного, что казалось не только плохим, но и, возможно, даже опасным. "Бедная женщина, – думал он, – возможно, это просто способ привлечь к себе внимание других людей..."
Он довел ее до закрытых ворот перед домом.
– Это дом Минбу-но Тайху.
Она долго благодарила его.
– Послушайте, – сказала она, – я – дочь таких-то, которые живут в городе Сига. Если будете проходить мимо моего дома, зайдите к нам. Пожалуйста.
– Я не знаю, – сказал он, направляясь к дороге. – Может быть, если... – Он повернулся к ней, но она исчезла, как мыльный пузырь.
Удивленный мужчина стоял около ворот и пугливо оглядывался. Он смотрел на дом, подумывая, войти или не войти, когда внезапно там, во внутренней части, раздались громкие крики и причитания. Услышав их, он понял, что кто-то только что умер.
Путешественник уже не спешил. Он с тревогой стоял перед воротами до рассвета. Утром он направился к дому и спросил слугу, что случилось.
– У моего хозяина когда-то была жена в Сиге, – сказал тот, – но он оставил ее ради другой женщины и переехал сюда. Дух-икирё[2] прежней жены пришел в этот район, чтобы найти ее, и внезапно новая жена серьезно заболела.
Слуга дрожал и оглядывался. Его голос понизился до осторожного шепота.
– Вчера вечером, ближе к рассвету, новая жена внезапно вскрикнула: "Я вижу ее!" и затем просто упала и умерла. Вот так вот! – Он укусил себя за пальцы. – Икирё может убивать людей таким образом.
Тогда путешественник все понял. После того как Минбу-но Тайху покинул ее ради новой жены, первая жена оставила свое тело и отправилась охотиться за этой новой женой в своем духовном теле, а он без злого умысла привел охотника к несчастной добыче.
Путешественник чувствовал себя испуганным и полным раскаяния в том, что он натворил. Он повернулся и отправился назад к Киото.
Несколькими днями позже, когда мужчина пришел в себя, он опять отправился в поездку. Когда он прибыл в Сигу, им овладело любопытство, и он стал разыскивать дом таких-то, который ему описала женщина-призрак. Когда он нашел этот дом, то вошел в него и обнаружил ее там за ширмой-мису[3]. Она еще раз поблагодарила его и радостно сказала:
– Я никогда не перестану радоваться тому, что случилось той ночью, до самой своей смерти и даже всю мою следующую жизнь![4]
Она преподнесла ему изысканные подарки и сверток дорогой шелковой ткани. Он принял дары, так как был слишком испуган, чтобы отказаться.
Однажды жил самурай по имени Ки-но Энсукэ. Как-то раз хозяин отпустил его посетить свой дом в Гифу. Он отправился в Гифу верхом в сопровождении нескольких слуг. Когда самурай проезжал по известному мосту Сета в Сиге, он встретил благородную женщину, стоявшую здесь в одиночестве.
Что-то в ней его очень взволновало, и он попытался быстро пройти мимо, делая вид, что не замечает ее. Но как только он оказался рядом, она остановила его.
– Куда вы направляетесь? – спросила она. Проявляя почтение, он слез с лошади и сказал:
– Я еду в Гифу, госпожа.
– Могу я просить вас об одолжении?
– Сколько угодно, – ответил он.
Она поблагодарила его и достала небольшую коробочку, обернутую прекрасной шелковой тканью.
– Пожалуйста, доставьте эту коробку к мосту Дан в Кара-но-Сато, который находится на вашем пути. Там, на западном конце моста, вас будет ожидать женщина.
Ки-но Энсукэ уже жалел, что заговорил с этой женщиной, но в ней было что-то загадочное и угрожающее, поэтому он решил, что будет благоразумнее исполнить ее пожелание. Он неохотно взял небольшую коробочку и сказал:
– Как я узнаю ту, кому я должен отдать это? Если ее не будет там, где мне искать ее? И если она спросит меня, кого я ищу, что я должен ответить ей?
– Просто отправляйтесь к мосту, – настаивала странная женщина. – Не волнуйтесь, она будет ожидать вас. Когда вы прибудете туда, она выйдет и возьмет это у вас. И помните, – предупредила она его, – ни в коем случае не открывайте коробочку, чтобы посмотреть, что там внутри.
Все это время слуги ожидали его в конце моста и волновались за его рассудок. Все они видели, что он слез с лошади и стал говорить с воздухом.
Там никого не было.
Он продолжил путь и вскоре забыл о встрече на мосту Дан. Он прошел мимо него и вспомнил о встрече лишь только после того, как добрался до дома. Он решил, что отдаст коробочку на обратном пути в Киото, и поставил ее на полку.
У этого самурая была очень ревнивая жена. Она видела, как он ставил коробочку на полку, и подумала: «Это подарок, который он купил, чтобы подарить своей любовнице!» Она подождала, пока он не вышел из дому, а затем взяла небольшую коробочку с полки. Она открыла ее и закричала.
Внутри коробки были человеческие глазные яблоки и оторванные мужские члены с грязными клочками лобковых волос.
Когда муж вернулся домой, она с отчаянием подбежала к нему и показала коробочку. Помня о странной женщине, он очень расстроился и закричал на нее:
– Что ты наделала! Женщина, которая дала ее мне, сказала, что я не должен открывать ее. Что если ты навлекла какое-нибудь зло на всех нас?
Он тщательно завернул коробочку и отнес ее к мосту Дан. Как и было сказано, там его ожидала женщина, которая должна была взять у него коробочку. Он отдал ей ее, стараясь изо всех сил выглядеть невинным, но она, как только увидела ее, закричала:
– Ее открывали!
Он изо всех сил старался отрицать это, но женщина сказала:
– В этот раз вы действительно сделали ошибку, – и, сердито насупившись, ушла с этой самой небольшой коробочкой.
Итак, она получила коробочку. Ему не оставалось ничего, кроме как отправляться домой.
Прибыв домой, он внезапно заболел и сказал жене:
– Что ты со мной сделала? Зачем ты открыла ту коробочку?
Через несколько дней он умер.
Чрезмерная ревность жены может убить ее мужа, и таким образом эта ревнивая женщина потеряла своего несчастного мужа. Каждый, кто слышал эту историю, с того времени порицал эту женщину.
Однажды, в эпоху Мураками Тэнно, исчезла знаменитая бива[5] императора Тэнно по имени Гэндзё. Эта Гэндзё была семейной реликвией семьи Тэнно и бесценным сокровищем с богатой историей. Тэнно переживал из-за этой потери. Если ее украл вор, ему бы пришлось сломать ее, так как было бы слишком опасно попытаться продать ее. Среди людей распространились слухи, что враг Тэнно украл биву, чтобы нарушить его душевное спокойствие и расстроить его[6].
Минамото-но Хиромаса был дворянином и превосходным музыкантом. Он очень огорчился, услышав, что Гэндзё украли. Однажды поздно ночью, в то время как все спали, он услышал особый звук этой бивы, на которой кто-то играл. Сначала он не поверил ушам. Он тщательно вслушался и понял, что это была известная Гэндзё. Он позвал своего мальчика-слугу, и вместе они тихо покинули императорский двор и отправились на поиски. Он шел по звуку на юг города, но – непостижимо! – чем дальше он шел, тем дальше удалялся источник звука. Кто-то, обладавший сверхъестественной силой, незаметно для других играл на Гэндзё, и только Хиромаса мог слышать звук. Он следовал за звуком к южной окраине Киото, к печально известным воротам Расёмон[7].
Хиромаса и мальчик-слуга остановились у ворот и стали слушать. Кто-то играл там.
– Я не думаю, что это человек, – сказал он слуге. – Я думаю, что это демон.
Как только раздался его шепот, музыка внезапно прекратилась. Они остановились, затаив дыхание и ожидая. Вновь зазвучала музыка бивы.
Он ускорил шаг и закричал в сторону ворот:
– Кто это играет на Гэндзё? Император Тэнно ищет Гэндзё с тех пор, как она исчезла. Я слышу вас! Я знаю, что вы там! Я следовал за звуком до самых ворот!
Музыка прекратилась, и внезапно что-то упало с ворот вниз и повисло. Они попятились, думая, что это мог быть демон или повешенный человек. Но это была Гэндзё, подвешенная на веревке, привязанной к шейке.
Хиромаса и слуга срезали Гэндзё и быстро понесли ее назад во дворец. Когда они рассказали императору Тэнно о своих приключениях, он изумился и сказал:
– Конечно, это демон украл Гэндзё.
Все восхищались мужеством Хиромасы, который отважился посетить опасное место ночью, и он приобрел большое богатство.
Гэндзё и по сей день находится в императорском дворце. Это больше чем красивая лютня; это живое существо, обладающее душой. Если на ней играет плохой музыкант, она сердится и не хочет издавать звуки.
Однажды во дворце был пожар. Все бежали, спасая себя, и никто даже не думал спасать Гэндзё от огня. Но непонятным образом она оказалась невредимой вне дворца, откуда, очевидно, выбралась сама!
Однажды жил монах, который служил у священника. Он был женат и имел детей.
В один из летних дней этот человек сопровождал своего хозяина в храм Мии. Было жарко, и ему хотелось спать, так что он задремал в укромном углу в помещении храма. Он увидел сон, и во сне его посетила красивая женщина. Они занимались любовью во сне, и ощущения были такими яркими и сильными, что в экстазе он достиг оргазма.
Когда он проснулся, то обнаружил рядом с собой лежащую змею. Его одежда была влажной от спермы, но более всего его поразила мертвая змея, которая лежала с широко открытым ртом. Еще больше он был потрясен, увидев во рту змеи свою сперму. Во сне он занялся с этой змеей любовью, и змея задохнулась и умерла.
Этот человек испугался и незаметно помылся. Он хотел рассказать другим о странной вещи, которая случилась с ним, но воздержался из опасения, что это повредит его репутации. Он какое-то время проболел, но больше ничего с ним не случилось.
Будьте осторожны, когда вы спите, даже если вокруг никого нет!
Однажды жил очень известный астролог и могущественный онмё-дзи[8] по имени Абэ-но Сэймэй. Его учителем был онмё-дзи Камо-но Тадаюки, у которого он долго и напряженно учился днями и ночами с ранней юности.
Учитель Камо-но Тадаюки понял, что его ученик Абэ-но Сэймэй был особенным человеком, после того, что произошло с ними во время путешествия в южную часть Киото. Учитель Тадаюки спал в повозке, запряженной волом, в то время как его помощник Сэймэй шел на некотором расстоянии позади. Пока его учитель спал, Сэймэй через ясновидение увидел группу ужасных демонов[9], шедших по дороге им навстречу. Пораженный, он подбежал к повозке и быстро предупредил учителя Тадаюки. Учитель с помощью своих чар поспешил скрыть их от демонов – и как раз вовремя! Демоны прошли, не заметив их. Слуги Тадаюки ничего не видели, но они почувствовали странный холодный ветерок, когда демоны проходили мимо них.
Учителя Тадаюки поразила духовная чувствительность Сэймэя. С того времени он очень ценил Сэймэя и, как переливают воду из одного сосуда в другой, переливал все свои знания ученику.
После смерти учителя Абэ-но Сэймэй жил в северо-восточной части[10] дворца. Однажды его посетил старый монах. Монаха сопровождали двое мальчиков-слуг, которым было примерно по десять лет. Сэймэй обратился к нему с вопросом:
– Кто вы, друг, и из какого храма прибыли? Монах ответил:
– Я из Хиого. Я хочу изучать онмё-до и слышал о том, что вы самый искусный в онмё-до в Японии. Я пришел учиться у вас.
Сэймэй изучал его с помощью своих духовных чувств и несколько мгновений медитировал. "Этот человек – сам могущественный онмё-дзи, – подумал Сэймэй. – Он прибыл сюда, чтобы бросить мне вызов. Если я откажу ему, то опозорюсь, поэтому лучше мне самому попробовать бросить ему вызов. Даже эти его слуги, вероятно, не те, кем они кажутся. Скорее всего, они его сикидзины[11]". Он стал молиться в душе: "Если эти мальчики на самом деле сикидзины, пусть они станут невидимыми для него". Он спрятал руки в длинных широких рукавах и незаметно сделал магические жесты и спел магическую мантру.
Затем Сэймэй сказал таинственному монаху:
– Я буду учить вас, когда у меня будет время, но сегодня я очень занят. Выберите благоприятный день[12] и возвращайтесь, и я научу вас всему, что вы захотите.
Монах был удовлетворен. Он низко поклонился и ушел. Через какое-то время он вернулся к воротам и стал оглядываться, словно что-то потерял, затем подошел к Сэймэю и сказал:
– Двое моих слуг исчезли. Пожалуйста, верните их мне.
Сэймэй сказал невинным голосом:
– Вы обвиняете меня в том, что не можете найти своих слуг? Зачем они мне? Монах робко извинился и сказал:
– То, что вы говорите, правда. Пожалуйста, простите меня и верните их мне.
– Вы поступили очень невежливо, прибыв сюда с сикидзинами, чтобы бросить мне вызов. Если вы собираетесь прибегать к уловкам, подобным этой, испытайте какого-нибудь другого онмё-дзи, но не меня!
Сэймэй спрятал руки в рукавах и пропел мантру. Через мгновение в ворота вбежали два мальчика.
Монах был глубоко поражен.
– Использовать сикидзина несложно, – сказал он, – но спрятать сикидзина другого человека невозможно! Вы действительно могущественны! Пожалуйста, примите меня в ученики, хотя я был так невежлив.
Сэймэй согласился, и тот монах стал его учеником.
Однажды Сэймэй посетил священника Канто в храме в Хиросаве. Там среди монахов оказались благородные молодые люди, которые были заинтригованы возможностью увидеть этого известного волшебника. Они спросили его:
– Это правда, что вы можете убить человека с помощью своего сикидзина?
Сэймэя, который был миролюбивым человеком, всегда сбивали с толку такого рода вопросы. Он неохотно ответил:
– Что за глупые вопросы вы задаете о природе волшебства и искусстве онмё-дзи! Убить кого-то! Это нелегко, но, приложив небольшое усилие, я могу убить человека. Но к чему мне это? Это не является целью моей силы. С помощью сикидзина я могу убивать жуков, но не могу вернуть умершее существо к жизни. Это плохая карма – отнимать жизнь, даже жизнь жуков, не имея на то серьезного основания. Разве вы так не считаете?
Как раз в тот момент несколько жаб прыгали около водоема в саду. Знатные люди сказали:
– Докажите это нам! Убейте одну из этих жаб. Ведь это просто жабы.
Сэймэй пришел в уныние. "Этих молодых людей, – думал он, – не интересует мудрость. Все, чего они желают, – это увидеть какое-нибудь чудо. Они просто хотят бросить мне вызов". Он вздохнул и сорвал лист с персикового дерева. Вздохнув и пропев что-то, он бросил лист так, что он упал на заднюю часть тела жабы. Бедная жаба тут же оказалась сплюснутой и умерла, будто на нее упал огромный камень. Молодые люди были изумлены и выглядели испуганными, но только Сэймэй был огорчен гибелью безвредной жабы.
Существует множество историй о Сэймэе, например, о том, что в его доме сами по себе открывались и закрывались окна и запирались ворота даже тогда, когда он был далеко. Люди говорили, что это за домом наблюдали его слуги-сикидзины.
Его внук теперь служит при дворе, а его дом находится на том же самом месте, где был дом Сэймэя. Говорят, что он ясновидец и также слышит сикидзин.
Однажды жил известный онмё-дзи по имени Абэ-но Сэймэй. Как-то раз он отправился во дворец и увидел, как подъехала красивая воловья повозка. С повозки сошел молодой и могущественный дворянин по имени Куро-удо-но Содзё. В этот момент Сэймэй заметил, как пролетавшая ворона внезапно сходила на плечо дворянина, когда он шел ко дворцу.
Сэймэй смотрел на улетающую ворону, тщательно ее изучая, и понял, что это не была настоящая ворона. "О, – подумал Сэймэй, – эта ворона, должно быть, сикидзин[13]. Этот молодой человек был кем-то проклят. Как жалко, что теперь такой красивый и многообещающий дворянин должен будет умереть таким молодым. Но, возможно, судьба Куроудо еще не определена. Может быть, я еще смогу помочь ему".
Сэймэй приблизился к дворянину и остановил его.
– Простите мне мою невежливость, господин, – сказал Сэймэй, – но собираетесь ли вы посещать императора Тэнно сегодня? Могу ли я спросить, с какой целью? Я должен предупредить вас, что вы не доживете до завтра. Я ясно вижу это в вашем будущем. Идите со мной, и я постараюсь спасти вашу жизнь, если смогу.
Куроудо был удивлен и испугался, но он доверился Сэймэю. Они сели в его воловью повозку и быстро поехали к дому Куроудо. Солнце уже садилось. Всю ночь Сэймэй старался спасти Куроудо и пел святые мантры. Хотя была осень и ночь была долгой и утомительной, Сэймэй ни на минуту не останавливался, чтобы отдохнуть!
На рассвете раздался стук в ворота.
– Нет, – сказал Сэймэй, стараясь спасти Куроудо, – пошлите кого-нибудь другого открыть ворота.
У ворот стоял незнакомец, вестник, посланный черным волшебником, который на днях наслал сикидзина. Посыльный развернул письмо и стал громко читать:
– Абэ-но Сэймэй, мне заплатили, чтобы я с помощью своего сикидзина убил Курсу до. Теперь мой сикидзин возвратился ко мне, и я умираю. Я никогда бы не покушался на жизнь Куроудо, если бы знал, что вы защищаете его. Простите меня!
– Вы видите это? – сказал Сэймэй. – Вы были бы уже мертвы, если бы я не помог вам.
Сэймэй послал слугу с посыльным к дому черного волшебника. Слуга возвратился, сильно дрожа, и сказал, что волшебник умер ужасной смертью, как только написал письмо.
Позже было выяснено, что дворянин, женившийся на сестре жены Даинагона, нанял злого онмё-дзи. Они жили в доме родителей их жен. Он завидовал тому, что отец его жены заботился о Даинагоне, а им пренебрегал. Когда это было обнаружено, тесть изгнал его из своего дома[14].
Куроудо огорчился, услышав это, но поблагодарил Сэймэя за спасение его жизни.
Однажды жил торговец по имени Циобэй. Он часто путешествовал и обычно останавливался на постоялом дворе Исэ-я, в Конусу в Сайтаме. Он затеял тайную любовную интригу с дочерью Исэ-я и пообещал ей, что когда-нибудь они поженятся.
Однажды ночью постоялый двор загорелся и сгорел до основания. Отец девушки решил вернуться в свой родной город, в Нагано, расположенный далеко от Конусу. Но его дочь была влюблена в Циобэя и тайно писала ему страстные письма, прося путников доставить их ему. Но ответов от него она так и не получила.
Ее сердце было разбито, и она решила отомстить. Она отправилась к близлежащему месту поклонения Инари, богу-покровителю торговцев[16], и молилась о том, чтобы Циобэй умер. Тем временем вероломный Циобэй потерял к ней всякий интерес, узнав, что она уехала жить так далеко. Он просто забыл о ней и о том, что ей обещал. Но как-то раз, возвращаясь домой, он увидел, что она ждет его у реки. Удивившись и испугавшись, он даже не поприветствовал ее.
– Как вы смогли пересечь границу?[17] – грубо спросил он.
Брошенная девушка обеими руками яростно схватила его за одежду.
– Вы обещали, что женитесь на мне! Вы так сказали! Женитесь на мне прямо сейчас, а не то!..
Он был очень обеспокоен и решил укрыть ее дома, пока все не уладит, но его отец стоял около дома и разговаривал с соседом. Это был не лучший способ представить ее своєму семейству, и поэтому позже он тайно попросил соседа:
– Позвольте ей переночевать у вас, пока я не решу, что делать. Если мой отец спросит о ней, скажите ему что-нибудь. Придумайте любую историю, какую захотите.
Но когда они пошли за ней, она растворилась в воздухе. Он всюду искал ее, находясь в ярости из-за того, что она может поднять скандал. Внезапно он побежал, безумно крича:
– Кон! Кон[18]!
Затем он упал на землю и потерял сознание.
Члены семьи Циобэя уложили его в кровать и ухаживали за ним. Когда юноша пришел в сознание, он понес нечто несусветное, и скоро всем стало ясно, что в него вселился дух лисы. Циобэй был очень голоден и громко требовал овсянки. Он ел миску за миской и, наконец, успокоился. Отец спросил у духа лисы, сидевшего внутри Циобэя:
– Почему вы вселились в моего мальчика?
– Я лиса из такой-то деревни в Нагано, – сказал дух лисы изнутри Циобэя. – Меня послал Инари. В то время как Исэ-я управлял гостиницей в Конусу, этот человек стал близким с его невинной дочерью и обещал жениться на ней. Она писала ему любовные письма, но он игнорировал ее, пока она не попросила Инари убить его.
– Но, – продолжил дух лисы, – эта пара здесь, они такие молодые, так зачем им умирать? Я притворился дочерью Исэ-я и прибыл сюда, чтобы посетить этого мужчину и лично разобраться в том, что это за человек. Именно поэтому я вселился в него. Именно поэтому я говорю с вами таким образом. Они действительно должны пожениться, и я думаю, что из них выйдет замечательная пара! Поверьте мне. Или Циобэй должен отправиться в Нагано, или Исэ-я должен послать свою дочь сюда.
Тогда отец Циобэя согласился на брак и пообещал послать своего сына в Нагано, чтобы привести дочь Исэ-я в свой дом, если дух лисы покинет его. Но умный дух лисы потребовал, чтобы отец Циобэя письменно подтвердил свои обещания, прежде чем он прекратит обладать Циобэем. Отец изложил свое обещание в послании, но дух лисы возразил:
– Оно слишком велико, чтобы нести его.
Напишите обещание на маленьком куске бумаги и вложите его мне в ухо.
Отец сделал это, и затем дух лисы потребовал, чтобы отнести подарок в Нагано, который нужно было поместить в соломенной мешочек и повесить на шею юноши. Отец положил подарок в мешочек из соломы и повесил его на шею Циобэя, а потом написал свое обещание на маленьком куске бумаги и положил его в ухо сыну. Дух лисы сказал:
– Прощайте, я отправляюсь в Нагано.
Циобэй спрыгнул со своей кровати, побежал к воротам и там упал без сознания.
Его привели в чувство чашкой чая, и он снова стал самим собой. Но послание и мешочек исчезли.
В эпоху Гэнроку[20], в городе Хиого, около Осаки, жил самурай по имени Кита Гэнпа.
Гэнпа был женат на ревнивой женщине, и она видела, что его сердце склонялось к их красивой молодой прислужнице Кику. Как-то раз его жена спрятала острую иглу в пищу Гэнпы и приказала Кику прислуживать ему. Гэнпа был поранен иглой и почти проглотил ее. Он очень рассердился. Его жена солгала ему, указав пальцем на несчастную девицу.
– Кику подложила это в вашу пищу специально, чтобы вы поранились, – сказала она. – Я видела, как она сделала это.
И он поверил ей. Разгневанный Гэнпа связал руки Кику за спиной и бросил ее в родник в саду. Когда мать Кику услышала о смерти своей дочери, она была так огорчена, что бросилась в тот же самый родник и умерла.
Вскоре умерла вся семья Гэнпы, и в доме поселился другой самурай.
В год Квансэй[21] из родника внезапно стали появляться странные неизвестные насекомые. Эти "муси" (слово "муси" означает "насекомое") были настолько странными, что привлекли к себе внимание многих людей. Великий сочинитель хокку, поэт Согай, который путешествовал по Хиого, видел их. Он был так удивлен их внешним видом, что взял несколько из них домой, чтобы показать друзьям. Через сто лет после смерти несчастной Кику один из моих друзей видел этого знаменитого маленького "муси" и рассказал мне об этом.
Это золотистое насекомое, и если смотреть на него под увеличительным стеклом, то видно, что оно имеет форму женщины со связанными за спиной руками[22].
Весной в год Хорэки[23] несколько ремесленников и мастер отправились из Эдо (в настоящее время Токио) строить большой мост через реку Яхаги в Аити.
Как-то раз главный мастер стоял на берегу реки. Вдруг он заметил нечто похожее на детскую игрушечную лодку, на которой плыла кукла. Лодка представляла собой простую деревянную доску, но когда он взял куклу, то увидел, что она была слишком красивой, чтобы быть простой детской игрушкой. Ему понравилась эта красивая кукла, и он взял ее на постоялый двор, где он жил, и оставил у себя в комнате.
Той ночью, во сне, он услышал голос, раздававшийся из темноты:
– Сегодня произошло то-то и то-то. Завтра такие и такие вещи произойдут так-то и так-то. Такой-то и такой-то завтра заболеют. Такой-то и такой-то отправятся туда-то и туда-то.
Проснувшись на следующее утро, он подумал, что все это было странным сном, но затем все, о чем говорил голос, произошло именно с теми людьми и именно так, как это было предсказано. Мастер посчитал это очень интересным. «Может быть, ее сделал колдун, чтобы использовать для своего колдовства»? – думал он, держа красивую куклу в руках и со страхом глядя на нее.
Следующей ночью, когда мастер лег в кровать, он снова услышал голос. Следующей ночью он снова услышал, как голос говорил в темноте, предсказывая будущее. Вначале ему нравилось это, и он полагал, что приобрел необыкновенное сокровище, но вскоре голос стал таким громким, что он не мог спать, и это стало беспокоить его. Он хотел выбросить куклу, но когда подумал о том, насколько заботливо предыдущий владелец отправил ее по реке, то решил, что лучше ему быть очень осторожным. Он понес куклу к хозяину постоялого двора и показал ему ее. Владелец постоялого двора был удивлен, увидев куклу, и испуганно попятился.
– Это опасная вещь, – сказал он. – Я слышал в Сидзуоке о шаманах, которые практикуют этот вид колдовства. Именно поэтому кукла прибыла к вам. Этой кукле теперь вы нравитесь. Вы накличете на себя беду, если попробуете избавиться от нее теперь, после того, как подобрали ее.
Теперь мастер стал очень бояться куклы и размышлял, что ему с ней делать. Старик, который жил около постоялого двора, прослышал о кукле и сказал ему:
– Я слышал, что есть только один правильный способ распорядиться такой куклой. Вы должны поступить так, как поступил предыдущий владелец, и почтительно поместить ее на деревянную доску. Затем положите ее в ручей, как это обычно делает ребенок, играющий с игрушечной лодкой. Это кукла с кукольным сердцем, и вы должны играть с ней, как маленький ребенок играет с игрушечной куклой, и успокоить ее сердце. Затем вы должны медленно повернуться к кукле спиной и дать ей плыть по ручью, притворяясь, что вас что-то отвлекло. Медленно возвращайтесь, не оглядываясь назад. Таким образом, вы как бы случайно «потеряете» бедную куклу в ручье, как мог бы потерять ее маленький ребенок. Если вы сделаете так, волшебная кукла поверит, что ее потеряли случайно. Она простит вас и не принесет вам беды.
Мужчина обрадовался, услышав это. Он отнес ее к ручью, посадил на деревянную доску и играл с ней, как маленький мальчик. Затем он позволил доске уплыть и возвратился на постоялый двор. Кукла уплыла, и он почувствовал облегчение, осознавая, что она ушла из его жизни.
Более семисот лет назад, при Дан-но-ура, в проливах Симоносэки, произошло последнее сражение, положившее конец долгому противостоянию между Хэйкэ, или кланом Тайра, и Гэндзи, или кланом Минамото. Там произошла окончательная гибель Хэйкэ, включая их женщин и детей и младенца-императора, который теперь упоминается как Антоку Тэнно. И это море и берег были населены привидениями на протяжении семи сотен лет... Странные крабы, которых можно найти здесь, называются крабами-хэйкэ; на их спинках можно разглядеть человеческие лица, и они считаются духами воинов Хэйкэ. На побережье случается много удивительных вещей, которые можно увидеть и услышать. Темными ночами тысячи призрачных огней парят над берегом или мелькают над волнами; эти тусклые огни рыбаки называют они-би, или огнями демонов. Всякий раз, когда подымается ветер, из моря доносятся сильные крики, похожие на воинственный клич.
Раньше Хэйкэ были более беспокойными, чем теперь. Они появлялись вокруг судов, проходящих ночью, и пытались их потопить. Всегда они следили за пловцами, чтобы утащить их на дно. Чтобы успокоить их, в Акамагасэки[24] был сооружен буддистский храм Амидадзи. Также около берега было основано кладбище, на котором были сооружены памятники с именами утонувшего императоpa и его наиболее значительных вассалов. За упокоение их душ там регулярно отправлялись буддистские службы. После постройки храма и сооружения могил Хэйкэ стали меньше тревожить, чем прежде, но все равно время от времени продолжали совершать странные вещи, доказывая, что они не обрели полный покой.
Несколько столетий назад жил в Акамагасэки слепой человек по имени Хоити, который был знаменит благодаря своему искусству декламации и игре на биве. С детства он был обучен технике рассказа и игры, а в юности превзошел своих учителей. Как профессиональный бива-хоси, он прославился в основном благодаря своим декламациям историй Хэйкэ и Гэндзи; и говорят, что, когда он пел песню о битве при Дан-но-ура, "даже домовые (кидзин) не могли удержаться от слез".
Вначале Хоити был очень беден, но нашелся хороший друг, который помог ему. Священник храма Амидадзи любил поэзию и музыку и часто приглашал Хоити в храм, где тот играл и пел. Впоследствии, будучи увлечен замечательным дарованием парня, священник предложил Хоити поселиться в храме, и это предложение было с благодарностью принято. Хоити дали комнату в здании храма, и, в обмен на пищу и жилье, он должен был лишь выступать иногда перед священником, а в остальное время был свободен.
Одной летней ночью священника вызвали, чтобы совершить буддистскую службу в доме умершего прихожанина, и он отправился туда с помощником, оставив Хоити одного в храме.
Это была жаркая ночь, и слепой человек отдыхал в прохладе на веранде перед своей спальней. Веранда выходила в небольшой сад в задней части храма Амидадзи. Там Хоити ждал возвращения священника и пытался скрасить одиночество, играя на биве. Пришла полночь, но священник не появлялся. Было еще достаточно тепло, чтобы находиться вне дома, и Хоити оставался на улице. Наконец он услышал отголоски шагов, приближавшихся от задних ворот. Кто-то пересек сад, подошел к веранде и остановился прямо перед ним, но это не был священник. Низкий голос назвал имя слепого человека, грубо и бесцеремонно, в манере самурая, подзывающего подчиненного:
– Хоити!
– Хай![25] – ответил слепой человек, испуганный грозным голосом. – Я слепой! Я не могу узнать, кто зовет!
– Не нужно бояться, – сказал незнакомец более мягко. – Я остановился около этого храма и был послан к вам с вестью. Мой нынешний господин, человек чрезвычайно высокого положения, теперь находится в Акамагасэки со многими знатными спутниками. Он желал увидеть место сражения при Дан-но-ура и сегодня посетил то место. Будучи наслышан о вашем искусстве рассказывать историю об этом сражении, теперь он желает послушать ваше выступление, поэтому вы возьмете свою биву и пойдете со мной к дому, где вас ожидает августейшее собрание.
В те времена приказу самурая нельзя было не повиноваться. Хоити обул свои сандалии, взял биву и пошел с незнакомцем, который вел его весьма умело, но заставлял идти очень быстро.
Рука, которая вела его, была словно из железа. Звон, раздававшийся при каждом шаге воина, доказывал, что он был полностью вооружен – вероятно, он охранял дворец. Первая тревога Хоити прошла. Он стал воображать, что к нему пришла большая удача. Помня слова посланца о "человеке чрезвычайно высокого положения", он подумал, что господин, который пожелал услышать декламацию, не может быть меньше, чем дайме первого класса.
Самурай остановился, и Хоити понял, что они достигли больших ворот; он удивился, так как не мог вспомнить ни одних больших ворот в той части города, кроме главных ворот Амидадзи.
– Каимон[26]! – крикнул самурай, и послышался звук открывающихся ворот. Они вошли, пересекли сад и снова остановились перед каким-то входом. Посланец закричал громким голосом:
– Эй, там, внутри! Я привел Хоити.
Затем послышались звуки быстрых шагов, скольжения ширм, открытия противодождевых дверей и голоса беседующих женщин. По языку женщин Хоити понял, что они служанки в чьем-то благородном доме, но так и не смог догадаться, куда попал. На размышление у него не было много времени. Ему помогли преодолеть несколько каменных ступеней, на последней из которых предложили снять сандалии, а затем рука женщины повела его по бесконечным коридорам, пол которых был устлан отполированными досками, и вокруг угловых колонн, которых было слишком много, чтобы запомнить направление, и по удивительной ширины полу, выложенному циновками, в середину какого-то большого помещения. Ему показалось, что там собралось множество знатных людей: шелк шелестел, как листва в лесу. Он слышал также шум тихих голосов, а речь была дворцовой речью.
Хоити сказали, что он может отдохнуть, и он нашел приготовленную для него подушку для колен. Заняв свое место и настроив инструмент, он услышал голос женщины, которую он посчитал родзё – смотрительницей, осуществлявшей надзор за служанками:
– Теперь поведай историю Хэйкэ под аккомпанемент бивы.
На полное описание событий ушло бы множество ночей, поэтому Хоити рискнул задать вопрос:
– Так как все рассказывать очень долго, какую часть из этой истории желают услышать августейшие особы?
Голос женщины ответил:
– Расскажите историю сражения у Дан-но-ура, ибо печаль по ней наиболее глубока[27].
Тогда Хоити возвысил голос и запел песню о битве в волнующемся море, чудесным образом заставляя свою биву передавать напряженную работу весел и движение мчащихся судов, шум и свист стрел, крик и топот людей, удары металла о шлемы, погружение убитых в пучину. По обе стороны от него, в перерывах исполнения, он мог слышать голоса, бормотавшие похвалу:
– Какой изумительный исполнитель!
– Никогда в нашей провинции не слыхали подобной игры!
– Во всей империи нет такого певца, который бы сравнился с Хоити!
Преисполнившись новых сил он играл и пел еще лучше, чем прежде, и вокруг углублялась тишина восхищения. Но когда, наконец, он дошел до того места, где рассказывалось о судьбе красивых и беспомощных, о вызывающей жалость гибели женщин и детей, о смертельном прыжке Нии-но Амы с императорским младенцем в руках, тогда все слушатели вместе издали один долгий, долгий мучительный стон. Затем они стали плакать и причитать так громко и так безудержно, что слепца напугала глубина и неизбывность навеянной печали.
Рыдания и вопли продолжались долгое время. Но постепенно жалобные звуки замерли; и снова, в наступившей тишине, Хоити услышал голос женщины, которую он посчитал родзё.
Она сказала:
– Хотя мы были уверены, что вы очень искусный игрок на биве и не имеете равных в декламации, до сегодняшней ночи мы не знали, что вообще кто-нибудь может быть таким искусным, как вы. Наш господин очень доволен и говорит, что он намеревается одарить вас подобающей наградой. Но он желает, чтобы вы выступали перед ним каждую из последующих шести ночей, после чего он, вероятно, направит свои стопы в обратный путь. Поэтому завтра ночью вы должны прибыть сюда в тот же самый час. Самурай, который сегодня вечером привел вас, будет послан за вами... Есть еще кое-что, о чем мне было приказано предупредить вас. Требуется, чтобы вы не говорили ни с кем о вашем визите сюда, пока наш августейший господин будет находиться в Акамагасэки. Поскольку господин путешествует инкогнито[28], он требует, чтобы вы не упоминали об этом... Теперь вы можете возвратиться в ваш храм.
После того как Хоити должным образом выразил свою благодарность, женщина взяла его за руку и отвела к выходу из дома, где их ожидал тот самый самурай. Он привел слепца к веранде в задней части храма и попрощался.
Уже почти рассвело, когда Хоити переступил порог храма; но его отсутствие не было замечено, так как священник, вернувшись очень поздно, предположил, что он спит. Днем Хоити смог отдохнуть. Он так никому и не сказал о своем странном приключении. В середине следующей ночи самурай вновь прибыл за ним и отвел его к августейшему собранию, где тот исполнил другую декламацию так же успешно, как и предыдущую. Но в этот раз его отсутствие в храме было случайно обнаружено, и после его возвращения утром он был вызван к священнику, который обратился к нему с любезным упреком:
– Мы очень беспокоились о вас, друг Хоити. Вам, лишенному зрения, выходить в одиночку в столь поздний час опасно. Почему вы ушли, не сказав нам об этом? Я мог бы приказать слуге сопровождать вас. И где же вы были?
Хоити уклончиво ответил:
– Простите меня, добрый друг! Я должен был заняться кое-каким частным делом и не мог отложить это до утра.
Священник был скорее удивлен, чем обижен, уклончивостью Хоити: он чувствовал, что дело нечисто, и стал подозревать что-то дурное. Он боялся, что слепой был околдован или введен в заблуждение каким-то злым духом. Он не больше не задавал вопросов, но в тайне проинструктировал слуг храма следить за передвижениями Хоити и следовать за ним в случае, если он снова оставит храм после наступления темноты.
Следующей ночью было замечено, как Хоити уходил из храма, и слуги немедленно зажгли свои фонари и последовали за ним. Но была дождливая и очень темная ночь, и прежде чем они смогли добраться до большой дороги, Хоити исчез. Очевидно, он шел очень быстро, что было странным, учитывая его слепоту, ведь дорога была в плохом состоянии. Люди спешно отправились по улицам, расспрашивая о Хоити в каждом доме, который он мог бы посетить, но никто не смог дать им никаких сведений о нем. Наконец, когда они возвращались к храму вдоль берега, их испугали звуки бивы, которая неистово играла на кладбище Амидадзи. Если не учитывать призрачных огней, которые обычно мелькали там темными ночами, было темно. Но люди поспешили к кладбищу и там, в свете своих фонарей, они обнаружили Хоити, который в одиночестве сидел под дождем перед могильным надгробием Антоку Тэнно, играл на своей биве и громко пел о сражении при Дан-но-ура. И позади него, и перед ним – повсюду над могилами подобно свечам горели огни мертвых. Никогда прежде взгляду смертного человека не являлось столько они-би...
– Хоити-сан! Хоити-сан! – кричали слуги. – Вы околдованы!.. Хоити-сан!
Но слепой человек, казалось, ничего не слышал. Напряженно он заставлял свою биву гудеть, звенеть и бренчать; все неистовее он пел о сражении при Дан-но-ура. Они схватились за него и кричали ему в ухо:
– Хоити-сан! Хоити-сан! Идемте с нами домой немедленно!
– Недопустимо прерывать меня таким образом перед этим августейшим собранием! –осуждающе бросил он им в ответ.
Хотя вокруг творилось нечто неладное, слуги не смогли сдержать смех. Уверенные, что Хоити околдован, они схватили его, поставили на ноги и силой быстро повели назад в храм, где по приказу священника с него немедленно сняли влажную одежду. Затем священник настойчиво потребовал у своего друга исчерпывающего объяснения его удивительного поведения.
Хоити долго колебался, прежде чем начал говорить. Но, наконец, понимая, что его поведение действительно встревожило и возмутило доброго священника, он решил нарушить обет молчания и рассказал все, что случилось со времени первого посещения самурая.
Священник сказал:
– Хоити, мой бедный друг, вы теперь в большой опасности! Как плохо, что вы не сообщали мне все это прежде! Ваше замечательное музыкальное искусство принесло вам удивительную неприятность. Знайте же, что вы не посетили ни одного дома в округе, но проводили ночи на кладбище среди могил Хэйкэ; вы были перед могильным надгробием Антоку Тэнно, когда мои люди сегодня ночью нашли вас, сидящим под дождем. Все, что вы представляли, было иллюзией, – кроме просьбы мертвых. После того как однажды вы подчинились им, вы попали в их власть. Если вы снова подчинитесь им после того, что произошло, они разорвут вас на куски. Но рано или поздно они убили бы вас в любом случае... Я не могу оставаться с вами сегодня ночью: меня вызывают в удаленное место, чтобы совершить службу. Но прежде, чем я отправлюсь, я постараюсь защитить ваше тело, написав на нем священные тексты.
Перед закатом священник и его помощник раздели Хоити и с помощью кисточек для письма покрыли грудь, спину, голову, лицо, шею, конечности, руки и ноги и даже ступни ног – все части его тела – текстом священной сутры "Хання-Син-Кё"[29]. Когда это было сделано, священник дал Хоити такие наставления:
– Сегодня ночью, как только я уйду, вы должны находиться на веранде и ждать. Вас позовут. Но, что бы ни случилось, не отвечайте и не двигайтесь. Ничего не говорите и сидите не двигаясь, как будто вы медитируете. Если вы пошевелитесь или издадите хоть малейший шум, вас разорвут на куски. Не пугайтесь и не думайте о том, чтобы звать на помощь, потому что ничто не поможет вам спастись. Если вы в точности исполните то, что я вам сказал, опасность минует и вам больше нечего будет бояться.
После наступления темноты священник и помощник ушли, а Хоити сел на веранде, как ему было сказано. Он положил свою биву на настил рядом с собой и, приняв позу для медитации, старался не проронить ни звука, не закашлять и тихо дышать. Так прошло несколько часов.
Затем он услышал отзвук приближавшихся шагов со стороны большой дороги. Шаги вошли в ворота, пересекли сад, приблизились к веранде и остановились прямо перед ним.
– Хоити! – воззвал громкий голос. Слепой человек сдержал дыхание и продолжал сидеть неподвижно.
– Хоити! – грозно прозвучал голос во второй раз.
Затем третий раз – свирепо:
– Хоити!
Хоити остался неподвижен как камень, и голос прорычал:
– Никто не отвечает! Так не пойдет! Я должен узнать, где этот парень...
Раздался грохот тяжелых ног, подымавшихся на веранду. Шаги неторопливо приблизились и остановились около него. Затем несколько долгих минут стояла мертвая тишина, и Хоити чувствовал, как его тело сотрясается от биения сердца.
Наконец грубый голос пробормотал около него:
– Вот бива, но того, кто на ней играет, я не вижу – только два уха!.. Это объясняет, почему он не отвечал: у него нет рта, чтобы ответить; от него ничего не осталось, кроме ушей... Придется отнести эти уши моему господину; я возьму их в доказательство, что его августейшие повеления исполнялись, насколько это было возможно...
В то же мгновение Хоити почувствовал, как железные пальцы схватили его уши и оторвали их! Хотя ему было очень больно, он не издал ни звука. Тяжелые шаги начали удаляться по веранде, спустились в сад, пересекли дорогу и прекратились. Слепой человек чувствовал, как по обе стороны головы сочится густая теплая кровь, но не осмеливался поднять руки... Незадолго до восхода солнца возвратился священник. Он сразу поспешил к веранде, наступил на что-то липкое, поскользнулся и издал крик ужаса, так как, по его словам, при свете фонаря увидел, что это липкое – кровь. Тут же, однако, он заметил Хоити, сидевшего там, в позе для медитации, и увидел, что кровь все еще сочится из его ран.
– Мой бедный Хоити! – закричал пораженный священник. – Что это?.. Вы ранены?
Услышав голос друга, слепой человек почувствовал себя в безопасности. Он зарыдал и сквозь слезы рассказал о том, что пережил этой ночью.
– Бедный, бедный Хоити! – воскликнул священник. – Это моя ошибка! Ох, как я ошибся!..
Всюду на вашем теле были начертаны священные тексты – кроме ваших ушей! Я доверил своему помощнику сделать эту часть работы и поступил очень, очень неправильно, не удостоверившись, что он сделал это!.. Ну, теперь горю не поможешь; мы можем только попробовать вылечить ваши раны как можно скорее... Не стоит унывать, друг, опасность теперь позади. Вас больше не побеспокоят те посетители.
С помощью хорошего лекаря Хоити скоро поправился. История о его странных приключениях распространилась повсюду и вскоре сделала его известным. Многие благородные люди приезжали в Акамагасэки, чтобы послушать его рассказ, и делали ему большие денежные подарки, так что он стал богатым человеком... Но с того времени его называли не иначе как "Мими-наси-Хоити" – "Безухий Хоити".
Когда-то жил сокольничий и охотник по имени Сёндзё. Он жил в районе Тамура-но-Го, в провинции Муцу. Как-то раз он вышел на охоту и не мог найти никакой добычи. Но по пути домой, в месте под названием Аканума, он увидел пару осидори[30] (уток-мандаринок), которые вместе плавали на реке, которую он собирался пересечь. Убивать осидори нехорошо, но так случилось, что Сёндзё был очень голоден, и он выстрелил в уток. Его стрела попала в самца, а самка быстро уплыла к противоположному берегу и исчезла. Сёндзё отнес мертвую птицу домой и приготовил ее.
Той ночью он увидел грустный сон. Ему приснилось, что красивая женщина вошла в его комнату, стала рядом с его подушкой и начала плакать. Она так горько плакала, что Сёндзё чувствовал, будто его сердце разрывается от ее плача. И женщина кричала ему:
– Почему, о, почему вы убили его? Что плохого он сделал? Мы были так счастливы вместе в Акануме – и вы убили его! Какой вред он причинил вам? Вы хотя бы понимаете, что вы сделали? О, знаете ли вы, какое жестокое, какое злое деяние совершили? И меня вы тоже убили, так как я не смогу жить без своего мужа! Я пришла только для того, чтобы сообщить вам об этом...
И она снова громко заплакала, так горько, что ее крик проникал до мозга костей. Продолжая рыдать, она прочитала такое стихотворение:
(Когда наступили сумерки, я пригласила его возвратиться со мной! А теперь мне спать в одиночестве в тени камыша Аканумы. – Ах! Какая невыразимая боль[31]).
Произнеся эти стихи, она воскликнула:
– Ах, вы не знаете, вы не можете знать, что вы сделали! Но завтра, когда вы пойдете к Акануме, вы увидите... Да, вы увидите...
Так сказав, она, жалобно плача, ушла.
Когда утром Сёндзё проснулся, этот сон оставался в его уме настолько ярким, что он был очень обеспокоен. Он помнил слова: "Но завтра, когда вы пойдете к Акануме, вы увидите... Вы увидите..." И он тотчас решил пойти туда, чтобы разузнать, был ли его сон чем-то большим, чем сон.
Так что он отправился к Акануме. Там, подойдя к берегу реки, он увидел самку осидори, плававшую в одиночестве. В тот же момент птица заметила Сёндзё, но вместо того, чтобы уплывать, она поплыла прямо к нему, глядя на него странным неподвижным взглядом. Затем она клювом вспорола себе тело и умерла на глазах у охотника...
Сёндзё побрил голову и ушел в монастырь.
Давным-давно в городе Ниигата, в провинции Этидзэн жил человек по имени Нагао Тосэи.
Нагао был сыном лекаря и обучался профессии своего отца. В раннем возрасте он был обручен с девочкой по имени О-Тэи, дочерью одного из друзей отца. Оба семейства согласились, что свадьба должна состояться, как только Нагао закончит учебу. Но здоровье О-Тэи оказалось слабым, и в пятнадцать лет она заболела неизлечимой чахоткой. Узнав, что должна умереть, она послала за Нагао, чтобы попрощаться с ним.
Когда он стал на колени у ее кровати, она сказала ему:
– Нагао-сама[32], мой суженый, нас обещали друг другу в детстве, и мы должны были вступить в брак в конце года. Но теперь я умираю – боги знают, что для нас лучше. Если бы я могла прожить на несколько лет дольше, я бы только продолжала причинять неприятности и огорчения другим. Так как у меня такое слабое тело, я не смогла бы быть хорошей женой, и поэтому даже желание жить, ради вашей пользы, было бы очень эгоистичным желанием. Я готова умереть и хочу, чтобы вы обещали, что не будете огорчаться... Кроме того, я хочу сказать вам, что, думаю, мы встретимся снова...
– Конечно, мы встретимся снова, – искренне ответил Нагао. – И в той Чистой земле[33] не будет никакой боли разлуки.
– Нет, нет! – мягко отвечала она. Я имею в виду не Чистую землю. Я считаю, что нам предназначено снова встретиться в этом мире, хотя завтра меня похоронят.
Нагао посмотрел на нее с любопытством и увидел, как она улыбается, заметив его удивление. Она продолжила своим нежным, мечтательным голосом:
– Да, я имею в виду этот мир, вашу настоящую жизнь, Нагао-сама... Конечно, если вы желаете этого. Только, для того, чтобы это произошло, я должна снова родиться девочкой и достичь зрелого возраста. Так что вы должны ждать. Пятнадцать-шестнадцать лет – это долго... Но, мой суженый муж, вам только девятнадцать лет...
Стремясь смягчить момент ее смерти, он ласково ответил:
– Ждать вас, моя суженая, скорее радость для меня, чем обязанность. Мы принадлежим друг другу семь жизней.
– Но вы сомневаетесь? – спросила она, глядя ему в лицо.
– Моя дорогая, – ответил он, – я сомневаюсь в том, что смогу узнать вас в другом теле, под другим именем, если вы не дадите мне знак или примету.
– Этого я не могу сделать, – сказала она. – Только боги и будды знают, как и где мы встретимся. Но я уверена, очень, очень уверена, что, если вы не расхотите принять меня, я буду способна возвратиться к вам... Помните мои слова...
Она замолчала, и ее глаза закрылись. Она была мертва.
Нагао был искренне привязан к О-Тэи и сильно тосковал по ней. Он сделал траурную табличку с ее дзокумё[34], поместил ее в свой буцудан[35] и ежедневно приносил перед ней жертвоприношение. Он размышлял над теми странными словами, которые О-Тэи сказала ему перед смертью. В надежде угодить ее духу, он написал торжественное обещание взять ее в жены, если она когда-либо возвратится к нему в другом теле. Это письменное обещание он запечатал своей печатью и поместил в буцудан около траурной таблички О-Тэи.
Однако, поскольку Нагао был единственным сыном, было необходимо, чтобы он женился. Вскоре он почувствовал себя обязанным уступить пожеланиям семьи и принять жену, которую выбрал ему отец. После женитьбы он продолжал совершать жертвоприношения перед табличкой О-Тэи и с любовью вспоминать о ней. Но постепенно ее образ стал тускнеть в его памяти – как сон, который трудно вспомнить. Шло время.
В те годы с ним случилось множество несчастий. Он потерял родителей, затем жену и единственного ребенка. Так что он оказался один в этом мире. Он отказался от своего пустынного дома и отправился в долгое путешествие в надежде развеять печаль.
Как-то раз, во время своего путешествия, он достиг Икао – горной деревни, до сих пор знаменитой благодаря теплой весне и красивому пейзажу окрестностей. В деревенской гостинице, в которой он остановился, прислуживать ему прислали молодую девушку. Как только он увидел ее лицо, он почувствовал, что его сердце забилось так сильно, как никогда раньше. Она была так удивительно похожа на О-Тэи, что он ущипнул себя, чтобы удостовериться, что это не сон. Она пришла, чтобы позаботиться об огне и пище и прибрать в комнате гостя, и каждая ее поза и движение оживляли в нем добрую память о той девочке, с которой он был обручен в юности. Он говорил с ней, и она отвечала мягким ясным голосом, который своей свежестью заставлял с печалью вспоминать о былых днях.
Затем, находясь в большом удивлении, он спросил ее:
– Старшая сестра[36], вы так сильно напоминаете мне человека, которого я давно знал, что я был поражен, когда вы вошли в эту комнату. Поэтому простите меня за то, что я спрошу вас, где вы родились и как ваше имя?
Немедленно – странным голосом, доносящимся из потустороннего мира, – она ответила:
– Мое имя – О-Тэи, а вы – Нагао Тосэи из Этиго, обещанный мне муж. Семнадцать лет назад я умерла в Ниигата. Тогда вы письменно обещали жениться на мне, если когда-либо я возвращусь в этот мир в теле женщины. Вы запечатали то письменное обещание печатью и поместили его в буцудан, около таблички с моим именем. И поэтому я возвратилась.
Как только эти слова слетели с ее уст, она упала без сознания.
Нагао женился на ней, и их брак был счастливым. Но ни разу впоследствии она не могла вспомнить то, что сказала ему в ответ на его вопрос в Икао, и при этом она не могла вспомнить хоть что-нибудь о своей прошлой жизни. Воспоминание о прежнем воплощении, таинственным образом проявившееся в момент той встречи, снова стало неясным и оставалось таким впоследствии.
Триста лет назад в деревне Асамимура, в округе Онсэнгори, в провинции Иё жил хороший человек по имени Токубэи. Этот Токубэи был самым богатым человеком в округе и мураосой, или главой деревни. Почти во всем ему сопутствовала удача, но он достиг сорока лет, так и не познав счастья отцовства. Поэтому он и его жена, переживая из-за своей бездетности, обращали многие молитвы к божеству Фудо-Мио-О, которому была посвящена известная святыня Саиходзи в Аса-мимуре.
Наконец их молитвы были услышаны, и жена Токубэи родила дочь. Девочка была очень симпатичной и получила имя Цую. Поскольку молока матери не хватало, они наняли няню по имени О-Содэ.
О-Цую подросла и стала очень красивой девочкой. Но в возрасте пятнадцати лет она заболела, и лекари полагали, что она умрет. В то время няня О-Содэ, которая любила О-Цую как свою дочь, отправилась в храм Саиходзи и возносила страстные мольбы Фудо-Саме от лица девочки. Ежедневно в течение двадцати одного дня она ездила в храм и молилась; в конце концов, О-Цую внезапно полностью выздоровела.
Тогда в доме Токубэи воцарилась большая радость. Он устроил праздник для всех своих друзей в честь этого счастливого события. Но ночью во время праздника няня О-Содэ внезапно заболела, а на следующее утро доктор, которого вызвали для нее, сообщил, что она умирает.
Тогда все семейство, в большой печали, собралось вокруг ее кровати, чтобы попрощаться с ней. Но она сказала им:
– Сейчас я должна вам сообщить что-то, чего вы не знаете. Моя молитва была услышана. Я молила Фудо-Саму, чтобы мне можно было умереть вместо О-Цую, и он, по своей большой милости, разрешил мне. Поэтому вы не должны огорчаться из-за моей смерти... но у меня есть одна просьба к вам. Я обещала Фудо-Саме, что я посажу вишневое дерево в саду Саиходзи в качестве благодарственной жертвы и ознаменования. Теперь я не смогу сделать это сама, поэтому я прошу вас исполнить мою клятву за меня... Прощайте, дорогие друзья, и помните, что я была счастлива умереть ради блага О-Цую.
После похорон О-Содэ родители О-Цую посадили в саду Саиходзи молодую вишню – самую красивую, которую только можно было найти. Дерево росло, а на шестнадцатый день второго месяца следующего года – в годовщину смерти О-Содэ – оно чудесным образом расцвело. Оно продолжало расцветать двести пятьдесят четыре года – всегда в шестнадцатый день второго месяца; его цветы, розовые и белые, были похожи на соски женских грудей, обрызганные молоком. И люди называли его Убадзакурой – "Вишневым деревом няни".
Было приказано, чтобы казнь проводилась в саду ясики[37]. Человек был отведен туда и поставлен на колени на широком посыпанном песком месте, пересеченном линией тоби-иси, или камней, используемых для мощения дорожек, какие все еще можно увидеть в японских декоративных садах. Его руки были связаны сзади. Слуги принесли ведра воды и мешки для риса, заполненные галькой. Они расставили эти мешки вокруг стоящего на коленях человека, так чтобы он не мог двигаться. Прибыл хозяин, который наблюдал за приготовлениями. Он счел их удовлетворительными и не сделал никакого замечания.
Внезапно осужденный человек выкрикнул ему:
– Достопочтенный господин, проступок, за который я был осужден, я совершил неумышленно. Только моя очень большая глупость послужила причиной ошибки. От рождения глупый из-за своей кармы, я не всегда мог понимать, что делаю ошибки. Но убивать человека за то, что он глуп, неправильно, и за это зло воздается. Вы убиваете меня, и я буду отмщен; из чувства обиды, которое вы вызываете, прибудет месть, и за зло будет воздано злом...
Если человека убить, когда тот чувствует сильную обиду, его призрак будет способен отомстить убийце. Это самурай знал. Он ответил очень мягко, почти ласково:
– Мы позволим вам пугать нас столько, сколько вы пожелаете – но после вашей смерти. Однако трудно представить, что вы осознаете то, о чем говорите. Попытаетесь ли вы дать нам какой-либо знак вашей большой обиды – после того, как ваша голова будет отрублена?
– Конечно, да, – ответил человек.
– Очень хорошо, – сказал самурай, доставая свой длинный меч, – теперь я отрублю вам голову. Прямо перед вами лежит камень. После того, как ваша голова будет отрублена, попробуйте его укусить. Если ваш рассерженный призрак поможет вам сделать это, некоторые из нас, может быть, испугаются... Вы попробуете укусить камень?
– Я укушу его! – кричал человек в большом гневе. – Я укушу его! Я укушу его!
Последовал быстрый, размашистый удар и глухой хруст. Связанное тело накренилось на мешки из-под риса, две струи крови хлынули из рассеченной шеи, голова слетела на песок. Она медленно покатилась к камню, а затем, внезапно подпрыгнув, вцепилась в верхний край камня зубами, отчаянно держалась за него на мгновение, упала и застыла.
Все молчали. Слуги в ужасе смотрели на своего хозяина. Он, казалось, был весьма беззаботным. Он просто передал меч ближайшему слуге, который из деревянного ковша полил водой на лезвие, а затем несколько раз тщательно протер сталь листом мягкой бумаги... Таким образом, окончилась официальная часть этого инцидента.
Несколько месяцев после этого слуги и члены семьи жили в постоянном страхе, что их посетит призрак. Никто из них не сомневался, что обещанная месть свершится, и постоянный ужас, в котором они находились, заставлял их слышать и видеть многое из того, чего не было. Они стали бояться звука ветра в бамбуке и теней в саду. Наконец, посовещавшись, они решили попросить своего хозяина совершить Сэгаки-службу[38] от имени мстительного духа.
– Это излишне, – сказал самурай, когда его старший слуга передал ему общее желание. – Я понимаю, что стремление умирающего человека к мести может служить причиной для опасения. Но в этом случае бояться нечего.
Слуга смотрел на своего хозяина с мольбой в глазах, но не решался спросить о причине его удивительной самоуверенности.
– О, причина достаточно проста, – объявил самурай, угадав невысказанное сомнение. – Только самое последнее намерение того человека могло быть опасно. Когда я спровоцировал его дать мне знак, я отвлек его внимание от желания отомстить. Он умер со страстным желанием вцепиться в камень, и только той цели он был способен достичь, но никакой иной. Все остальное он, должно быть, забыл. Так что вы не должны чувствовать никакого опасения в дальнейшем по этому поводу.
И действительно, мертвец не доставил никакой неприятности. Ничего вообще не произошло.
Восемь веков назад священники Мугэнямы в провинции Тотоми[39] захотели изготовить большой колокол для своего храма и попросили женщин своего прихода помочь им и принести старые бронзовые зеркала, из которых можно было бы отлить колокол.
В то время в Мугэняме жила молодая женщина, жена земледельца. Она принесла свое зеркало в храм, но потом сильно жалела о нем. Она вспоминала то, что ее мать говорила об этом зеркале, а также то, что оно принадлежало не только ее матери, но и матери, и бабушке ее матери; она вспоминала счастливые улыбки, которые это зеркало отражало. Конечно, если бы она могла предложить священникам некоторую сумму денег вместо зеркала, она попросила бы, чтобы они вернули ее семейную реликвию. Но у нее не было достаточно денег. Всякий раз, когда она приходила к храму, она видела свое зеркало, находившееся во внутреннем дворе, за оградой, среди сотен других зеркал, нагроможденных там. Она узнала его по изображению сё-тику-баи на его обратной стороне; эти приносящие удачу символы сосны, бамбука и сливы очаровали ее глаза, когда в младенческом возрасте мать впервые показала ей зеркало. Она ждала случая украсть зеркало и спрятать его, так чтобы она могла после этого всегда беречь его. Но такого случая не было, и она стала очень несчастной, чувствуя, будто она по глупости отдала часть своей жизни. Она размышляла над старым высказыванием, что зеркало – это Душа женщины (мистическое высказывание, соответствующее китайскому представлению о Душе, написанное на задней части многих бронзовых зеркал), и она боялась, что сейчас оно было более роковым, чем как она считала прежде. Но она не смела говорить о своих страданиях никому.
Однако, когда все зеркала, пожертвованные для колокола Мугэнямы, послали в литейную, ремесленники обнаружил, что есть одно зеркало, которое они не могут переплавить. Снова и снова они пытались переплавить его, но все их усилия были напрасны. Очевидно, женщина, которая пожертвовала это зеркало храму, сожалела об этом. Она не совершила пожертвование от всего сердца, и поэтому ее эгоистичная душа, оставаясь с зеркалом, сохраняла его крепким и холодным в печи.
Конечно, каждый об этом узнал, и вскоре всем стало известно, чье это зеркало. И из-за того, что ее тайная ошибка стала известна всем, бедная женщина начала очень стыдиться и озлобилась. И поскольку она не смогла перенести позора, она утопилась, написав прощальное послание, содержавшее следующие слова:
"Когда я умру, переплавить зеркало и отлить колокол будет не трудно. Но тому, кто разобьет этот колокол, звоня в него, мой призрак принесет большое богатство".
Всем известно, что последнее желание или обещание человека, который умирает в гневе или совершает самоубийство в гневе, как считается, обладает сверхъестественной силой. После того как зеркало умершей женщины было переплавлено и колокол был успешно изготовлен, люди вспомнили слова ее послания. Они были уверены в том, что дух покойницы принесет богатство тому, кто разобьет колокол, и, как только он был установлен во дворе храма, приходили во множестве, чтобы звонить в него. Изо всех своих сил они качали его, но колокол оказался достаточно прочным и сопротивлялся их усилиям. Однако люди не разочаровывались. День за днем, в любое время они продолжили неистово звонить в колокол, не обращая внимания на протест священников. Постоянный звон стал настоящим бедствием; и священники не могли выносить его. Они избавились от колокола, откатив его с холма в болото. Болото было глубоким, и оно поглотило его; таким был конец колокола. Только легенда о нем продолжает жить, и в этой легенде он назван Мугэн-Канэ, или Колокол Мугэна[40].
Однажды, когда Кокуси Мусо, священник буддистской секты "дзэн", путешествовал в одиночку через провинцию Мино[41], он потерялся в горном районе, где не было никого, кто бы мог указать ему путь. Долгое время он беспомощно блуждал там и стал впадать в отчаяние от того, что не мог найти пристанище на ночь. Вдруг он заметил на вершине холма, освещенного последними лучами солнца, одну из тех уединенных хижин, называемых "андзицу", которые строились для священников-отшельников. Она, как казалось, находилась в полуразрушенном состоянии, но он поспешил к ней и обнаружил, что в ней жил пожилой священник. Он попросил его оказать милость и позволить провести здесь ночь. Старик резко отказал ему, но направил Мусо к какой-то деревне в прилегающей долине, где он сможет найти жилье и пищу.
Мусо нашел путь к деревне, которая состояла менее чем из дюжины домов. Его любезно пригласили остановиться в доме у старосты. К моменту прихода Мусо в главном помещении собралось сорок-пятьдесят человек. Но ему показали небольшую отдельную комнату, куда ему тут же принесли еду и постельные принадлежности. Утомленный, он лег спать очень рано. Но незадолго до полуночи он был разбужен громким плачем, раздававшимся в соседнем помещении. Спустя некоторое время ширмы мягко раздвинулись, и молодой человек, неся зажженный фонарь, вошел в комнату, с уважением приветствовал Мусо и сказал:
– Почтенный господин, моя печальная обязанность сообщить вам, что я являюсь теперь главой этого дома. Вчера я был всего лишь старшим сыном. Но так как вы прибыли сюда такой уставший, мы не желали, чтобы вы чувствовали обеспокоенность из-за чего-либо, поэтому мы не сообщали вам, что несколько часов назад умер отец. Люди, которых вы видели в соседней комнате, – это жители нашей деревни. Они все собрались здесь, чтобы отдать последний долг умершему, и теперь идут в другую деревню, приблизительно в трех милях отсюда, – по нашей традиции никто из нас не может оставаться в деревне ночью после того, как кто-то умер. Мы совершаем надлежащие приношения и молитвы, а затем уходим, оставляя труп в одиночестве. Странные вещи всегда случаются в доме, где был оставлен труп, так что мы думаем, что для вас будет лучше уйти с нами. Мы можем найти вам хорошее жилье в другой деревне. Но, поскольку вы священник, вы, возможно, не боитесь демонов и злых духов, и, если не боитесь оставаться наедине с телом, можете воспользоваться этим бедным домом. Однако я должен сообщить вам, что никто, кроме священника, не посмел бы остаться здесь этой ночью.
Мусо ответил ему:
– Я глубоко благодарен за ваши добрые намерения и щедрое гостеприимство. Но мне жаль, что вы не сообщили мне о смерти вашего отца, когда я прибыл. Хотя я был немного утомлен, но, конечно, не настолько, что не смог бы исполнить свои обязанности священника. Если бы вы сообщили мне обо всем, я смог бы совершить службу перед вашим уходом. Поскольку все получилось так, как получилось, я совершу службу после того, как все вы уйдете, и останусь с телом до утра. Я не знаю, что вы подразумеваете, когда говорите об опасности пребывания здесь в одиночестве, но я не боюсь призраков и демонов, поэтому, пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.
Молодого человека, казалось, обрадовали эти обещания. Он выразил свою благодарность подобающими словами. Затем, когда другие члены семьи и люди, собравшиеся в смежной комнате, которым было сообщено о добрых обещаниях священника, пришли благодарить его, хозяин дома сказал:
– Теперь, почтенный господин, мы вынуждены оставить вас одного и попрощаться с вами. В соответствии с правилами нашей деревни никто из нас не может оставаться здесь после полуночи. Мы просим вас, добрый господин, позаботиться о себе, пока мы не можем прислуживать вам. И если вам случиться услышать или увидеть что-нибудь странное во время нашего отсутствия, пожалуйста, сообщите нам об этом, когда мы вернемся утром.
Затем все, кроме священника, покинули дом. Священник отправился в комнату, где находилось мертвое тело. Перед трупом стояли обычные жертвы и горела небольшая буддистская лампада – томе. Священник совершил службу и исполнил погребальный обряд, после чего стал медитировать. В медитации он провел несколько спокойных часов, и ни звука не нарушало покоя пустынной деревни. Но когда ночная тишина наиболее углубилась, туда бесшумно вошло Нечто, громадное и неопределенной формы. И в тот же самый момент Мусо обнаружил, что не может двигаться и говорить. Он видел, как Нечто поднимает труп будто руками и пожирает его быстрее, чем кот съедает крысу, начиная с головы и съедая все: волосы, кости и даже саван. Чудовищное Нечто, покончив с телом, направилось к жертвам и съела их. Затем Оно ушло, столь же загадочно, как появилось.
Когда сельские жители возвратились утром, они обнаружили священника, ожидавшего их у двери дома старосты. Все поприветствовали его и, войдя в комнату и осмотрев ее, не выразили никакого удивления по поводу исчезновения тела и жертвоприношений. Но хозяин дома сказал Мусо:
– Почтенный господин, вы, вероятно, видели неприятные вещи этой ночью. Все мы беспокоились о вас. Но теперь мы очень счастливы, что вы живы и невредимы. С удовольствием мы остались бы с вами, если бы это было возможно. Закон нашей деревни, о котором я сказал вам прошлой ночью, обязывает нас покидать свои жилища после того, как кто-то умер, и оставлять труп в одиночестве. Всякий раз, когда этот закон нарушался, происходили большие несчастья. Всякий раз, когда мы не повинуемся, мы обнаруживаем, что за время нашего отсутствия труп и жертвоприношения исчезают. Возможно, вы заметили причину этого?
Тогда Мусо рассказал о бесформенном и ужасном Нечто, которое вошло в комнату с мертвым и пожрало тело и жертвоприношения. Никто, казалось, не был удивлен его рассказом; и хозяин дома заметил:
– То, что вы рассказали нам, почтенный господин, соответствует тому, что рассказывают об этом с древности.
Тогда Мусо спросил:
– А разве священник на холме никогда не исполняет погребальную службу для ваших умерших?
– Какой священник? – спросил молодой человек.
– Священник, который вчера вечером направил меня в эту деревню, – ответил Мусо. – Я посетил его андзицу на холме, вон там. Он отказался принять меня, но показал путь сюда.
Слушатели смотрели друг на друга с удивлением. В наступившей тишине хозяин дома сказал:
– Почтенный господин, на холме нет никакого священника и андзицу. Много поколений в окрестностях нет постоянного священника.
Мусо больше ничего не сказал по этому поводу. Добрые жители предположили, что его ввел в заблуждение какой-то дух. Но, попрощавшись с ними и получив все необходимые сведения о дальнейшем пути, он решил еще раз посмотреть на хижину на холме и таким образом проверить, был ли он обманут на самом деле. Он без труда нашел андзицу, и на сей раз, пожилой обитатель хижины пригласил его войти. Когда он вошел, отшельник смиренно склонился перед ним, воскликнув:
– О! Мне стыдно! Мне очень стыдно!
– Вы не должны стыдиться того, что отказали мне в ночлеге, – сказал Мусо. – Вы направили меня к той деревне, где со мной очень любезно обращались, и я благодарю вас за ту услугу.
– Я не могу предоставлять ночлег человеку, – сказал отшельник в ответ, – и вовсе не из-за отказа я стыжусь. Я стыжусь только того, что вам пришлось увидеть меня в моем настоящем виде. Это я на ваших глазах прошлой ночью пожирал труп и жертвоприношения... Знайте, почтенный господин, что я – дзикининки[42] – поедатель человеческой плоти. Сжальтесь надо мной и позвольте рассказать вам о тайной ошибке, из-за которой я был обращен в это состояние.
Давным-давно я был священником этой пустынной области. Не было никакого другого священника на много лиг вокруг. В то время тела умерших жителей гор приносились сюда – иногда издалека, – чтобы я мог исполнить по ним священную службу. Но я совершал службу и исполнял обряды только в корыстных целях. Я думал только о еде и одежде, которые моя священная профессия позволяла мне получать. И из-за этой эгоистичной неблагочестивости я был повторно рожден, сразу после моей смерти, в виде дзикининки. С тех пор я должен питаться трупами людей, которые умирают в этом районе: каждого из них я должен пожирать так, как вы видели прошлой ночью... Теперь, почтенный господин, позвольте мне попросить вас исполнить Сэгаки-службу[43] для меня. Прошу вас, помогите мне своими молитвами, чтобы я мог поскорее освободиться от столь ужасного существования.
Как только отшельник произнес эту просьбу, он исчез. Хижина также исчезла в тот же самый момент. И Myсо Кокуси оказался в одиночестве, на коленях в высокой траве, около древней и обросшей мхом могилы, имевшей форму, называемую го-рин-иси[44], которая, вероятно, была могилой священника.
На дороге Акасака, в Токио, есть откос под названием Кии-но-куни-дзака, что означает "Откос провинции Кии". Неизвестно, почему он так называется. На одной стороне этого откоса можно увидеть древний ров, глубокий и очень широкий, с высокими зелеными краями, поднимающимися до места, где начинаются сады; с другой стороны дороги простираются длинные и высокие стены императорского дворца. Эта местность после наступления темноты была очень пустынна. Запоздалые пешеходы предпочитали совершать большой путь в обход, чем в одиночестве после заката идти около горы Кии-но-куни-дзака. Все это из-за мудзины, который имел обыкновение прогуливаться там[45].
Последним человеком, который видел мудзину, был старый торговец из квартала Кеба-си. Он и рассказал следующую историю.
Однажды поздно ночью, он быстро шел около Кии-но-куни-дзака и заметил женщину, сидевшую надо рвом в полном одиночестве и горько плакавшую. Боясь, что она собирается утопиться, он остановился, чтобы предложить ей посильную помощь или утешение. Женщина была хрупкой и изящной, в красивой одежде, с волосами, уложенными, как у молодой девушки из хорошей семьи.
– О-дзоту[46], – воскликнул он, приближаясь к ней, – О-дзоту, не плачьте так!.. Расскажите мне, что вас расстроило, и если возможно помочь вам, мне доставит удовольствие это сделать.
Он говорил искренне, так как был очень добрым человеком. Но она продолжала плакать, заслоняя лицо длинным рукавом.
– О-дзоту, – снова сказал он как можно мягче, – пожалуйста, послушайте меня!.. Не подобает быть в таком месте ночью одной молодой девушке! Не плачьте, я умоляю вас! Только скажите мне, как я могу помочь вам!
Она медленно поднялась, но, повернувшись к нему спиной, продолжала стонать и рыдать в рукав. Он положил руку на ее плечо и попросил:
– О-дзоту! О-дзоту! О-дзоту! Прислушайтесь к моим словам хотя бы на мгновенье! О-дзоту! О-дзоту!
И тогда эта О-дзоту повернулась к нему, опустила рукав и провела по лицу рукой. Торговец увидел, что у нее не было глаз, носа и рта. Он закричал и убежал[47].
Он бежал и бежал от Кии-но-куни-дза-ка. Перед ним была тьма и пустота. Он все бежал и бежал, не осмеливаясь оглянуться назад. Наконец вдали он увидел отблеск фонаря, напоминавший свет светлячка, и направился к нему. Оказалось, что это был всего лишь фонарь странствующего торговца собой[48], который поставил свою палатку на обочине. Но любой свет и любой человек были хороши после того, что старик пережил. Он бросился в ноги торговцу, крича:
– Ах! А-а!! А-а!!!
– Корэ! Корэ![49] – грубо прикрикнул торговец. – Эй, что с вами? Вас кто-то ранил?
– Нет, никто меня не ранил, – задыхаясь, сказал тот, – только... Ах! А-а!
– Вас просто напугали? – уточнял торговец. – Грабители?
– Не грабители, не грабители, – задыхался испуганный человек. – Я видел... я видел женщину около рва, и она показала мне... Ах! Я не могу сказать вам, что она показала мне!
– Хэ[50]! То, что она показала вам, было чем-то вроде ЭТОГО? – закричал торговец, поглаживая свое лицо, которое тоже стало похоже на яйцо... И в тот же момент погас свет.
Почти шестьсот лет назад жил самурай по имени Исогаи Хэидадзаэмон Такэцура, который служил господину Кикудзи из Кюсю. Этот Исогаи унаследовал от многих воинственных предков прирожденную способность к военному ремеслу и невероятную силу. Еще будучи мальчиком, он превзошел своих преподавателей в искусстве фехтования, в стрельбе из лука и во владении копьем и проявил себя как смелый и искусный солдат. Впоследствии, во время войны Эикё[51], он столь отличился, что удостоился высоких почестей. Но когда дом Кикудзи пришел в упадок, Исогаи оказался без хозяина. Он мог бы легко поступить на службу к другому дайме, но поскольку никогда не искал собственной пользы, а его сердце осталось верным прежнему господину, предпочел порвать с миром. Поэтому он обрезал волосы и стал странствующим священником, приняв буддистское имя Кваирё.
Но под коромо[52] священника у Кваирё не перестало биться сердце самурая. Как прежде он смеялся над риском, так и теперь презирал опасность. В любую погоду и в любое время года он путешествовал, проповедуя благой Закон в тех местах, куда не посмел бы пойти ни один священник. Ведь тот век был веком насилия и хаоса. На больших дорогах одинокому путешественнику всегда грозила опасность, даже если он был священником.
В ходе своей первой дальней поездки Кваирё посетил провинцию Каи[53]. Однажды вечером, когда он странствовал по гористой части этой провинции, темнота застигла его в очень пустынном районе, далеко от какой-либо деревни. Поэтому он решил провести ночь под открытым небом и нашел подходящее место, покрытое травой, на обочине. Он лег и приготовился спать. Он всегда приветствовал неудобства, и даже голая скала была для него хорошей кроватью, когда нельзя было найти ничего лучшего, а корень сосны служил ему превосходной подушкой. Его тело было словно из железа, и его никогда не беспокоили роса, дождь, мороз или снег.
Едва он прилег, на дороге появился человек, который нес топор и большую вязанку дров. Дровосек приостановился, посмотрел на лежащего Кваирё и, немного помолчав, сказал с удивлением:
– Что же вы за человек, добрый господин, если один осмеливаетесь ложиться в таком месте? Здесь бродят привидения, много привидений. Разве вы не боитесь Волосатых Тварей?
– Мой друг, – бодро ответил Кваирё, – я только странствующий священник, "Гость облака и воды", как люди называют это, "Ун-суи-но-рёкаку"[54]. И я не меньше, чем остальные, боюсь Волосатых Тварей, если вы имеете в виду духа-лису или духа-барсука или других подобных существ. Что касается уединенных мест, то мне они нравятся: подходят для медитации. Я приучен к сну на свежем воздухе и научился никогда не бояться за свою жизнь.
– Вы, должно быть, действительно храбрый человек, господин священник, – ответил дровосек, – если легли здесь! У этого места плохое название, очень плохое название. Но, поскольку есть пословица "Кунси аяюки ни тикаёрадзу" ("хороший человек понапрасну не подвергает себя опасности"), я должен сообщить вам, господин, что спать здесь очень опасно. Поэтому, хотя мой дом – всего лишь убогая хижина, позвольте мне пригласить вас к себе. Что касается пищи, у меня нет ничего, чтобы предложить вам. Но есть, по крайней мере, крыша над головой, и вы можете безопасно переночевать в моем доме. Он говорил искренне, и Кваирё, которому пришелся по душе любезный тон дровосека, принял его скромное предложение. Дровосек повел его по узкой дорожке. Это была неровная и опасная дорожка, идущая иногда вдоль края пропасти, иногда покрытая скользкими корнями, иногда изгибавшаяся вокруг неровной скалы. Но, наконец, Кваирё оказался на ровном месте наверху холма; на небе сияла полная луна. Он увидел перед собой небольшой, с соломенной крышей дом, хорошо освещенный изнутри. Дровосек подвел его к навесу в задней части дома, куда по бамбуковым трубам была проведена вода от находящегося невдалеке потока. Они оба вымыли ноги. За навесом виднелся сад, дальше чернели кедровая роща и бамбуковые заросли. За деревьями поблескивал и переливался в лунном свете подобно длинной белой одежде поток, стекавший откуда-то сверху.
Когда Кваирё вошел в дом со своим проводником, он увидел четверых его обитателей – мужчин и женщин, которые грели руки у небольшого огня, разожженного в ро[55] главной комнаты. Они низко поклонились священнику и почтительно поприветствовали его. Кваирё задался вопросом, как такие бедные и живущие в таком уединении люди могут знать вежливые формы приветствия. "Они хорошие люди, – думал он про себя, – и их, должно быть, научил кто-то, кто хорошо знаком с правилами приличия". Затем, повернувшись к арудзи, или хозяину дома, как другие назвали его, Кваирё сказал:
– По любезности вашей речи и по весьма обходительному приему, оказанному мне вашими домочадцами, я могу предположить, что вы не всегда были дровосеком. Может, прежде вы принадлежали к одному из более высоких классов?
Улыбнувшись, дровосек ответил:
– Господин, вы не ошибаетесь. Хотя теперь я живу так, как вы сами видите, раньше я был другим человеком. Моя история – это история жизни, которая потерпела крах из-за моей собственной ошибки. Мне приходилось служить одному дайме. На той службе я занимал не последнее место. Но я слишком любил женщин и вино и под влиянием страсти поступал безнравственно. Мой эгоизм привел к падению нашего дома и послужил причиной смерти многих людей. Возмездие следовало за мной, и я долгое время скитался. Теперь я часто молюсь, чтобы мне была дана возможность искупить то зло, которое я совершил, и восстановить могущество старого рода. Но я боюсь, что у меня никогда не будет такой возможности. Однако я пытаюсь преодолеть карму своих ошибок искренним раскаянием и тем, что всеми силами помогаю несчастным.
Кваирё порадовали эти слова арудзи, свидетельствовавшие о его добрых намерениях, и он сказал ему:
– Мой друг, мне приходилось наблюдать, как человек, склонный к легкомыслию в юности, в последующие годы становился образцом в отношении правильного образа жизни. В священных сутрах написано, что самые упорные в злых проступках могут стать, если захотят, самыми упорными в совершении добра. Я не сомневаюсь, что у вас доброе сердце, и я надеюсь, что вас ожидает лучшая судьба. Сегодня ночью я прочитаю сутры ради вашего блага и буду молиться, чтобы вы получили силу для преодоления кармы прошлых ошибок.
Пообещав это, Кваирё пожелал арудзи доброй ночи. Ему показали очень маленькую боковую комнату, где для него была приготовлена кровать. Затем все, кроме священника, отправились спать, а он при свете бумажного фонаря стал читать сутры. До позднего времени Кваирё продолжал читать и молиться, затем он открыл небольшое окно в своей маленькой спальне, чтобы взглянуть на пейзаж, прежде чем ложиться. Ночь была красива. На небе было ни облачка. Не было ветра, и под ярким лунным светом листва отбрасывала резкие черные тени. В саду блестела роса. Пронзительные звуки сверчков создавали похожий на музыку шум. С наступлением ночи усилился звук соседнего каскада. Кваирё почувствовал жажду, слушая шум воды. Помня о бамбуковом водопроводе в задней части дома, он решил, что может пойти туда и напиться, не беспокоя сон никого из домашних. Очень мягко он раздвинул ширмы, которые отделяли его комнату от главного помещения. И при свете фонаря увидел пять обезглавленных тел!
Какой-то миг он стоял в изумлении, думая, что здесь было совершено преступление. Но тут же заметил, что в комнате не было ни капли крови и что безголовые шеи не выглядели так, будто от них отрезали головы. Тогда он подумал про себя: "Или это обман зрения, вызванный духами, или я попал в жилище рокуро-куби[56]. В книге Сосинки[57] написано, что, если кто-то находит тело рокуро-куби без головы и переносит тело в другое место, голова не сможет снова присоединиться к шее. Книга дальше говорит, что, когда голова возвращается и обнаруживает, что тела нет, она трижды ударяется об пол, отскакивая, как мяч, часто дышит, как при сильном испуге, и затем умирает. Итак, если они – рокуро-куби, это не предвещает мне ничего хорошего, поэтому я поступлю в соответствии с тем, что написано в книге".
Он подхватил тело арудзи за ноги, оттащил его к окну и вытолкнул наружу. Затем он подошел к задней двери, которая оказалась заперта, и, поразмыслив, предположил, что головы покинули дом через дымовое отверстие в крыше, которое оставалось открытым. Тихо отворив дверь, он вышел в сад и направился в рощу, которая была за садом. Он слышал голоса, долетавшие до него из рощи, и пошел в их направлении, крадучись от одной тени до другой, пока не нашел хорошего укрытия. Затем, выглянув из-за ствола, он увидел головы – все пять, которые порхали в воздухе и разговаривали между собой. Они поедали червей и насекомых, которых находили на земле или на деревьях. Затем голова арудзи прекратила есть и сказала:
– О, этот странствующий священник, который пришел сегодня вечером! У него такое упитанное тело! Если мы съедим его, то отлично набьем животы. Я глупо поступил, разговаривая с ним: это побудило его читать сутры по моей душе! Приближаться к нему, пока он их читал, было бы опасно. Мы не можем прикоснуться к нему, пока он молится. Но поскольку теперь уже почти утро, он, вероятно, уже, заснул. Пусть кто-нибудь из вас пойдет в дом и посмотрит, что он делает.
Другая голова – голова молодой женщины – тотчас поднялась и, как летучая мышь, запорхала к дому. Через несколько минут она возвратилась и хрипло закричала испуганным голосом:
– Этого странствующего священника нет в доме, он ушел! Но это не самое худшее. Он забрал тело нашего арудзи, и я не знаю, куда он его дел.
Услышав это, голова арудзи, которая была хорошо видна в лунном свете, приняла ужасное выражение: глаза выпучились, волосы ощетинились, зубы заскрежетали. Затем из ее губ вырвался крик, и, плача от гнева, она воскликнула:
– Если мое тело забрали, я не смогу воссоединиться с ним! Теперь я должен умереть! И все из-за этого священника! Но прежде, чем я умру, я доберусь до этого священника! Я разорву его! Я пожру его! Вон он – за тем деревом! Он прячется за тем деревом! Смотрите! Жирный трус!
В тот же момент голова арудзи с четырьмя другими головами запрыгала к Кваирё. Но мужественный священник уже вооружился дубинкой, сломав молодое дерево. Этой дубинкой он принялся колотить по головам, как только они приблизились, нанося мощные удары. Четыре головы сбежали. Но голова арудзи, получая все новые и новые удары, в отчаянии продолжала нападать на священника и, наконец, вцепилась в левый рукав его одежды. Кваирё, однако, быстро схватил голову за волосы и несколько раз ударил ее. Не ослабляя хватки, она протяжно застонала и затем прекратила борьбу. Она была мертва. Но ее зубы все еще держали рукав. Даже собрав все силы, Кваирё не мог разжать челюсти.
С головой, все еще болтавшейся на его рукаве, он возвратился домой и там обнаружил остальных четырех рокуро-куби, сидевших вместе на корточках; их побитые и кровоточащие головы уже присоединились к телам. Но когда рокуро-куби почувствовали его приближение, все они закричали:
– Священник! Священник! – и сбежали через другую дверь в лес.
На востоке небо прояснялось. Начинался рассвет. Кваирё знал, что сила гоблинов ограничивалась часами темноты. Он смотрел на голову, которая уцепилась за его рукав. Ее лицо было испачкано кровью, пеной и глиной. Он громко засмеялся, подумав про себя: "Какой миягэ[58]! – голова гоблина!" Затем, собрав свои немногие вещи, он неторопливо спустился с горы, чтобы продолжить свой путь.
Прибыв в Суву, что в Синано[59], он торжественно зашагал по главной улице с головой, висящей на его локте. При виде этого какая-то женщина упала в обморок, дети закричали и разбежались. Началась большая давка и шум, пока торитэ (в то время так назывались чиновники, следившие за порядком) не схватили священника и не отвели его в тюрьму. Они предположили, что та голова была головой убитого человека, который в момент смерти схватился зубами за рукав убийцы. Что касается Кваирё, он только улыбнулся и ничего не говорил, когда они допрашивали его. Итак, проведя ночь в тюрьме, он предстал перед судьями того района. Ему приказали объяснить, как он, священник, был обнаружен с головой человека, вцепившейся в его рукав, и почему он смел так бесстыдно демонстрировать свое преступление людям.
Кваирё в ответ лишь громко расхохотался и затем сказал:
– Господа, я не вешал эту голову на свой рукав. Она сама вцепилась в него – против моего желания. И я не совершил никакого преступления. Прежде всего, это голова не человека, а гоблина. И если я послужил причиной смерти гоблина, то я не делал этого, чтобы просто пролить кровь, но из предосторожности, ради собственной безопасности.
Он рассказал о своем приключении, взрываясь смехом при воспоминании о схватке с пятью головами.
Но судьи не смеялись. Они считали, что он был закоренелым преступником и своей историей оскорблял их рассудок. Поэтому, отказавшись от дальнейшего допроса, они решили приговорить его к немедленной казни, – все, кроме одного старика. Этот пожилой судья не сделал ни одного замечания во время суда, но, услышав мнение коллег, поднялся и сказал:
– Давайте сначала тщательно осмотрим голову, так как мы этого так и не сделали. Если священник говорит правду, сама голова должна об этом свидетельствовать. Принесите голову сюда!
Голова, все еще цеплявшаяся зубами за коромо, который был снят с плеч Кваирё, была помещена перед судьями. Старик повернул ее, тщательно осмотрел и обнаружил на затылке несколько странных красных отметин. Он обратил внимание коллег на это, а также на то, что края не имели следов, которые могли бы быть нанесены оружием. Напротив, края были гладкими, как края линии, по которой упавший лист отделяется от стебля.
– Я уверен, что священник сказал нам правду, – сказал старый судья. – Это голова рокуро-куби. В книге "Нан-хо-и-буцу-си" написано, что красные отметины всегда можно обнаружить на затылке настоящего рокуро-куби. Вот эти отметины: вы сами видите, что они не были нанесены краской. Кроме того, известно, что такие существа с древности живут в горах провинции Каи. Но вы, господин, – воскликнул он, обращаясь к Кваирё, – что вы за мужественный человек? Вы проявили большую храбрость, которой обладают лишь немногие священники; у вас дух солдата, а не священника. Возможно, вы когда-то были самураем?
– Ваше предположение справедливо, господин, – ответил Кваирё. – Перед тем как стать священником, я долгое время был военным и те дни не боялся ни человека, ни злого духа. Мое имя тогда было Исогаи Хэидадзаэмона Такэцура из Кюсю. Среди вас могут быть те, кто помнит его.
При упоминании этого имени в зале суда послышались голоса восхищения, так как среди присутствовавших было много тех, кто помнил его. Кваирё немедленно очутился среди друзей, а не судей, друзей, стремившихся выразить свое восхищение братской заботой. С почестями они проводили священника к резиденции дайме, который приветствовал его, угостил и одарил ценным подарком перед отбытием. Когда Кваирё покинул Суву, он был так счастлив, как только может быть счастлив священник в этом преходящем мире. Что касается головы, он взял ее с собой, шутливо утверждая, что собирается использовать ее в качестве миягэ.
Через день или два после ухода из Сувы, Кваирё повстречался с грабителем, который остановил его в уединенном месте и потребовал, чтобы он разделся. Кваирё снял коромо и отдал его грабителю, который сразу заметил то, что висело на рукаве. Разбойник, хотя и не был трусом, испугался: он выпустил из рук одежду и отшатнулся. Затем он закричал:
– Вы! Что вы за священник? Вы еще худший человек, чем я! Да, я убивал людей, но я никогда не разгуливал с головой на рукаве. Хорошо, господин священник, я полагаю, что мы похожи друг на друга, и хочу сказать, что я восхищаюсь вами! Эта голова могла бы принести мне пользу, я мог бы пугать ею людей. Вы продадите мне ее? Вы можете взять мою одежду в обмен на ваш коромо, и я дам вам пять рё за эту голову.
Кваирё ответил:
– Я позволю вам взять голову и одежду, если так вы настаиваете, но я должен сообщить вам, что это не человеческая голова. Это голова гоблина. Поэтому, если вы купите ее и у вас впоследствии случится неприятность, пожалуйста, знайте, что я не обманул вас.
– Какой вы интересный священник! – воскликнул грабитель. – Вы убиваете людей и еще шутите над этим! Но я действительно настроен серьезно. Вот моя одежда, вот мои деньги. Теперь дайте мне голову... А почему вы так шутите?
– Берите, – сказал Кваирё. – Я не шутил. Единственная шутка в том – если по этому поводу вообще можно шутить, – что вы оказались настолько глупым, что за хорошие деньги купили голову гоблина.
И Кваирё, громко рассмеявшись, отправился дальше.
Таким образом, грабитель получил голову и коромо. Некоторое время на большой дороге он притворялся священником. Но, попав в окрестности Сувы, он узнал истинную историю головы и испугался, что дух рокуро-куби может принести ему неприятности. Поэтому он решил отнести голову туда, откуда она была взята, и похоронить ее вместе с телом. Он нашел путь к одинокому дому в горах Каи, но там уже никого не было, и он не смог обнаружить тело. Поэтому он похоронил голову отдельно, в роще позади дома, соорудил надгробную плиту на могиле и заказал Сэгаки-службу от имени духа рокуро-куби. И еще до недавних пор встречались люди, которые видели эту плиту.
Давным-давно в провинции Тамба[60] жил богатый торговец по имени Инамурая Гэнсукэ. У него была дочь по имени О-Соно. Поскольку она была очень умна и прекрасна, он посчитал, что ей будет недостаточно того обучения, которое могут дать ей местные преподаватели, и послал ее, в сопровождении нескольких преданных слуг, в Киото, где она могла получить образование, которое получали молодые девушки столицы. Окончив обучение, она вышла замуж за друга семьи ее отца – торговца по имени Нагарая. Она жила с ним счастливо почти четыре года, и у них родился ребенок. Но О-Соно заболела и умерла на четвертом году их совместной жизни.
Ночью после похорон О-Соно ее маленький сын сказал, что его мама вернулась и была в комнате наверху. Она улыбнулась ему, но не стала говорить с ним, поэтому он испугался и убежал. Тогда несколько членов семьи пошли наверх в комнату, которая принадлежала О-Соно. Они были поражены, увидев при свете маленькой лампады, которая была зажжена перед алтарем в той комнате, фигуру умершей. Она явилась им, стоящая перед танцу, или комодом, в котором все еще находились ее украшения и одежда. Ее голова и плечи были отчетливо различимы, но ниже талии тело становилось невидимым; это было похоже на ее незавершенное отражение, на тень, которая падает на воду.
Люди испугались и выбежали из комнаты. Внизу они стали совещаться, и мать мужа О-Соно сказала:
– Каждая женщина любит свои безделушки, и О-Соно также была очень привязана к своим вещам. Возможно, она вернулась, чтобы посмотреть на них. Умершие люди не делают этого, если их вещи отнести в храм округа. Если мы отнесем одежду и пояса О-Соно в храм, ее дух, вероятно, обретет покой.
Все согласились, что это должно быть сделано как можно скорее. На следующее утро комод был освобожден и все украшения и одежда О-Соно были отнесены в храм. Но следующей ночью она снова возвратилась и, как и прежде, смотрела на танцу. Она возвращалась еще и еще, каждую ночь, и этот дом стал домом страха.
Мать мужа О-Соно отправилась в храм округа, рассказала главному священнику все, то происходило, и попросила совета. Этот храм был храмом буддийской секты "дзэн", а главный священник был ученым старцем, известным как Даигэн Осё. Он сказал:
– Должно быть что-то, о чем она беспокоится, в или около того танцу.
– Но мы освободили все ящики комода, – ответила женщина. – В танцу ничего нет.
– Хорошо, – сказал Даигэн Осе, – сегодня вечером я приду в ваш дом, проведу некоторое время в той комнате и посмотрю, что можно сделать. Вы должны распорядиться, чтобы никто не входил в комнату, пока я буду там, до тех пор, пока я не позову.
После заката Даигэн Осе пришел в дом и вошел в комнату. Он оставался там один, читая сутры; до окончания часа Крысы[61] не происходило ничего странного. Затем перед танцу внезапно появилась фигура О-Соно. Ее лицо было задумчиво, и она смотрела на танцу.
Священник произнес священное заклинание, которое употребляется в таких случаях, и затем, обращаясь к привидению по кайме[62] О-Соно, сказал:
– Я пришел сюда, чтобы помочь вам. Возможно, в этом танцу есть что-то, о чем вы беспокоитесь. Могу ли я попробовать найти это для вас?
Тень дала согласие едва заметным движением головы. Священник, поднявшись, открыл верхний ящик. Он был пустым. Затем он открыл второй, третий и четвертый ящики. Он тщательно обыскал их заднюю часть и дно, осмотрел внутреннюю часть сундука, но ничего не нашел. Однако фигура продолжала пристально смотреть на сундук. "Что ей нужно?" – думал священник. Внезапно ему в голову пришла мысль, что что-то было спрятано под бумагой, которой обиты ящики. Он удалил обивку первого ящика – ничего! Он удалил обивку второго и третьего ящиков – опять ничего. Но когда он удалил обивку нижнего ящика, то нашел письмо.
– Это та вещь, которая беспокоила вас? – спросил он.
Тень женщины направилась к нему. Ее тусклый взгляд был устремлен на письмо.
– Могу я сжечь его ради вас? – спросил он.
Она наклонила голову.
– Письмо будет сожжено в храме утром, – пообещал он, – и никто не прочитает его, кроме меня.
Привидение улыбнулось и исчезло.
Наступал рассвет, когда священник спустился по лестнице и увидел всю семью, которая с тревогой ожидала его внизу.
– Не беспокойтесь, – сказал он им. – Она больше не будет появляться.
И она больше никогда не появлялась.
Письмо было сожжено. Это было любовное письмо, полученное О-Соно во время ее учебы в Киото. Но только священник знал то, что было в нем. Тайна умерла вместе с ним.
В деревне в провинции Мусаси[63] жили два дровосека, Мосаку и Минокити. Мосаку был стариком, а Минокити, его ученик, был молодым человеком восемнадцати лет. Каждый день они вместе отправлялись в лес, расположенный приблизительно в пяти милях от их деревни. На пути к лесу была широкая река, которую нужно было пересечь на пароме. Несколько раз через реку возводился мост, но всякий раз его разрушало наводнение. Никакой мост не мог преодолеть силу течения в том месте, когда поднималась река.
Однажды очень холодным вечером Мосаку и Минокити были на пути домой, когда их настиг сильный буран. Они добрались до парома, но обнаружили, что лодочник ушел, оставив лодку на другой стороне реки. Река была непреодолимой преградой, поэтому дровосеки укрылись в хижине перевозчика, считая большой удачей то, что они вообще смогли найти хоть какое-то укрытие. В хижине не было ни очага, ни любого другого места, где можно было бы развести огонь. Это была просто маленькая хижина с одной дверью, без окон. Мосаку и Минокити закрыли дверь и прилегли отдохнуть, накрывшись своими соломенными плащами. Сперва им не было холодно. Они полагали, что буря скоро закончится.
Старик почти сразу уснул, но юноша, Минокити, долгое время лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в звук ужасного ветра и постоянный стук снега по двери. Река ревела. Хижина шаталась и скрипела, как джонка в море. Это была ужасная буря. С каждой минутой становилось все холоднее, и Минокити начал дрожать под своим плащом. Но, наконец, несмотря на холод, он также уснул.
Он проснулся от того, что снег падал на его лицо. Дверь хижины была открыта. Он увидел женщину, всю в белом. Она нагнулась над Мосаку и дышала на него; ее дыхание было подобно блестящему белому дыму. Почти в то же мгновение она повернулась к Минокити и наклонилась над ним. Он пробовал крикнуть, но обнаружил, что не может произнести ни звука. Белая женщина наклонялась к нему все ниже и ниже; наконец ее лицо почти коснулось его лица. Он увидел, что она очень красива, хотя ее глаза заставили его испугаться. Какое-то время она продолжала смотреть на него, затем улыбнулась и прошептала:
– Я хотела поступить с вами, как и с тем, другим человеком. Но я не могу удержаться от жалости к вам, потому что вы так молоды. Вы красивый юноша, Минокити, и я не нанесу вам сейчас никакого вреда. Но, если вы когда-либо сообщите любому, даже своей собственной матери, о том, что видели этой ночью, я узнаю об этом и тогда убью вас... Помните о том, что я сказала!
С этими словами она повернулась и вышла в дверь. Тогда юноша почувствовал, что может двигаться. Он вскочил и выглянул за дверь. Но женщины уже не было видно. Снег валил в хижину. Минокити закрыл дверь и подпер ее несколькими поленьями. Он подумал, не мог ли ветер открыть ее и не была ли та белая женщина просто видением, но не мог быть в этом полностью уверен. Он позвал Мосаку и испугался, так как старик не отвечал. В темноте он протянул руку, коснулся лица Мосаку и обнаружил, что оно было ледяным! Мосаку был мертв.
На рассвете буря закончилась. Когда возвратился перевозчик, немногим позже восхода солнца, он увидел Минокити, который без чувств лежал около замерзшего тела Мосаку. О Минокити немедленно позаботились, и скоро он пришел в себя, но долгое время болел от переохлаждения, перенесенного в ту ужасную ночь. Он был очень напуган смертью старика, но ничего не рассказывал о видении женщины в белом. Едва поправившись, он вернулся к своим занятиям – каждое утро шел в лес, а когда наступали сумерки, возвращался с вязанкой дров, которые мать помогала ему продавать.
Однажды вечером, зимой следующего года, уже на пути домой, он встретил девушку, которая шла по той же самой дороге. Это была высокая стройная девушка, очень красивая, и она ответила на приветствие Минокити голосом, столь же приятным уху, как голос певчей птицы. Они пошли вместе и разговорились. Девушка сказала, что ее зовут О-Юки[64]. Недавно она потеряла обоих родителей и теперь шла в Эдо[65], где у нее были бедные родственники, которые могли помочь ей найти место служанки.
Минокити скоро почувствовал себя очарованным этой странной девушкой; и чем больше он смотрел на нее, тем более красивой она казалась ему. Он спросил ее, обручена ли она. Девушка со смехом ответила, что она свободна. Затем, в свою очередь, она спросила Минокити, женат ли он или обручен. Юноша сказал ей, что, хотя у него только овдовевшая мать, вопрос об "уважаемой невестке" еще не рассматривался, так как он еще очень молод. После этих признаний они долгое время шли молча. Но, как гласит пословица, "Ки га арэба, мэ мо кути ходо ни моно во иу" ("Когда присутствует желание, глаза могут сказать столько же, сколько и рот"). К тому времени, как юноша и девушка достигли деревни, они уже очень нравились друг другу, и тогда Минокити пригласил О-Юки некоторое время отдохнуть в его доме. Немного поколебавшись в смущении, она пошла с ним. Его мать оказала ей хороший прием и приготовила для нее теплую пищу. О-Юки вела себя настолько любезно, что мать Минокити прониклась внезапно вспыхнувшей симпатией к ней и убедила ее отложить поездку в Эдо. Естественным результатом этого стало то, что Юки вообще так и не отправилась в Эдо. Она осталась жить в их доме как "уважаемая невестка".
О-Юки была очень хорошей невесткой. Когда мать Минокити умирала, примерно пятью годами позже, ее последними словами были слова любви и похвалы жене ее сына. И О-Юки родила Минокити десять детей, мальчиков и девочек, красивых и с очень светлой кожей. Жители той местности считали О-Юки удивительной женщиной, отличавшейся от них по природе. Большинство женщин-крестьянок рано стареет, но О-Юки, даже став матерью десяти детей, выглядела столь же молодой и свежей, как в день, когда она впервые пришла в деревню.
Однажды ночью, после того как дети заснули, О-Юки шила при свете бумажной лампы. Минокити, наблюдавший за ней, сказал:
– Глядя, как вы шьете при свете, падающем на ваше лицо, я вспоминаю о странном происшествии, которое случилось, когда мне было восемнадцать лет. Тогда я видел кое-кого со столь же красивым и белым лицом, как у вас сейчас. Действительно, она была очень похожа на вас.
Не поднимая глаз от работы, О-Юки ответила:
– Расскажите мне о ней... Где вы видели ее?
Тогда Минокити рассказал ей об ужасной ночи в хижине перевозчика и о Женщине в белом, которая наклонилась над ним, улыбалась и шептала, и о тихой смерти старого Мосаку. И он сказал:
– Спал я или бодрствовал, но это был единственный раз, когда я видел существо столь же красивое, как вы. Конечно, это не был человек, и я боялся ее, очень боялся, но она была такая белая! На самом деле, я никогда не был уверен, был ли это сон или Снежная Женщина.
О-Юки бросила свое шитье, встала, наклонилась над сидящим Минокити и закричала ему в лицо:
– Это была я! Я! Юки! И я сказала вам тогда, что убью вас, если вы когда-либо расскажете о том случае! Но ради тех детей, которые спят там, я не убью вас прямо сейчас! И теперь вам стоит получше заботиться о них, поскольку, если когда-либо у них появится повод жаловаться на вас, я поступлю с вами так, как вы того заслуживаете!
Но ее голос стал слабеть, как шум ветра. Затем она превратилась в густой белый туман, который вихрем поднялся к крыше и вылетел через дымовое отверстие. Больше ее никто никогда не видел.
В эпоху Буммэи[66] жил молодой самурай по имени Томотада, находившийся на службе у Хатакэямы Ёсимунэ, господина Ното[67]. Томотада был уроженцем Этидзэна[68], но его еще в раннем возрасте приняли в качестве слуги в дворец дайме Ното. Он был обучен под наблюдением этого принца военному ремеслу. Будучи хорошим учеником, он стал прекрасным воином и продолжал пользоваться покровительством принца. Одаренный любезным характером, притягательным обаянием и большой красотой, он вызывал восхищение и любовь у своих товарищей-самураев.
Когда Томотаде исполнилось двадцать лет, он был послан с частным поручением к Хосокаве Масамото, великому дайме Киото, родственнику Хатакэямы Ёсимунэ. Получив приказание путешествовать через Этидзэн, молодой человек попросил разрешения нанести визит своей овдовевшей матери. Дайме дал согласие.
Время начала путешествия попало на самый холодный период года. Хотя у Томотады была сильная лошадь, ему приходилось двигаться медленно. Дорога, по которой он ехал, шла через горный район, где было немного поселений, расположенных друг от друга на большом расстоянии. На второй день поездки, утомившись после многочасовой езды, он с тревогой обнаружил, что не успеет достичь предназначенного места для остановки до наступления ночи. Его беспокойство не было безосновательным: надвигался сильный буран, дул холодный ветер, лошадь была голодной. Но в этот момент Томотада неожиданно заметил соломенную крышу дома, стоявшего на возвышении около холма, поросшего ивами. С трудом он направил утомленное животное к жилью. Самурай громко постучал в наружные двери, которые были закрыты от ветра. Открыла их старуха, которая при виде красивого незнакомца с жалостью воскликнула:
– Ах, как я вам сочувствую! Молодой человек, путешествующий один в такую погоду! Соизвольте, молодой господин, войти!
Томотада спешился и, отведя лошадь под навес в задней части дома, вошел в дом, где увидел старика и девушку, гревшихся перед горящими бамбуковыми щепами. Они вежливо пригласили его подойти поближе к огню. Пожилые люди предложили путешественнику теплое рисовое вино и начали готовить ему пищу, расспрашивая его о поездке. Тем временем молодая девушка исчезла за ширмой. Томотада с удивлением отметил, что она была невероятно красивой, хотя ее одежда была сильно изношена, и длинные волосы находились в беспорядке. Он задался вопросом, как столь красивая девушка может жить в таком убогом и одиноком месте.
Старик сказал ему:
– Достопочтенный господин, следующая деревня расположена далеко, и идет сильный снег. Дует ветер, а дорога очень плоха. Поэтому продолжать путь ночью будет опасно. Хотя эта лачуга не достойна вашего присутствия и хотя у нас нет никаких удобств, возможно, для вас будет более безопасно остаться этой ночью под нашей убогой крышей. Мы хорошо позаботимся о вашей лошади.
Томотада принял это скромное предложение, втайне довольный возможностью, таким образом, подольше видеть молодую девушку. Была подана простая, но обильная пища, и девушка вышла из-за ширмы, чтобы предложить ему вино. Теперь она переоделась в грубую, но чистую домотканую одежду. Ее длинные волосы были аккуратно расчесаны и приглажены. Когда она нагнулась, чтобы наполнить его чашку, Томотада с удивлением отметил, что она была несравнимо красивее любой другой женщины, которую он когда-либо видел прежде. В каждом ее движении было столько изящества, что это вызывало у него изумление. Но старики стали извиняться за нее, говоря:
– Господин, наша дочь, Аояги[69], была воспитана здесь, в горах, почти в одиночестве. Она ничего не знает о вежливом обхождении. Мы просим вас простить ее глупость и невежество.
Томотада возразил, что он почитает за счастье быть обслуживаемым столь миловидной девушкой. Он не мог отвести от нее глаз, хотя видел, что его восхищенный пристальный взгляд вызвал у нее румянец. Он так и не притронулся к вину и пище, которые стояли перед ним. Мать сказала:
– Добрый господин, мы очень надеемся, что вы попробуете немного еды и питья, хотя наша крестьянская пища недостаточно хороша, ведь вы, должно быть, сильно замерзли под этим пронизывающим ветром.
Тогда, чтобы доставить старикам удовольствие, Томотада принялся за еду и ел и пил, сколько мог. Но восхищение румянившейся от смущения девушкой продолжало расти в нем. Он заговорил с нею и обнаружил, что ее голос столь же приятен, как ее лицо. Даже если она действительно была воспитана в горах, то ее родители должны были иметь благородное происхождение, так как она говорила и держалась как благородная девушка. Внезапно он обратился к ней со стихотворением – которое одновременно содержало в себе вопрос, – рожденным в его сердце:
(Находящийся в дороге, чтобы нанести визит, я нашел то, что можно принять за цветок: поэтому я провожу день здесь. Почему перед рассветом румянец, подобный рассвету, должен пылать – этого, действительно, я не знаю.)[70]
В тот же миг она ответила ему следующими строками:
(Если своим рукавом я скрою слабый свет поднимающегося солнца, тогда, возможно, мой господин останется утром.)
Услышав это, Томотада понял, что она не осталась равнодушной к его восхищению, а то искусство, с которым она выразила свои чувства в стихах, удивило его не меньше, чем заверения, заключенные в них. Теперь он был уверен, что во всем этом мире ему не стоит и надеяться встретить, а уж тем более – завоевать девушку более красивую и остроумную, чем эта деревенская девица. Голос его сердца, казалось, кричал: "Прими удачу, которую боги предоставили тебе на твоем пути!". Короче говоря, он был ею очарован, причем очарован настолько, что без дальнейших раздумий попросил стариков выдать их дочь замуж за него, сообщив им свое имя, происхождение и положение в свите господина Ното.
Они склонились перед ним с восклицаниями благодарного удивления, но после некоторого колебания отец ответил:
– Достопочтенный господин, вы – человек высокого положения, и, вероятно, возвыситесь еще больше. Слишком велика та честь, которую вы соизволили нам оказать, и нашу благодарность трудно выразить словами или измерить. Но эта девочка, глупая крестьянка низкого происхождения, не получившая никакого обучения и воспитания, не достойна стать женой благородного самурая. Даже говорить об этом не стоит. Но, если вы сочли, что эта девочка вам симпатична, и снизошли до того, чтобы простить ее крестьянские манеры и большую невежественность, мы с удовольствием отдаем ее вам в качестве скромной служанки. Поэтому соизвольте поступать с ней с этого момента в соответствии с вашими августейшими желаниями.
К утру буря окончилась, и на безоблачном востоке появилась заря. Даже если рукав Аояги и мог скрыть от глаз ее возлюбленного розовый румянец рассвета, он больше не мог задерживаться. Но вместе с этим он не хотел разлучаться с девушкой и, когда все было подготовлено к его отъезду, обратился к ее родителям:
– Хотя я могу показаться неблагодарным, прося больше, чем я уже получил, я должен снова просить вас отдать мне вашу дочь в жены. Мне было бы трудно теперь разлучиться с ней, и, поскольку она желает сопровождать меня, если вы разрешите, я могу взять ее с собой. Если вы отдадите ее мне, я буду заботиться о вас как о своих родителях. И, пожалуйста, примите это скромное доказательство благодарности за ваше любезное гостеприимство.
Говоря это, он положил перед смущенным хозяином кошелек с золотыми рё. Но старик, поклонившись, спокойно отодвинул от себя подарок и сказал:
– Добрый господин, золота нам не нужно, а вам оно, вероятно, понадобится в вашей долгой поездке в эти холода. Здесь мы ничего не покупаем и не смогли бы потратить так много денег на себя, даже если бы пожелали. Что касается девочки, мы уже отдали ее вам как подарок; она принадлежит вам, поэтому нет необходимости просить разрешения забрать ее. Она уже сказала нам, что надеется сопровождать вас и оставаться вашей служанкой до тех пор, пока вы этого хотите. Мы очень счастливы, что вы соизволили принять ее, и просим не беспокоиться о нас. Здесь мы не могли обеспечивать ее надлежащей одеждой, не говоря уже о приданом. Кроме того, так как мы стары, нам в любом случае пришлось бы вскоре расстаться с ней. Поэтому очень хорошо, если вы желаете взять ее с собой.
Напрасно Томотада пытался убедить стариков принять подарок. Он понял, что их не интересовали деньги. Но он видел, что они действительно стремились доверить ему судьбу своей дочери, и поэтому решил взять ее с собой. Он посадил ее на лошадь и попрощался со стариками, выразив им свою искреннюю благодарность.
– Достопочтенный господин, – ответил на это отец, – не вы, а мы должны выражать благодарность. Мы уверены, что вы будете добры к нашей девочке, и не беспокоимся за ее будущее...
...В те времена самураю не позволяли жениться без согласия его господина, а Томотада не мог получить разрешение на это прежде, чем его поручение будет выполнено. При таких обстоятельствах он обоснованно беспокоился, что красота Аояги может привлечь нежелательное внимание, и девушку заберут у него. Поэтому в Киото он старался прятать ее от любопытных глаз. Но как-то раз слуга господина Хосокавы заметил Аояги, узнал о ее отношениях с Томотадой и сообщил об этом дайме. Тогда дайме – молодой принц, любивший красивых девушек, – распорядился доставить девушку к нему. Она сразу же, без церемоний, была приведена туда.
Томотада сильно горевал, но понимал, что ничего не может поделать. Он был простым посыльным на службе у дайме, который был сейчас далеко. В настоящее время он находился под властью намного более могущественного дайме, пожелания которого не могли оспариваться. Кроме того, Томотада знал, что он действовал глупо, что он сам виноват в своей неудаче, вступив в тайные отношения, которые противоречили кодексу военного сословия. У него была только одна надежда, что Аояги сможет и пожелает бежать с ним. После долгих размышлений он решил попытаться отправить ей письмо. Эта попытка была опасна: любое письмо, посланное к ней, могло попасть в руки дайме. Посылать любовное письмо любому обитателю дворца было непростительным проступком. Но он решил рискнуть и, придав посланию форму китайской поэмы, приложил все старания, чтобы оно попало ей в руки. Поэма содержала только двадцать восемь иероглифов. Но этими двадцатью восьмью иероглифами он выразил всю глубину своей страсти и всю боль их разлуки:
(Близко, близко юный принц следует за девушкой, красивой, как драгоценный камень; Слезы красавицы, падая, увлажнили все ее одежды. Августейший господин очарован ею – глубина его страсти подобна глубине моря. Только я один остаюсь несчастным, только мне с этих пор придется скитаться в одиночестве.)
Вечером на следующий день, когда эта поэма была отправлена, Томотаду вызвали к господину Хосокаве. Молодой человек подозревал, что его секретное послание обнаружено, и не надеялся, если его письмо попало к дайме, избежать самого серьезного наказания. "Теперь он прикажет казнить меня, – думал Томотада, – но я не хочу жить без Аояги. Кроме того, если мне вынесут смертный приговор, я могу, по крайней мере, попробовать убить Хосокаву". Он сунул мечи за пояс и поспешил во дворец.
Войдя в приемный зал, он увидел господина Хосокаву, восседавшего на возвышении в окружении самураев наивысшего положения, облаченных в церемониальные одеяния. Все молчали, как статуи. Когда Томотада прошел вперед, чтобы выразить свое почтение, эта тишина показалась ему зловещей и тяжелой, как затишье перед бурей. Но Хосокава внезапно сошел со своего возвышения, взял молодого человека за руку и начал повторять слова поэмы:
И Томотада увидел на глазах принца слезы.
Затем Хосокава сказал:
– Поскольку вы так сильно любите друг друга, я принял решение дать вам разрешение на брак вместо моего родственника, господина Ното. Ваша свадьба должна состояться прямо сейчас. Гости собраны, подарки приготовлены.
По сигналу господина ширмы, скрывающие продолжение комнаты, были раздвинуты, и Томотада увидел там множество придворных, собравшихся на церемонию, и Аояги, которая ожидала его в одеянии невесты.
Таким образом, она была возвращена ему, и состоялась веселая и прекрасная свадьба. Молодой паре от принца и гостей были преподнесены дорогие подарки.
Томотада и Аояги после свадьбы прожили пять счастливых лет. Но однажды утром Аояги, разговаривая с мужем о чем-то будничном, внезапно громко закричала от боли и сильно побледнела. Через какое-то время она сказала слабым голосом:
– Простите меня за этот невежественный крик, но боль была так внезапна! Мой дорогой муж, наш союз, должно быть, был определен какими-то кармическими отношениями в прежней жизни. Я думаю, что эти счастливые отношения снова соединят нас в следующей жизни. Но в этой жизни наши отношения закончены, и мы должны расстаться. Прочитайте для меня, прошу вас, Нэмбуцу-молитву, потому что я умираю.
– О! Какие странные безумные мысли! – вскричал пораженный муж. – Вы только немного нездоровы, моя дорогая! Полежите некоторое время, отдохните, и болезнь пройдет.
– Нет, нет! – отвечала она. – Я умираю! Я не придумываю, я знаю! Бесполезно теперь, мой дорогой муж, скрывать правду от вас: я не человек. Душа дерева – моя душа, сердце дерева – мое сердце, сок ивы – моя жизнь. Кто-то в этот момент срубает мое дерево – именно поэтому я должна умереть! Даже плакать теперь выше моих сил! Быстрее, быстрее прочитайте Нэмбуцу для меня... Быстрее! Ах!
Вскричав от боли, она отвернула свое прекрасное лицо и попыталась заслонить его рукавом. Но почти в тот же момент ее тело стало разрушаться самым странным способом, опускаясь все ниже, ниже и ниже, пока не оказалось на одном уровне с полом. Томотада бросился поддержать ее, но уже было нечего поддерживать! На полу лежала одежда этого прекрасного существа и украшения, которые оно носило в волосах. Тело перестало существовать. Томотада побрил голову, дал буддистский обет и стал странствующим священником. Он путешествовал по всем провинциям империи и во всех святых местах, которые он посещал, приносил жертвы за душу Аояги. Достигнув Этидзэна, он искал дом родителей своей любимой, но, придя в уединенное место среди холмов, где было их жилье, обнаружил, что дом исчез. Не было ничего, что бы указывало хотя бы место, где стоял дом, кроме трех пней ивовых деревьев – двух старых и одного молодого, – которые были срублены задолго до его прибытия.
Около тех пней он установил мемориальное надгробие со священными текстами и совершил там множество буддистских служб за души Аояги и ее родителей.
В Вакэгори, районе провинции Иё[71], растет очень древняя и знаменитая вишня, называемая Дзиу-року-сакурой, или "Вишней шестнадцатого дня", потому что она цветет каждый год в шестнадцатый день первого месяца (по древнему лунному календарю) и только в этот день. Таким образом, время ее цветения попадает в Пору великого холода, – хотя обычно вишня расцветает весной. Но Дзиу-року-сакура цветет благодаря жизненной энергии, которая не является – или, по крайней мере, не являлась изначально – ее собственной. В том дереве живет призрак человека.
Этим человеком был самурай Иё. Дерево росло в его саду и расцветало в обычное время, то есть в конце марта – начале апреля. Он играл под тем деревом, когда был ребенком. Его родители, бабушка и дедушка и более давние предки год за годом на протяжении более ста лет вешали на его цветущие ветви яркие полосы цветной бумаги, на которых были написаны хвалебные стихи. Сам он очень постарел и пережил всех своих детей. Не оставалось ничего в мире, ради чего ему было жить, за исключением того дерева. И вот однажды летом дерево завяло и погибло!
Старик сильно печалился о своем дереве. Тогда добрые соседи нашли для него молодую и красивую вишню и пересадили в его сад, надеясь таким образом успокоить его. Он поблагодарил их и притворился, что доволен. Но на самом деле его сердце переполняла боль, так как он любил старое дерево настолько сильно, что ничто не могло утешить его.
Наконец к нему пришла счастливая мысль: он вспомнил способ, которым можно было спасти погибающее дерево. (Это был шестнадцатый день первого месяца.) Он вошел в свой сад, поклонился перед увядшим деревом и заговорил с ним такими словами:
– Я молю вас, зацветите еще раз, потому что я собираюсь умереть вместо вас.[72]
Затем он расстелил под этим деревом белую ткань, покрывала, сел на них и исполнил харакири, как это делают самураи. Его призрак вошел в дерево и заставил его цвести в тот же самый час.
С тех пор это дерево цветет в шестнадцатый день первого месяца, в то время, когда все покрыто снегом.
В округе Тоити, в провинции Ямато[73], жил госи[74] по имени Мията Акиносукэ.
В саду Акиносукэ росло большое старое кедровое дерево, под которым он проводил жаркие дни. Однажды в жаркий полдень он сидел под этим деревом с двумя друзьями-госи, беседуя за вином. Внезапно он почувствовал, что хочет спать, причем так сильно, что попросил друзей извинить его за то, что вздремнет в их присутствии. Затем он прилег у подножия дерева и увидел такой сон.
Ему снилось, что, находясь в своем саду, он видит процессию, подобную свите какого-то знатного дайме, спускающуюся с ближайшего холма, и что он встал посмотреть на нее. Эта огромная процессия была внушительнее всех других, какие он когда-либо видел, и приближалась к его жилью. В начале ее он увидел множество молодых людей в богатой одежде, которые тянули большую покрытую лаком коляску, или госё-гурума, завешенную ярко-синим шелком. Когда процессия приблизилась к дому и остановилась, богато одетый человек, очевидно высокого положения, вышел из коляски, подошел к Акиносукэ, низко ему поклонился и сказал:
– Достопочтенный господин, вы видите перед собой кэраи (вассала) Кокуо из Токоё[75]. Мой господин, царь, приказал мне поприветствовать вас от его августейшего имени и поступить в ваше распоряжение. Также он приказал мне сообщить вам, что он желает, чтобы вы прибыли во дворец. Поэтому соизвольте войти в эту благородную коляску, которую он послал для вас.
На эти слова Акиносукэ хотел дать подобающий ответ, но был слишком удивлен и взволнован для того, чтобы говорить. В тот же момент воля, казалось, покинула его, так что он мог делать только то, что кэраи говорил ему. Он вошел в коляску. Кэраи занял место около него и подал сигнал. Слуги, взявшись за шелковые веревки, потащили большую коляску на юг. Поездка началась.
Через очень короткое время, к изумлению Акиносукэ, коляска остановилась перед огромными двухэтажными воротами (ромон) в китайском стиле, которых он никогда прежде не видел. Здесь кэраи вышел, сказал: "Иду объявить о вашем прибытии" и исчез. Через некоторое время Акиносукэ увидел, что из ворот вышли два благородного вида человека в фиолетовых шелковых одеждах и высоких головных уборах, форма которых указывала на высокое положение. Они с уважением приветствовали его, помогли ему выйти из коляски и повели через большие ворота, по обширному саду, ко входу во дворец, фасад которого, казалось, простирался на запад и восток не меньше, чем на милю. Затем Акиносукэ проводили в огромную и богато украшенную комнату для приема гостей. Сопровождающие отвели его на почетное место и почтительно встали неподалеку, в то время как девушки-служанки в церемониальных костюмах преподнесли ему напитки. Когда Акиносукэ отведал напитков, двое его сопровождающих в фиолетовых одеждах низко поклонились перед ним и обратились к нему со следующими словами, каждый по очереди, согласно дворцовому этикету:
– Теперь наша благородная обязанность сообщить вам...
– ...о причине вашего прибытия сюда...
– ...наш господин, царь, изъявил августейшее желание, чтобы вы стали его зятем...
– ...и в соответствии с его желанием и волей вы женитесь в этот же день...
– ...на августейшей принцессе, его дочери...
– ...мы скоро проведем вас в тронный зал...
– ...где Его Величество уже сейчас ожидает, чтобы принять вас...
– ...но необходимо, чтобы мы сперва одели вас...
– ...в соответствующую церемониальную одежду[76].
Закончив говорить, сопровождающие поднялись и подошли к нише, в которой стоял большой покрытый золотом лакированный сундук. Они открыли его, достали из него различные одежды и пояса из богатого материала и камури, или царский головной убор. Одетый с их помощью, Акиносукэ стал выглядеть как принц. Затем его проводили в комнату для приемов, где он увидел Кокуо из Токоё, сидевшего на даидзу[77] и одетого в высокий черный головной убор, свидетельствовавший о его высоком положении, и в одежду из желтого шелка. Перед даидзой, по правую и левую сторону, сидело множество сановников, неподвижных и торжественных, как статуи в храме. Акиносукэ, подойдя, приветствовал властителя тройным традиционным поклоном. Царь приветствовал его любезными словами и затем сказал:
– Вам уже сообщили о причине, по которой вы были вызваны к Нам. Мы решили, что вы должны стать мужем Нашей единственной дочери. Сейчас будет проведена свадебная церемония.
Когда царь закончил говорить, раздались звуки веселой музыки. Из-за занавеса вышла длинная процессия прекрасных придворных дам, которые проводили Акиносукэ в комнату, в которой его ожидала невеста.
Комната была огромна, но едва могла вместить множество гостей, собравшихся, чтобы стать свидетелями свадебной церемонии. Все поклонились Акиносукэ, когда он занял место напротив дочери царя на приготовленной для него подушке для колен. Невеста была похожа на небожительющу, сошедшую на землю; ее одежда была красива, как летнее небо. В атмосфере всеобщей радости был проведен обряд бракосочетания.
Затем пару проводили в покои, которые были подготовлены для них в другой части дворца. Там они приняли поздравления от многих благородных людей и бесчисленные свадебные подарки.
Через несколько дней Акиносукэ вызвали в тронный зал. В этот раз он был принят еще любезнее, чем в прошлый, и царь сказал ему:
– В юго-западной части Наших владений есть остров под названием Раисю. Мы назначаем вас правителем этого острова. Вас ожидает лояльный и послушный народ, но его законы еще не были приведены в соответствие с законами Токоё и обычаи не упорядочены должным образом. Мы поручаем вам улучшить их общественное положение, насколько это возможно, и Мы желаем, чтобы вы правили ими с любовью и мудростью. Все приготовления, необходимые для отправки на Раисю, уже сделаны.
Акиносукэ и его невеста отбыли из дворца Токоё. До берега их сопровождала большая свита знати и должностных лиц. Они сели на прекрасное судно, выделенное царем. Благодаря попутному ветру они благополучно достигли Раисю, где увидели благородных людей острова, собравшихся на берегу, чтобы приветствовать их.
Акиносукэ сразу приступил к исполнению своих новых обязанностей, которые оказались совсем нетрудными. В течение первых трех лет правления он был занят в основном созданием и принятием законов. У него были мудрые советники, которые помогали ему, и он никогда не считал свою работу неприятной. Разобравшись с законами, он не имел никаких других обязанностей, кроме участия в обрядах и церемониях, предусмотренных древними традициями. Местность была настолько процветающей и настолько плодородной, что болезни и бедность были здесь неизвестны, а народ был настолько послушен, что ни один закон ни разу не был нарушен. Акиносукэ жил и управлял Раисю еще в течение двадцати лет и все эти двадцать три года он не видел даже тени печали.
Но на двадцать четвертом году его правления к нему пришло большое горе. Жена, которая родила ему семерых детей – пять мальчиков и двух девочек, – заболела и умерла. Она была похоронена с подобающей пышностью на вершине красивого холма в районе Ханрёко, а на ее могиле поставили прекрасный памятник. Но Акиносукэ чувствовал такую печаль из-за ее смерти, что больше не хотел жить.
Когда положенный срок траура окончился, на Раисю из дворца Токоё прибыл сиса, или царский посыльный, Сиса передал Акиносукэ выражение сочувствия и затем сказал ему:
– Вот слова, которые наш августейший господин царь Токоё приказал передать вам: "Теперь Мы отсылаем вас назад к вашему народу и в вашу страну. Что касается этих семерых детей, то они – внуки и внучки царя и должны получить подобающую заботу. Поэтому вам не следует беспокоиться о них".
Получив эти предписания, Акиносукэ послушно стал готовиться к отъезду. Когда он уладил все свои дела и провел церемонию прощания со своими советниками и доверенными лицами, его с большими почестями проводили в порт. Там он сел на судно, посланное за ним. Судно отправилось в синее море под синим небом, и очертания самого острова Раисю стали синими, затем серыми и, наконец, исчезли... Акиносукэ внезапно проснулся под кедровым деревом в своем саду!
Некоторое время он находился в оцепенении и ошеломлении, но потом заметил двух своих друзей, все еще находившихся около него и весело беседовавших за вином. Он посмотрел на них с изумлением и громко воскликнул:
– Как странно!
– Акиносукэ, должно быть, видел сон, – со смехом сказал один из друзей. – Вам приснилось что-то необычное?
Тогда Акиносукэ пересказал им сон о двадцатитрехлетнем пребывании в царстве Токоё на острове Раисю. Они были очень удивлены, поскольку в действительности он спал всего несколько минут.
Один из госи сказал:
– Действительно, вам приснились странные вещи. Мы также видели кое-что странное, пока вы дремали. Несколько мгновений над вашим лицом порхала маленькая желтая бабочка; мы наблюдали за ней. Затем она села на землю около вас, рядом с деревом. Почти сразу же из отверстия в земле выполз большой муравей, схватил ее и утащил в это отверстие. Перед тем, как вы проснулись, мы видели, что та же самая бабочка выползла из отверстия и запорхала над вашим лицом, как и прежде. И затем она внезапно исчезла; мы не знаем, куда она улетела.
– А может, это была душа Акиносукэ, – сказал другой госи. – Мне кажется, я видел, как она залетела ему в рот. Но даже если та бабочка была душой Акиносукэ, это не может объяснить его сон.
– Муравьи могут все объяснить, – возразил первый из говорящих. – Муравьи – это странные существа, возможно, даже гоблины. Во всяком случае, под тем кедровым деревом есть муравейник, в котором живут большие муравьи.
– Давайте посмотрим, – закричал Акиносукэ, очень взволнованный этим предложением, и пошел за лопатой.
Земля вокруг кедрового дерева весьма странным способом была разрыта огромной колонией муравьев. Внутри своих нор они соорудили крошечные постройки из соломы, глины и стеблей, которые удивительным образом походили на миниатюрные города. В середине всего сооружения множество мелких муравьев суетились вокруг одного очень большого муравья, у которого были желтоватые крылья и длинная черная голова.
– Смотрите, вот он, царь из моего сна! – воскликнул Акиносукэ. – А вот и дворец То-коё! Как необычно!.. Раисю должен лежать где-нибудь к юго-западу от него, слева от того большого корня... Да! Он здесь! Очень странно! Теперь я уверен, что могу найти гору Ханрёко и могилу принцессы.
Он продолжал осматривать разрушенный муравейник и, наконец, обнаружил крошечную насыпь, на вершине которой была установлена отшлифованная водой галька, по форме напоминавшая буддистский надгробный памятник. Под нею он нашел впрессованное в глину тело мертвой самки муравья.
Его звали Рики, что переводится как "Сила"; но люди называли его "Рики-простак" или "Рики-дурачок" – "Рики-бака", потому что он был рожден, чтобы оставаться вечным ребенком. По той же самой причине они были добры к нему, даже когда он поджигал дом, поднося зажженный фитиль к занавесу от москитов, и хлопал в ладоши от радости при виде пламени. В шестнадцать лет он был высоким, сильным парнем, но по уму оставался двухлетним ребенком и поэтому играл с очень маленькими детьми. Большие соседские дети, от четырех до семи лет, не хотели играть с ним, потому что он не мог научиться их песням и играм. Его любимой игрушкой была палка от метлы, которую он использовал как игрушечного коня, часами катаясь на ней вверх вниз по склону и сопровождая это удивительным смехом. Но, наконец, поднятый им шум начал раздражать владельца того дома, который стоял рядом со склоном, и тот вынужден был попросить его подыскать другое место для игр. Рики покорно поклонился и ушел, с грустью таща свою палку. Всегда ласковый и совершенно безобидный, если не позволять ему играть с огнем, он редко давал повод для жалоб. Его участие в жизни той улицы было едва ли большим, чем участие собаки или цыпленка, и когда он, наконец, исчез, владелец того дома не тосковал по нем. Несколько месяцев прошло, прежде чем он вспомнил о Рики.
– Что случилось с Рики? – спросил он однажды старого дровосека, который снабжал всю околицу дровами. Он вспомнил, что Рики часто помогал ему носить вязанки дров.
– Рики-бака? – спросил старик. – О, Рики умер, бедняга! Да, он внезапно умер почти год назад; доктора сказали, что у него была какая-то болезнь мозга. А знаете, с этим бедным Рики связана одна история. Когда Рики умер, его мать написала его имя, "Рики-бака", на ладони его левой руки – "Рики" китайским иероглифом, а "бака" на кане[79]. Она горячо молилась, прося, чтобы он заново родился в более счастливом положении. Приблизительно три месяца назад в благородном доме Нанигаси-сама, в Кодзимати[80], родился мальчик, у которого на ладони левой руки были иероглифы, которые читаются "РИКИ-БАКА"! Те люди поняли, что это рождение случилось в ответ на чью-то молитву, и повсюду расспрашивали об этом. В конце концов, торговец овощами сообщил им, что простой парень по имени Рики-бака жил в квартале Усигомэ и что он умер прошлой осенью. Они послали двух слуг отыскать мать Рики. Слуги нашли мать Рики и рассказали ей о том, что случилось. Она была чрезвычайно довольна, ведь дом Нанигаси очень богат и известен. Но слуги сказали, что семье Нанигаси-сама очень не нравится то, что на руке ребенка красуется слово "Бака". "Где ваш Рики похоронен?" – спросили они. "Он похоронен на кладбище Дзэндодзи", – ответила она. "Пожалуйста, дайте нам немного глины с его могилы", – попросили они. Тогда она отправилась с ними к храму Дзэндодзи и показала им могилу Рики. Они взяли немного глины с могилы, завернули ее в фуросики[81] и дали матери Рики немного денег.
– Но зачем им нужна была та глина? – спросил владелец дома.
– Ну, – ответил старик, – вы знаете, это нужно было для того, чтобы с руки ребенка исчезло то имя. Нет никаких других средств удалить иероглифы, которые таким образом появляются на теле ребенка. Нужно потереть кожу глиной, взятой с могилы тела, в котором его душа была в прошлой жизни...
Голубое видение глубины, затерянной в высоте – море и небо, перетекающие друг в друга в блестящем тумане. Весенний день. Утро.
Только небо и море – одна голубая громадность... Впереди рябь отражает серебристый свет. Тонкие струйки пены кружатся в водовороте. Но немного дальше не видно никакого движения и нельзя различить цвета: неясная теплая голубизна воды, простирающаяся вдаль и тающая в голубизне воздуха. Там нет горизонта: лишь даль, вздымающаяся в бесконечность – необъятная вогнутая поверхность перед вами и сильно выгнутая над вами; цвет, становящийся интенсивнее с высотой. Но где-то в голубой середине нависает слабое-слабое видение дворцовых башен с высокими крышами, рогатыми и изогнутыми, подобно луне, – какой-то призрак странной древней роскоши, освещенный солнечными лучами, приглушенными, как память.
...То, что я, таким образом, попытался описать – это какэмоно, то есть японская живопись на шелке, висящее на стене моей беседки. Оно называется "Синкиро" – "Мираж". Но образ, представленный в мираже, ясен. Это мерцающие двери блаженного Хораи; те луноподобные крыши – это крыши Дворца Царя-Дракона; стиль их (хотя картина недавно написана японской кисточкой) – это стиль китайских строений, которым более двух тысяч лет... Много рассказывается о том месте в китайских книгах того времени.
В Хораи нет ни смерти, ни боли. Там нет зимы. Цветы в той стране никогда не исчезают, и всегда есть спелые плоды. Если однажды человек вкусит тех плодов, он больше никогда не почувствует жажду и голод. В Хораи растут магические растения сорин-си, рику-го-аои и бан-кон-то, которые излечивают любые болезни. Здесь также растет волшебная трава ё-син-си, которая воскрешает мертвых. Волшебная трава орошается волшебной водой, единственный глоток которой приносит вечную молодость. Жители Хораи едят рис из очень-очень маленьких мисок. Но рис никогда не иссякает в тех мисках, сколько бы его ни ели, пока тот, кто ест, не насытится. Жители Хораи пьют вино из очень-очень маленьких кубков, но никто не может опустошить их, сколько бы ни пил, пока на него не найдет приятная дремота опьянения.
Все это и даже больше рассказывается в легендах периода династии Цин. Но то, что люди, которые записали эти легенды, когда-либо видели Хораи, даже как мираж, неправдоподобно. Ведь на самом деле нет ни волшебных плодов, которые навсегда насыщают человека, ни волшебной травы, которая воскрешает мертвых, ни источника волшебной воды, ни мисок, в которых никогда не кончается рис, ни кубков, в которых никогда не иссякает вино. Неправда, что горе и смерть никогда не приходят в Хораи; также неправда, что там нет зимы. Зима в Хораи холодна, и ветры зимой пронизывают до костей, и снег засыпает крыши Царя-Дракона.
Однако в Хораи есть замечательные вещи. Наиболее замечательная из них не была упомянута ни одним китайским автором. Я имею в виду атмосферу Хораи. Эта атмосфера является специфической для этого места. Из-за нее рассвет в Хораи белее, чем в любом другом месте – молочный цвет, который не ослепляет, удивительно чистый, но очень мягкий. Эта атмосфера иная, чем та, которая известна людям; она очень стара, настолько стара, что страшно подумать, сколько ей лет. Это не смесь азота и кислорода. Она вообще состоит не из воздуха, а из призраков, из душ квинтиллионов квинтиллионов поколений душ, смешанных в одну огромную полупрозрачную субстанцию, – из душ людей, которые думали так, как не думаем теперь мы. Какой бы смертный человек ни вдохнул ту атмосферу, в его кровь попадают вибрации тех духов. Они изменяют чувства внутри него, изменяют его понимание Пространства и Времени таким образом, что он может видеть так, как видели они, и чувствовать так, как чувствовали они, и думать так, как думали они. Эти изменения ощущений мягкие как сон, и Хораи, который можно различить в нем, можно описать следующим образом.
Поскольку в Хораи нет знания великого зла, сердца людей никогда не стареют. И, будучи всегда молодыми в сердце, люди Хораи улыбаются от рождения до смерти, – кроме того времени, когда боги посылают им горе; тогда они прячут свои лица, пока горе не уйдет. Все люди в Хораи любят и доверяют друг другу, будто все они члены одной семьи. Речь женщин подобна пению птиц, потому что сердца их легки как души птиц. Взмахи рукавов играющих девушек напоминает порханием широких, мягких крыльев. В Хораи ничего не скрыто, кроме печали, потому что там нечего стесняться, и ничего не заперто, потому что нет воровства, а ночью, также как и днем, все двери остаются открытыми, потому что нет никакой причины для опасения. И потому что люди там – волшебники, хотя и смертные, все вещи в Хораи, кроме Дворца Царя-Дракона, являются мелкими, необыкновенными и странными. И этот волшебный народ действительно ест рис из очень-очень маленьких мисок и пьет вино из очень-очень маленьких кубков...
Многое из этого воображаемого обязано вдыханию той призрачной атмосферы – но не все. Ибо чары мертвых – лишь очарование Идеалом, обаяние древней надежды. Кое-что от той надежды воплотилось во многих сердцах, в простой красоте бескорыстных жизней, в сладости Женщины...
Злые ветры с Запада дуют над Хораи, и волшебная атмосфера, увы, всегда исчезает перед ними. Она сохраняется теперь только на лоскутах и тесьме, как та длинная яркая тесьма облаков, которая окаймляет пейзажи японских живописцев. Под этими частицами волшебного пара все еще можно найти Хораи – но не везде... Помните, что Хораи также называют "Синкиро", что значит "Мираж" – "Видение неосязаемого". И Видение исчезает, чтобы никогда больше не появиться, но остаться в картинах, стихах и снах...
Японский мир сверхъестественного включает в себя множество ошеломляющих представителей, от смешных и причудливых до поистине ужасающих.
Обакэ[82], японский "призрак", "дух", является тем, что предполагает его название: о – выражающий почтение префикс, в то время как бакэ – существительное от бакэру, глагола, означающего "подвергаться изменениям". Японские призраки являются по существу олицетворением трансформации. Они представляют собой один вид существа, который видоизменяется, трансформируется в другой, одно явление, которое испытывает изменение и модификацию, одно значение, которое теряет смысл и обретает его уже как что-то другое. Обакэ подрывают непреложные законы жизни, которые привычны для нас.
Японский призрак – это преимущественно летнее существо. Есть очень мало страшных рассказов о шипении огня зимой и треске горящих поленьев, когда тени удлиняются, а слушатели пугаются настолько, что боятся ложиться спать. В мифах о японских призраках повествуется не столько о вампирах на холодной лестнице, скелетах в заплесневелом чулане или о пронизываемой ветрами колокольне, сколько, скорее, о смятой ночной рубашке или сломанном веере. Классический тип таких рассказов порождается душной погодой, выжимается из других вещей. Материалы, которые производят обакэ, могут быть разными: часто это обычный предмет, который находится под рукой, наиболее восприимчивый к преобразованиям. Зонтик может входить в мир сверхъестественного как обакэ-пар зонтика, который подымается с его полей и кажется злобным лицом. Есть также обакэ лампы (тотин), который появляется из обычного качающегося фонаря, окутывая его привычную форму сверхъестественной жизнью, когда тени и свеча внутри шатаются во время бури.
Обакэ также могут обладать элементом привлекательности. Действительно, они иногда вызывают в большей степени удовольствие, а не опасение. Дети рисуют зонтики с улыбающимися лицами и могут хихикать при виде сломанного фонаря. Большую часть времени такие вещи совершенно безопасны. Но в этом также заключается и опасность – никто не может знать, когда начнется трансформация.
Существенное число обакэ явно связано с огнем. В многих обществах огонь считается не только главным помощником людей, но также и смертельной угрозой для них, так что огонь часто является указанием на таинственные силы. В огне костра внезапно появляется и затем исчезает лицо. Хи но тама (дымок) долго веет над костром, "лисиный огонь" (кицунэби) можно заметить в зарослях и чащах. Огонь – один из самых главных преобразователей, поскольку он изменяет все, к чему прикасается, превращает мясо мертвого животного в пищу, холодную бледность в теплоту. Но огонь также превращает дома или храмы в пепел, уничтожает труд многих рук, безжалостно прерывает жизнь. Обакэ огня не потерпит контроля над ним со стороны любого человека.
Много столетий назад в Индии Будда учил, что нет ничего постоянного в этом мире, что любая форма существования – не что иное, как блуждание в постоянном движении. Люди могут думать, что они обладают личностью, могут стремиться созидать свое эго или тревожиться о собственной логичности или репутации, но все это заблуждение. "Личность" – это воображение, выдумка. Таким образом, "трансформация" – это фактически истинное проявление бытия. Обакэ, величайшие преобразователи, заостряют безрассудность представления о нашей человеческой безопасности в неизменном порядке вещей и уничтожают наше гордое чувство понимания строения мира.
Обакэ отражают и напоминают нам об изменчивости мира вокруг нас. В то же самое время элементы видимого мира, которые, как нам кажется, подвержены естественному изменению, могут считаться обакэ. Например, лиса по природе является животным-бакэмоно, или "преобразующимся существом". Когда-то очень распространенные по всей Японии лисы, однако, редко попадались на глаза людям, так как они передвигались ночью; убитая птица, сломанные заборы и цыплячья кровь были единственными свидетельствами их ночных похождений. Возможно, то, что лису трудно увидеть или долго сохранять ее в поле зрения, привело к представлению, что лисы подвергаются физическому изменению. Лиса могла войти на крестьянский двор под видом рыжей зверушки, но уйти в абсолютно другом облике – как старуха, мальчик, демон или принцесса. Согласно японским традициям, лисы живут по образу человеческого общества, с хозяевами, дамами, слугами и рабочими, стоят на задних лапах, одеваются в человеческую одежду и совершают свои мистические ритуалы при свете фонаря в гуще леса.
Чтобы уменьшить силу, которой обладали эти причиняющие беспокойство животные, строились святыни, и бог-лиса, Инари, стал наиболее популярным придорожным божеством, которому при прохождении мимо хлопали в ладоши, приносили в дар цветы, сакэ и жареное тофу (считалось, что это любимая пища лис). Даже сегодня на перекрестках можно увидеть что-то похожее на алтарь, с керамическим изображением лисы, размещенным за решеткой, и жертвоприношениями, помещенными перед ней людьми, стремящимися предотвратить опасные ситуации. Лис нужно умилостивлять, поскольку они могут нанести урон хозяйству крестьян. Также они являются постоянным и полезным напоминанием о "лисьих" особенностях, которые лежат в корне человеческого поведения.
В 1780-х годах ученый и художник Торияма Сэкиен начал писать широкомасштабное исследование призраков и духов, в котором он попытался предложить читателю полный список всех известных типов. Конечно, проект был немного абсурден, так как призраков невозможно подсчитать таким образом и по самой своей природе обакэ не поддаются обычной классификации. Первый том появился в 1781 году под названием "Ночной парад сотни демонов". Тремя годами позже Торияма выпустил "Иллюстрированную коллекцию сотни призраков" ("Гадзу хякки цурэдзурэ-букуро") и в последующие годы закончил еще два тома, в конечном счете составив то, что остается наиболее полным списком типов призраков. Каждый том был иллюстрирован черно-белыми картинками; приводилось изображение и описание каждого призрака. Книги Ториямы были очень популярны в свое время и выдержали множество изданий. Самые современные собрания японских редких книг содержат по крайней мере несколько экземпляров.
Различные духи, призраки и чудовища, которые Торияма перечислил, в общем называются ёкай[83]. К основным ёкай относятся следующие.
Тэнгу – могущественный горный гоблин, первоначально изображавшийся с длинным клювом и крыльями, но постепенно обретший более человеческий облик, в частности длинный нос вместо клюва. Тэнгу может принимать различные формы и быть как добрым защитником, так и жестоким обманщиком, ворующим маленьких детей, вызывающим пожары и даже подстрекающим к войнам.
Каппа – покрытый чешуей речной монстр с большим клювоподобным носом и заполненным водой блюдом на голове, которое дает ему сверхъестественную власть. Каппа – опасный шутник, который затягивает людей в воду и затем вытаскивает их внутренности через задний проход. Каппа любит огурцы и борьбу сумо, но он бросил вызов человеку, а тот желает сохранить жизнь, ему лучше позволить этому духу одержать победу.
Рокуро-куби – по современным представлениям, женоподобный гоблин с чрезвычайно гибкой шеей. Днем они неотличимы от обычных женщин, но после наступления сумерек рокуро-куби могут вытягивать шеи на любую длину в поисках добычи. Согласно одной теории, они ищут людей, чтобы лишать их жизненной энергии. (Ср. более древнее представление о рокуро-куби, представленное в одноименном квайдане выше).
Также Торияма включил в свою книгу некоторые существа, которые, как считается, не являются ёкай, например они[84], косматого и рогатого японского демона с огромной скрюченной дубиной. Они враждебны к человеку; это наводящие ужас существа, которые охраняют двери ада. Один раз в год 3 февраля проводится церемония по изгнанию они, когда бобы – символ богатства – разбрасываются по дому с криками "Они – уйди, удача – приди!" ("Они ва сото, фуку ва ути"). Но они, подобно всем другим существам, восприимчивы к изменениям. Кажется, что они могут изменяться к лучшему. Один из они, включенный в список Ториямы, даже решил стать носителем лампы, чтобы зажечь буддистский алтарь. Но такие они, тем не менее, остаются демонами и в один прекрасный момент возвращаются к своему прежнему естеству, так как ни хорошее, ни плохое состояние у них не постоянно. К особой категории, отдельной от ёкай, относится другой тип японских призраков – юрэй[85]. Принимая во внимание, что ёкай, несмотря на всю их жуткость, может иметь некоторый элемент веселья, юрэй всегда страшны. Они являются душами умерших и, в отличие от ёкай, когда-то были обычными людьми.
Конкретнее, юрэй – это призраки тех, кто в момент смерти был лишен покоя. Покой при уходе в иной мир необходим, чтобы достичь посмертного духовного покоя, и наиболее обычной причиной окончания жизни, приводящей к тому, что душа человека становится юрэй, является внезапная смерть в результате убийства, гибель в сражении или спонтанное самоубийство. Душа японского человека, умершего таким образом, обречена влачить жалкое существование, пока должным образом не успокоится, но она сможет успокоиться только тогда, когда будет исполнена цель ее пребывания в мире живых (обычно месть).
Это соответствует синтоистским верованиям, согласно которым все люди имеют душу, называемую "рэйкон". Когда человек умирает, рэйкон оставляет тело и присоединяется к душам своих предков, если надлежащим образом были выполнены похороны и совершены погребальные обряды. Души предков защищают семью, и их приглашают назад домой каждое лето во время праздника Обон.
Однако, когда человек умирает неожиданно, или если его смерть сопровождается избытком эмоций, или когда его или ее не похоронили должным образом, рэйкон может стать юрэй, мучающимся призраком, который остается среди живых, чтобы совершить месть или позаботиться о незаконченном деле.
Большинство юрэй в конечном счете мстит за себя и возносится в лучшее состояние существования, но это может занимать столетия, а некоторые души так и не могут обрести покой. Существует молва, что Оива, наиболее известный юрэй Японии, который отомстил мужу за его жестокие деяния более трех сотен лет назад, все еще витает вокруг своей могилы.
Вообще, юрэй не бродит где попало, но обитает в хорошо знакомых местах, в частности там, где человек встретил несвоевременную смерть. Ночной путешественник, особенно тот, кто находится в пути между двумя и тремя часами ночи, когда способны появляться юрэй, невольно пересекая поле, где кто-то однажды лишил себя жизни, или мост через реку, в которую однажды было брошено тело, может запросто столкнуться с юрэй. Возникая из темноты, юрэй возвращаются к жизни благодаря своей пламенной страсти. Это снова делает их частично людьми, наделенными первоначальным разумом и отчасти прежними телами. Но, в отличие от живого человека, юрэй сильно сконцентрированы на одной цели. Возмездие или оправдание своего доброго имени переполняет их естество, поэтому им не хватает многогранности обычного человека. Юрэй – это воплощенная цель.
Многие юрэй – женские призраки, которые ужасно страдали при жизни от капризов любви, чьи сильные чувства ревности, горя, сожаления или злобы во время смерти заставили их искать мести любому, кто оказался причиной их страданий. Мужские юрэй встречаются реже и реже ищут мести. Обычно это воин, который был убит в сражении и поэтому не имеет никакого личного недовольства (так как смерть была частью его ремесла), но не может отделить себя от исторических событий, в которых он участвовал. Юрэй этого типа обычно неотличим на первый взгляд от настоящего человека. Он бродит вокруг полей древних сражений или в окрестностях храма, ожидая человека, который мог бы выслушать его историю о событиях, имевших место в прошлом. Он излагает события, обеляет свое доброе имя. Такие призраки раскрывают тайны истории и успокаиваются только тогда, когда становиться известна истина.
Вначале все юрэй считались визуально неотличимыми от их первоначального человеческого облика. Затем, в конце 17 века, когда квайдан становился все более и более популярным в литературе и театре, юрэй стали приобретать некоторые признаки, которыми они характеризуются и по сей день. Считается, что главная цель этих признаков состояла в том, чтобы облегчить различение юрэй в искусстве и на сцене от обычного живого персонажа. Большинство характеристик юрэй ведет начало от погребальных ритуалов эпохи Эдо. Например, они появляются в белом (это был цвет одежды, в которой людей хоронили в то время), или в белой катабире (простое, необшитое кимоно), или в кёкатабире (белая катабира, на которой начертаны буддистские сутры). Юрэй также появляются с белым треугольником бумаги или ткани на лбу, обычно обвязанным вокруг головы нитью, который называется хитай-какуси (дословно "лобное покрытие"). Первоначально считалось, что он должен защищать недавно умершего от злых духов, но, в конечном счете, стал просто частью ритуального облачения на буддистских похоронах.
Интересный физический аспект юрэй заключается в том, что у них нет ног; там, где у обычного человека расположены ноги, юрэй обладают дымоподобными пучками. Отсутствие ног соответствует общей нетелесности юрэй, так что их тела подобны привидению и лишены ограничения кожей, которую имеют обычные люди. Ноги служат всем существам для контакта с землей, соединяют их с ней, так что отсутствие ног в некотором смысле символизирует отсутствие такой связи. Эта особенность японского призрака сходна со способностью западного призрака парить над землей, не используя ноги, которыми он теоретически обладает.
Существует еще одно объяснение, почему японские призраки не имеют ног. Соединяя людей с почвой, ноги подчеркивают, какая часть находится сверху, а какая снизу. Они демонстрируют правильный и неправильный пути. Быть без ног – значит быть лишенным этого стандарта. Призраки приходят ночью не только потому, что им нравится темнота, но и потому, что во сне ноги людей располагаются на том же самом уровне, что и их головы. При похоронах трупы японцев хоронились в сидячем положении (хотя сегодня более распространена кремация), чтобы они могли войти в следующую жизнь в правильном положении, с головой (разумом) наверху. Призраки же способны менять этот порядок.
Синтоизм, первоначальная религия японцев, находится под большим влиянием системы верований, касающейся духовной структуры человека.
Традиционная синтоистская вера в жизнь после смерти предполагает, что духи мертвых постепенно теряют свою индивидуальность и через тридцать пять лет после смерти сливаются с духом предка. Этот синтетический дух предка, символизирующий души всех умерших представителей рода, внимательно наблюдает за живущими и возвращается к ним два раза в год: на Новый год и в летний праздник Обон, чтобы наблюдать за урожаем риса.
С приходом буддизма в седьмом веке эти представления были несколько изменены. Буддизм принес концепцию реинкарнации (переселения душ) и различных форм существования, в которых умершие могут повторно рождаться. С эпохи Камакура распространилась буддистская вера в то, что существуют многие кармические ады и рай Амиды Чистой Земли Будды. Японский буддизм учит, что в течение сорока девяти дней после смерти человека, он, во время этого промежуточного состояния, совершает путешествие. Умершие преодолевают горы и реку, Сандзу-но-Кава, и затем предстают на суд Господина Эммы или Десяти Господ (Дзюох), где им присуждается форма, в которой они воплотятся в следующей жизни.
Даже сегодня японцы у себя дома регулярно проводят Сосэн сюхай (обряды поклонения душам предков). Большинство японских домов имеют два алтаря – камидан, алтарь для традиционных божеств Ками, и буцудан, буддистский алтарь, на котором содержатся траурные таблички, или ихай, умерших членов семьи. Перед этими табличками приносятся жертвы – свечи, ладан, цветы, пища.
Японцы исполняют церемонии умилостивления умерших, просят их благословения, предотвращают месть с их стороны и делают все, чтобы они благополучно прошли в рай. Буддистский культ предков обеспечил распространение буддистских храмов и священников, которые бы исполняли такие обряды.
Когда человек умирает, буддистского священника просят дать ему соответствующее посмертное имя. На сорок девятый день после смерти, когда душа, как предполагают, заканчивает свое промежуточное существование, табличка с его именем вместе с другими помещается на буцудан.
Церемонии и жертвоприношения умершим совершаются несколько раз в течение года. Всех умерших предков почитают в Новый год (1–3 января), в дни весеннего и осеннего равноденствий (хиган) и на Праздник Мертвых (Обон). Цель этих обрядов состоит в том, чтобы очистить души недавно умерших от их ритуально нечистого, земного состояния и позволить им приобщиться к чистому сообществу других давно умерших предков дома и общины.
На тридцать пятую (иногда пятидесятую, еще реже на сотую) годовщину смерти совершаются окончательные ритуалы (томурай агэ / тойкири). В это время происходит полное уничтожение индивидуальности души. В некоторых местах в Японии эти ритуалы сопровождаются срезанием с траурных табличек посмертных и настоящих имен умерших, а также сжиганием, выбрасыванием в море или приношением в храм или на могилу этой таблички главой семьи. С этого времени индивидуум сливается с большим целым, которое защищает общину и ее членов; в дальнейшем для этого конкретного человека не совершается никаких обрядов.
Из книги Лафкадио Хирна "Квайданы: История и изучение удивительных явлений"
О, если бы мне повезло так же, как китайскому ученому, известному в японской литературе как "Розан"! Ведь его любили две девы-духа, небесные сестры, которые каждые десять дней посещали его и рассказывали ему истории о бабочках... Но, конечно, никакие девы-духи не соизволят посетить столь скептического человека, как я.
Я хочу знать, например, все подробности истории той китайской девушки, которую бабочки приняли за цветок и во множестве сопровождали ее, настолько благоухающей и прекрасной она была. Также я хотел бы узнать побольше о бабочках императора Гэнсо, который заставлял их выбирать себе возлюбленных. Он имел обыкновение проводить пиры в своем удивительном саду. На пирах присутствовали дамы необычайной красоты. Сидящие в клетках бабочки выпускались и должны были лететь к самой красивой из них, которой затем оказывалось императорское покровительство. Но после того как Гэнсо Котэи увидел Ёкихи, он больше не позволял бабочкам выбирать. Это было неудачным решением, поскольку Ёкихи принесла ему серьезные неприятности... Также я хотел бы больше узнать об ощущениях китайского ученого, упоминаемого в Японии как Сосю, которому снилось, что он стал бабочкой и приобрел все чувства бабочки. На самом деле его душа блуждала в облике бабочки, и когда ученый пробудился, воспоминания и ощущения, которые он испытал в теле бабочки, остались настолько яркими в его памяти, что он больше не мог жить как человек... Наконец, я хотел бы познакомиться с одним китайским текстом, в котором дается официальная классификация различных бабочек как душ императора и его слуг...
Большая часть японской литературы о бабочках, за исключением некоторых стихов, вероятно, китайского происхождения, и даже древнее национальное эстетическое понимание этого предмета, которое нашло такое восхитительное выражение в японском искусстве, песнях и традициях, возможно, появилось под китайским влиянием. Китайское происхождение объясняет, почему японские поэты и живописцы так часто выбирали для своих гэимё, или профессиональных псевдонимов, такие имена, как Тому ("Сон бабочки"), Ито ("Одинокая бабочка") и т. д. И даже теперь такие гэимё, как Тохана ("Бабочка-цветок"), Токити ("Бабочка-удача") и Тоносукэ ("Бабочка-помощь") берут себе танцовщицы. Помимо артистических имен, имеющих отношение к бабочкам, все еще используются настоящие личные имена (ёбина), такие, как Кото, или То ("Бабочка"). Их носят, как правило, только женщины, хотя имеются некоторые странные исключения... Я могу упомянуть, что в провинции Муцу все еще существует любопытный древний обычай называть самую молодую дочь в семье именем Тэкона, – странное слово, не употребляющееся в других местах, которое на диалекте муцу обозначает бабочку. В классический период это слово также обозначало красивую женщину... Также возможно, что некоторые сверхъестественные японские верования, касающиеся бабочек, имеют китайское происхождение, но эти верования могут быть древнее, чем сам Китай. Наиболее интересное верование – это то, что душа живого человека может блуждать в облике бабочки. Это убеждение породило некоторые интересные представления. Например, если бабочка влетает в вашу комнату для гостей и садится на бамбуковую ширму, человек, которого вы любите, направляется повидать вас. То, что бабочка может быть чьей-либо душой, не является причиной для того, чтобы бояться ее. Однако были времена, когда даже бабочки могли внушать опасение, появляясь в огромном количестве. Японская история указывает на такой случай. Когда Тайра-но Масакадо тайно готовился к своему знаменитому бунту, в Киото появился такой огромный рой бабочек, что люди испугались, считая это предзнаменованием грядущего зла... Возможно, бабочки считались душами тысяч обреченных на гибель в сражении, взволнованными накануне войны каким-то таинственным предчувствием смерти.
В японских верованиях бабочка может быть душой как живого, так и умершего человека. Действительно, традиционно души принимают облик бабочки, чтобы возвестить факт своего окончательного оставления тела. По этой причине с любой бабочкой, которая влетает в дом, нужно обращаться доброжелательно.
К этому верованию и различным убеждениям, основанным на нем, восходит множество аллюзий в народной драме. Например, существует хорошо известная пьеса "Тондэ-дэ-ру-Кото-но-Кандзаси" ("Летающая шпилька Кото"). Кото – красивая женщина, которая убивает себя из-за ложных обвинений и жестокого обращения. Ее мститель долго ищет виновника несправедливости. Но, наконец, шпилька умершей женщины превращается в бабочку и направляет мстителя, порхая над местом, где скрывается злодей.
Конечно, те большие бумажные бабочки (о-то и мэ-то), которые фигурируют на свадьбах, нельзя наделять сверхъестественным значением. Как эмблемы, они просто выражают радость жизненного союза и надежду, что супружеская пара сможет прожить вместе жизнь, как пара бабочек легко парит через сад – летая вверх, вниз, но никогда не разлучаясь.
Небольшая подборка хокку о бабочках поможет проиллюстрировать интерес японцев к эстетической стороне предмета.
Помимо этих примеров поэзии о необыкновенных бабочках, я хотел бы привести любопытный пример японской литературной прозы на ту же самую тему из древней книги "Муси-исамэ" ("Наставление насекомому"), которая имеет форму беседы с бабочкой. На самом деле это дидактическая аллегория.
"Теперь, под весенним солнцем, ветры нежны, цветут розовые цветы, травы мягкие, сердца людей довольные. Бабочки повсюду радостно порхают: так много людей теперь сочиняют китайские и японские стихи о бабочках.
И в это время года, о Бабочка, действительно время вашего яркого процветания: столь красивы вы теперь, что в целом мире нет ничего более красивого. По этой причине все другие насекомые восхищаются вами и завидуют вам; нет среди них тех, кто бы не завидовал вам. Но не только одни насекомые относятся к вам с завистью: люди также и завидуют вам и восхищаются вами. Сосю из Китая во сне принял ваш облик; а Сакоку из Японии принял ваш облик после смерти и после этого явился как призрак. Но вы не только внушаете насекомым и человеку зависть – даже вещи без души меняют свою форму на вашу; взгляни на ячмень – и он превращается в бабочку[97].
И теперь, когда вы так прекрасны, вы презираете ваших старых товарищей, насекомых. И всякий раз, когда вы случайно встречаете их, вы притворяетесь, что не знаете их. Теперь вы хотите дружить только с богатыми и знатными... Ах! Вы забыли старые времена, не так ли? Но это напоминает мне, что есть древняя китайская история, в которой вы выглядите не лучшим образом.
Во времена императора Гэнсо в императорском дворце содержались сотни и тысячи красивых дам, так много, что любому человеку было трудно решить, какая из них самая прекрасная. Поэтому все те красивые дамы были собраны в одном месте. И вас освободили, чтобы вы летали среди них. И было приказано, чтобы ту, на шпильку которой вы сядете, препроводили в императорскую опочивальню. В те времена не допускалось иметь больше одной императрицы – это был хороший закон. Но из-за вас император Гэнсо принес большой вред своей стране. Вы легкомысленны и ветрены, и хотя среди стольких многих красивых женщин, должно быть, были некоторые с чистым сердцем, все знали, что вы станете искать и выберете женщину, наиболее красивую внешне. Поэтому многие из придворных дам забросили положенные женщинам обязанности и чего только не делали, пытаясь себя приукрасить. И, в конце концов, император Гэнсо умер достойной сожаления мучительной смертью – и все из-за вашего несерьезного и поверхностного разума..."
Большинство японских историй о бабочках, как я уже сказал, были китайского происхождения. Но я знаю одну, которая, вероятно, родилась здесь, в Японии.
За кладбищем храма Содзандзи, в предместьях столицы, долго стоял уединенный дом, в котором жил старик по имени Такахама. Соседи любили его за любезность, но почти каждый считал его немного сумасшедшим. Если человек не дает буддистский обет, он, как считается, должен жениться и завести семью. Но Такахама не был монахом, и его не могли убедить жениться. Никому не было известно, вступал ли когда-либо он в любовные отношения с женщиной. Более пятидесяти лет он жил один.
Однажды летом он заболел и понял, что ему недолго осталось жить. Тогда он послал за вдовой своего брата и ее единственным сыном, парнем приблизительно двадцатилетнего возраста, к которому он был очень сильно привязан. Они быстро пришли и делали все возможное, чтобы облегчить последние часы старика.
Одним душным полуднем, когда вдова и ее сын находились у кровати, Такахама заснул. В тот же самый момент очень большая белая бабочка влетела в комнату и села на подушку больного человека. Племянник отогнал ее веером, но она сразу же вернулась на подушку. Ее снова отогнали, но она села в третий раз. Тогда племянник погнал ее в сад, по саду, через открытые ворота, на кладбище соседнего храма. Но она продолжала порхать перед ним, будто не желала улетать, и вела себя настолько необычно, что он начал задаваться вопросом, была ли это действительно бабочка или ма[98]. Он снова погнал ее в глубь кладбища, пока не увидел, что она подлетела к могиле – могиле женщины. Там она непонятным образом исчезла, и он тщетно искал ее. Тогда он осмотрел памятник. На нем было написано женское имя "Акико"[99] вместе с незнакомой фамилией и надписью, гласившей, что Акико не стало в возрасте восемнадцати лет. Очевидно, могиле было около пятидесяти лет: она уже обрастала мхом. Но о ней хорошо заботились: рядом стояли свежие цветы, сосуд для воды был заполнен.
Вернувшись в комнату больного, молодой человек был потрясен, узнав, что его дядя перестал дышать. Смерть пришла безболезненно, и мертвое лицо улыбалось.
Молодой человек рассказал матери, что он видел на кладбище.
– Ах! – воскликнула вдова. – Так это, должно быть, была Акико!
– Кто такая Акико, мама? – спросил племянник.
Вдова ответила:
– Когда ваш достопочтенный дядя был молод, он был обручен с очаровательной девушкой по имени Акико, дочерью соседа. Акико умерла от туберкулеза незадолго до дня свадьбы. Ее суженый очень горевал по ней. После того, как Акико была похоронена, он поклялся никогда не жениться и построил этот небольшой дом около кладбища, чтобы всегда быть около ее могилы. Все это случилось больше пятидесяти лет назад. И каждый день все эти пятьдесят лет – зимой и летом – ваш дядя ходил на кладбище и молился у могилы, чистил ее и приносил жертвы у нее. Но он не любил вспоминать об этом и никогда не говорил на эту тему... И, в конце концов, Акико пришла за ним: белая бабочка была ее душой.
Этим утром после ночной бури небо чистое и необыкновенно синее. Воздух – восхитительный воздух! – наполнен приятными ароматами смолы, приносимыми от бесчисленных сломанных и разбросанных бурей сосновых ветвей.
В соседней бамбуковой роще я слышу похожий на звук флейты крик птицы, которая возносит сутру Лотоса. Южный ветер принес всей округе покой. Теперь долгожданное лето, наконец, пришло к нам: порхают бабочки необычных японских расцветок; хрипят сэми[100]; жужжат осы; комары танцуют на солнце; муравьи заняты восстановлением своего поврежденного жилья... Я вспоминаю японское стихотворение:
Но большие черные муравьи в моем саду, кажется, не нуждаются в сочувствии. Они пережили бурю каким-то невообразимым образом, хотя большие деревья были вырваны с корнем, дома развалились, а дороги оказались смытыми. Все же перед бурей они не предприняли никаких мер предосторожности, кроме как блокировали ворота своего подземного города. И зрелище их торжествующего тяжелого труда побуждает меня попытаться написать очерк о муравьях.
Я хотел привести что-либо из древней японской литературы, что-нибудь эмоциональное или метафизическое. Но все, что мои друзья смогли найти для меня на эту тему, за исключением некоторых малоинтересных стихов, было китайским. Этот китайский материал состоял в основном из странных историй, и одну из них, кажется, стоит изложить.
В одной из провинций в Китае жил набожный человек, который каждый день в течение многих лет пламенно поклонялся одной богине. Однажды утром, когда он был погружен в молитвы, красивая женщина, облаченная в желтую одежду, вошла к нему в дом и встала перед ним. Он, очень удивленный, спросил ее, чего она хочет и почему вошла без спроса.
Она ответила:
– Я – не женщина, я богиня, которой вы так долго и так искренне поклонялись. Теперь я пришла, чтобы доказать вам, что ваша преданность не была напрасной. Вы знакомы с языком муравьев?
Верующий ответил:
– Я просто имеющий низкое происхождение и необразованный человек, не ученый, и даже не знаю языка благородных людей.
При этих словах богиня улыбнулась и сняла с груди небольшую шкатулку, похожую на коробку для ладана. Она открыла шкатулку, опустила в нее палец и достала оттуда какую-то мазь, которой помазала уши того человека.
– Теперь, – сказала она ему, – попробуйте отыскать каких-нибудь муравьев и, когда найдете, наклонитесь и вслушайтесь в их разговор. Вы будете способны понять его и услышите кое-что, что сможете использовать в своих интересах. Только помните, что вы не должны пугать муравьев или досаждать им.
Сказав это, богиня исчезла.
Человек тотчас отправился искать муравьев. Едва он шагнул за порог, как тут же заметил двух муравьев на каменном цоколе одной из опор дома. Он наклонился к ним, прислушался и с удивлением обнаружил, что может слышать и понимать то, что они говорили.
– Давай найдем более теплое место, – предложил один муравей.
– Зачем нам более теплое место? – спросил другой. – Чем тебе это не нравится?
– Оно слишком влажное и холодное, – сказал первый муравей. – Здесь закопан большой клад, и солнечные лучи не могут прогреть землю вокруг него.
Муравьи ушли, а человек побежал за лопатой.
Начав копать рядом с цоколем, он вскоре нашел множество больших кувшинов, наполненных золотыми монетами. Это сокровище сделало его очень богатым человеком.
Впоследствии он часто пробовал подслушать беседу муравьев, но тщетно. Мазь богини открыла его уши для их таинственного языка только на тот единственный день.
Теперь я, подобно этому китайскому верующему, должен признаться в невежестве и, естественно, неспособности слышать речь муравьев. Но Волшебница Науки иногда касается моих ушей и глаз своей палочкой, и тогда некоторое время я способен слышать неслыханное и видеть невиданное...
...Несколько необычных фактов.
Этот мир постоянного тяжелого труда является чем-то большим, чем мир весталок. Действительно, самцов иногда можно заметить в нем, но они появляются лишь в определенное время и не имеют ничего общего с работницами или работой. Ни один из них не смеет обращаться к работнице, за исключением, возможно, чрезвычайных обстоятельств всеобщей опасности. И никакой работнице даже в голову не придет заговорить с самцом; ведь самцы в этом странном мире являются низшими существами, одинаково неспособными к войне и работе, и допускаются только как неизбежное зло. Один особый класс самок, матки-королевы, снисходят к сожительству с самцами в течение очень короткого времени в определенную пору года. Но матки-королевы не работают; принимать самцов – их обязанность. Обычные работницы даже мечтать не могут о том, чтобы побыть в компании с самцом, и вовсе не потому, что это будет пустой тратой времени, и не потому, что они относятся ко всем самцам с презрением; но потому, что неспособны к размножению. Действительно, некоторые работницы способны к партеногенезу и производят потомство, у которого нет отца. Однако, следуя общему правилу, работница верна своим женским инстинктам морали; зги самки обладают нежностью, терпением и инстинктом, который мы называем "материнским", но их пол исчез, подобно полу Дракона-Девы из буддистской легенды.
Для защиты от хищников или других врагов работницы обеспечиваются оружием. Кроме того, они защищены большой военной силой. Воины настолько превышают по размеру работниц (в некоторых общинах, по крайней мере), что трудно на первый взгляд поверить, что они принадлежат к одной и той же расе. Воины в сотни раз превышающие размерами работниц, которых они охраняют, – обычное явление. Но все эти воины – это амазонки, или, точнее говоря, полуженщины. Они могут работать, но, приспособленные в основном для борьбы и тяжелого противостояния, ограничены тем, в чем требуется скорее сила, чем ловкость...
С целью самозащиты я прочитал книгу доктора Говарда "Москиты". Меня донимают москиты. Около моего дома живут москиты нескольких видов, но только особи одного из них являются источником серьезных мучений – крошечные колющие существа с серебряными пятнышками и прожилками. Укол такого существа похож на удар электричества... Я обнаружил, что они прилетают с буддистского кладбища, очень старого кладбища, расположенного за моим садом.
Книга доктора Говарда гласит, что, чтобы избавиться от москитов, необходимо добавить немного нефти или керосина в застоявшуюся воду, в которой они размножаются... Но вряд ли это подходящий способ в моем случае.
Я сказал уже, что мои мучители прилетают с буддистского кладбища. Прежде почти на каждой могиле на этом старом кладбище был сосуд для воды, называемый мидзутамэ. В большинстве случаев мидзутамэ представлял собой простую продолговатую впадину, выдолбленную в широкой опоре, поддерживающей памятник. Перед богатыми могилами помещался отдельный, большой резервуар, вырезанный из цельного камня и украшенный гербом семьи или символической резьбой. Перед бедными могилами, не имеющими никакого мидзутамэ, вода наливалась в кубки или другие сосуды, – ибо у умерших должна быть вода. Также им нужно приносить цветы, и перед каждой могилой можно найти пару бамбуковых кубков или другую посуду для цветов. Они, конечно, также содержат воду. На кладбище есть родник, из которого берут воду для могил. Всякий раз, когда могилы посещают родственники и друзья умерших, пресную воду напивают в сосуды и кубки. Но поскольку на старом кладбище тысячи мидзутамэ и десятки тысяч сосудов для цветов, невозможно менять в них воду каждый день. Она застаивается. Глубокие сосуды редко высыхают, так как дожди в Токио, идущие достаточно часто, приводят к тому, что вода в них присутствует девять месяцев в году.
Итак, именно в этих резервуарах и цветочных сосудах и рождаются мои враги: они миллионами появляются из воды мертвых, и, согласно буддистскому учению, некоторые из них могут быть перевоплощениями этих мертвых, осужденных за ошибки, допущенные в прежних жизнях, на существование в форме дзики-кэцу-гаки, или пьющих кровь "голодных" духов. Во всяком случае, враждебность Culex fasciatus оправдывает подозрение, что некая злая человеческая душа была втиснута в это вопящее тельце...
Интересно, что бы стали говорить, если бы городские власти Токио вдруг приказали бы покрыть всю водную поверхность на буддистских кладбищах пленкой нефти! Может ли религия, которая запрещает забирать любую жизнь – даже невидимую – одобрить такое приказание? Разве сыновья преданность допустит даже саму мысль о повиновении такому приказу?.. Чтобы освободить город от москитов, пришлось бы уничтожить древние кладбища, а это привело бы к запустению буддистских храмов, рядом с которыми они находятся. И это означало бы уничтожение многих очаровательных садов с их водоемами, памятниками с надписями на санскрите, мостами, святыми рощами и широко улыбающимися Буддами! Так что истребление Culex fasciatus повлекло бы уничтожение исполненного поэзии культа предков.
Кроме того, я хотел бы, когда придет мое время, быть похороненным на каком-нибудь старинном буддистском кладбище, чтобы моя призрачная компания была древней, совершенно равнодушной к моде, переменам и закату Мэйдзи[101]. Это старое кладбище за моим садом было бы подходящим местом. Там все переполняется красотой безмерного, торжественного покоя... И, рассматривая возможность существования в форме дзики-кэцу-гаки, я не хочу упускать свой шанс еще раз родиться в каком-нибудь бамбуковом кубке для цветов или мидзутамэ, откуда я, распевая свою пронзительную песню, мог бы мягко вылетать, чтобы кусать некоторых своих знакомых.
Моногатари – дословно "рассказы". Существует несколько разновидностей моногатари. Религиозные моногатари имеют свои цели и особенности, немного отличающие их от простых и интересных сказок с религиозной тематикой. Их цель – обучение сутрам и религиозным концепциям. Предполагается, что читатель должен подражать примеру персонажа или не повторять его ошибок. Исторические моногатари содержатся в исторических книгах. Они могут также рассказывать о сверхъестественных событиях. Мифологические моногатари, в соответствии со своим названием, пересказывают различные мифы.
"Кондзаку моногатари", или "Истории Кондзаку", представляет собой сборник фольклора, появившийся в период Хэйан (12 век). Он состоит из 31 тома (8, 18 и 21 утеряны) и содержит более тысячи фольклорных произведений. Три части сборника включают в себя истории из Индии, Китая и Японии. Тема этих историй варьируется от религиозной до исторической. Некоторые из них являются историями о призраках. Все истории начинаются с одной и той же фразы: "Има ва мукаси...", что означает "Однажды...". Каждая история достаточно коротка, но очень образна.
Множество произведений японских писателей основано на "Кондзаку моногатари", среди них и "Расёмон" Акутагавы Рюноскэ.
В древней Японии существовало понятие о двух видах призраков. Первый вид – "мертвые" призраки, соответствующие западному понятию о призраке; "мертвый" призрак представлял собой отделенный от тела дух человека, который умер, но продолжает взаимодействовать с физическим миром и живыми людьми. Кроме того, существовало понятие о "живом" призраке, или икирё. Живой призрак, или призрак живого человека, подобен западной концепции "астральной проекции"; это человек, живущий естественной жизнью, который, находясь в физическом теле (через духовное обучение или прирожденные способности), может покидать его по своему желанию и скитаться по миру в духовном теле в течение непродолжительного времени, пока не решается вернуться в свое физическое тело. Это очень похоже на "предсмертные переживания", о которых сообщают многие люди, рассказывавшие о клинической смерти и возвращенные к жизни путем медицинского вмешательства. Существует множество историй о "живых" призраках, но в большинстве случаев человек, совершающий астральную проекцию, не помнит того, что сделал его или ее икирё, когда их дух воссоединяется с физическим телом. Данная история описывает редкий случай, когда женщина помнит свои действия и даже вознаграждает человека, который невольно помог ей.
Ширма-мису представляет собой большую мягкую циновку, сделанную из плетеной соломы или тростника. Она обычно подвешивается к потолку и используется как временная стена, разделяющая комнату. В древней Японии она использовалась с целью обеспечения соблюдения этикета, чтобы отделять людей, например мужчину и женщину, которые желали вести беседу в целомудренной манере, или, чаще, благородных людей, которым было необходимо вести разговор или обсуждать дела с представителями более низкого социального сословия.
В Японии, как и в большинстве стран Востока, широко распространена вера в перевоплощение (реинкарнацию). В классической японской литературе и квайданах часто любовники обещают любить друг друга и в следующих воплощениях. В данной истории злорадная женщина заявляет, что она будет радоваться своей мести даже тогда, когда умрет и будет перевоплощена в другого человека.
Бива – традиционная японская пятиструнная лютня, на которой играют большим плектром (палочкой), или "бати", изготовленным из панциря черепахи. После окончания периода Хэйан японской истории (1185 год н. э.) путешествующие монахи-буддисты исполняли ряд лирических сказаний о легендарных героях и произведения на исторические темы, аккомпанируя себе на биве. В Древней Японии особо почитаемому оружию, к примеру, мечам самураев, а также музыкальным инструментам с особой историей давали сентиментальные имена и считали, что они обладают душой и разумом. Это похоже на западную традицию, когда блюзовые музыканты дают имена своим гитарам. Некоторые из древних инструментов отличались уникальным звуком. Во многих японских квайданах содержатся истории, имеющие отношение к музыке и музыкальным инструментам, с которыми контактировали призраки.
В Японии считалось стратегически мудрым нарушить душевное спокойствие врага и тем самым ослабить его непоколебимость, чтобы затем одержать над ним легкую победу.
Ворота Расёмон были самыми южными воротами города Киото. В период, который описывается в данной истории, это было очень опасное место, где обитали убийцы и куда ни один дворянин или богатый человек не осмеливался войти. Эти ворота также использовались как место, куда несли тела умерших. В 1950-х годах известный японский режиссер Акира Куросава снял классический детектив об убийстве, названный, как и ворота, "Расёмон". Этот кинофильм основан на нескольких историях из "Кондзаку моногатари".
Онмё-дзи – это человек, искусный в астрологии и гадании и практикующий "онмё-до" – искусство онмё. Слово "онмё" означает "инь и ян", мужское и женское начала, лежащие в основе движения и изменений в природе. Онмё основано на китайском искусстве астрологии, предсказаний и даосского волшебства. Жители Запада могут познакомиться с частью этой древней традиции, обратившись к китайской классической "Книге перемен", которая представляет собой разновидность даосского предсказания.
Бродячие группы демонов назывались "хякки-яко", что буквально переводится как "путешествие сотни демонов ночью". Считалось, что, если человек путешествовал ночью, он подвергался опасности быть убитым, если столкнется с группой хякки-яко.
Северо-восточное направление в японской астрологии и гаданиях называлось "кимон" – "ворота демона".
Сикидзин, или сикигами – это дух, которого волшебник использует как слугу. В западном фольклоре ему соответствуют сверхъестественные слуги ведьм – черные коты, а также духи, используемые ведьмами в "Макбете" Шекспира.
В Азии одной из практических функций астрологов и волшебников было определение "благоприятных" для исполнения важных действий дней. С предсказателем будущего обычно консультировались относительно наиболее удачного дня, в который лучше всего играть свадьбу, вступать в сражение или покупать собственность.
Послать сикидзина, чтобы убить человека, – очень серьезный риск для онмё-дзи. Если сикидзин будет не в состоянии убить жертву, он может вернуться и убить вместо него онмё-дзи.
В древней Японии мужья и жены благородного происхождения обычно не жили вместе в одном и том же доме даже после того, как они сочетались браком. Обычно женщины жили с родителями в их доме, в то время как муж посещал ее ночью для любовных встреч. Пока он продолжал посещать ее, они считались мужем и женой. Если он прекращал свои посещения, это было эквивалентно разводу (см. "История о "живом" призраке, который убил свою соперницу"). Если родители жены были богаты и считали зятя хорошим приобретением, они позволяли ему жить у них с женой и заботились о нем как о сыне.
"Мими-букуро" – антология, написанная Нэгиси Сидзуэ, знатным самураем, жившим в эпоху Эдо. Слово "мими" переводится как ухо, "букуро" – сумка. Создатель антологии, Нэгиси, был помощником губернатора Садо, отдаленного большого острова в Японском море. В то время он начал записывать то, что слышал от людей, и складывал рукописи в большую сумку. В конце концов, в этой коллекции скопилось более тысячи историй, и была издана в десяти томах. Эти истории относятся к различным жанрам – от описания исторических событий до историй о призраках.
Инари – бог торговцев, а его посланником является лиса, или "кицунэ". Статуи священных кицунэ можно увидеть по обе стороны от известных ворот Тории. Наиболее важная святыня Инари в Японии – это святыня Хусими Инари в Киото, где "тысяча" красных туннелей, имеющих форму ворот Тории, ведут к главному залу.
В древней Японии границы провинций были блокированы контрольными пунктами и пограничниками; для того чтобы пересечь границу, требовалось разрешение.
"Кон" – звукоподражательное слово, передающее звук, издаваемый лисой.
"Кику" – женское имя, "муси" – насекомое.
1688–1704гг.
1796г.
Существует известная пьеса, основанная на легенде о Кику, названная "Банею Сараясики". В этой пьесе Кику была обвинена не в том, что подложила иглу, а в том, что разбила тарелку из фамильного сервиза. Она была замучена до смерти в роднике. После смерти девушки ее призрак каждую ночь появлялся у источника и начинал считать посуду. – Ити-май (одна тарелка), ни-май (вторая тарелка)...
И так до девятой тарелки. Десятая тарелка отсутствовала. Люди называют этот дом "Сара-ясики"; "сэра" переводится как "тарелка", "ясики" – как "большой дом".
Есть другая известная, похожая легенда. Около проливов Агамэ но сэки обитает вид краба, названный крабом-"хэйкэ". В 1185 году, после жестокого морского сражения самураи и придворные Хэйкэ совершили массовые самоубийства, бросившись в море и утонув. Исторически это положило конец войне Гэмпэи и стало началом эпохи могущественных сегунов. У крабов-"хэйкэ" из складок и борозд на спине формируется лицо хмурящегося самурая! Они считаются священными, и их не употребляют в пищу.
1751г.
Или Симоносэки. Город также известен по названием Баккан.
Такой ответ означает, что человек услышал, как к нему обратились, и внимательно слушает.
Почтительное выражение, содержащее просьбу об открытии ворот. Оно использовалось самураем, когда тот обращался к привратным охранникам.
Эту фразу также можно перевести как "ибо она самая печальная".
"Путешествует инкогнито" – дословно: "совершает скрытое августейшее путешествие" (синоби но го-рёко).
Так по-японски называется Малая Прагна-парами-та-хридая-сутра. Относительно волшебного использования текста, как описано в этой истории, стоит отметить, что предмет сутры – Учение о пустоте форм, то есть о нереальности всех явлений: "Форма – это пустота, и пустота – это форма. Пустота не отличается от формы; форма не отличается от пустоты. Что есть форма, то является пустотой. Что является пустотой, то есть форма... Восприятие, имя, представления, знание – также пустота... Нет глаз, ушей, носа, языка, тела и разума..."
С древнейших времен на Дальнем Востоке эти птицы считались символом супружеской привязанности.
В третьей строке присутствует патетическое параллельное чтение; слоги, составляющие имя собственное Аканума ("Красное болото"), могут также читаться как "аканума", что переводится как "время наших неразрывных (или восхитительных) отношений". В связи с этим стихотворение можно также перевести таким образом: "Когда наступили сумерки, я пригласила его сопровождать меня!.. Теперь, после тех счастливых отношений, как больно спать одной в тени камыша!" Камыш-макомо используется для изготовления корзин.
"-сама" – суффикс, выражающий почтительность и прибавляющийся к личным именам.
Буддистский термин, который обычно обозначает Царство Небесное.
Буддистский термин дзокумё ("светское имя") обозначает личное имя, которое носят при жизни, в отличие от кайме или хомё, которые даются после смерти и являются религиозными посмертными именами, которые пишут на могиле и на траурной табличке в окружном храме.
Буддистский домашний алтарь.
Дословный перевод формы обращения к молодой незамужней женщине.
Просторный дом и земли богатого человека.
Буддистская упокойная служба.
Современная префектура Сидзуока
Существуют необычные древние японские верования в магическую эффективность некоторой умственной операции, которая заключена в глаголе "надзораэру". Само слово не может быть переведено однозначно; оно используется для описания многих видов подражательного волшебства, а также исполнения многих религиозных поступков веры. Обычные значения этого глагола – "подражать", "уподоблять", "делать похожим", но существует и эзотерическое значение: "заменять в воображении один объект или действие на другой, чтобы вызвать определенный магический или сверхъестественный результат". Например, человек не может позволить себе построить храм Будды, но он может класть гальку перед образом Будды, с тем же самым набожным чувством, которое побудило бы его построить храм, если бы он был достаточно богат. Заслуга пожертвования гальки становится равной, или почти равной, заслуге сооружения храма... Это религиозное значение данного глагола. Магическое его значение можно проиллюстрировать следующим. Если кто-то изготовил маленького человека из соломы и прибил его гвоздями длиной не менее 13 см к дереву в храмовой роще в Час Вола (между 1 и 3 часами ночи), то лицо, образно представленное этим небольшим соломенным человеком, должно умереть после этого в тяжелых мучениях. Еще один пример: грабитель ночью приходит в чей-то дом и уносит все ценности. Если обнаружить следы грабителя в саду и затем быстро разжечь большую моксу (костер) на каждом из них, подошвы ног грабителя загорятся, и он не обретет покоя, пока не вернется, чтобы отдаться на милость ограбленного. Это другой вид подражательного волшебства, выраженного термином "надзораэру". Третий его вид иллюстрирован различными легендами о Мугэн-Канэ. После того, как колокол откатили в болото, у людей оставалось очень мало шансов разбить его. Но те, кто сожалел о потере этой возможности, могут ударять и разбивать предметы, которые образно заменяют колокол, в надежде удовлетворить дух владелицы зеркала, которой то принесло так много горя. Одной из таких людей была женщина по имени Умэгаэ, увековеченная в японской легенде из-за ее отношений с Кадзиварой Кагэсукэ, воином клана Хэйкэ. В то время как пара путешествовала вместе, Кадзивара однажды оказался в больших неприятностях из-за отсутствия денег. Умэгаэ, помня о Колоколе Мугэна, взяла бронзовый таз и, мысленно представляя его колоколом, ударяла по нему, пока не сломала его, громко молясь в то же самое время о трех сотнях золотых монетах. Гость постоялого двора, где пара остановилась, спросил о причине грохота и крика; когда ему рассказали печальную историю, он дал Умэгаэ триста рё (денежная единица) золотом. Впоследствии была сочинена песня о бронзовом тазе Умэгаэ:
("Если бы, ударяя по тазу Умэгаэ, я мог бы заставить благородные деньги прибыть ко мне, тогда бы я договорился о свободе всех моих девушек-приятельниц").
После этого случая слава Мутэн-Канэ очень широко распространилась, и много людей последовало примеру Умэгаэ, надеясь таким образом перехватить ее удачу. Среди этих людей был развратный земледелец, который жил около Мутэнямы, на берегу Оигавы. Спустив свое состояние на разгульную жизнь, этот земледелец сделал из грязи своего сада глиняный колокол, похожий на Мутэн-Ка-нэ. Он бил в этот глиняный колокол и разбил его, молясь о большом богатстве. Тогда, как рассказывает легенда, из земли перед ним появилась фигура женщины в белой одежде, с длинными развевающимися волосами, держа в руке закрытый кувшин. И женщина сказала: "Я пришла, чтобы ответить на вашу пламенную молитву, поскольку она заслуживает ответа. Берите этот кувшин". Так сказав, она вложила кувшин в его руки и исчезла. Счастливый мужчина помчался в дом сообщить жене благую весть. Он поставил перед ней закрытый кувшин – он был довольно тяжелым, – и они вместе открыли его. И обнаружили, что он до краев был заполнен... экскрементами.
Южная часть современной префектуры Гифу.
Буквально, гоблин, едящий людей. Японский рассказчик приводит также санскритский термин "ракшаса", но это слово столь же неопределенно, как и "дзикининки", так как существует много видов ракшасов. Очевидно, слово "дзикининки" обозначает здесь один из барамон-расэцу-гаки – двадцать шестой класс "голодных" духов, перечисленных в древних буддистских книгах.
Сэгаки-служба – специальная буддистская служба, исполняемая от имени лиц, которые, как предполагается, стали "гаки", или "голодными" духами.
Буквально "камень с пятью кругами (или пятью зонами)". Погребальный памятник, состоящий из пяти наложенных друг на друга частей различной формы, которые символизируют пять мистических элементов: Эфир, Воздух, Огонь, Воду, Землю.
Разновидность барсука. Считалось, что некоторые животные способны превращаться в людей.
О-дзоту ("достопочтенная девица") – почтительная форма обращения по отношению к незнакомой молодой девушке.
Призрак с гладким, полностью лишенным характерных черт лицом, называемый "ноппэрабо", является частью японского пантеона призраков и демонов.
Соба – продукт из гречки, чем-то напоминающий вермишель.
Восклицание, свидетельствующее об испуганном раздражении.
Хорошо!
Период Эикё длился с 1429 по 1441 год.
Верхняя одежда буддистского священника.
В настоящее время префектура Яманаси.
Термин, использующийся в отношении странствующего священника.
Своего рода небольшой очаг, сооруженный в полу комнаты. Ро – это обычно квадратное мелкое углубление, ограниченное по краям металлом и наполовину заполненное пеплом, в котором сжигался древесный уголь.
Теперь под рокуро-куби обычно понимается гоблин, шея которого может растягиваться на большую длину, но голова которого никогда не отделяется от тела
Китайская коллекция историй о сверхъестественном.
Подарок, которые преподносится друзьям или домашним по возвращении из поездки. Обычно миягэ представляет собой что-либо, изготовленное в тех местах, куда совершалась поездка: в этом смысл шутки Кваирё.
В настоящее время префектура Нагано.
Территория, которую занимала Тамба, в настоящее время находится в центральной части префектуры Киото и префектуры Хёго.
Час Крысы (Нэ-но-Коку), в соответствии с древним японским методом исчисления времени, был первым часом. Он соответствовал времени между полуночью и двумя часами ночи. В древности японский час был равен двум современным часам.
Кайме, посмертное буддистское имя, или религиозное имя, давалось умершим.
Старая провинция, которая занимала часть современных префектур Токио, Сайтама и Канагава.
Это имя, которое переводится как "снег", является достаточно распространенным.
Прежнее названия города Токио.
1469–1486 гг.
Древняя провинция, на территории которой в настоящее время находится северная часть префектуры Исикава.
Древняя провинция, на территории которой в настоящее время находится восточная часть префектуры Фукуи.
"Зеленая ива". Редкое имя, которое, однако, все еще встречается.
Поэма может быть прочитана двумя способами; некоторые фразы имеют двойное значение. Смысл, который Томотада хотел вложить в эти строки, можно передать следующим образом: "Путешествуя, чтобы посетить свою мать, я встретился с той, кто прекрасна как цветок. Ради этой прекрасной особы я провожу день здесь. О красавица, откуда этот румянец цвета рассвета перед рассветом? Может ли это значить, что вы любите меня?"
В настоящее время префектура Эхимэ.
Существует поверье, что можно отдавать жизнь другому человеку или существу и даже дереву при согласии богов. Передача жизни таким образом обозначается термином "мигавари ни тацу" – "действовать в качестве заместителя".
В настоящее время префектура Нара.
Госи – привилегированный класс солдат-земледельцев, свободных собственников, существовавший в Японии в эпоху феодализма.
Происхождение названия "Токоё" неопределенно. В разных случаях оно может обозначать или какую-либо неизвестную страну, или неисследованную страну, из которой не возвращался ни один путешественник, или Сказочную страну из дальневосточных сказок, Царство Хораи. Термин "Кокуо" означает правителя страны – царя. Первоначальную фразу "Токоё но Кокуо" можно также перевести как "Правитель Хораи" или "Царь Сказочной страны". Подробнее о Хораи рассказывается ниже.
Последняя фраза, согласно древней традиции, должна произносится одновременно обоими сопровождающими.
Так называется возвышение, на котором во время церемоний восседал феодальный принц или правитель. Буквальное значение термина – "возвышенное место".
Из личного опыта Лафкадио Хирна (автор представлен в образе владельца дома).
Кана – японский фонетический алфавит.
Район Токио.
Квадратный кусочек шерстяной ткани, который используется как обертка для переноски небольших предметов.
Обакэ (бакэмоно) – дословно "преобразующееся существо". Термин относится к любому типу сверхъестественных существ. Он включает ёкай и юрэй и может также использоваться более общо, для обозначения всего, что является сверхъестественным или гротескным.
Ёкай – буквально "волшебное привидение".
Они – буквально "демоны" или "людоеды".
Юрэй – буквально "тусклый (смутный, неясный) дух".
Обычно пишется "нуги-какэру", что означает или "снять и повесить" или "начать снимать".
Более свободно, но зато более эффектно эти стихи можно перевести таким образом: "Как женщина, выскальзывающая из своего хаори – появление бабочки". Нужно видеть японский описанный предмет одежды, чтобы оценить сравнение. Хаори – шелковое верхнее платье, своего рода плащ с широкими рукавами, носимое обоими полами. В стихотворении имеется в виду хаори женщины, которое обычно шьется из более богатого цветного материала. Подкладка обычно представляет собой яркий цветной шелк, часто красиво расцвеченный. При снятии хаори видна блестящая подкладка. В этот момент ее переливающийся блеск можно сравнить с появлением летящей бабочки.
Сачок для ловли птиц смазывают птичьим клеем; стихи рассказывают, что насекомое мешает человеку пользоваться сачком, постоянно попадаясь на его пути, поскольку птицы могут быть предупреждены, видя приклеившуюся бабочку. "Дзама суру" переводится также как "препятствовать" и "предотвращать".
Даже во время отдыха крылья бабочки могут дрожать, как будто насекомому снится полет.
Небольшое стихотворение Басе, величайшего из всех японских сочинителей хокку. Стихи передают радость по поводу наступления весны.
Даже во время отдыха крылья бабочки могут дрожать, как будто насекомому снится полет.
Небольшое стихотворение Басе, величайшего из всех японских сочинителей хокку. Стихи передают радость по поводу наступления весны.
Вероятно, сравнение с легким трепещущим движением падающих вишневых лепестков.
То есть изящество их движений заставляет думать об изяществе молодых девушек, красиво одетых в одежды с длинными развевающимися рукавами. Старая японская пословица гласит, что даже демон симпатичен в восемнадцать лет: "Они мо дзиу-хати адзами но хана" ("Даже дьявол в восемнадцать – цветок чертополоха").
Возможно, стихи можно более эффектно перевести таким образом: "Счастливы вместе, вы говорите? Да – если мы повторно родимся как полевые бабочки в будущей жизни: тогда мы могли бы прийти к согласию!" Это стихотворение было сочинено знаменитым поэтом Иссой по поводу развода с женой.
Или "Тарэ но тама?" Одна и та же идеограмма может читаться и как "дух", и как "душа".
Буквально, "Сердце ловца бабочек я желаю иметь всегда" – то есть я хотел бы всегда находить удовольствие в простых вещах, как счастливый ребенок.
Древнее народное заблуждение, вероятно, пришедшее из Китая.
Злой дух. Название подсказано подобием покрова личинки на мино, или соломенном плаще, который носили японские крестьяне.
Обычное женское имя.
Цикады.
Мэйдзи – эпоха, во время которой Хирн писал эту книгу. Она продолжалась с 1868 по 1912 год. Это было время, когда Япония с головой погрузилась в модернизацию на западный манер. О "моде, переменах и закате Мэйдзи" Хирн сожалеет потому, что этот процесс модернизации уничтожил многое из традиционной японской культуры.