«Сказки кота Мурлыки» являются классикой детской литературы. Сестер Дельфину и Маринетту и их друзей, животных с фермы, знают даже те, кто никогда не слышал имени Марселя Эме. Надеемся, что с ними подружатся и наши читатели — и взрослые, и дети.
1.0 — создание файла, сканирование, вычитка — Pawel.
Волк спрятался за изгородью и терпеливо наблюдал за домом. Увидев, что родители выходят из кухни, он обрадовался. Стоя на пороге, отец с матерью давали последние наставления дочкам.
— Помните, — говорили они, — вы никому не должны открывать, как бы вас ни просили и как бы ни угрожали. Мы вернемся только поздно вечером.
Когда волк убедился, что родители отошли достаточно далеко и скрылись за последним поворотом тропинки, он, хромая на одну лапу, обошел вокруг дома, но двери повсюду были накрепко закрыты. В коровнике и свинарнике надеяться было не на что. У этих особ воображение не настолько развито, чтобы они поддались на уговоры и позволили себя съесть. И волк остановился перед окном кухни, оперся лапами на карниз и заглянул внутрь.
Возле плиты Дельфина и Маринетта играли в бабки. Младшая, Маринетта, та, что посветлее, говорила своей сестричке Дельфине:
— Вдвоем не очень-то разыграешься. Хоровода не получится.
— Да, ни тебе хоровода, ни лапты!
— Ни в веревочку не поиграешь, ни в пятнашки.
— Ни в барыню, ни в мячик.
— А что может быть веселее хоровода или лапты?
— Вот если бы нас было трое…
Девочки сидели спиной к волку, и он постучал носом в оконное стекло, чтобы его заметили. Сестры бросили игру и, держась за руки, подошли к окну.
— Здравствуйте, — сказал волк. — На улице, между прочим, не жарко. Мороз, знаете ли, пощипывает нос.
Маринетта рассмеялась, таким смешным показался ей остроухий зверь с хохолком на макушке. Но Дельфина сразу поняла, кто перед ней. Сжав руку сестренки, она прошептала:
— Это волк.
— Волк? — сказала Маринетта. — Значит, нам страшно?
— Конечно, нам страшно.
Девочки задрожали и крепко обнялись, две светлые головки приникли друг к другу — не поймешь, где чьи локоны, где чей испуганный шепот. Волк, немало побегавший на своем веку по лугам и лесам, такой красоты в жизни не видал. Он был совершенно растроган.
«Но что это со мной? — подумал он. — Ноги словно ватные».
Поразмыслив, он понял, что вдруг подобрел. Таким стал добрым и хорошим, что никогда больше не сможет есть детей.
Волк склонил голову набок — все добрые так делают — и заговорил снова, ласково-ласково.
— Мне холодно, — сказал он, — и у меня болит лапа. Но главное, я добрый. Если бы вы открыли мне дверь, я бы обогрелся у плиты и мы целый день провели бы вместе.
Девочки изумленно поглядели друг на друга. Они и не подозревали, что волк может говорить таким нежным голосом. Успокоившись, младшая сестричка, та, что посветлее, уже дружелюбно кивала волку, но Дельфина, которая так легко головы не теряла, вовремя спохватилась.
— Убирайтесь вон, — сказала она, — вы — волк.
— Не подумайте, что мы выгоняем вас, — добавила с улыбкой Маринетта, — но родители запретили нам открывать дверь, как бы нас ни упрашивали и как бы нам ни угрожали.
Волк тяжело вздохнул, уши его поникли. Видно было, что он очень опечален.
— Знаете, — сказал он, — про волка много чего рассказывают, но нельзя верить всему, что говорят. На самом деле я совсем не злой.
Он еще раз тяжело вздохнул, и у Маринетты глаза наполнились слезами.
Девочкам было жаль волка: ему холодно, и лапа у него болит. Младшая прошептала что-то на ухо сестре, подмигнув волку, чтобы он понял, что она на его стороне. Дельфина еще раздумывала — она сгоряча ничего не решала.
— На вид он очень мил, но я ему не верю, — сказала она. — Ну-ка вспомни «Волка и ягненка»… Ягненок ведь ничего плохого ему не сделал.
И когда волк стал снова уверять их, что у него и в мыслях нет ничего дурного, она бросила ему в лицо:
— А как же тогда вышло с ягненком?.. Да-да, с тем ягненком, которого вы съели?
Волк нисколечко не смутился.
— С ягненком, которого я съел? — спросил он. — С каким именно?
Он говорил об этом, как о чем-то совершенно естественном, само собой разумеющемся, — просто и спокойно, так что страшно было слушать.
— Как? Вы, стало быть, много их съели! — воскликнула Дельфина. — Ничего себе! Вот это здорово!
— Конечно, много. Ну и что же в этом дурного… Вы и сами их всегда едите!
Возразить было нечего. На обед они как раз ели жаркое из баранины.
— Так вот, — снова заговорил волк, — вы сами видите, что я совсем не злой. Откройте мне дверь, мы сядем в кружок возле плиты, и я расскажу вам массу историй. Вы и представить себе не можете, сколько я их знаю, и презабавных: недаром же я столько по лесам и полям бегаю… Да одним рассказом о приключениях трех зайцев на опушке я вас знаете как рассмешу!
Девочки шепотом заспорили. Та, что была посветлее, считала, что волку нужно открыть, и немедленно. Нельзя оставлять его продрогшего, да еще с больной лапой, на морозе. Но Дельфина все еще не доверяла ему.
— Ну пойми же наконец, — говорила Маринетта, — несправедливо теперь упрекать его за то, что он ел ягнят! Что ему было, умирать с голоду, что ли!
— Он должен есть одну картошку, — ответила Дельфина.
Но Маринетта так настаивала, так горячо защищала волка и так горько плакала, что старшая сестра наконец сдалась. И вот Дельфина уже пошла было к двери, но, вдруг рассмеявшись, передумала и, пожав плечами, сказала обескураженной Маринетте:
— Нет, это все-таки было бы слишком глупо!
И Дельфина посмотрела волку прямо в глаза:
— А вот что вы на это скажете, волк? Я ведь забыла о Красной Шапочке. А ну-ка поговорим о Красной Шапочке, как, вы не против?
Волк сокрушенно опустил голову. Такого он не ожидал. Слышно было, как он там, за окном, всхлипывает.
— Это правда, — признал он, — я ее съел, эту Красную Шапочку. Но уверяю вас, я раскаялся, меня уже давно мучают угрызения совести. И теперь я бы ни за что…
— Да, да, все так говорят.
Волк ударил себя в грудь и торжественно произнес:
— Даю вам честное слово, если бы это случилось сейчас, я бы скорее умер с голоду!
— И тем не менее, — вздохнула Маринетта, — Красную Шапочку вы съели.
— Я и не спорю, — согласился волк. — Я ее, понятное дело, съел. Но это был грех молодости. Это было так давно… А каждому греху — прощение, разве нет… И потом, если бы вы только знали, сколько шума поднялось из-за этой девчонки! Послушайте, ведь до того дошло, что меня обвинили в том, будто я сначала съел бабушку, так вот, это вообще вранье!..
Тут волк захихикал, видно, просто не мог удержаться, и даже, кажется, не понимал, что делает.
— Нет, вы только подумайте! Есть бабушку, когда у меня на обед такая свеженькая девчушка! Не такой я дурак…
При этом воспоминании волк не смог удержаться и несколько раз облизнулся, проведя своим длиннющим языком по отвислым губам и обнажив страшные острые зубы. Зрелище это вряд ли могло успокоить девочек.
— Волк! — закричала Дельфина. — Вы обманщик! Если бы вас и вправду мучили угрызения совести, вы бы так не облизывались!
Волку стало стыдно, что он позволил себе облизнуться при воспоминании о пухленькой девчонке, так и таявшей тогда во рту. Он ведь чувствовал себя таким добрым, таким порядочным и вовсе не желал в этом сомневаться.
— Простите, — сказал он, — это у меня дурная семейная привычка, наследственное, но это ничего не значит…
— Тем хуже для вас, раз вы так дурно воспитаны, — заявила Дельфина.
— Не надо так говорить, — вздохнул волк, — я весьма сожалею…
— Есть маленьких девочек! Это тоже семейная привычка? Поймите, вам обещать не есть больше маленьких девочек — это все равно что Маринетте обещать никогда больше не есть сладкого.
Маринетта покраснела, а волк попробовал возразить:
— Но клянусь вам…
— Не надо, хватит, и идите-ка своей дорогой. На бегу и согреетесь.
Тут волк ужасно рассердился: как это они не верят, что он добрый.
— Да что же это такое? — закричал он. — Правды знать никто не хочет! Вы отбиваете всякую охоту быть честным! Никто — слышите — никто не имеет права отвергать благие намерения, а вы это сейчас делаете. И знайте: если я когда-нибудь еще раз съем ребенка, виноваты будете вы!
Эти слова волка сестричек, конечно, напугали: легко ли брать на себя такую ответственность, да и потом, не ровен час угрызения совести замучают. Но острые волчьи уши так подрагивали, глаза поблескивали так свирепо, а клыки так страшно торчали из приоткрытой пасти, что они в ужасе боялись даже пошевелиться.
Волк быстро понял, что запугиваньем ничего не добьется, попросил прощения за свое поведение и попробовал упросить девочек. И пока он говорил, взгляд его мало-помалу затуманивался нежностью, уши улеглись, а нос он прижал к оконному стеклу, и теперь его физиономия была похожа на мягкую коровью морду.
— Видишь, он не злой, — сказала младшая сестричка.
— Может быть, — ответила ей Дельфина, — может быть…
Голос волка стал таким умоляющим, что Маринетта не выдержала и пошла к двери. Дельфина, испугавшись, схватила ее за волосы. Та дала ей оплеуху. Дельфина в ответ — тоже. Волк за окном отчаянно разволновался и сказал, что уж лучше он уйдет, чем позволит поссориться самым очаровательным белокурым девочкам на свете. Он и в самом деле отошел от окна и побрел прочь, содрогаясь от рыданий.
«Как это ужасно, — думал он, — я такой добрый, такой хороший, а они не хотят дружить со мной. А я бы стал еще лучше, я бы даже ягнят есть перестал».
Тем временем Дельфина смотрела, как волк, хромая на одну лапу, уходил, дрожа от холода и слез. Ей стало стыдно, и она закричала в окно:
— Волк! Мы вас больше не боимся… Идите скорее сюда, в тепло!
А младшая уже открыла дверь и бежала навстречу волку.
— Боже мой! — вздыхал волк. — Как уютно у очага. Дом, семья — что может быть лучше? Я так и думал.
Сквозь слезы умиления смотрел он на девочек, все еще опасливо державшихся поодаль. Вылизав больную лапу и обогревшись у огня, он стал рассказывать обещанные истории. Девочки подсели поближе и, не отрываясь, слушали рассказы волка о приключениях лисицы, белочки, крота и трех зайцев с лесной опушки. А некоторые истории оказались такими забавными, что волку пришлось повторять их по два, а то и по три раза.
Маринетта уже обняла своего нового друга за шею и шаловливо дергала его за острые уши, гладила то по шерстке, то против. Дельфина привыкала к нему дольше сестры и, когда, балуясь, первый раз положила ему в пасть свою маленькую ручку, не удержалась и сказала:
— Ой! Какие у вас большие зубы…
Волк так смутился, что Маринетта тут же ласково обняла его.
У волка от голода урчало в животе, но из деликатности он и не заикнулся об этом.
«Каким же добрым я могу быть, — думал он, умиляясь сам себе. — Это просто невероятно».
После того как волк рассказал им множество историй, девочки предложили ему поиграть.
— Поиграть? — спросил волк. — Но я ведь не знаю ни одной игры.
Но девочки мигом научили его водить хоровод, играть в пятнашки, в лапту и в салочки. Он выучил и красивым басом пел «Пройдоху Гийери» и «Берегись, Ла Тур». В кухне стоял гвалт, все было раскидано, стулья перевернуты, все трое кричали и громко хохотали. Они больше не смущались и вообще перешли на «ты», будто были знакомы всю жизнь.
— Волк, ты проиграл!
— Нет, это ты! Ты пошевелилась! Она пошевелилась!
— Фант за волком!
Волк еще никогда так не смеялся, от хохота у него даже заболела челюсть.
— Никогда не думал, что можно так весело играть, — говорил он. — Какая жалость, что это бывает не каждый день!
— Но, волк, ты же еще придешь к нам, — отвечали девочки. — Родители каждый четверг после обеда уходят. Дождись, пока они уйдут, и постучи к нам в окно, как сегодня.
Напоследок они сыграли в лошадки. Это была прекрасная игра. Лошадкой был волк, Маринетта садилась на него верхом, а Дельфина держала его за хвост и гнала упряжку во весь опор через стулья. Волк, разинув пасть до ушей и высунув язык, еле дышал от бега и от смеха, а хохотал он так, что бока тряслись, — и время от времени просил передышки.
— Чур-чура! — прерывающимся голосом говорил он. — Дайте отсмеяться… я больше не могу… Ой, нет, ну дайте отсмеяться!
Только тогда Маринетта слезала с лошадки, Дельфина отпускала хвост, и, плюхнувшись прямо на пол, они долго взахлеб смеялись.
К вечеру веселью пришел конец — они вспомнили, что волку пора уходить. Девочки чуть не плакали, а младшая стала умолять:
— Ну, волк, останься с нами, давай еще поиграем. Вот увидишь, родители ничего не скажут…
— Э, нет! — ответил волк. — Родители всегда слишком осторожны. Им не понять, что волк может стать добрым. Знаю я родителей.
— Да, — согласилась Дельфина, — лучше, пожалуй, тебе не задерживаться. А то еще нарвешься, чего доброго, на неприятности.
И трое друзей договорились встретиться в следующий четверг. Они горячо попрощались и пообещали не забывать друг друга. Напоследок младшая повязала на шею волку голубой бант, и он ушел через поля далеко в лес.
Лапа у волка все еще ныла, но при мысли о будущем четверге, когда он снова увидит подружек, волк, не обращая внимания на злобное карканье потревоженных им ворон, дремавших на верхушках деревьев, беззаботно напевал:
Вернувшись домой, родители остановились на пороге кухни и стали принюхиваться.
— Похоже на волчий дух, — сказали они.
И девочкам пришлось притвориться, что они страшно удивлены; тут уж ничего не поделаешь: если тайком от родителей пускаешь в дом волка — без вранья не обойтись.
— Откуда здесь быть волчьему духу? — возразила Дельфина. — Если бы к нам в кухню зашел волк, он бы нас обеих съел.
— Да, верно, — согласился отец, — об этом я и не подумал. Волк бы вас съел.
Но Маринетта, которая была младше и два раза подряд соврать не могла, очень обиделась, что родители так несправедливы к волку.
— Это неправда, — сказала она, топнув ножкой, — волк детей не ест, неправда, он не злой. Какие могут быть тут сомнения, если…
К счастью, Дельфина толкнула ее ногой, а то бы она все тут же и выложила.
Родители произнесли длиннющую речь, в основном пугая девочек волчьей прожорливостью. Мать воспользовалась случаем и еще раз напомнила им о том, что случилось с Красной Шапочкой, но при первых же словах Маринетта ее остановила.
— Знаешь, мама, все было совсем не так, как ты думаешь. Бабушку волк есть и не собирался. Сама посуди, зачем ему было перегружать желудок, когда на обед его ждала свеженькая девочка.
— И вообще, — добавила Дельфина, — нельзя же на него за это вечно сердиться…
— История эта давняя.
— Грех молодости…
— А каждому греху — прощение.
— И волк теперь совсем не такой, каким был раньше.
— Никто не имеет права отвергать благие намерения.
Родители ушам своим не верили.
Отец резко оборвал эту возмутительную речь в защиту волка и отругал дочек, назвав их пустомелями. Затем он постарался привести самые убедительные примеры и доказать им, что волк всегда останется волком и надеяться, что он может измениться к лучшему — противно здравому смыслу, а если он вдруг и прикинется добродушным, то станет лишь еще опаснее, чем всегда.
Пока он все это говорил, девочки вспоминали, как они прекрасно играли сегодня в лошадки и в лапту, как радостно и до упаду смеялся волк, широко разевая пасть.
— Так что сразу видно, — заключил свою речь отец, — что вы просто никогда не имели дела с волком…
Тут младшая толкнула в бок старшую сестренку, и обе расхохотались прямо в глаза отцу. В наказание за наглость их уложили спать без ужина, но даже после того, как их заточили в кроватки, они еще долго смеялись над родительской наивностью.
Все дни до следующего четверга девочки не могли дождаться, когда же они наконец увидятся со своим другом, и, сгорая от нетерпения, что ни день играли в волка, а мать сердилась, чувствуя, что ее дразнят. Маринетта монотонно напевала:
— «Прогуляемся вдоль леса, пока волка не видать. Волк, ты здесь? Ты меня слышишь? А что делаешь сейчас?»
И Дельфина, спрятавшись в кухне под столом, отвечала: «Надеваю рубашку». Маринетта задавала свой вопрос столько раз, сколько надо было, чтобы волк нацепил на себя все, что полагается, от носков до большой сабли.
Весь смысл игры заключался в том, что волк должен был появляться внезапно и совсем необязательно ему было быть полностью одетым. И частенько он набрасывался на свою жертву без пиджака или даже в одной шляпе — больше на нем ничего не было.
Родителям игра не очень-то нравилась. Да и слушать без конца одно и то же им осточертело. На третий день они запретили дочкам играть в волка, сказав, что у них уже уши вянут. Разумеется, ни во что другое девочки играть не желали, и до самого четверга в доме стояла тишина.
Все утро волк умывался, старался как мог почистить да распушить шерстку. Он стал так хорош собой, что все лесные обитатели, его знакомые, проходили мимо, не сразу узнавая его. На поляне две вороны, позевывавшие по своему обыкновению после завтрака на полуденном солнышке, спросили его, что это он нынче такой красивый.
— Я иду к своим подружкам, — гордо ответил волк. — Они ждут меня сегодня к себе в гости.
— Должно быть, они очень хорошенькие, раз ты так старался.
— Еще бы! Таких беляночек нигде больше не найдете.
Вороны снова разинули рты, теперь уже от восхищения, но старая болтунья-сорока только ухмылялась:
— Слушай, волк, я твоих подружек не знаю, но или я сильно ошибаюсь, или ты выбрал самых пухленьких и мягоньких…
— Замолчите вы, язык у вас без костей! — в гневе закричал волк. — Так вот всегда и бывает — послушают, что старая сорока наболтала, и прости-прощай доброе имя! Но совесть у меня, по счастью, совершенно чиста!
Когда волк подошел к дому, ему не пришлось стучать в окно: обе девочки уже ждали его у порога. Они долго целовались и обнимались, еще дольше, чем при прощании, потому что за неделю ожидания страшно соскучились.
— Ах, волк, — сказала та, что была посветлее, — в доме было так грустно всю неделю. Мы все время говорили о тебе.
— И знаешь, волк, ты был прав: родители не хотят верить, что ты можешь быть добрым.
— Это меня нисколько не удивляет. Если бы вы знали, что мне сейчас одна старая сорока…
— Но мы все-таки тебя очень защищали, волк, а родители за это отправили нас спать без ужина.
— И в воскресенье запретили нам играть в волка.
Троим друзьям так много надо было сказать друг другу, что, и не думая пока об играх, они сели у огня. Волк не успевал отвечать на вопросы девочек. Они хотели знать, что он делал всю неделю, не мерз ли, зажила ли его больная лапа, виделся ли он с лисой, с бекасом и кабаном.
— Знаешь что, волк, — говорила Маринетта, — когда настанет весна, ты поведешь нас далеко-далеко, в дремучий лес, туда, где живут все звери, ладно? И нам с тобой не будет страшно.
— Весной, мои дорогие, вам в лесу бояться будет нечего. До весны я всех в лесу так перевоспитаю, что самые свирепые звери будут нежнее барышень. Вот послушайте, позавчера я встретил лисицу, которая только что передушила целый курятник. Я сказал ей, что так дальше продолжаться не может, что этот образ жизни ей пора менять. Ну уж я ее так отчитал! И она, обычно такая злющая, знаете, что мне сказала: «Ах, волк, я только и мечтаю последовать твоему примеру. Давай поговорим об этом чуть позже, я поразмышляю на досуге о твоих добрых советах и тут же исправлюсь». Вот как ответила, хоть она и лиса.
— Ты такой добрый, — прошептала Дельфина.
— Да, я и правда добрый, тут и спору нет, но родители-то все равно в это никогда не поверят. А мне так обидно!
Чтобы отвлечь волка от тягостных размышлений, навеявших на него такую тоску, Маринетта предложила сыграть в лошадки. Волк был еще азартнее, чем в прошлый четверг. Когда эта игра закончилась, Дельфина предложила:
— Волк, а что, если мы сыграем в волка?
Игра была для него в новинку, ему объяснили правила, и уж, естественно, волком должен был быть он. Он спрятался под стол, а девочки ходили мимо него взад и вперед и пели:
— «Прогуляемся вдоль леса, пока волка не видать. Волк, ты здесь? Ты меня слышишь? А что делаешь сейчас?»
Волк отвечал, держась за бока и умирая от смеха:
— Надеваю кальсоны.
Продолжая хохотать, он говорил, что надевает брюки, подтяжки, пристежной воротничок, жилет. Когда дело дошло до ботинок, он посерьезнел.
— Я пристегиваю портупею, — сказал волк и как-то странно хихикнул. Ему стало не по себе, тревога теснила грудь, и он принялся царапать когтями пол в кухне.
Перед его сверкающими глазами мелькали ноги девочек. По спине пробежал холодок, челюсти судорожно сжались.
— Волк, ты здесь? Ты меня слышишь? Что ты делаешь сейчас?
— Беру свою большую саблю! — сказал он глухим голосом, и мысли у него в голове спутались окончательно. Он уже не видел ног девочек, только чуял их.
— …Волк, ты здесь? Ты меня слышишь? Что ты делаешь сейчас?
— Сажусь на лошадь и выезжаю из леса!
И волк, страшно зарычав, одним прыжком выскочил из-под стола, оскалив зубы и выставив когти. Девочки даже не успели испугаться, как были проглочены. По счастью, волк не умел открывать двери и поэтому оказался заточенным в кухне.
Когда родители вернулись, они просто-напросто вскрыли ему брюхо и освободили дочек. Но это, по правде говоря, в игру уже не входило.
Дельфина и Маринетта немножко рассердились на волка за то, что он ни с того ни с сего взял да и съел их, но они так хорошо играли вместе, что упросили родителей отпустить его на волю. Навощив два метра крепкой веревки, родители основательно зашили волчье брюхо огромной иглой для стежки матрасов. Девочки плакали, потому что волку было больно, но он, сдерживая слезы, говорил:
— Ничего-ничего, девочки, так мне и надо, я не заслужил вашей жалости. Клянусь вам, никогда больше я соблазну не поддамся. И вообще теперь я, как только увижу детей, сразу буду убегать от греха подальше.
Похоже, волк свое слово сдержал. Во всяком случае, с тех пор, как приключилась эта история с Дельфиной и Маринеттой, никто больше не слышал, чтобы он съел какую-нибудь маленькую девочку.
Дельфина гладила кота, а Маринетта пела песенку желтому цыпленку, сидевшему у нее на коленях.
— Смотри-ка, — сказал цыпленок, поглядев на дорогу, — к нам бежит вол.
Подняв голову, Маринетта увидела оленя, мчавшегося через луг к ферме. Огромного, с роскошными рогами. Он перепрыгнул через ров, тянувшийся вдоль дороги, и, влетев во двор, остановился перед девочками. Он тяжело дышал, тонкие ноги его подрагивали, он совсем обессилел и сначала даже не мог говорить — только смотрел на Дельфину и Маринетту своими нежными и влажными глазами. Наконец он упал на колени и умоляюще попросил:
— Спрячьте меня. За мной гонятся собаки. Они хотят меня съесть. Защитите меня.
Девочки обняли его за шею, прижались к нему щеками, но кот охаживал их хвостом по ногам, ворчливо приговаривая:
— Самое время обниматься! То-то будет хорошо, когда собаки на него набросятся! Я уже слышу их лай на опушке, отведите-ка лучше его в дом и спрячьте в своей комнате.
Говоря это, он все охаживал девочек хвостом по ногам, пока они наконец не поняли, что только теряют время. Дельфина быстро открыла дверь, а Маринетта побежала, чтобы показать оленю дорогу в их комнату.
— Вот, — сказала она, — отдыхайте и ничего не бойтесь. Хотите, я постелю вам на полу?
— О, нет! — ответил олень. — Не стоит беспокоиться. Вы слишком добры.
— Вы, должно быть, очень хотите пить! Сейчас налью вам в мисочку воды, свежей, только что из колодца. Но меня зовет кот. Мне надо идти. До скорого!
— Спасибо, — сказал олень. — Я никогда не забуду вашей доброты.
Как только Маринетта оказалась во дворе, а дверь была накрепко закрыта, кот сказал девочкам:
— Главное — виду не подать, что мы что-то знаем. Садитесь так, как вы только что сидели, баюкайте цыпленка и гладьте меня.
Маринетта снова взяла цыпленка на колени, но он не желал сидеть на месте, прыгал и громко пищал:
— Что это значит? Я ничего не понимаю. Зачем это, хотел бы я знать, вола пустили в дом?
— Это не вол, а олень.
— Олень! А, так, значит, это олень!.. Надо же, надо же, олень…
Маринетта спела ему колыбельную песенку «На Нантском мосту», покачала его, и он сразу же уснул у нее в передничке. Да и кот замурлыкал, разнежившись в руках Дельфины, и выгнул спинку.
Вслед за оленем тем же путем прибежал вислоухий охотничий пес. Стрелой он перелетел через дорогу и только посреди двора остановился, обнюхивая землю. Потом он подошел к девочкам и резко спросил:
— Здесь пробежал олень. Куда он подевался?
— Олень? — сказали девочки. — Какой олень?
Пес посмотрел на одну, потом на другую и, увидев, что они покраснели, снова стал принюхиваться. Почти не раздумывая, он подбежал прямо к двери. По пути пес чуть не сшиб с ног Маринетту и даже не заметил этого. Цыпленок, закачавшись в передничке у Маринетты, открыл один глаз, захлопал крылышками, но спросонок ничего не понял и тут же снова уснул, уткнувшись в свою пушистую грудку. А пес тем временем, принюхиваясь, водил носом по порогу.
— Я чую здесь оленя, — сказал он, обернувшись к девочкам.
Они сделали вид, что ничего не слышат. Тогда он громко закричал:
— Я говорю, что учуял здесь оленя!
Тут кот, будто он только что проснулся, потянулся и, удивленно посмотрев на пса, сказал ему:
— Что это вы здесь делаете? Ну и манеры, заявляетесь в чужой двор и еще что-то вынюхиваете! Сделайте-ка милость, убирайтесь отсюда вон!
Девочки встали и, отводя глаза, подошли к псу. Маринетта взяла в руки цыпленка, и тут он окончательно проснулся. Стал крутить головкой туда-сюда, стараясь выглянуть из рук Маринетты, и никак не мог понять, где же он находится. Пес свирепо посмотрел на девочек и сказал им, показывая на кота:
— Вы слышали, каким тоном он со мной разговаривает? Я бы ему как следует бока намял, но ради вас этого делать не стану. А вы за это скажите мне всю правду. Ну-ка, сознайтесь. Только что к вам во двор прискакал олень. Вы сжалились над ним и впустили его в дом.
— Уверяю вас, — не слишком уверенно сказала Маринетта. — Никакого оленя в доме нет.
Едва она выговорила это, как цыпленок, вытянувшись на лапках и свесившись с руки Маринетты, будто с балкона, надрывно запищал:
— Да нет же! Ну как же! Да нет! Она просто не помнит, а я вот очень хорошо помню! Она пустила оленя в дом, да, да, оленя! Огромного зверя с большими рогами. Как хорошо, что у меня такая прекрасная память!
И он гордо выпятил свою пушистую грудку. Кот с большой охотой слопал бы его.
— Я в этом и не сомневался, — сказал пес девочкам. — Меня мой нюх никогда не подводит. И когда я говорил, что олень прячется у вас в доме, мне это было так же ясно, как если бы я его видел. Будьте же благоразумны и выведите его. Подумайте, ведь этот зверь вам не принадлежит. Если мой хозяин узнает о том, что произошло, он непременно придет к вашим родителям. Не упрямьтесь!
Девочки не двинулись с места. Они зашмыгали носом, потом глаза их наполнились слезами, и они заревели. И тут пес совсем расстроился. При виде их слез он опустил голову, словно разглядывая свои лапы. Наконец он ткнулся носом в лодыжку Дельфины и, вздохнув, сказал:
— Странное дело, не могу, когда плачут дети. Послушайте, я не злодей. И олень этот меня не обижал. С другой стороны, охота есть охота, и я должен был делать свое дело. Но один-то раз… Знаете, пожалуй, я сделаю вид, что ничего не заметил.
Дельфина и Маринетта просияли и уже бросились было его благодарить, но он отскочил и, навострив уши, прислушался к лаю, доносившемуся, похоже, уже с лужайки перед лесом, а потом сказал, покачав головой:
— Погодите радоваться. Я очень боюсь, что ваши слезы рано высохли; как бы вам не пришлось снова расплакаться. Я слышу лай своры. Псы, конечно же, взяли след и с минуты на минуту будут здесь. Ну, и что вы им скажете? Разжалобить их вы и не надейтесь. Предупреждаю вас, они знают только службу. Пока вы не выпустите оленя, они отсюда не уйдут.
— Надо, разумеется, выпустить оленя! — закричал цыпленок, выглядывая со своего балкона.
— Заткнись, — сказала ему Маринетта, у которой снова потекли слёзы.
Пока девочки плакали, кот шевелил хвостом, чтобы лучше думалось. Все с нетерпением и огромным любопытством смотрели на него.
— Ну-ка, не реветь, — скомандовал он, — сейчас примчится свора, надо подготовиться. Ты, Дельфина, достань из колодца ведро воды и поставь у входа во двор. А ты, Маринетта, иди вместе с псом в сад. Я иду с вами. Но сначала надо куда-то деть цыпленка. Давай положим его вот под эту корзину…
Маринетта опустила цыпленка на землю и накрыла его корзиной; он и пикнуть не успел, как оказался пленником. Дельфина достала воду и поставила ее во дворе. Все, кроме Дельфины, ушли в сад, и тут с громким лаем показалась свора. Теперь уже можно было пересчитать собак. Их было восемь — все одной масти, одного роста, и все, как одна — вислоухие. Дельфина испугалась, что ей придется встречать их одной. Но тут из сада вышел кот, а за ним и Маринетта с огромным букетом роз, жасмина, лилий и гвоздик. И вовремя. Собаки уже перешли дорогу. Кот вышел им навстречу и очень любезно сказал:
— Вы гонитесь за оленем? Он пробегал здесь четверть часа тому назад.
— Ты хочешь сказать, что он ушел? — недоверчиво спросил один из псов.
— Да, он забежал во двор и тут же ускакал. По его следу уже побежал один пес, похожий на вас, его зовут Пато.
— А! Ну да… да, действительно, это Пато.
— Я вам точно скажу, куда побежал олень.
— Незачем, — проворчал пес, — мы сами возьмем след.
Маринетта шагнула вперед и спросила:
— Кого из вас зовут Раззором? У меня к нему поручение от Пато. Он сказал: «Вы его легко узнаете. Это самый красивый пес в своре».
Раззор подпрыгнул на месте и завилял хвостом.
— Ах, это вы, — продолжала Маринетта, — а я, честно говоря, даже растерялась. Вы все тут красавцы как на подбор! Нет, правда, я никогда не видела таких красивых собак…
— Чудо как хороши, — подтвердила Дельфина. — Просто глаз не отведешь.
Псы довольно зашептались и дружно завиляли хвостами.
— Так вот, Пато поручил мне напоить вас. Вас, кажется, с утра лихорадило, и он подумал, что вам не помешает освежиться после такой погони… Вот вода, только что из колодца… Если ваши спутники тоже захотят…
— Не откажемся! — заявили собаки.
Они окружили ведро, устроив небольшую свалку. А девочки знай расхваливали их за статность и изящество.
— Вы так красивы, — сказала Маринетта, — что я хочу подарить вам цветы. Ни одна свора не достойна их так, как вы.
Собаки пили, а девочки разделили букет и, не теряя времени даром, стали украшать цветами собачьи ошейники. В мгновенье псы оказались в красивых ожерельях: розы соседствовали с гвоздиками, лилии — с жасмином. Псы в восхищении разглядывали друг друга.
— Раззор, еще один цветок жасмина… Вам так к лицу жасмин! Но, может быть, вы еще попьете?
— Нет, спасибо, вы очень любезны. Нам надо догонять оленя.
Однако псы почему-то медлили с погоней. Они беспокойно вертелись на месте, не понимая, куда бежать. Раззор водил мордой по земле, но следа оленя не находил. Запах гвоздик, жасмина, роз и лилий лез ему в нос, мешая учуять след. И спутники его, так же, как и он, разубранные в цветочные ошейники, понапрасну тянули носом воздух. В конце концов Раззору пришлось обратиться к коту:
— Не скажешь ли, куда поскакал олень?
— Охотно, — ответил кот. — Он побежал в ту сторону, мимо деревни и снова скрылся в лесу, вон там, где он ближе всего подступает к дороге.
Раззор попрощался с девочками, и расцвеченная яркими цветами стая унеслась. Когда она исчезла в лесу, пес Пато вышел из сада, где он прятался, и попросил девочек привести оленя.
— Раз уж я с вами заодно, — заявил он, — хочу кой о чем предупредить его.
Маринетта выпустила оленя из дома. С дрожью выслушал он рассказ об опасностях, которых ему удалось избежать, и поблагодарил всех.
— Да, на сегодня вы спасены, — сказал ему пес, — но что будет завтра? Не хочу вас запугивать, но вы не должны забывать о собаках, об охотниках, о ружьях. Вы что думаете, мой хозяин простит вам, что вы ускользнули от него? Рано или поздно он снова натравит на вас свору. Мне самому придется гнаться за вами, и мне это крайне неприятно. Благоразумнее всего было бы отказаться от леса.
— Покинуть лес? — вскричал олень. — Да я умру с тоски. А потом, куда я пойду? Не могу же я бродить по лугам у всех на виду.
— А почему бы и нет? Но вы сами должны решать. Во всяком случае, луг для вас сейчас куда менее опасен, чем лес. Вот вам мой совет: оставайтесь здесь до наступления ночи. Я вижу вон там, у реки, кусты, они надежно укроют вас. А теперь прощайте, и хорошо бы мне никогда больше не встретить вас в наших лесах. Прощайте, девочки, прощай, кот, и следите хорошенько за нашим другом.
Вскоре после ухода пса распрощался и олень, отправившись к реке. Уходя, он то и дело оглядывался назад и кивал девочкам, а они махали ему платочками. Когда он добрался до своего укрытия, Маринетта наконец вспомнила о забытом под корзиной цыпленке. К счастью, он крепко спал, решив, что уже настала ночь.
С ярмарки, куда родители отправились еще утром в надежде купить вола, они вернулись в очень плохом настроении. Все волы оказались им не по карману.
— Вот досада, — негодовали они, — целый день потеряли. И как теперь работать в поле?
— Но ведь один-то вол есть в конюшне! — заметили девочки.
— Отличная упряжка! Одного вола разве хватит?! Уж лучше бы помолчали. И вообще, похоже, странные дела здесь без нас творились. С чего это ведро стоит посреди двора?
— Я только что давала пить теленку, — сказала Дельфина, — и забыла поставить ведро на место.
— Хм! А почему это на земле валяются ветка жасмина и гвоздика?
— Гвоздика? — удивились девочки. — Смотри-ка, и правда…
Под пристальным взглядом родителей сестренки покраснели. Тогда, заподозрив неладное, родители бросились в сад.
— Все цветы срезаны! Сад разорен! Розы! Жасмин, гвоздики, лилии! Зачем вы, негодницы, все цветы оборвали?
— Я ничего не знаю, — прошептала Дельфина, — мы ничего не видели.
— Ах, вот так! Значит, вы ничего не видели?
Поняв, что родители вот-вот надерут уши дочкам, кот вспрыгнул на нижнюю ветку яблони и, очутившись прямо перед их носом, сказал:
— Погодите горячиться! Ничего удивительного, что девочки ничего не видели. В полдень, когда они обедали, а я сидел на подоконнике и грелся на солнышке, я заметил какого-то бродягу; он остановился на дороге и разглядывал сад. Я как-то не придал этому значения и уснул. А чуть позже, когда проснулся, увидел, что этот тип удаляется по дороге с целой охапкой — я не разглядел чего — в руках.
— Ах ты, лентяй, что же ты не побежал за ним?
— А что я мог поделать, я — всего лишь кот! Бродяги — не по моей части. Я слишком маленький. Вот пес — это другое дело. О! Если бы у нас был пес!
— Еще чего, — заворчали родители. — Кормить еще одного бездельника? Хватит с нас и тебя.
— Как вам угодно, — сказал кот. — Сегодня украли цветы из сада. Завтра цыплят унесут, а там, глядишь, и до теленка доберутся.
Родители промолчали, но слова кота заставили их призадуматься. Мысль завести собаку показалась им вполне здравой, и весь вечер они то и дело возвращались к ней.
Девочки и родители, всё еще сетовавшие на то, что им не удалось купить вола по сходной цене, сели ужинать, а кот тем временем побежал через луг к реке. День клонился к закату, и кузнечики уже завели свою песню. Кот нашел оленя в кустах, он лежал там, пощипывая травку и листочки. Разговаривали они долго, и олень, не соглашавшийся вначале с доводами кота, в конце концов поддался на его уговоры.
Наутро спозаранку олень появился во дворе фермы и сказал родителям:
— Здравствуйте, я — олень. Ищу работу. У вас для меня никакой не найдется?
— Сначала надобно узнать, что ты умеешь делать, — ответили ему родители.
— Я умею скакать галопом и рысью, могу идти шагом. Хотя ноги у меня тонкие, я очень сильный. Могу нести тяжелую поклажу. Могу тянуть повозку, один или в упряжке. Если вы куда-нибудь очень торопитесь, прыгайте ко мне на спину, и я домчу вас быстрее любого коня.
— Все это совсем недурно, — согласились родители, — но каковы твои условия?
— Кров, еда и, разумеется, воскресный отдых.
Родители воздели руки к небу. Они и слышать не желали об этом выходном дне.
— Одно из двух, хотите — берите, хотите — нет, — сказал олень. — Но заметьте, я весьма умерен в еде, и пропитание мое вам обойдется недорого.
Это решило дело, и родители уговорились с оленем, что берут его с испытательным сроком в один месяц. Тем временем из дома вышли Дельфина и Маринетта; увидев своего друга, они притворились, что страшно изумлены.
— Мы нашли напарника для вола, — сказали родители. — Постарайтесь быть с ним любезными.
— У вас такие славные дочки, — сказал олень. — Я уверен, что полажу с ними.
Не теряя времени, родители, собравшиеся пахать, вывели из конюшни вола. Увидев диковинные рога оленя, вол начал смеяться, сначала довольно сдержанно, а потом расхохотался вовсю, так что ему даже пришлось усесться на землю. Вол этот, надо сказать, был большой весельчак.
— Ой, какой забавный — надо же, дерево на голове! Ой, ну и смех! А ножки-то, а хвост, смотреть не на что! Вот умора!
— Ладно, будет тебе, — сказали родители. — Поднимайся. Пора и о работе подумать.
Вол встал, но, когда он узнал, что его запрягут в одну упряжку с оленем, расхохотался еще пуще. Однако тут же извинился перед своим новым напарником.
— Я вам, наверное, кажусь очень глупым, но ваши рога так забавны, что мне придется долго привыкать к ним. Но ничего, вы все равно очень милы.
— Да смейтесь на здоровье, я нисколько не сержусь… и представьте себе, ваши рога меня тоже забавляют! Но я полагаю, что быстро к ним привыкну.
И действительно, проработав вместе полдня, они и думать забыли, какие у кого рога. Первые несколько часов оленю было довольно тяжело, хотя вол, как мог, берег его силы и старался взять тяжесть плуга на себя. Труднее всего им оказалось идти в ногу. Олень слишком торопился, двигался рывками, выбивался из сил, то и дело спотыкался о комья земли, замедляя ход плуга. Упряжку из-за этого часто заносило вбок. Первая борозда получилась такой кривой, что родители чуть было и вовсе не отказались от своей затеи. Но потом благодаря толковым советам и терпеливости вола все наладилось; олень вскоре стал отличным пахарем.
И все же работа никогда настолько не увлекала его, чтобы быть ему в радость. Если бы не общество вола, с которым олень крепко подружился, он, наверное, так и не свыкся бы с ней. Он ждал — не мог дождаться, когда же наступит вечер, а с ним и конец его каждодневной каторги. Закончив работу и вернувшись на ферму, он галопом скакал по двору и на лугу. Охотно играл с девочками, а когда они бросались за ним вдогонку, легко позволял себя поймать. Родители не слишком одобрительно глядели на их забавы.
— Ну, на что это только похоже! — говорили они. — После целого дня работы скакать до изнеможения вместо того, чтобы как следует отдохнуть и наутро быть свежим и бодрым. Да и девчонкам тоже это ни к чему. Они и так набесятся за день, а тут еще за тобой носятся как угорелые.
— И на что вы только жалуетесь? — отвечал им олень. — Разве мало вам того, что я неплохо работаю? Девочек я учу бегать и прыгать. С тех пор как я здесь, они стали бегать гораздо быстрее. Это что, не в счет? Что может быть в жизни важнее, чем уметь быстро бегать?
Родителей эти доводы не убеждали, и они, пожимая плечами, продолжали ворчать. Олень их совсем не любил и, если бы не боялся обидеть девочек, уже не раз сказал бы родителям, что он о них думает. Друзья, которых он завел на ферме среди животных, тоже помогали ему сносить все невзгоды. Олень очень подружился с сине-зеленым селезнем и иногда сажал его к себе на голову между рогами, чтобы тот мог посмотреть на мир с высоты. Нравилась ему и свинья, она была похожа на его приятеля кабана.
Вечерами в конюшне олень и вол подолгу разговаривали. Рассказывали друг другу о своей жизни. У вола она была довольно однообразной, и появление на ферме оленя стало для него событием. А потому он предпочитал слушать друга, сам же большей частью помалкивал. Олень рассказывал о лесах, полянах, прудах, о ночных скачках за луной, о купаньях в росе и о лесных обитателях.
— Ни тебе хозяина, ни обязанностей, только бегаешь, где хочешь, играешь с зайчиками, разговариваешь с кукушкой или пробегающим мимо кабаном…
— Оно конечно, но, по-моему, стойло тоже не стоит презирать. В лесу хорошо побывать летом, когда тепло. Можешь говорить что угодно, но зимой или в дождь там совсем неприятно, а здесь я в укрытии, и копыта всегда сухие, и охапка свежей соломы подстелена, и сено в кормушке есть. Это ведь не пустяки.
Но, говоря все это, вол не без зависти думал о вольной жизни в лесных чащах, которой он никогда не узнает. И днем, работая в поле, он порой поглядывал в лес и так же, как олень, грустно вздыхал. А ночью ему иногда снилось, что он играет с зайчиками посреди поляны или взбирается за белочкой на дерево.
По воскресеньям олень с утра покидал конюшню и целый день проводил в лесу. Вечером он возвращался с сияющими глазами и долго рассказывал о том, кого встретил, каких друзей снова повидал, как бегал и играл, а наутро был печален и молчалив и все жаловался на свою скучную жизнь на ферме. Много раз он заговаривал с родителями о том, чтобы взять с собой в лес вола, но их это только злило.
— Тащить за собой вола! Чтобы он шлялся по лесу! Нет уж, ставь его в покое.
Несчастный вол с завистью смотрел, как уходит его товарищ, все воскресенье тосковал, мечтая о лесах и прудах. Он сердился на родителей, которые держали его взаперти, как молодого бычка, а ведь ему уже было пять лет! Дельфине и Маринетте тоже никогда не разрешалось уходить с оленем, но по воскресеньям, после обеда, девочки говорили родителям, что идут за ландышами, а сами встречались с ним в условленном месте. Олень сажал их к себе на спину и катал по лесу. Дельфина крепко держалась за его рога, а Маринетта — за талию сестрички. Он говорил им, как называются деревья, показывал разные гнезда, маленькие норки зайчиков к лисьи норы. Иногда к нему на рога садились сорока или кукушка и рассказывали новости за неделю.
Как-то раз он на минутку остановился у пруда поболтать с высунувшимся из воды старым карпом, которому уже перевалило за пятьдесят. Когда олень стал представлять ему девочек, тот очень дружелюбно сказал:
— О! Можешь не рассказывать мне, кто они такие. Я знавал их мать, когда она была совсем маленькой; с тех пор прошло уж лет двадцать пять или тридцать, но, глядя на них, мне кажется, что я снова вижу ее такой, какой она была тогда. Впрочем, я рад узнать, что их зовут Дельфиной и Маринеттой. Они, похоже, весьма вежливы и прилично воспитаны. Вы должны навещать меня, малышки.
— О, да, конечно, — пообещали сестрички.
Потом олень привез их на полянку и попросил слезть вниз. Разглядев норку, в которую рука еле пролезала, на пологом, поросшем мхом скате, он близко к ней наклонился и трижды негромко позвал кого-то. Когда он отошел на несколько шагов, девочки увидели, что из норки выглядывает зайчик.
— Не бойся, — сказал ему олень. — Эти девочки — мои подружки.
Убедившись, что опасности нет, зайчик вышел из норки, а за ним и еще два зайчишки. Сначала они немного стеснялись девочек, а потом дали себя погладить. В конце концов зайчата вовсю разыгрались с девочками и принялись их обо всем расспрашивать. Им было интересно, где у девочек норки, какую травку они любят есть, родились ли они в своих одежках, или они у них потом выросли. Девочки порой не знали, что и отвечать. Дельфина сняла свой передничек, чтобы показать, что он не прирос к телу, а Маринетта разулась. Зайчикам казалось, что это должно быть очень больно, и они закрывали глаза, чтобы ничего не видеть. Когда же они наконец поняли, что такое одежда, один из них сказал:
— Это, конечно, забавно, но я тут не вижу никакого удобства. Вы, должно быть, без конца теряете свои одежки или забываете их надевать. И почему бы вам не завести шерстку, как у всех? Это настолько удобнее!
Вдруг, только девочки принялись объяснять зайцам правила одной веселой игры, все бросились в норки с криком:
— Собака! Спасайтесь! Там — собака!
И правда, на опушке показался пес.
— Не бойтесь, — сказал он. — Я — Пато. Я был тут неподалеку, услышал смех, узнал голоса девочек и пришел с вами поздороваться.
Олень, Дельфина и Маринетта бросились к нему, но убедить зайцев выйти из норки было невозможно. Пес спросил оленя, чем он занимался все время с того дня, когда они расстались, и очень обрадовался, услышав, что олень работает на ферме.
— Мудрее поступить ты и не мог, только мне бы хотелось быть уверенным, что у тебя достанет благоразумия там и остаться навсегда.
— Навсегда? — возмутился олень. — Нет, это невозможно. Знал бы ты, как скучна работа и как тошно бывает в поле, когда безжалостно шпарит солнце, а ты знаешь, что в лесу в это время свежо и хорошо.
— Но в лесу сейчас очень опасно, — продолжал убеждать оленя пес, — как никогда опасно. Что ни день — охота!
— Ты хочешь меня запугать, но я прекрасно знаю, что бояться мне почти нечего.
— Да, я хочу напугать тебя, бедный мой олень. Только вчера мы убили кабана. Да ты, быть может, знал его. Старого кабана со сломанным клыком.
— Это был мой лучший друг! — застонал олень, и у него полились слезы.
Девочки с упреком смотрели на пса, и Маринетта спросила его:
— Но ведь это не вы его убили, скажите?
— Нет, но я был среди гончих псов, которые его травили. Так уж вышло. О! Что за профессия! Вы и представить себе не можете, насколько мне теперь, когда я с вами познакомился, тяжело… Если б я только мог оставить лес и работать на ферме…
— А что, родителям как раз нужна собака, — сказала Дельфина. — Приходите к нам.
— Не могу, — вздохнул Пато. — Раз уж ты обучен какому-то ремеслу, его нельзя оставлять. Это — основа основ. Да и товарищей по стае я не хотел бы покидать, я ведь всю жизнь с ними прожил. Ну, да ничего не поделаешь. Но мне было бы не так больно расставаться с вами, если бы наш друг олень пообещал, что останется на ферме.
И пес вместе с девочками стал настойчиво убеждать оленя отказаться от жизни в лесу. Олень колебался и все поглядывал на трех зайчишек, кувыркавшихся возле своей норки. Один из них остановился и позвал оленя играть вместе с ними. Тогда олень тряхнул головой и сказал девочкам, что не может им ничего обещать.
Наутро он стоял в упряжке вместе с волом во дворе фермы и все еще думал о лесе и его обитателях. Замечтавшись, он не услышал приказа трогаться и не двинулся с места. Вол пошел было вперед, но, почувствовав сопротивление товарища, тоже остановился.
— Н-но, н-но! — кричали родители. — Опять эта дрянная скотина фокусничает!
И так как олень, по-прежнему в задумчивости, не двигался с места, они стукнули его палкой. Он в бешенстве встрепенулся и закричал:
— Сию же минуту распрягите меня! Я больше у вас не служу.
— Иди! Болтать будешь в другой раз.
Но олень наотрез отказывался тянуть телегу, и его стукнули еще два раза, он воспротивился вновь и получил еще три удара. Тогда он наконец пошел вперед, и родители восторжествовали. Добравшись до поля, где они собирались сажать картошку, они выгрузили мешки, распрягли животных и отправили их пастись у края дороги. Палочные уроки, казалось им, пошли оленю на пользу, так как теперь он вел себя смирно. Но едва родители принялись сажать картошку, олень сказал волу:
— На этот раз я ухожу, и ухожу навсегда. Не пытайся удерживать меня, только время потеряешь.
— Ладно, — сказал вол. — Тогда ухожу и я. Ты столько рассказывал мне о жизни в лесу, что мне не терпится самому попасть туда. Бежим вместе!
И пока родители сажали картошку, повернувшись к ним спиной, они добрались до яблоневого сада, а через него и к дороге в овраге, которая привела их прямо в лес. Совершенно счастливый, вол, пританцовывая, напевал песенку, которой его научили Дельфина и Маринетта. Его новая жизнь, — а он, запертый в конюшне, столько мечтал о ней, — виделась ему прекрасной. Но, оказавшись в лесу, он тут же начал разочаровываться. Ему было страшно трудно пробираться вслед за оленем сквозь чащобу. Он был очень неповоротлив, а из-за длинных, торчащих в разные стороны рогов застревал буквально на каждом шагу. И с беспокойством думал, что в случае опасности даже бежать не сможет. Олень тем временем добрался до болота и преспокойно побежал по нему, почти не проваливаясь. Вол же и трех шагов не сделал, как увяз по колено. Когда после неимоверных усилий он наконец выбрался из болота, то сказал своему спутнику:
— Нет, решительно, лес мне не подходит. Лучше уж мне не упрямиться, да и тебе без меня легче будет. Я возвращаюсь.
Олень не стал удерживать вола и проводил его до опушки. Совсем вдалеке он увидел девочек, два светлых пятнышка во дворе фермы, и сказал волу:
— Я бы, наверное, никогда не решился от них уйти, если бы родители не избили меня. Мне будет не хватать вас, да и всех животных с фермы…
После долгого прощания они расстались, и вол вернулся на картофельное поле.
Узнав о побеге оленя, родители пожалели, что так грубо обошлись с ним. Теперь придется покупать другого вола, он будет стоить им бешеных денег, но сделанного не вернешь.
Девочки никак не могли поверить, что их друг олень ушел навсегда.
— Он вернется, — говорили они, — он не сможет жить без нас.
Но минули недели, а олень все не возвращался. Дельфина и Маринетта тяжело вздыхали, глядя в лес:
— Он нас забыл. Играет себе с зайчиками и белками, а о нас забыл.
Однажды утром, когда они, сидя на крыльце, лущили горох, во дворе появился Пато. Он шел, низко опустив голову, и, подойдя к ним, сказал:
— У меня для вас плохая новость.
— Олень! — закричали девочки.
— Да, олень. Мой хозяин убил его вчера днем. Я сделал все, что мог, чтобы сбить свору со следа. Но Раззор не поверил мне. Когда я подбежал к оленю, он еще дышал и узнал меня. Зубами он сорвал ромашку и передал мне ее для вас. Так и сказал: «Это для девочек». Вот она, продета в мой ошейник. Возьмите ее.
Девочки плакали, утираясь передничками; горько плакал и сине-зеленый селезень. Помолчав, пес решительно сказал:
— А теперь я и слышать больше не желаю об охоте. С этим покончено. Я хотел узнать у вас, не нужен ли еще вашим родителям пес.
— Да, конечно, — ответила Маринетта, — нужен. Они только что говорили об этом. Ой, как я рада! Ты остаешься с нами!
Девочки и селезень улыбнулись псу, а он дружелюбно завилял хвостом.
Родители собрались в гости, нарядились по-воскресному, а перед уходом сказали дочкам:
— Мы не берем вас к дяде Альфреду, потому что на дворе ливень. Оставайтесь и выучите как следует уроки.
— Я еще вчера вечером все выучила, — сказала Маринетта.
— Я тоже, — сказала Дельфина.
— Ну тогда поиграйте тихонько, но смотрите, никого не впускайте в дом, — сказали родители и ушли, а девочки, приплюснув носы к оконному стеклу, смотрели им вслед, пока они не скрылись. Дождь лил как из ведра, так что сестры не очень жалели, что не пошли к дяде Альфреду. Они уже хотели сесть играть в лото, но тут увидели, что через двор бежит индюк. Он спрятался под навесом сарая, отряхнулся, распушил грудь и глубоко втянул озябшую длинную шею.
— Скверная погода для индюков, — проговорила Дельфина, — и вообще для всех животных. А что, если дождь будет лить сорок дней и сорок ночей?
— С чего бы это? — удивилась Маринетта. — Так не бывает, чтобы сорок дней и сорок ночей подряд!
— Конечно, не бывает. Просто я подумала, не поиграть ли нам вместо лото в Ноев ковчег?
Маринетте затея понравилась, и она тут же сообразила, что из кухни выйдет отличный ковчег. А уж в тварях недостатка не будет. Сестры сбегали в конюшню, в хлев, на птичий двор и позвали на кухню вола, корову, лошадь, барана, петуха и курицу. Почти все животные охотно приняли предложение. Правда, некоторые, например, свинья и индюк, заартачились: дескать, им неохота играть ни в какой ковчег. Но Маринетта очень серьезно заявила им:
— Начался потоп. Дождь будет лить сорок дней и сорок ночей. Не хотите в ковчег — тем хуже для вас. Воды затопят твердь, и вы утонете.
Услышав это, упрямцы сразу образумились и наперегонки ринулись на кухню. В птичнике же и вовсе никого не пришлось упрашивать. Все куры до единой желали играть, но Дельфина выбрала одну, а остальным объяснила:
— Понимаете, больше одной взять не могу. Такая уж игра.
Не прошло и получаса, как в кухне собрались животные всех пород, какие только были на ферме. Думали, что вол не пролезет в дверь из-за рогов, но он повернул голову боком и преспокойно вошел, а за ним точно так же — корова. Ковчег так набился, что курицу, кота и индюка с индюшкой пришлось поместить на стол. Но никто не толкался, все животные вели себя достойно. К тому же они немножко оробели, ведь кроме кота да еще, может, курицы никто из них не бывал на кухне. Лошадь очутилась у самых стенных часов и переводила взгляд с циферблата на маятник, нервно подергивая ушами. Корова с не меньшим любопытством разглядывала через стеклянные дверцы содержимое буфета. А в кусок сыра и кувшин с молоком так и впилась глазами, тихо приговаривая: «Вот оно что, теперь-то я понимаю…»
Но очень скоро животным стало страшновато. Даже те, кто знал, что все это понарошку, встревожились и засомневались: уж очень не похоже было на игру. Дельфина, сидя на капитанском месте, то есть на подоконнике, и глядя на улицу, озабоченно говорила:
— Льет вовсю… вода прибывает… сада совсем не видно… И ветер не утихает. Право руля!
Маринетта, рулевой, поворачивала штурвал, то есть печную заслонку, чуть вправо, так что в комнату попадал дым.
— Льет и льет… Вода дошла до нижних веток яблони… Впереди скалы! Лево руля!
Маринетта повернула заслонку влево, и дыма стало поменьше.
— Все хлещет… торчат только верхушки самых больших деревьев, а вода прибывает и прибывает… Скрылись и верхушки, кругом одна вода.
Тут послышался громкий всхлип. Это разрыдалась свинья, не в силах вынести разлуку с родным двором.
— Спокойствие на борту! — прикрикнула Дельфина. — Отставить панику. Берите пример с кота. Посмотрите, как он мурлычет.
В самом деле, кот, отлично понимавший, что потоп ненастоящий, мурлыкал себе как ни в чем не бывало.
— Хоть бы все это поскорее кончилось, — простонала свинья.
— Год с лишним, на меньшее не рассчитывай, — отрезала Маринетта, — но запасов у нас хватит, не бойтесь, голодать не придется.
Бедняга-свинья умолкла, но тихо обливалась слезами. Вдруг плаванье продлится дольше, чем говорят девочки, и припасы иссякнут. Тогда наверняка съедят ее как самую жирную. Вот какие мрачные мысли ее одолевали. Вдруг с наружной стороны на окошко вскочила белая курочка, вся мокрая и взъерошенная. Она постучала клювом в стекло и сказала Дельфине:
— Я тоже хочу играть.
— Никак не получится, — ответила Дельфина. — Ты же видишь, у нас уже есть курица.
— И вообще ковчег переполнен, — добавила, подходя к окну, Маринетта.
Белая курочка так расстроилась, что сестрам стало ее жалко, и Маринетта сказала Дельфине:
— Вообще-то у нас в ковчеге не хватает слона. Может, белая курочка будет слоном?
— И вправду, слон — это было бы неплохо…
Дельфина открыла окно, взяла на руки белую курочку и сказала ей, что она будет слоном.
— С удовольствием! — воскликнула белая курочка. — Только я не знаю, как он выглядит. Я никогда не видела слонов.
Сестренки стали объяснять ей, какие бывают слоны, но безуспешно. Тогда Дельфина вспомнила, что у нее есть книжка с картинками, которую когда-то ей подарил дядя Альфред. Она лежала в соседней, родительской, комнате. На время передав командование ковчегом Маринетте, она отнесла туда курочку, открыла перед ней картинку со слоном и рассказала, что знала сама. Белая курочка добросовестно изучала картинку — ей очень хотелось сыграть слона как можно лучше.
— Я тебя пока оставлю, — сказала Дельфина. — Посмотрю, как там в ковчеге. Вот тебе образец, а я скоро приду.
Белая курочка очень старалась войти в роль, и результат превзошел все ее ожидания: она превратилась в слона. Причем сначала даже не поняла, что произошло. Она подумала, что она все та же белая курочка, но только почему-то очутилась под самым потолком. Однако скоро увидела, что у нее теперь есть хобот, длинные бивни, четыре гигантские ноги и толстая, шершавая, вся в складках кожа, на которой осталось несколько белых перышек. Курочка немножко удивилась, но обрадовалась. Больше всего ей понравились огромные уши — раньше-то у нее, считай, никаких не было. «Ну, теперь свинья не очень расхвастается своими», — подумала курочка.
Тем временем сестры на кухне совсем забыли про белую курочку, которая так старательно готовилась за дверью сыграть свою роль. Они объявили животным, что ветер стих, ковчег плывет по глади волн, и решили устроить перекличку пассажиров. Маринетта взяла блокнот, чтобы записывать возможные пожелания пассажиров, и Дельфина начала:
— Дорогие друзья, прошло сорок пять дней нашего путешествия…
— Вот здорово, — облегченно вздохнула свинья, — время идет гораздо быстрее, чем я думала!
— Тихо, свинья! Видите, друзья, как хорошо, что вы укрылись в ковчеге. Самое страшное миновало, и, можете быть уверены, не пройдет и года, как мы доберемся до суши. Не хотела говорить вам раньше, но теперь уже можно: в эти дни нам не раз грозила смертельная опасность, и спасением мы обязаны нашему отважному рулевому.
Животные стали наперебой благодарить рулевого. Маринетта покраснела от удовольствия и сказала, показывая на сестру:
— И капитану тоже… не забудьте про капитана…
— Конечно, — закивали животные. — Конечно! Если бы не капитан…
— Большое спасибо, — сказала им Дельфина. — Вы не можете себе представить, как нам дорого ваше доверие… Мы очень нуждаемся в нем и будем нуждаться впредь. Конец плавания еще не близок, хотя главные трудности позади… Но сейчас я хотела бы знать, нет ли у вас каких-нибудь просьб или жалоб. Начнем с кота. У тебя есть пожелания, кот?
— Разумеется, — ответил кот. — Я бы не отказался от миски молока.
— Запишите: коту — миску молока.
Пока Маринетта записывала в блокнот пожелания кота, слон тихонько приоткрыл хоботом дверь и заглянул в ковчег. Там было очень уютно, и слону захотелось, чтобы его поскорее приняли в игру. Дельфина и Маринетта стояли к нему спиной, остальные тоже смотрели в другую сторону. То-то удивятся девочки, весело подумал слон, когда его увидят. Опрос пассажиров подходил к концу, и, когда очередь дошла до коровы, опять уставившейся на сыр и молоко в буфете, слон распахнул дверь и совсем новым для себя, громовым голосом сказал:
— А вот и я!
Сестры не поверили своим глазам. Дельфина от изумления потеряла дар речи, а Маринетта выронила из рук блокнот. Теперь уж им самим показалось, что ковчег — не игра, и они чуть не поверили в самый настоящий потоп.
— Да-да, вот и я… — повторил слон. — Что, разве из меня плохой слон?
Дельфина едва не выскочила в окно, но спохватилась: как-никак капитан должен сохранять хладнокровие. Она наклонилась к Маринетте и шепнула ей на ухо, чтобы та посмотрела, не затоплен ли сад. Маринетта подбежала к окну, взглянула и, снова подойдя к сестре, прошептала в ответ:
— Нет, все в порядке. Только несколько луж во дворе.
Животные, конечно же, глядели на неведомого зверя с опаской. Свинья подняла визг, грозивший вызвать всеобщую панику. Тогда Дельфина строго произнесла:
— Если свинья сейчас же не замолчит, я выброшу ее за борт… Вот так-то лучше. А теперь я должна представить вам слона, о котором забыла рассказать раньше. Он тоже плывет с нами, поэтому подвиньтесь еще чуть-чуть и дайте ему место в ковчеге.
Суровый тон капитана подействовал: свинячий визг оборвался. Животные потеснились, как только могли, чтобы освободить побольше места для нового спутника. Но когда слон попробовал войти в кухню, выяснилось, что дверь для него слишком узка и низка; будь он раза в полтора меньше, он бы еще протиснулся.
— Боюсь напирать, — сказал слон, — как бы не проломить стену. Я ведь сильный… еще какой сильный…
— Нет-нет, — закричали сестры, — не надо напирать, играйте оттуда, из той комнаты!
Они и не подумали, что дверь окажется мала и что из-за этого могут быть изрядные неприятности. Если бы слон вышел из дома, родители, конечно, удивились бы, что по двору бродит животное, каких у них в деревне не водится. Но мало ли что — при чем тут Дельфина и Маринетта! Может, мать еще на другой день заметит исчезновение белой курочки, вот и все. Совсем другое дело, если они застанут слона у себя в спальне, тогда начнутся расспросы, и сестрам, придется признаться, что они играли в Ноев ковчег и привели на кухню всю скотину.
— А нам-то велели никого не впускать! — вздохнула Маринетта.
— Может, слон снова превратится в белую курочку, — прошептала Маринетта. — Это ведь только понарошку, для игры. А когда игра кончится, незачем будет оставаться слоном.
— Может быть. Тогда давай скорей доигрывать.
Маринетта снова встала за штурвал, а Дельфина заняла капитанский мостик.
— Плавание продолжается!
— Отлично, — сказал слон, — наконец-то и я поиграю.
— Прошло девяносто дней, — говорила Дельфина. — Кругом по-прежнему одна вода.
— А по-моему, еще и дым, — осмелилась вставить свинья.
Действительно, Маринетта была так взволнована из-за слона, что, сама того не замечая, дергала заслонку.
— Сто семьдесят второй день! — провозгласил капитан. — Кругом одна вода.
Никто из животных не возражал против того, что время идет так быстро, только слону путешествие показалось слишком однообразным, так что он подумал-подумал и обиженно спросил:
— Все это прекрасно, но я-то должен наконец что-нибудь делать?
— Вы должны быть слоном, — ответила Маринетта, — и ждать, пока спадет вода. Не понимаю, на что вы жалуетесь.
— А! Ну, если надо подождать, тогда ладно…
— Двести тридцать седьмой день! Поднимается ветер, уровень воды, похоже, стал ниже… да, пошел на спад!
Свинью это известие наполнило таким ликованием, что она стала с радостными воплями кататься по полу.
— Прекрати, свинья! Или я тебя отдам на съедение слону! — крикнула Дельфина.
— Хорошо бы! — сказал слон. — Я как раз проголодался!
И прибавил, подмигнув Маринетте:
— Уже становится интересней…
— Триста шестьдесят пятый день! Показался сад, всем на выход и соблюдать порядок! Потоп окончен.
Маринетта открыла дверь во двор, и тут же ее чуть не сбила с ног свинья, которая, боясь, как бы ее не съел слон, первой вылетела наружу. Ей показалось, что земля еще не совсем просохла после потопа, и она побежала под дождем в свой закут. Остальные животные вышли друг за другом, не толкаясь, и каждый пошел на свое место: кто в хлев, кто на птичий двор. Один только слон остался в доме и что-то не торопился уходить. Дельфина подошла к нему и позвала, хлопая в ладоши:
— Цып-цып, белая курочка, иди сюда… игра закончена… пора назад в курятник.
— Цып-цып-цып, — звала Маринетта, набрав горсть зерна.
Но, как они ни упрашивали, слон не желал снова становиться белой курочкой.
— Не обижайтесь, — говорил он, — но мне больше нравится быть слоном.
Вечером вернулись родители, очень довольные, что сходили в гости к дяде Альфреду. Правда, они вымокли до нитки, и вода с накидок стекала в деревянные башмаки.
— Ну и погода! — сказали они, переступая порог. — Хорошо, что вы остались дома.
— Как поживает дядя Альфред? — спросили девочки, чувствуя, что у них горят щеки.
— Сейчас все расскажем. Только зайдем в спальню переодеться.
И родители направились к двери в спальню. Они еще и до середины кухни не дошли, а сестры уже тряслись от страха. Сердце у них колотилось так сильно, что пришлось прижать к груди обе руки.
— У вас такие мокрые накидки, — еле выговорила Дельфина придушенным голосом. — Лучше снимите их здесь. Я их повешу сушиться около печки.
— А ведь верно, — сказали родители. — Как это мы сами не додумались?
Они сняли накидки, с которых еще капала вода, и развесили их перед печкой.
— Интересно знать, как же все-таки поживает дядя Альфред, — выговорила Маринетта. — Ревматизм в ноге не прошел?
— Дяде получше… Но подождите немножко, вот сменим выходную одежду на домашнюю и все расскажем.
И родители опять повернулись к двери в спальню. Сделали шаг, другой, но тут Дельфина преградила им путь и, запинаясь, пробормотала:
— Вы бы сначала сняли башмаки. Нанесете грязи, наследите в комнате.
— А ведь верно, — опять сказали родители. — Как это мы сами не додумались?
Они вернулись к печке и сняли башмаки, но это же минутное дело. Маринетта снова справилась о здоровье дядюшки, но родители даже не услышали. Они окончательно направились в спальню, а у бедных девочек похолодели щеки, носы и даже уши. Отец с матерью уже взялись за ручку двери и вдруг услышали у себя за спиной плач. Это Маринетта, измученная страхом и отчаянием, не выдержала и разревелась.
— Почему ты плачешь? — удивились отец с матерью. — У тебя что-нибудь болит? Может, кот поцарапал? Да говори же!
— Потому что… потому что там… — всхлипывала Маринетта, но слезы мешали ей договорить.
— Потому что вы промочили ноги, — затараторила Дельфина, — и она испугалась, как бы вы не простудились. Она подумала, что вам надо сесть перед печкой и высушить носки. Вот она уже и стулья приготовила.
Отец с матерью погладили Маринетту по белокурой головке и сказали, что они очень рады, что у них такая заботливая дочка, и пусть она не боится, что они простудятся. Они сейчас придут и согреют ноги, вот только переоденутся.
— Лучше сначала согреться, — твердила Дельфина. — Простуда — дело такое, раз — и готово!
— Э, что там, небось не впервой… Сколько раз вода в башмаки заливалась — и ничего.
— Конечно, но надо же успокоить Маринетту. И потом, она так беспокоится о здоровье дяди Альфреда.
— Да здоров ваш дядя Альфред!.. Прекрасно себя чувствует, не волнуйтесь. Пять минут — и все узнаете. Все как есть расскажем.
Больше Дельфина ничего придумать не смогла. Родители ласково улыбнулись Маринетте и повернулись к двери в спальню, но тут из-под печки выскочил кот. Он вывалял хвост в золе и, бросившись под ноги родителям, стал крутить им так, что поднялось целое серое облако и они расчихались.
— Вот видите! — закричали девочки. — Нельзя терять ни минуты, срочно садитесь греть ноги. Идите скорей!
Родители смущенно согласились, что Маринетта оказалась права, и уселись возле печки. Задрали ноги к самым конфоркам, загляделись на пар, поднимавшийся от носков, и стали зевать. Они так устали после долгой дороги под дождем, по вязкой грязи, что, казалось, вот-вот уснут. Сестры боялись дохнуть.
И вдруг родителей как подбросило. Послышались тяжелые шаги, от которых в буфете забренчала посуда.
— Что это?! В доме кто-то ходит… Топает, как…
— Да нет, — сказала Дельфина. — Это кот на чердаке гоняется за мышью. Сегодня так уже было.
— Не может быть! Тут что-то не то. Разве от кошачьих шагов затрясется буфет? Нет, тут что-то не то.
— Но он мне сам сказал.
— Да? Ну ладно. Никогда бы не поверил, что кот может поднять такой грохот. Но если он сам сказал. Тогда ничего.
Кот под печкой сжался в комочек. Шум прекратился, но родителям расхотелось спать, и, дожидаясь, пока высохнут носки, они принялись рассказывать, что было у дяди Альфреда.
— Дядюшка встречал нас на пороге. Он так и подумал, что вы не придете из-за дождя. Очень жалел и просил вам передать… Ого! Вот опять! Ей-богу, стены покачнулись!
— Значит, дядя Альфред просил нам что-то передать?
— Да, он просил… Ну, уж на этот раз точно не кот! Чуть потолок не обвалился!
Кот сжался еще сильнее, но кончик его хвоста остался торчать из-под печки, а когда он заметил и хотел его подобрать, было уже поздно. Отец с матерью успели его увидеть.
— Мы же говорили, что кот ни при чем, — вон он сидит под печкой!
Они уже слезли со стульев и собирались пойти посмотреть, кто это топает так, что печка прыгает. Но тут кот вылез, потянулся, как будто его разбудили, и сказал очень сердито:
— Что же это такое, поспать не дадут спокойно. Не знаю, что случилось с лошадью, но она у себя в стойле лупит и лупит копытом то в стену, то в перегородку. Я думал, хоть на кухне этого грохота не слышно, так нет же, здесь еще хуже, чем на чердаке. И что это на нее нашло?
— В самом деле, — сказали отец с матерью. — Скотина, верно, заболела или разволновалась. Надо пойти поглядеть.
Пока шел разговор о лошади, кот глядел на девочек и укоризненно качал головой, как бы показывая, что, сколько ни заговаривай зубы, как ни упрямься, придется признаваться. Что толку тянуть? Все равно родители зайдут в спальню. Минутой раньше — минутой позже, какая разница. Девочки готовы были согласиться с котом, но считали, что минутой позже все-таки лучше, чем минутой раньше. Дельфина прокашлялась и сделала новую попытку:
— Так вы говорили, дядя Альфред просил нам передать…
— Да-да, дядя Альфред… Он понял, что в такую погоду детям нельзя выходить на улицу. Ведь был страшный ливень, особенно когда мы только пришли. Настоящий потоп… К счастью, это скоро кончится, уже, кажется, дождь перестает?
Отец с матерью выглянули в окно и удивленно воскликнули: вот она лошадь, гуляет себе по двору.
— Глядите! Лошадь! Наверное, отвязалась и вышла во двор. Ладно, пусть гуляет. Может, успокоится и больше не будет брыкаться.
Но в тот же миг снова загрохотали шаги, еще громче, чем раньше. Затрещал пол, весь дом заходил ходуном. Стол поднялся дыбом, и родители чуть не свалились со стульев.
— Ну, на этот раз какая же это лошадь, раз она гуляет по двору! Правда же, кот?
— Конечно, — ответил кот. — Это, должно быть, волы соскучились без работы и переминаются с ноги на ногу.
— Что ты мелешь? Где это видано, чтобы волы скучали без работы?
— Ну, тогда баран подрался с коровой.
— Баран с коровой? Хм!.. Нет, чует наше сердце, тут что-то неладно… Хм! Что-то вы темните…
При этих словах сестры задрожали, как в лихорадке, их светлые головки затряслись, и родители сразу поняли, что дочки ослушались их, а теперь изворачиваются. Они принялись ругать их, не зная хорошенько, за что именно.
— Ну, берегитесь!.. Если вы кого-то впустили в дом… Если только впустили хоть кого-нибудь… Негодницы этакие! Лучше бы вам тогда… Лучше бы не знаем что!
Дельфина и Маринетта не решались глаз поднять на родителей, а те смотрели на дочек, свирепо хмурясь. Даже кот, и тот перепугался и не знал, что делать.
— Во всяком случае, — бурчали родители, — шаги слышались где-то совсем близко. А вовсе не в конюшне… Скорее всего, в той комнате… конечно, там, в спальне… Ну-ка, проверим!
Носки у них совсем высохли. Они встали со стульев и, сверля глазами дверь в спальню, пошли прямо на нее. Дельфина и Маринетта схватились за руки и с каждым шагом родителей все теснее прижимались друг к дружке. Кот терся об их ноги, стараясь подбодрить, но тщетно. Миг был жуткий. Как только сердце у бедняжек не разорвалось! Приникнув ухом к двери, родители подозрительно вслушивались. Наконец они повернули ручку, дверь скрипнула и отворилась. Все замерли. Дельфина и Маринетта, дрожа от страха, заглянули в спальню. И увидели, как белая курочка проскользнула между родительских ног, тихо-тихо пробежала по кухне и юркнула под часы.
Лежа на лугу, Дельфина и Маринетта по одному учебнику учили географию, а между их головами, вытянув шею, рассматривал вместе с ними карты и рисунки селезень. Это был очень красивый селезень. Голова и шея у него были синие, жабо — оранжевое, а крылья — пестрые, сине-белые. Читать он не умел, и поэтому девочки объясняли ему, что изображено на картинках, и рассказывали о странах, названия которых были написаны на картах.
— Это Китай, — сказала Маринетта. — Страна, где у всех желтые лица и глаза-щелочки.
— И у селезней? — спросил селезень.
— Разумеется. В учебнике об этом не говорится, но уж само собой, что так.
— Да, география, конечно, наука замечательная, но путешествовать самому, должно быть, еще интереснее. Если бы вы знали, как я мечтаю о путешествиях, если б вы только знали…
Маринетта рассмеялась, а Дельфина сказала:
— Но, селезень, ты слишком маленький, чтобы путешествовать.
— Ну и что, мал да удал.
— И потом, если бы ты отправился путешествовать, тебе пришлось бы расстаться с нами. Разве тебе с нами плохо?
— Да нет, что вы! — ответил селезень. — Я никого так не люблю, как вас. — Он потерся клювом о щечки девочек и заговорил снова, понизив голос: — А вот ваши родители — это совсем другое дело. Не думайте, что я хочу сказать о них что-нибудь дурное. Я не так плохо воспитан. Но, понимаете ли, меня пугают их капризы. Я все время думаю о несчастной старой лошади.
Девочки подняли головы и, вздохнув, посмотрели на лошадь, пасшуюся посреди луга. Бедняжка действительно была очень стара. Даже издали можно было пересчитать все ее ребра, а ноги едва держали ее. Кроме того, она была одноглазой, и поэтому часто оступалась на плохих дорогах, так что ее колени были сильно покалечены. Своим единственным здоровым глазом она увидела, что ею интересуются, и подошла к друзьям.
— Вы обо мне говорили?
— Да, — ответила Дельфина. — Мы говорили, что ты последнее время хорошо выглядишь.
— Очень мило с вашей стороны, — сказала старая лошадь, — и мне бы очень хотелось поверить вам. Но, к несчастью, хозяева совсем другого мнения. Они говорят, что я слишком стара и теперь даже не отрабатываю свое пропитание. И это правда, я и в самом деле теперь стара и слаба. Я ведь так давно служу… Подумайте только, я помню, как вы родились на свет. Вы были крохотные, как куколки, я хорошо это помню. Я тогда сажала вас к себе на спину, мне это было совсем не трудно, а плуг я тянула за двух волов, и всегда была бодрой и веселой… А сейчас мне не хватает дыхания, ноги заплетаются и вообще все не так. Старая кляча, вот кто я теперь.
— Да нет, — запротестовал селезень. — Это тебе все кажется, уверяю тебя.
— Нет-нет, недаром же хозяева только сегодня утром хотели продать меня на бойню. Если бы девочки за меня не заступились и не напомнили им, что летом я еще могу пригодиться, песенка моя была бы спета. Впрочем, это все равно, решение просто отложено. Они меня потом продадут, на сентябрьской ярмарке.
— Я бы очень хотел помочь тебе чем-нибудь, — вздохнул селезень.
В это время родители пришли на луг и, застигнув лошадь за разговором, закричали:
— Поглядите-ка на эту старую кобылу, она еще и развлекается! Не для того тебя на лугу оставили, чтоб ты тут болтала!
— Она здесь только пять минут, — заметила Дельфина.
— Целых пять минут! — возразили родители. — Лучше бы она их потратила на то, чтобы щипать траву, которая ничего не стоит. Чем больше она съест здесь, тем меньше понадобится ей сена. Но эта тварь делает только то, что ей взбредет в голову. И почему мы ее не продали? Вот сейчас бы мы долго не раздумывали…
Старая лошадь пошла прочь так быстро, как могла, стараясь высоко поднимать копыта, чтобы показать, что она еще полна сил, но ноги плохо ее слушались, и она без конца спотыкалась. По счастью, родители больше не обращали на нее никакого внимания. Они заметили селезня и сразу повеселели.
— Вот селезень в прекрасной форме, — сказали они. — Видно, что он не голодает. Просто душа радуется, как на него посмотришь. Тем более что в воскресенье к нам придет обедать дядя Альфред…
И родители, перешептываясь, ушли с луга. Селезень толком не понял услышанного, но ему стало как-то не по себе. Маринетта посадила его на колени и сказала:
— Вот что, селезень, ты только что говорил, что хотел бы отправиться попутешествовать…
— Да, но вам мое намерение, кажется, пришлось не по душе, и тебе, и Дельфине.
— Ну что ты, наоборот! — воскликнула Дельфина. — И знаешь, я даже на твоем месте прямо завтра утром бы и отправилась.
— Завтра утром! Но погодите… погодите…
При мысли, что в путешествие надо отправляться так скоро, селезень ужасно разволновался. Он хлопал крыльями, подскакивал в передничке у Маринетты и сразу ничего не мог сообразить.
— Ну конечно, — добавила Маринетта, — к чему задерживаться? Если собрался что-то делать, надо это делать, не откладывая. А то знаешь, как бывает: о чем-то говорят, говорят, целыми месяцами говорят, а дальше разговоров дело и не идет.
— Что правда, то правда, — вздохнул селезень.
Решившись на путешествие, остаток дня он провел с девочками, всерьез занявшись географией. Реки, моря, океаны, города, все пути и железные дороги он знал теперь наизусть. К ночи у него страшно разболелась голова, и он долго не мог уснуть. А засыпая, все думал: «Уругвай, какая там столица?.. Господи боже, я забыл столицу Уругвая…» В полночь он наконец заснул крепким сном и на рассвете проснулся бодрым.
Все животные фермы собрались во дворе, чтобы проводить селезня.
— До свидания, селезень, возвращайся поскорее, — сказали курочка, свинья, лошадь, корова и баран.
— До свидания, не забывай нас, — сказали вол, кот, теленок и индюк.
— Счастливого пути, — сказали ему все остальные.
Многие заплакали, а старая лошадь даже подумала, что, наверное, никогда больше не увидит своего друга.
Селезень, не оглядываясь, пошел быстрым шагом и, поскольку земля круглая, через три месяца появился на том самом месте, откуда отправился в путешествие. Только вернулся он не один. С ним была красивая пантера, пятнистая, желто-черная, с золотыми глазами. Как раз в это время Дельфина и Маринетта вышли во двор. Увидев хищника, они сначала очень испугались, но, заметив рядом селезня, тут же успокоились.
— Здравствуйте! — закричал им селезень. — Вы знаете, я отлично попутешествовал. Но об этом позже. Главное, я вернулся не один. Со мной пантера, моя подруга.
Пантера поклонилась девочкам и очень дружелюбно сказала:
— Селезень часто рассказывал мне о вас. У меня такое впечатление, что я с вами давно знакома.
— Собственно, дело было так, — рассказал селезень, — путешествуя по Индии, однажды вечером я оказался лицом к лицу с пантерой. И, представляете себе, она уж собралась меня съесть…
— Это, к сожалению, правда, — вздохнула пантера, опустив голову.
— Но я не потерял хладнокровия, а ведь многие селезни на моем месте растерялись бы. Я сказал ей: «Вот ты хочешь съесть меня, а ведь наверняка не знаешь даже, как называется твоя страна!» Естественно, она этого не знала. Тогда я рассказал ей, что живет она в Индии, в Бенгалии. Назвал ей все реки, города, горы, рассказал и о других странах… Она оказалась такой любознательной, что мне пришлось всю ночь напролет отвечать на ее вопросы. К утру мы уже были друзьями и с тех пор не отходили друг от друга ни на шаг. Но, как вы сами понимаете, мне пришлось всерьез заняться ее воспитанием.
— Это было совершенно необходимо, — признала пантера. — Ну, что вы хотите, когда не знаешь географии…
— А как вам нравится наша страна? — спросила Маринетта.
— Здесь очень мило, — сказала пантера, — я уверена, что мне у вас будет хорошо. И вы знаете, мне так не терпелось скорее попасть сюда после всего того, что селезень рассказал мне о вас двоих и обо всех животных на ферме… Да, кстати, как поживает наша славная старая лошадь?
Услышав этот вопрос, девочки захлюпали носами, и Дельфина, плача, рассказала:
— Родители даже не стали дожидаться сентябрьской ярмарки. Сегодня днем они решили непременно продать ее, и завтра утром ее уведут на бойню.
— Ну и дела! — возмутилась пантера.
— Маринетта попыталась заступиться за лошадь, я тоже, но из этого ничего не вышло. Нас отругали и на неделю оставили без сладкого.
— Ну уж это слишком! А где они, ваши родители?
— В кухне.
— Ну ладно! Сейчас они у меня увидят… Только вы, малышки, пожалуйста, не пугайтесь!
Пантера вытянула шею и, широко раскрыв пасть, издала ужасающий рык. Селезень был страшно горд и торжествующе посматривал на девочек. Родители тут же выскочили из кухни, но даже не успели спросить, откуда донесся такой жуткий рев. Пантера одним прыжком перенеслась через двор и приземлилась перед ними на все четыре лапы.
— Ни с места, — сказала она им, — не то я вас в клочья разорву.
Нетрудно представить себе, как испугались родители. Они дрожали всем телом, и не то что пошевельнуться, головы повернуть не решались. Золотистые глаза пантеры зажглись свирепым блеском, а в приоткрытой пасти сверкнули большие белые клыки.
— Что тут мне только что сказали? — прорычала она. — Вы собираетесь продать свою старую лошадь на бойню? И вам не стыдно? Несчастная всю жизнь проработала на вас! Хороша награда за все труды! Право, не знаю, что мне мешает съесть вас… Никто бы меня и упрекать не стал, вы же на меня не работали…
Родители, у которых от страха зуб на зуб не попадал, впервые задумались: а может, правда они слишком жестоко обошлись со старой лошадью.
— Ас малышками вы как поступаете? — снова заговорила пантера. — Я узнала, что вы на неделю лишили их сладкого за то, что они вступились за лошадь. Да вы что, чудовища, что ли? Так вот, предупреждаю, со мной здесь все изменится, все в доме будет по-другому. Для начала я отменяю наказание девочкам. Да вы никак ворчите? Может, вы недовольны?
— О, ну что вы!.. Напротив…
— Что ж, тем лучше. Что до старой лошади, о бойне, разумеется, не может быть и речи. Я требую, чтобы вы позаботились о ней как следует и дали ей возможность спокойно дожить свои дни, ясно?
Затем пантера сказала о том, что и с остальными животными можно бы обращаться получше. Тон ее стал не таким суровым, словно она хотела загладить неприятное впечатление, которое могла оставить ее резкость. Родители понемногу обретали уверенность в себе и даже решились раскрыть рты:
— Значит, вы у нас остаетесь. Это очень хорошо, но подумали ли вы, во что превратится наша жизнь, если мы каждую минуту будем бояться, что вы нас съедите? Не говоря уж о том, что и животным нашим будет грозить то же самое. Знаете, очень мило не позволять хозяевам резать свинью или курицу, но никто никогда не слышал, чтобы пантеры питались овощами…
— Я понимаю вашу тревогу, — сказала пантера. — Разумеется, в те времена, когда я еще не знала географии, любую добычу, попадавшуюся мне в лапы, будь то человек или зверь, я съедала. Но с тех пор как я познакомилась с селезнем, — он может подтвердить, — мой рацион ничем не отличается от кошачьего. Я ем только мышей, крыс, полевок и прочую дрянь. О, я, конечно, не обещаю, что время от времени не буду охотиться в лесу. Но в любом случае домашним животным меня опасаться нечего.
Родители очень быстро привыкли к тому, что на ферме живет пантера. И поскольку они теперь не наказывали очень строго своих девочек и не причиняли зла животным на ферме, она всегда с ними была очень любезна. А в одно из воскресений, когда к ним в гости пришел дядя Альфред, даже закрыла глаза на то, что к столу был подан цыпленок под белым соусом. Надо сказать, цыпленок этот был довольно противным, он без конца приставал к другим цыплятам и все время норовил сделать какую-нибудь гадость. Так что его никому жалко не было.
А еще пантера была хорошей помощницей. Спать можно было мертвецким сном, дом охранялся очень надежно. В этом все скоро убедились, когда однажды ночью к конюшне подобрался волк. Бедняга-волк сумел приоткрыть дверь и уже размечтался, что сейчас вкусно поест, но был съеден сам; он не успел опомниться, как от него остались только когти, клок шерсти да кончик уха.
Пригодилась пантера и для походов за продуктами. Если в доме кончались сахар, перец или гвоздика, одна из девочек прыгала на спину пантере, и та галопом доставляла ее в лавку. А иногда ее даже отправляли туда одну, и не дай бог было бакалейщику ненароком обсчитаться.
С тех пор как она обосновалась в доме, жизнь изменилась, и никто на это не жаловался. Все, не говоря уж о старой лошади, которая и не мечтала о такой благодати, почувствовали себя более счастливыми. Животные жили в полной безопасности, а людей больше не мучили угрызения совести, как бывало раньше, когда они питались животными. Родители оставили свои дурные привычки кричать и угрожать, и работа стала для всех сплошным удовольствием. А кроме того, пантера очень любила всякие игры и всегда была готова сыграть в чехарду или в прятки. Игроков хватало всегда, потому что она заставляла играть не только всех животных на ферме, но и родителей. Поначалу те подчинялись, ворча.
— Вот еще, — говорили они, — в наши-то годы! Что подумал бы дядя Альфред, если бы он нас увидел?
Но не прошло и трех дней, и недовольства их как не бывало, им так понравилось играть, что они больше жить без этого не могли. Как только выдавалась у них свободная минутка, тут же выбегали во двор и кричали: «Кто идет играть в пятнашки?» И, сняв деревянные сабо, чтобы быстрее бегать, бросались догонять корову, свинью или пантеру, и смех их слышался аж на краю деревни. Дельфина и Маринетта едва выкраивали время для уроков.
— Пошли играть, — звали их родители, — уроки в другой раз доделаете!
Каждый вечер после ужина во дворе шла большая игра. Родители, девочки, пантера, селезень и все животные со скотного двора и конюшни делились на две команды. Так много на ферме еще никогда не смеялись. Лошадь, слишком старая для того, чтобы бегать наперегонки, просто смотрела на игравших, но и она веселилась не меньше других. Ей была доверена роль судьи, и в случае спора она мирила противников. Как-то раз свинья обвинила родителей в том, что они жульничают, и лошади пришлось объяснить ей, что она не права. Эта свинья была в общем не так уж и плоха, но очень обидчива и мгновенно выходила из себя, когда проигрывала. Из-за нее случались бурные ссоры, отчего у пантеры всегда портилось настроение. Но таких неприятных минут было немного, и они быстро забывались. Если ночь выпадала лунная, игра затягивалась допоздна, и никто не торопился заканчивать ее.
— Послушайте-ка, — говорил тогда селезень, который был чуть-чуть благоразумнее остальных, — пора все-таки и о сне подумать…
— Еще четверть часика, — упрашивали его родители. — Ну, пожалуйста, селезень, еще пятнадцать минут…
А еще они играли в жмурки, в «держи вора», в уголки и в палочку-выручалочку. И всегда самыми азартными в игре были родители.
За обедом тоже никто не скучал. Селезень и пантера рассказывали о своем путешествии, а побывали они в таких диковинных странах, что слушать их никому не надоедало.
— Россию я изучил вдоль и поперек, — говорил селезень, — и могу сказать вам всю правду о коммунизме. Есть люди, которые рассказывают о том, чего никогда не видели, но я-то видел, уж поверьте! Так вот! К уткам там относятся ничуть не лучше, чем в любом другом месте…
Однажды рано поутру свинья вышла на прогулку. Во дворе она ласково поздоровалась со старой лошадью, улыбнулась цыпленку, но мимо пантеры прошла, не сказав ни слова. Та тоже в полном молчании смотрела, как уходит свинья. Вчера во время игры они поссорились. Свинья была просто невыносима и восстановила против себя всех. Надувшись, она заявила, что больше с пантерой играть не желает, и ушла к себе.
И еще добавила: «Мне игра очень нравится, но если надо исполнять все капризы какой-то иностранки, я уж лучше пойду спать».
Часов в восемь пантера, как почти всегда по утрам, пошла погулять в лес и к одиннадцати вернулась. Она казалась несколько усталой, походка ее стала грузной, глаза слипались. Белой курочке, которая заметила это, она ответила, что была сегодня очень далеко и много бегала по лесу. Сказав это, она улеглась в кухне и заснула тяжелым сном. Время от времени сквозь сон она тяжело вздыхала и облизывалась.
В полдень, вернувшись с поля, родители огорчились, узнав, что свинья все еще не вернулась.
— Такое ведь с ней впервые. Наверное, загулялась и забыла о времени.
Когда пантеру спросили, не встречала ли она утром свинью, она только помотала головой и отвернулась. За обедом она тоже ни слова не проронила.
До самого вечера свинья так и не объявилась. Родители были очень обеспокоены.
Вечером — то же, свиньи нет как нет. Все собрались во дворе, но об игре никто и не думал. Родители с подозрением стали поглядывать на пантеру. Та лежала на животе, положив голову между лапами, и ей, казалось, было совершенно наплевать, что все ее друзья так беспокоятся. Девочки, старая лошадь и даже селезень были этим неприятно поражены. Присмотревшись к пантере, родители заметили:
— Ты сегодня толще, чем обычно, и пузо у тебя такое тяжелое, будто ты объелась.
— Так оно и есть, — ответила пантера. — Я сегодня утром позавтракала двумя кабанчиками.
— Хм! Богатая у тебя была сегодня добыча. Только вот кабаны-то на опушках обычно не гуляют среди бела дня. Их надо искать в самой глубине леса…
— Вот именно, — сказала белая курочка, которая видела пантеру, когда та вернулась, — она сегодня забежала очень далеко в лес. Она сама мне так и сказала утром, когда возвратилась.
— Но этого не могло быть! — воскликнул теленок, слушавший разговор, но не очень-то догадывавшийся, о чем шла речь. — Не могло этого быть, я был утром на лугу и видел пантеру у реки.
— Постой, постой… — сказали родители.
Все смотрели на пантеру и с нетерпением ждали, что она ответит. Несколько обескураженная, пантера в конце концов заявила:
— Теленок попросту ошибся. И это в общем-то не удивительно. Ему всего три недели от роду. А в этом возрасте телята еще плохо видят. Но послушайте, к чему это вы клоните?
— Вчера вечером ты поссорилась со свиньей и в отместку где-то втихаря ее сожрала!
— Но не я же одна с ней поссорилась, — возразила пантера. — И если уж считать, что ее съели, то почему это сделала я, а не вы, родители? Вас послушать, так можно подумать, что вы свинины в жизни не ели! С тех пор как я здесь, разве кто-нибудь когда-нибудь видел, чтобы я кого-то на ферме обидела или хотя бы ему угрожала? Не будь тут меня, сколько кур и цыплят попало бы в кастрюлю, сколько животных было бы продано на бойню? Я уж не говорю о волке и двух лисицах, которым я помешала хозяйничать в конюшне и курятнике…
Все птицы и животные благодарно и доверчиво зашептались.
— Так или иначе, но свиньи больше нет, — проворчали родители. — Будем надеяться, что других животных та же участь не постигнет.
— Послушайте, — сказал селезень, — нет никаких причин считать, что свинью съели. Может, она просто отправилась попутешествовать. Почему бы и нет? Я ведь тоже однажды утром покинул ферму без предупреждения, и вот видите, я здесь. Подождем. Я уверен, она вернется…
Но свинье было не суждено когда-нибудь возвратиться. Как не суждено было никому узнать о том, что с ней приключилось. Маловероятно, чтобы она действительно могла отправиться в путешествие. Воображение у нее было небогатое, и любым приключениям она предпочитала регулярное питание. Ну и наконец в географии свинья ничего не смыслила, более того, вообще не проявляла к ней ни малейшего интереса. Другое дело, если ее действительно съела пантера. Но свидетельство теленка, которому всего-то три недели от роду, все же не слишком надежно. А кроме того, никому не запрещается думать, что свинью утащили какие-нибудь бродяги, да и изжарили. Такое ведь часто случается.
Во всяком случае, воспоминания об этой неприятной истории недолго омрачали жизнь на ферме, и вскоре все пошло по-прежнему. Да и сами родители обо всем этом забыли. Снова стали играть в игры, и справедливости ради надо сказать, что теперь, без свиньи, игралось гораздо лучше.
У Дельфины и Маринетты никогда не было таких прекрасных каникул, как этим летом. Забравшись верхом на пантеру, они подолгу катались по лугам и полям. И почти всегда брали с собой селезня, который устраивался у пантеры на шее. За два месяца девочки узнали всю округу, тридцать километров для пантеры было не расстояние. Она носилась как ветер, и плохие дороги ей были нипочем.
Минули два месяца каникул, выпало еще несколько хороших деньков, но вскоре зарядили дожди, а в ноябре они к тому же стали холодными. Ветер срывал последние сухие листья. Пантера как-то сникла и словно оцепенела. Она без всякой охоты выходила из дому, и ее приходилось подолгу упрашивать, чтобы она согласилась поиграть во дворе. По утрам она еще охотилась в лесу, но теперь это не доставляло ей большого удовольствия. Все остальное время она не покидала кухни и всегда лежала возле плиты. Селезень каждый день приходил навещать ее и проводил с ней часок-другой. Пантера жаловалась ему на погоду.
— Как печальны луга, леса и вообще все вокруг! В моей стране, когда идет дождь, все растет и зеленеет: деревья, листва и трава. А здесь дождь холодный, повсюду грязно и уныло.
— Привыкнешь, — говорил ей селезень. — И потом, дожди вечно идти не будут. Скоро выпадет снег… тогда ты не скажешь, что на лугу грязно… Снег — это белый пух, нежный, как пушок у меня на грудке, и на все он ложится белым покрывалом.
— Я бы очень хотела увидеть это, — вздыхала пантера.
Каждое утро она подходила к окну поглядеть на луг. Но зима ничем не отличалась от дождливой осени, все было по-прежнему очень мрачным.
— Неужели снег так и не выпадет? — спрашивала пантера у девочек.
— Обязательно выпадет, и очень скоро. Погода может измениться со дня на день.
Дельфина и Маринетта с нетерпением смотрели на небо. С тех пор как пантера изнывала, лежа в углу у огня, в доме стало тоскливо. Об играх никто и не вспоминал. Родители снова стали ворчливыми и шептались между собой, недобро поглядывая на животных.
Однажды утром пантера проснулась, озябнув больше обычного, и, как каждое утро теперь, подошла к окну. Все кругом было бело: и двор, и сад, и весь луг, — ас неба летели крупные хлопья снега. На радостях пантера замяукала и вышла во двор. Лапы ее проваливались в мягкий ковер, а пушинки, летевшие сверху на ее шкуру, были такими нежными, что она едва чувствовала их ласковые прикосновения. Ей показалось, что снова стало так же светло, как летом, и она ощутила в себе прежние силы. Пантера принялась бегать по лугу, прыгать и танцевать, играя и ловя передними лапами хлопья снега. Иногда она останавливалась, каталась в снегу и снова носилась во всю прыть. Через два часа, набегавшись и наигравшись, она остановилась, чтобы перевести дух, и вся задрожала от холода. В беспокойстве она стала искать глазами дом и поняла, что очутилась где-то очень далеко. Снег больше не шел, но поднялся свирепый ветер. Прежде чем возвращаться, она решила немного передохнуть и улеглась на снегу. Никогда еще не было у нее такой мягкой постели, но когда она захотела встать, лапы ее не послушались, они совершенно оцепенели, и тело ее бил озноб. Ей показалось, что дом слишком далеко, а ветер слишком пронизывающий, и у нее недостало сил снова отправиться в путь.
В полдень, видя, что пантера не возвращается, девочки вместе с селезнем и старой лошадью отправились на ее поиски. Местами ее следы уже замело, и они нашли ее только через несколько часов. Пантера совсем закоченела, лапы ее уже одеревенели.
— Я совсем замерзла, — тяжело дыша, проговорила она, увидев друзей.
Старая лошадь попыталась согреть ее своим дыханием, но слишком поздно, помочь ей было уже невозможно. Она лизнула руки Дельфине и Маринетте и мяукнула тише кошки. Селезень услышал, как она прошептала:
— Свинья… свинья…
И пантера закрыла свои золотистые глаза.
Однажды Дельфина и Маринетта играли в мяч на скошенном лугу, как вдруг явился большой белый гусь с огромным клювом и стал шипеть на них. У гуся был очень сердитый вид, но девочки не обращали на него внимания. Они бросали друг другу мяч, и им некогда было отвлекаться. «Шшш… шшш…» — шипел гусь все громче и громче, уязвленный тем, что никто его не боится. А девочки громко объявляли фигуры: «Хлопок спереди!», «На коленки!», «Двойной поворотик!» Как раз когда Дельфина делала двойной поворотик, мяч попал ей прямо в нос. На мгновенье она растерялась, потерла нос и, убедившись, что он цел, рассмеялась, а вслед за ней расхохоталась и Маринетта, да так, что от смеха даже разлохматились ее светлые волосы. Гусь решил, что девочки смеются над ним. Весь взъерошенный, вытянув длинную шею и хлопая крыльями, он в ярости двинулся на сестер.
— Я запрещаю вам играть на моем лугу! — заявил он.
Гусь стоял между Дельфиной и Маринеттой и подозрительно оглядывал их маленькими злобными глазками. Дельфина перестала смеяться, а Маринетта, глядя, как он неуклюже топчется на своих перепончатых лапках, расхохоталась еще громче.
— Ну, это уж слишком! — вскричал гусь. — Повторяю вам…
— Хватит, ты нам надоел, — перебила его Маринетта. — Отправляйся к своим гусятам и не мешай нам играть.
— Мои гусята как раз сейчас должны сюда прийти, и я не желаю, чтобы они оказались в обществе таких невоспитанных девчонок. Убирайтесь отсюда!
— Неправда, — возмутилась Дельфина. — Мы очень даже воспитанные.
— Да пусть себе брюзжит, — сказала Маринетта. — Что нам до этой глупой метелки из перьев! И вообще, почему он говорит, будто луг его? Как будто у гусака может быть собственный луг! Ладно, бросай мне мяч… Двойной поворотик!..
Она завертелась, и ее фартучек в голубую клетку красиво раздулся колокольчиком над коленками. Дельфина уже замахнулась, чтобы бросить ей мяч.
— Ах так! — зашипел гусь.
Он разбежался, налетел на Маринетту и, широко разинув клюв, изо всех сил вцепился ей в ногу. Маринетте стало очень больно и страшно: она решила, что гусь хочет ее съесть. Но сколько она ни кричала, сколько ни отбивалась, он только сильнее сжимал клюв. Дельфина подбежала и попыталась оттащить гуся. Она колотила его по голове, дергала за крылья и за лапы, но этим только еще больше разозлила его. Наконец он отпустил Маринетту, но лишь затем, чтобы ущипнуть за ногу Дельфину, так что девочки теперь плакали дуэтом.
На соседнем лугу пасся серый ослик, он вытягивал через плетень шею и шевелил ушами. Это был очень добрый ослик, смирный и терпеливый, как почти все его собратья. Он очень любил детей, девочек особенно, и если они посмеивались над его ушами, никогда не сердился на них, хотя его это и огорчало. Наоборот, ослик смотрел на них добрыми глазами и делал вид, будто ему и самому смешно, что у него такие длинные, острые уши. Из-за плетня он все видел и все слышал и был возмущен наглостью и жестокостью гуся. Пока девочки отбивались, он кричал им издали:
— Хватайте его за голову обеими руками и устройте ему хорошую карусель!.. Ах, если бы не плетень!.. За голову, говорю же вам, за голову!
Но девочки так растерялись, что до них не доходил смысл его слов. Однако они поняли, что ослик на их стороне, и, как только сумели вырваться, бросились к нему искать защиты. Гусь не стал их догонять и лишь крикнул им вслед:
— А мяч ваш я конфискую, это заставит вас уважать меня впредь.
Он схватил мяч в клюв и принялся кружиться посреди луга, выпятив свой раздувшийся зоб и так задрав голову, что она оказалась между крыльев. На это было просто противно смотреть. Даже ослик, несмотря на свой кроткий нрав, не выдержал.
— Полюбуйтесь на этого дурня! — крикнул он. — Щеголяет с мячом в клюве! Хорош, нечего сказать… Где же была твоя спесь месяц назад, когда хозяйка выщипала тебя, чтобы набить подушку!
От гнева и унижения гусь чуть не подавился мячом. Слова ослика отравили ему радость победы, напомнив, что эта пытка скоро повторится: каждые полгода хозяйка выщипывала у него самый тонкий пух, и шея оставалась такой голой, что цыплята делали вид, будто принимают его за индюка.
Между тем на лугу появилось его семейство, и гусь, перестав кружиться, двинулся навстречу. Полдюжины гусят шествовали за мамашей гусыней. Гусята были неплохие птенцы, ничего не скажешь. Может быть, чересчур серьезные для своего возраста, но ведь это не порок, а перышки у них были желто-серые, легкие, как пена. Да и гусыня была в общем-то добрая птица. Она чувствовала себя неловко, когда ее муж чересчур заносился, и толкала его крылом в бок, приговаривая:
— Ну, ну, друг мой, полно… полно…
Но гусь будто и не слышал ее замечаний. Не выпуская мяча из клюва, он повел гусят на середину луга.
Наконец он остановился, положил мяч на траву и сказал малышам:
— Вот вам игрушка, я конфисковал ее у двух скверных девчонок, которые были со мной непочтительны на моем же лугу. Я дарю ее вам. Забавляйтесь, только не шумите, пока не пора будет идти на пруд.
Гусята обступили мяч, но без особого восторга, потому что они не понимали, как этим можно забавляться. Подумав, они решили, что это просто-напросто яйцо, и отошли со скучающим видом. Гусь рассердился.
— Никогда в жизни не видел таких глупых гусят! — заворчал он. — Просто беда с ними: тут надрываешься день-деньской, чтобы доставить им удовольствие, и вот благодарность! Но будьте покойны, я научу вас играть в мяч, и хотите вы или нет, а забавляться вам придется.
— Ну, ну, друг мой, полно… — вступилась гусыня.
— Ты еще защищаешь их! Что ж, тогда и ты тоже будешь играть в мяч!
Как видите, со своей семьей гусь был ничуть не любезнее, чем с посторонними. Пока он обучал игре в мяч гусят и гусыню, девочки пролезли под плетнем и подошли к ослику. Гусь ущипнул их обеих так больно, что они шли прихрамывая, но больше не плакали, разве что Маринетта иногда всхлипывала.
— Подумать только! — сказал ослик. — Какая грубая птица! Я до сих пор в себя прийти не могу… Я на его месте был бы только рад, если бы около меня играли маленькие девочки… Просто хам!.. Вам очень больно?
Маринетта показала ослику красную отметину на левой ноге. У Дельфины была такая же на правой.
— Еще бы! Конечно, больно! До сих пор жжет.
Тогда ослик наклонился и подул им на ноги, и у девочек сразу все прошло. Это потому, что ослик был добрый. Дельфина и Маринетта поблагодарили его и ласково погладили по холке. Ослику было очень приятно.
— Вы можете потрогать и уши тоже, — сказал он. — Я ведь вижу, что вам очень хочется.
Девочки погладили его уши и даже удивились, что они такие мягкие и пушистые.
— Длинные у меня уши, да? — спросил ослик тихо.
— Ну разве что чуть-чуть длинноваты, — ответила Маринетта, — но не особенно… Во всяком случае, они тебе очень идут.
— Будь они короче, — добавила Дельфина, — наверное, ты бы нравился мне меньше…
— Правда? Ну что ж, приятно слышать. Однако…
Ослик заколебался и, боясь надоесть девочкам разговорами о своих ушах, решил сменить тему.
— Вы не поняли, что нужно делать, когда гусь щиплется. Я кричал, чтобы вы схватили его за голову и устроили ему карусель. Надо было вцепиться в него обеими руками и немного покружить. Это лучший способ его образумить. Когда его опускаешь на землю, он ничего не соображает, у него кружится голова и он едва держится на лапах. У гуся надолго остается неприятное воспоминание, и он уже никогда не щиплет человека, преподавшего ему такой урок.
— Здорово! — сказала Маринетта. — Но надо еще суметь схватить его за голову, ведь он может в этот момент ущипнуть.
— Вы, конечно, еще маленькие. И все-таки на вашем месте я бы попробовал.
Девочки отрицательно покачали головами и заявили, что никогда не решатся на это.
Вдруг ослик расхохотался. Извинившись, он показал на гуся, который играл в мяч с гусятами на своем лугу. Он ужасно важничал, отпихивал гусыню, распекал гусят за неповоротливость и, хотя был самым неуклюжим из всей компании, то и дело повторял:
— Посмотрите, как делаю я… Берите пример с меня!
Конечно, подбрасывать мяч он даже и не пытался и просто катал его лапой, а поймать и подавно не мог. Девочки и ослик нещадно потешались над ним и кричали: «Разиня!» Но гусь вовсе не считал, что он плохо играет, и не обращал внимания на хохот и насмешки. Когда же, пропустив десяток ударов, он наконец поймал мяч, то совсем заважничал и объявил гусятам:
— А теперь я покажу вам, как делается двойной поворотик. Мамаша гусыня, бросай мне мяч… А вы смотрите хорошенько!
Он отступил на несколько шагов и встал напротив гусыни, которая уже занесла лапку, чтобы послать ему мяч. Убедившись, что все взгляды устремлены на него, гусь надул зоб и крикнул:
— Готовы? Итак, двойной поворотик!
Пока гусыня пыталась попасть по мячу, он завертелся на месте, как недавно вертелись на его глазах девочки. Сначала он поворачивался медленно, но ослик стал подзадоривать его, кричать «быстрее!», и гусь так разошелся, что сделал без остановки три поворота вместо двух. У бедняги помутилось сознание, голова его бессмысленно моталась из стороны в сторону, он сделал, шатаясь, несколько шагов, повалился на правый бок, потом на левый, да так и остался лежать, вытянув шею и закатив глаза. Ослик от смеха катался по траве. Девочки ликовали, и даже гусята, которым следовало бы поуважительнее относиться к отцу, не удержались и, отвернувшись, прыснули. Не смеялась только гусыня. Она наклонилась над гусем и тихонько уговаривала его встать.
— Ну, ну, друг мой, — говорила она, — полно… Это неудобно… на нас смотрят.
Наконец ему удалось подняться, но голова все еще кружилась, и он не сразу обрел дар речи. Как только он смог раскрыть клюв, то начал доказывать, что его неуклюжесть тут вовсе ни при чем.
Маринетта потребовала вернуть мяч.
— Ты же видишь, что это игрушка не для гусят, — сказала она.
— И уж тем более не для таких великовозрастных гусаков, как ты, — подхватил ослик. — Мы все в этом только что убедились, ты был весьма смешон. Так что верни мяч!
— Я же сказал, что я его конфискую, — отвечал гусь. — Значит, не о чем и говорить.
— Я всегда знал, что ты грубиян и врун. Не хватало тебе стать еще и вором.
— Я ничего не украл! Все, что находится на моем лугу, принадлежит мне. И отвяжись от меня наконец! Неужели я стану выслушивать поучения от всяких ослов!
Услышав эти слова, ослик понурился и не посмел продолжать спор. Ему было и стыдно, и горько, он исподлобья поглядывал на девочек, не зная, как себя вести. Но Дельфине и Маринетте было так жаль мяча, что они и не заметили его обиду.
Они еще раз попросили гуся отдать им мяч, но он даже слушать не стал. Он собрался вести свое семейство на пруд и приказал гусыне взять мяч в клюв. Пруд находился за лугом, на опушке леса, и ему пришлось прошествовать вместе с выводком мимо плетня, где стояли девочки и их приятель ослик. Тут один из гусят, самый любознательный, спросил, указывая на мяч, который был в клюве у гусыни, какая птица снесла такое яйцо. Братья захохотали, а гусь сердито сказал:
— Замолчи, ты просто-напросто осел.
Он нарочно произнес это погромче и бросил взгляд за плетень. Ослик был жестоко уязвлен.
Девочки чуть не плакали. Маринетта шмыгала носом, и ослик, пересилив собственное огорчение, принялся утешать их.
— Еще не все потеряно. Сделайте вот что. Через некоторое время пойдите на пруд. Гусь отплывет от берега и наверняка оставит мяч на песке, а вам останется только подобрать его. Я скажу вам, когда будет пора. А пока давайте немного побеседуем. Мне хочется кое-что у вас спросить…
Ослик вздохнул и откашлялся. Он выглядел смущенным.
— Да, так вот… Только что гусь назвал меня «всяким ослом»… О, я знаю, конечно, что я и есть осел, но он сказал это не просто так, а по-особенному. А потом, когда он проходил мимо нас, он сказал гусенку: «Ты осел», как бы желая назвать его дураком, помните? Мне хотелось бы знать, почему, когда речь заходит о дураке, люди всегда говорят: «Он осел»?
Девочки почувствовали, что заливаются краской, ведь им и самим часто случалось так говорить.
— Вот, например, — продолжал ослик, — мне приходилось слышать, что в школе учитель ставит ученика, который ничего не знает, в угол в специальном дурацком колпаке с ослиными ушами. Как будто на свете нет никого глупее осла! Согласитесь, для меня это очень неприятно.
— По-моему, это и в самом деле не вполне справедливо, — ответила Дельфина.
— Значит, вы не считаете, что я глупее, чем этот гусак? — спросил ослик.
— Да нет… что ты… — сказали девочки, но особой уверенности в их голосах не чувствовалось: они так привыкли считать осла глупым, что не могли всерьез в этом усомниться. Он понял, что убедить их в несправедливости такого отношения к ослам ему не удастся. Без доказательств они ни за что не поверят.
— Что ж, ничего не поделаешь, — вздохнул ослик, — ничего не поделаешь… По-моему, малышки, вам пора идти на пруд. Желаю удачи! Если у вас ничего не выйдет, дайте мне знать.
Придя на пруд, девочки потеряли всякую надежду получить свой мяч. Все-таки гусь был определенно не так глуп, как намекал ослик, и сообразил захватить мяч с собой в воду. Мяч плавал на самой середине пруда, подле гусят, которые играли в него теперь с гораздо большим удовольствием, чем недавно на траве. Они плавали за мячом наперегонки, прятали его под крылом, и в другое время девочкам доставило бы удовольствие наблюдать, как они резвятся. Да и гусь был уже вовсе не тот увалень, который стал всеобщим посмешищем на лугу. Он непринужденно плыл, и ни в грации, ни в благородстве осанки ему нельзя было отказать. Он словно преобразился, и девочки, несмотря на обиду, невольно залюбовались им. Но, увы, злобы у него не убавилось, и он крикнул им:
— Ха-ха! Вы, верно, подумали, что я оставлю мяч на берегу? Не такой уж я болван! Я нашел для него надежное место, и вам его не видать.
Гусь, конечно, скрыл от них, что не знал, как отделаться от мяча, так он ему опротивел, и швырнул его в воду, надеясь, что мяч пойдет ко дну, как обыкновенный камень. И сам был удивлен, увидев, что он плывет, но гордость не позволила ему выказать свое удивление перед гусятами. Дельфина еще раз попыталась смягчить его и вежливо сказала:
— Послушай, гусь, ну, образумься, отдай нам мяч… А то нам попадет от родителей.
— Вот и хорошо! Узнаете тогда, как безобразничать на моем лугу! Если я их встречу, то непременно скажу, что они очень дурно воспитывают своих дочерей. Интересно, что они сами сказали бы, если бы мои гусята вздумали играть без разрешения у них дома. Но, слава богу, мои дети умеют себя вести, и этим они обязаны мне!
— Замолчи, ты глуп, как осел, — бросила Маринетта, передернув плечами.
Она тут же прикусила язык, пожалев, что сказала такую обидную для ослика вещь.
— Как осел? — закричал гусь. — Нахалки! Ну, погодите, я вас сейчас так отделаю! Вот только из воды выйду!
Он быстро поплыл к берегу, и девочки, у которых еще не прошли на ногах следы от его укусов, бросились наутек.
— Удираете? И правильно делаете! Я искусал бы вас до крови! А мяч не надейтесь получить никогда. Я придумал отличное местечко, куда его спрятать! Хитер будет тот, кто его найдет.
Девочки направились домой, но не осмелились пройти мимо ослика, потому что Маринетту мучили угрызения совести из-за этого злополучного слова.
Пока они шли домой, погода испортилась, стало очень холодно. Небо было чистое, но ледяной северный ветер покалывал голые ноги. Дельфина и Маринетта думали, что их будут ругать, но родители даже не заметили, что они пришли без мяча.
— Никогда еще в наших краях холода не наступали так рано, — сказал отец. — Похоже, ночью ударит настоящий мороз.
— Ну, ничего, морозы долго не простоят, — сказала мать. — До зимы еще далеко.
Возвращаясь с пруда, гусиное семейство прошествовало мимо плетня, где пасся ослик. Гусыня несла в клюве мяч, а гусята ныли, что им холодно.
— Как я погляжу, ты так и не отдал мяч! — сказал ослик. — Ну, ничего, отложим это на завтра.
— Ни завтра, ни послезавтра, — ответил гусь, — я мяч не отдам. Он будет мой, я сейчас же пойду и спрячу его в надежное место, в свой личный тайник.
— Чего стоит тайник гусака!
— По крайней мере, такому ослу, как ты, его не отыскать!
— Пфф! — фыркнул ослик. — Очень мне нужно искать! Я сумею заставить тебя вернуть мяч, а сам и копытом не шевельну!
— Посмотрим, как это тебе удастся! — ухмыльнулся гусь и поспешил догонять свой выводок, но, сделав несколько шагов, вернулся и злорадно сообщил: — Эти две девчонки просто невыносимы! Только что они при мне сказали кому-то, кто нес околесицу: «Замолчи, ты глуп, как осел». Да, да, именно так они и сказали!
— А тот, кто нес околесицу, — это, конечно, был ты…
Гусь удалился без ответа, но было видно, что он задет. Оставшись один, ослик долго не мог забыть о словах девочек.
И вдруг он расхохотался: кое-какая мысль зародилась в самых кончиках его длинных ушей, которые уже начал пощипывать мороз.
Назавтра ослик отправился на луг пораньше. Ударил сильный мороз, какого уже много лет не бывало в этих краях. Ослик встал у самого плетня, приплясывая на всех четырех ногах, чтобы согреться. Издали он увидел девочек, которые шли в школу, и окликнул их. Удостоверившись, что гуся на лугу нет, они подошли к ослику поздороваться.
— Ну что, ругали вас родители? — спросил ослик.
— Нет, — ответила Маринетта. — Они вообще не заметили, что мы пришли без мяча.
— Ладно, не беспокойтесь. Обещаю вам, что завтра вечером вы свой мячик получите.
Не прошло и пяти минут после ухода девочек, как он увидел гуся, шагавшего во главе выводка. Ослик вежливо приветствовал всю семью и спросил у гусыни, куда это они собрались в такую рань.
— Мы идем на пруд, на утреннее купание, — отвечала она.
— Дражайшая гусыня, — сказал ослик, — мне очень жаль, но я принял решение, что сегодня утром вы купаться не будете.
Гусь расхохотался.
— И ты полагаешь, — сказал он снисходительно, — что стоит тебе принять решение, как я сразу и подчинюсь?
— Не знаю уж, входит ли это в твои планы, но подчиниться тебе придется, потому что сегодня ночью я запер пруд и не отопру до тех пор, пока ты не отдашь девочкам мяч.
Гусь решил, что ослик рехнулся, и скомандовал гусятам:
— Ну, дети, вперед, пошли купаться! Сам не понимаю, зачем я теряю время на разговоры с этим длинноухим наглецом.
Едва завидев пруд издали, гусята закричали от радости: никогда еще вода не казалась им такой гладкой и сверкающей. Да и сам гусь ни разу в жизни не видел льда и даже не слыхал о нем; прошлая зима была такой теплой, что вода не замерзла. Ему тоже показалось, что пруд сегодня еще прекраснее, чем обычно, и он развеселился.
— Приятное нас ждет купание! — заявил он.
Гусь по обыкновению подошел к воде первым и вскрикнул от изумления. Вместо того чтобы погрузиться в воду, он ступил на твердую, как камень, поверхность. Гусыня с гусятами за его спиной онемели от неожиданности:
— Неужели он и вправду запер наш пруд? — пробормотал гусь. — Не может этого быть… Наверное, вода дальше…
Несколько раз гусь с гусыней пересекли пруд вдоль и поперек, и всюду под ногами у них оказывалась все та же холодная сталь.
— Похоже, пруд и в самом деле заперт, — сказал гусь.
— Какая досада! — воскликнула гусыня. — День без купания — сплошная скука, особенно для детей. Тебе следовало бы отдать мяч…
— Оставь меня в покое, я сам знаю, что мне делать. Главное, никому ни слова об этой истории, а то все узнают, что какой-то осел может мною помыкать.
Гусиное семейство вернулось на птичий двор и забилось в угол. Чтобы не проходить мимо ослика, они сделали большой крюк, но ослик заметил их и крикнул:
— Ну что, отдашь мяч? Пора пруд отпирать?
Гусь не ответил, гордость не позволяла ему сдаться сразу. Все утро он пребывал в убийственном настроении и даже не притрагивался к корму.
После полудня он начал сомневаться, не пригрезилось ли ему все это, и действительно ли заперт пруд. Поколебавшись, он решил все-таки пойти и проверить еще раз. Увы! Все сомнения исчезли. Пруд оказался заперт крепко-накрепко. На пути туда и обратно ослик снова спрашивал его, не собирается ли он вернуть мяч.
— Смотри, как бы не было поздно, когда ты наконец соберешься!
Но гусь проходил мимо с высоко поднятой головой. Наконец, на следующее утро, не желая лично вступать в переговоры, он отправил к ослику гусыню. Дельфина и Маринетта как раз оказались там. Было уже не так холодно, как накануне, и лед на пруду начал подтаивать.
— Почтеннейшая гусыня, — сказал ослик, изображая негодование. — Я не желаю ничего слушать, пока мяч не будет здесь. Можете передать это своему супругу. Я весьма огорчен за вас, ибо вы хорошая, добрая птица, но ваш муж — упрямец и навлек беду на всю вашу семью.
Гусыня поспешно удалилась, и девочки, которые с трудом удерживались от смеха, смогли наконец дать волю своему веселью.
— Только бы гусь не вздумал прогуляться на пруд, прежде чем решится вернуть мяч, — сказала Дельфина. — А то он сразу увидит, что пруд заперт уже не так крепко.
— Не волнуйся! — сказал ослик. — Сейчас он явится сюда с мячом.
Гусь и в самом деле не замедлил явиться во главе своего выводка. Он нес мяч в клюве и с яростью швырнул его за плетень. Маринетта подобрала его, и гусь собрался было идти на пруд, но ослик сухо остановил его:
— Это еще не все. Ты должен принести извинения девочкам за то, что ты их позавчера искусал.
— О, это не обязательно, — заверили его Дельфина и Маринетта.
— Нет, обязательно, я решительно настаиваю на извинениях. Я не отопру пруд, пока он не попросит у вас прощения.
— Чтобы я стал просить прощения? — вскричал гусь. — Никогда! Лучше я до конца дней своих не буду купаться!
Круто повернув назад, он вместе со всем семейством вернулся на птичий двор и постарался навсегда забыть о пруде, брызгаясь в грязной луже. Гусь продержался так целую неделю, когда же он примирился с необходимостью попросить прощения, лед на пруду уже дней шесть как растаял. Было так тепло, что казалось, на дворе весна.
— Прошу извинить меня за то, что я щипал вас за ноги, — заикаясь от злости, проговорил гусь. — Даю честное слово, что я больше не буду.
— Давно бы так, — сказал ослик. — Я отпираю пруд. Можете идти купаться.
В тот день гусь купался долго. А когда он вернулся к себе на ферму, слух о его злоключениях уже успел разнестись по округе, и ему пришлось терпеть насмешки от всех знакомых животных. Все удивлялись, что гусь оказался так глуп, а осел так хитер. И с этого дня, разумеется, никто уже не считает осла глупым — наоборот, когда человеку хотят сделать комплимент по поводу его ума, говорят, что он мудр, как осел.
Дельфина и Маринетта улеглись в кровати, но яркая луна светила прямо в окно, и сразу заснуть им не удалось.
— Знаешь, кем бы я хотела быть? — сказала Маринетта, та, что посветлее. — Лошадкой. Да, я бы очень хотела быть лошадкой. У меня были бы четыре хорошенькие копытца, грива, роскошный конский хвост, и бегала бы я быстрее всех на свете. Ну и, конечно, я была бы белой лошадкой.
— А по мне, — сказала Дельфина, — так можно и осликом. Я бы согласилась стать серым осликом с белым пятнышком на лбу. У меня тоже были бы четыре копытца, два огромных уха, и я шевелила бы ими сколько хочу, а самое главное, у меня был бы такой нежный взгляд!
Они еще немного поболтали и, в последний раз высказав свое желание: Маринетта — стать лошадкой, а Дельфина — серым осликом с белым пятнышком на лбу, — наконец уснули. Через час зашла луна. Наступила ночь, непроглядная, небывало черная. Многие в деревне наутро говорили, что в этой темнотище они слышали звон цепей и одновременно тихую музыку, словно из табакерки, а к тому же и свист, какой бывает в бурю, хотя даже и ветра ночью не было. Домашний кот, который о многом, конечно, догадывался, несколько раз приходил под окна к девочкам и громко звал, их, но они спали так крепко, что не слышали. Тогда он послал пса, но и пес не смог разбудить их.
Довольно поздно утром Маринетта приоткрыла глаза, и ей показалось, что на подушке сестрички шевелятся большие пушистые уши. А ей самой было как-то тесно и неудобно, даже повернуться в постели она не могла. Сон, однако, оказался сильнее любопытства, и веки ее снова сомкнулись. Дельфина, тоже совсем сонная, взглянула на кровать сестренки. Ей показалось, что Маринетта стала огромной, как-то странно разбухла, однако ее тоже сморил сон. Через минуту они окончательно проснулись и обе попытались разглядеть свои подбородки, им показалось, что лица у них как-то странно вытянулись и совсем изменились. Повернув голову и посмотрев на кровать сестры, Дельфина громко вскрикнула. Вместо белокурой головки, которую она ожидала увидеть, на подушке Маринетты лежала лошадиная морда. Маринетта изумилась не меньше, увидев перед собой голову осла, и тоже вскрикнула. Обе несчастные сестрицы, широко раскрыв глаза и подняв головы, изучали друг друга, не понимая, что же с ними такое приключилось. Куда подевалась сестра, удивлялась каждая, почему это вместо нее в ее постели лежит животное. Маринетта чуть не рассмеялась, но, поглядев на себя, увидела лошадиную грудь, заросшие шерстью ноги, копыта, и поняла, что их вчерашние желания сбылись. Дельфина тоже посмотрела на свою серую шерстку, на копыта, на тень от своих длинных ушей на простыне, и тоже все поняла. Она тяжело вздохнула, но из ее мокрых губ вырвалось только фырканье.
— Это ты, Маринетта? — спросила она сестру дрожащим голосом, которого сама не узнала.
— Да, — ответила Маринетта. — А это ты, Дельфина?
Не без труда они вылезли из кроваток и встали на ноги. Дельфина, превратившаяся в красивого ослика, была намного меньше сестры, крупной, на голову выше ослика, лошади першеронской породы.
— У тебя красивая шерстка, — сказала Дельфина сестре, — и если бы ты могла видеть свою гриву, я думаю, ты бы осталась довольна…
Но бедной белой лошади было не до гривы. Она смотрела на свое платьице, лежавшее на стуле у кровати, и, при мысли, что, может быть, никогда больше в него не влезет, почувствовала себя очень несчастной и все ее четыре ноги задрожали. Серый ослик, как мог, успокаивал ее и, поняв, что слова тут бесполезны, принялся гладить ее по загривку своими большими ушами.
Когда мать вошла в комнату, они стояли, опустив головы и прижавшись друг к другу, и не решались поднять глаза. Мать страшно удивилась, что ее дочкам взбрело в голову привести к себе в комнату животных, да еще чужих, и она была очень этим недовольна.
— А куда же подевались мои бедовые головки? Наверное, спрятались где-нибудь в комнате — одежки-то их лежат на стульях. Ну-ка, вылезайте! Я не собираюсь с вами играть…
Никто не появлялся; мать стала ощупывать обе постели, а когда нагнулась, чтобы заглянуть под кровати, не там ли спрятались ее девочки, услышала шепот:
— Мама… мама…
— Да, да, я слышу вас… Ну так покажитесь, где же вы наконец? Мне ваша затея не нравится, и я очень сержусь…
— Мама… мама… — снова услышала она в ответ.
Голоса были сиплые и грустные, она с трудом узнала их. Не найдя девочек в комнате, мать обернулась и опять хотела что-то сказать им, но печальные глаза ослика и лошадки смутили ее. Первым заговорил ослик.
— Мама, — сказал он, — не ищи Маринетту и Дельфину… Видишь эту большую лошадь? Это и есть Маринетта, а я — Дельфина.
— Что вы мне голову морочите? Я же вижу, что вы не мои дочки!
— Это мы, мама, — сказала Маринетта, — мы, твои девочки…
И правда, то были голоса Маринетты и Дельфины. Несчастная мать расплакалась, и дочки, прижавшись к ней головами, заплакали тоже.
— Подождите-ка здесь, — сказала наконец мать, — я схожу за отцом.
Вскоре пришел и отец; вволю наплакавшись, он стал думать, как теперь жить его дочкам. Прежде всего, и речи не могло быть, чтобы они остались в своей комнате, для таких больших животных она слишком мала. Лучше всего поселить их в конюшне со свежей подстилкой и полной сена кормушкой. Туда отец и повел их, а по дороге, поглядев на лошадь, задумчиво прошептал:
— А лошадка-то недурна…
В хорошую погоду ослик и лошадка, покинув конюшню, гуляли на лугу и щипали травку, разговаривая о том времени, когда они были девочками.
— Помнишь, — говорила лошадка, — мы с тобой однажды гуляли на этом лугу, пришел гусь и отнял у нас мячик…
— И еще щипал нас за ноги…
И ослик с лошадкой заливались слезами. За завтраком, обедом или ужином они приходили в кухню, садились там рядом с псом и с нежностью смотрели, как ели родители. Но через несколько дней им было сказано, что они слишком большие, и что с ними здесь очень тесно, и что больше им на кухне не место. Пришлось им перебраться во двор и глядеть в кухню через раскрытое окно, положив головы на подоконник.
Родители, конечно, очень печалились о том, что приключилось с Дельфиной и Маринеттой, но через месяц они уже не так убивались и вполне привыкли к виду ослика и лошадки. По правде говоря, они стали относиться к ним менее внимательно. Ну, например, мать перестала, как это было в первые дни, вплетать в гриву лошадке любимую ленточку Маринетты и не надевала больше на ногу ослику игрушечные часики. И вот однажды, когда отец был особенно не в духе, он увидел за завтраком, что ослик и лошадка просовывают головы в приоткрытое окно, и закричал им:
— А ну-ка, убирайтесь отсюда! Нечего животным совать свой нос в кухню… И вообще, что вы шатаетесь целый день по двору? Ну на что стал похож наш дом? А вчера я видел вас в саду, это уж совсем чересчур! Так вот, чтобы с сегодняшнего утра это прекратилось, ваше место в стойле или на лугу.
Опустив головы, они ушли в полном отчаянье. С этого дня они старались не попадаться под руку отцу и видели его только в конюшне, когда он приходил менять им подстилку. Родители казались им еще более грозными, чем раньше, и они все время чувствовали себя виноватыми, хотя и не знали в чем.
Однажды в воскресенье, после обеда, пощипывая травку на лугу, они увидели, что к дому идет их дядя Альфред. Еще издалека он закричал родителям:
— День добрый! Это я, дядя Альфред! Я пришел повидать вас и расцеловать обеих малышек… Но что-то я их не вижу?
— Вам не повезло, — ответили родители. — Они сейчас у своей тети, у Жанны!
Ослику и лошадке очень хотелось сказать дяде Альфреду, что Дельфина и Маринетта никуда не делись, а превратились в тех несчастных животных, которых он видит перед собой. Он ничего не смог бы изменить, но поплакал бы вместе с ними, а ведь и это немало. Но они не осмелились заговорить, боясь, что рассердят этим родителей.
— Надо же, — сказал дядя Альфред, — как жаль, что не удалось повидать моих беляночек… А скажите, что это у вас за ослик и лошадка? Я этих красавцев раньше у вас не видел, да и в последнем письме вашем о них речи не было.
— Они у нас недавно, и месяца не будет…
Дядя Альфред стал гладить ослика и лошадку и очень удивился: и тот, и другая так нежно смотрели на него и так охотно тянулись к нему! Еще больше он изумился, когда лошадка преклонила перед ним колени и сказала:
— Вы, должно быть, очень устали, дядя Альфред. Садитесь ко мне на спину и я довезу вас до кухни.
— Дайте мне ваш зонтик, — сказал ослик, — зачем вам тащить его. Повесьте-ка его мне на ухо.
— Вы очень любезны, — ответил дядюшка, — но здесь так близко, что вам не стоит беспокоиться.
— Вы бы доставили нам такое удовольствие, — вздохнул ослик.
— Послушайте, — оборвали их родители, — оставьте своего дядюшку в покое, идите-ка на луг. Достаточно он на вас насмотрелся.
Гостя немного удивило, что они сказали «своего дядюшку», будто он приходился дядей ослику и лошадке. Но ослик и лошадка так ему понравились, что он и не подумал обидеться. Уходя, дядя Альфред без конца оборачивался, помахивая им своим зонтиком.
Вскоре ослика и лошадку стали кормить намного хуже. Запасы сена сильно уменьшились, и родители в первую очередь заботились о том, чтобы его было достаточно для волов и коров: волы прилежно работали, а коровы давали хорошее молоко. Ну, а овса ослик и лошадка вообще не видели уже давным-давно. Им даже не разрешали гулять в лугах — надо было дать траве вырасти, скоро сенокос. Они могли пастись только в оврагах и по обочинам дорог.
Родители были не настолько богаты, чтобы прокормить всех своих животных, поэтому решили продать волов и заставить работать осла и лошадь. И вот однажды утром отец запряг лошадь в телегу, а мать отправилась в город на рынок, нагрузив осла двумя мешками овощей. В первый день родители были с ними очень терпеливы. На второй они ограничились замечаниями. Потом пошли упреки, а то и попросту ругань. Лошадь с перепугу вконец растерялась и уже не знала, когда идет вкривь, а когда вкось. Тогда отец так грубо потянул поводья, что удила жестоко поранили ее губы и от боли у нее вырвалось ржание.
Однажды на высоком подъеме лошадь, выбившись из сил, стала двигаться с трудом и останавливаться на каждом шагу. Груз был слишком тяжел, и с непривычки она не могла его вытянуть. Сидя на телеге с вожжами в руках, отец злился из-за того, что лошадь идет так медленно, слишком часто останавливается, и ее снова надо погонять, чтобы она шла дальше. Сначала он только понукал ее, прищелкивая языком. Это не помогало, он стал браниться, вышел из себя и проорал, что в жизни не видел такой дрянной клячи. Услышав это, лошадь от изумления чуть не упала.
— Эй, ты! Н-но! — кричал отец. — Н-но! Ну и дрянь. Ну подожди, я заставлю тебя работать!
В бешенстве он несколько раз пригрозил ей кнутом, а потом и стеганул по боку. Лошадь не издала ни звука, но повернула голову и таким грустным взглядом посмотрела на отца, что кнут выпал у него из рук, и он покраснел до ушей. Соскочив с телеги, он обнял лошадь за шею и стал просить прощения за грубость.
— Я и забыл, кто ты мне. Понимаешь, мне показалось, что у меня просто обыкновенная лошадь.
— Все равно, — сказала она. — Даже и обыкновенную лошадь нельзя так сильно бить кнутом.
Отец пообещал, что впредь будет следить за собой и не позволит себе так злиться; он и вправду долго обходился без кнута. Но однажды, когда он уж очень спешил, отец не сдержал слова и стеганул лошадь по ногам.
Вскоре это вошло у него в привычку, и он хлестал бедное животное не раздумывая. А если вдруг у него и появлялись смутные угрызения совести, он только пожимал плечами, говоря:
— Либо у тебя есть лошадь, либо нет. В конце концов, должен же я заставить ее слушаться.
Ослику тоже трудно было позавидовать. Каждое утро, с тяжелой ношей на спине, он шел в город на рынок, и это в любую погоду! Когда шел дождь, мать раскрывала зонт, но ей было совершенно наплевать, что ее ослик мокнет.
— Раньше, — говорил он, — когда я был девочкой, ты бы не позволила мне мокнуть под дождем.
— Если бы с ослами надо было обращаться так же бережно, как с детьми, — отвечала мать, — толку бы от тебя не было никакого, и уж не знаю, что бы мы тогда стали вообще с тобой делать.
Не только лошади, но и ослику приходилось терпеть побои. Как это случается с ослами, он порой бывал очень упрямым. На перекрестках он иногда ни с того ни с сего резко останавливался и отказывался идти дальше. Сначала мать пыталась уговорить его лаской.
— Ну, послушай, — говорила она, поглаживая его, — будь умницей, Дельфиночка. Ты же всегда была хорошей, послушной девочкой…
— Нету больше никакой Дельфиночки, — отвечал ослик, даже не сердясь. — Есть только осел, который не хочет двигаться с места.
— Слушай, перестань упрямиться, хуже будет! Считаю до десяти. Думай!
— Все обдумано!
— Раз, два, три, четыре…
— Я и шага не сделаю.
— …пять, шесть, семь…
— Скорее уши дам отрезать.
— …восемь, девять, десять! Ну, пеняй на себя!
И на ослика сыпался целый град палочных ударов, так что в конце концов он сдавался и шел дальше. Но самым ужасным в новой жизни для ослика и лошадки была разлука. Ни в школе, ни дома Дельфина и Маринетта раньше ни на час не разлучались. А осел и лошадь днем работали врозь, вечерами же, когда они наконец встречались, были так изнурены, что перед тем, как заснуть, только и успевали пожаловаться друг другу на жестокость хозяев. И потому они с нетерпением ждали воскресенья.
В этот день они были свободны и могли проводить его вместе: хотели — шли гулять, хотели — оставались в конюшне. Они упросили родителей позволить им играть с их куклой, которую им положили в кормушку на соломенную постельку. Рук у них теперь не было, они не могли ни покачать, ни одеть, ни причесать ее, в общем, не могли заботиться о ней так, как это обычно требуется кукле. Вся игра заключалась в том, чтобы смотреть на нее и разговаривать с ней.
— Это я, твоя мама Маринетта, — говорила лошадь. — О, вижу-вижу, ты заметила, что я немного изменилась.
— Это я, твоя мама Дельфина, — говорил ослик. — Ну не смотри так на мои уши.
Под вечер они щипали травку вдоль дорог и подолгу разговаривали о своих бедах. Лошадь запальчиво обличала хозяев.
— Удивительно, — говорила она, — как другие животные позволяют так грубо с собой обращаться! Ладно еще мы-то, свои! Но если бы они не были моими родителями, я бы уж точно давно от них сбежала.
Лошадь не могла сдержать рыданий, а за ней и ослик без конца шмыгал носом.
Но вот однажды воскресным утром родители привели на конюшню человека в синей блузе. Он остановился возле лошади и сказал грубым голосом, обернувшись к родителям, стоявшим у него за спиной:
— Это именно та лошадь. Ее я на днях и видел на дороге. О, память у меня прекрасная: однажды увижу лошадь — так узнаю ее из тысячи. Такая уж у меня профессия.
Он рассмеялся и добавил, дружески похлопав лошадку по боку:
— Славная лошадка. Я бы сказал, вполне в моем вкусе.
— Но мы показали ее просто чтобы сделать вам приятное, — сказали родители. — На большее и не рассчитывайте.
— Ну да, все так говорят, — хмыкнул он, — а потом передумывают.
Тем временем он все вертелся вокруг лошади, осматривал ее, ощупывал ей живот и ноги.
— Может, хватит? — сказала ему лошадь. — Знаете, мне ваши замашки не очень-то нравятся.
Толстяк только хихикнул и, раздвинув ей губы, стал осматривать зубы. Затем, повернувшись к родителям, сказал:
— А если я прибавлю еще две сотни?
— Нет, нет, — сказали родители и покачали головой, — хоть две, хоть три… Пустое это все!
— А если пять?
Родители немного помедлили с ответом. Они сильно покраснели и не решались поднять глаз.
— Нет, — прошептала мать так тихо, что ее едва можно было расслышать. — О, нет!
— А если тысячу? — выкрикнул человек в блузе, и его грубый, совсем как у людоеда, голос напугал лошадку и ослика. — Ну, что? Если я тысячу прибавлю?
Отец хотел было что-то ответить, но осекся, закашлялся и дал понять толстяку, что лучше им поговорить на свежем воздухе. Они вышли во двор и там быстро поладили.
— Насчет цены мы договорились, — сказал барышник. — Но прежде чем купить ее, я хочу, чтобы она прошлась и пробежалась передо мной.
Это услышал кот, дремавший на краю колодца. Он тут же побежал на конюшню и сказал на ухо лошади:
— Когда хозяева выведут тебя во двор, хромай все время, пока этот тип будет смотреть на тебя.
Лошадь послушалась совета. Перешагнув порог конюшни, она притворилась, что у нее болит нога, и захромала.
— Вот те на, еще не хватало! — сказал толстяк родителям. — Вы же мне не сказали, что у нее нога больная. Это меняет дело.
— Да она притворяется, — заверили его родители. — Еще утром у нее все четыре ноги были здоровые.
Но толстяк и слушать ничего больше не хотел и ушел, не глядя на лошадь. Родители отвели ее обратно в конюшню. Настроение у них было испорчено.
— Ты нарочно это сделала, — проворчал отец. — Тварь проклятая, я уверен, что нарочно!
— Тварь проклятая? — переспросил ослик. — Нечего сказать, милое обращение к родной дочери! Аи да родители!
— Я бы и слушать не стал ослиную болтовню, — сказал отец. — Но на этот раз, по случаю воскресенья, я, так и быть, отвечу на твою дерзость. Тебя послушать, так и правда можно решить, что мы — родители осла и лошади. И вы могли подумать, что мы поверим в такое глупое вранье? Да любой разумный человек только плечами пожмет, слушая россказни про то, как две девочки превратились одна в лошадь, а другая в ослика! На самом деле вы самые обыкновенные животные, и больше ничего. Причем нельзя даже сказать, что сносные, куда уж там!
Сначала ослик даже не нашел, что сказать, так ему было больно, что родители вообще отреклись от них. Он потерся щекой о морду лошади и сказал ей, что если родные отец и мать совсем ее забыли, то на друга по конюшне она всегда может положиться.
— Хоть и с четырьмя копытцами и с большими ушами, я все равно остаюсь твоей сестренкой Дельфиной, что бы они ни говорили!
— Мама, — спросила лошадь, — и ты тоже, — ты считаешь, что мы не твои дочки?
— Вы хорошие животные, — слегка смутившись, ответила мать, — но я прекрасно знаю, что вы не можете быть моими дочерьми.
— Вы нисколько на них не похожи, — подтвердил отец. — И вообще хватит, довольно! Пошли отсюда, жена.
Родители ушли из конюшни, но ослик успел сказать им вслед:
— Раз вы так уверены, что мы не ваши дочки, я удивляюсь вашему легкомыслию, как это вы так спокойны? Странные, право, родители, одним прекрасным утром у них исчезают обе дочери, а они и не думают беспокоиться! Разве вы искали их в колодце, в пруду, в лесу? Объявляли розыск?
Родители ничего не ответили, но, выйдя во двор, мать тяжело вздохнула:
— И все же… а вдруг это наши малышки?
— Да нет! — недовольно сказал отец. — Что ты такое болтаешь! Пора уже покончить с этими глупостями. Никто никогда не видел, чтобы ребенок или даже взрослый человек превратился в какую-то клячу или в любое другое животное. Поначалу мы просто развесили уши и поверили во все эти россказни животных, но было бы смешно продолжать верить во все это!
И родители сделали вид, что теперь им все совершенно ясно, а может, они даже искренне так считали. Однако они по-прежнему не расспрашивали, видел ли кто Дельфину или Маринетту, и не рассказали никому об их исчезновении. Когда кто-нибудь интересовался, как поживают девочки, отвечали, что они гостят у тети Жанны. Порой, когда родители заходили в конюшню, ослик и лошадка пели им песенку, которой отец когда-то научил своих девочек.
— Ты не узнаешь песенку, которой ты нас научил? — спрашивали они.
— Узнаю, — отвечал отец, — конечно, узнаю, но эту песенку можно было выучить где угодно.
После долгих месяцев тяжелой работы ослик и лошадка почти не помнили, кем были когда-то. А если и вспоминали, то как о сказке, в которую верили только наполовину. Впрочем, воспоминания их не совпадали. Обоим казалось, что каждый из них — Маринетта, однажды они даже из-за этого поссорились и решили больше про это не говорить. С каждым днем им все больше нравилась работа, их все больше устраивала жизнь домашних животных, и они уже считали совершенно нормальным, что хозяева время от времени бьют их.
— Сегодня утром, — говорила лошадь, — меня пришлось отхлестать по ногам, и поделом, я еще никогда не была такой бестолковой.
— И со мной, — говорил ослик, — вечно одно и то же. Меня опять поколотили за упрямство. Надо все-таки исправляться.
Они больше не играли с куклой и просто не поняли бы теперь, как можно вообще в это играть. Они почти не радовались тому, что наступало воскресенье. Выходные казались им ужасно длинными, потому что им было почти не о чем говорить. Лучшим развлечением был спор о том, что более благозвучно: рев или ржание. В конце концов спор превращался в ругань; кляча и ослица — так они теперь обзывались.
Родители были довольны ими. Они говорили, что никогда не видели таких спокойных животных, и радовались, что те так хорошо работают. И в самом деле, благодаря хорошей работе лошади и осла родители стали богаче и смогли купить себе по паре туфель.
Однажды рано утром отец вошел в конюшню, чтобы задать лошади овса, и был неимоверно удивлен. На соломе, там, где были животные, лежали две девочки, Дельфина и Маринетта. Бедный отец не мог поверить своим глазам; и тут же подумал, что больше никогда не увидит своей прекрасной лошади. Он пошел рассказать обо всем жене и вернулся вместе с ней на конюшню, чтобы отнести спящих девочек в их кроватки.
Когда Дельфина с Маринеттой проснулись, давно пора было идти в школу. Они были словно в оцепенении, руки совсем их не слушались. В классе они делали глупость за глупостью и отвечали невпопад. Учительница заявила, что никогда не видела таких тупых детей, и поставила каждой по дюжине плохих отметок. Грустный это был для них день. Увидев плохие отметки, родители рассвирепели и посадили девочек на хлеб и воду.
К счастью, девочки очень быстро стали такими, как раньше. Они прекрасно занимались на уроках и приносили только хорошие отметки. Дома они тоже вели себя примерно, и придираться, прямо сказать, больше было не к чему. Отец с матерью были теперь счастливы, потому что снова обрели своих дочек, которых нежно любили, они ведь, в сущности, были добрейшими родителями.
Однажды Дельфина и Маринетта сидели на обочине дороги, свесив ноги в канаву, и гладили большого барана, которого когда-то, еще ягненком, подарил им дядя Альфред. Баран склонял голову на колени то одной, то другой сестричке, и все втроем они пели песенку «В саду раскрылся розовый бутончик». Родители барана не жаловали. Они расхаживали по двору среди разных полезных животных, на барана же поглядывали искоса и бормоча сквозь зубы, что он только отвлекает девочек от работы и что было бы больше толку, если бы они взялись за уборку или сели подрубать платочки, а не нежничали с этим бездельником.
— Хоть бы кто избавил нас от этого косматого увальня, то-то была бы радость!
Время близилось к полудню, труба на крыше мирно дымилась. И вот, не успели родители договорить, как на дороге из-за поворота показался солдат, он ехал на войну верхом на горячем вороном коне. Заметив, что на него смотрят, солдат решил покрасоваться и хотел поднять коня на дыбы, но тот не послушался, остановился как вкопанный, повернул голову к всаднику и сказал:
— Эй вы там, что еще за штучки? Мало того что я должен тащиться целый день по солнцепеку и терпеть у себя на спине пьянчугу, который и в седле-то еле держится, так теперь вам еще понадобилось откалывать цирковые номера? Предупреждаю…
— А ну, заткнись, кляча поганая! Сейчас я тебя живо выучу послушанию! — перебил солдат, вонзая коню в бока шпоры и натягивая поводья.
Конь сначала взвился на дыбы, а потом принялся так бешено брыкаться, что солдат выскочил из седла, перелетел через его голову и плюхнулся на брюхо посреди дороги, ободрав себе руки, чуть не выбив зубы и перепачкав новенький мундир.
— Я предупреждал, — сказал конь. — Вы хотели, чтобы я встал на дыбы? Пожалуйста. Довольны теперь?
Солдат кое-как поднялся на коленки, и, разумеется, эти слова только еще пуще разозлили его. Когда же он заметил, что Дельфина и Маринетта с бараном, родители и все животные с фермы обступили его и глядят, как он барахтается на четвереньках в пыли, то вконец разъярился, выхватил свою длинную саблю и, размахивая ею, бросился к вороному. По счастью, родители успели удержать его и стали уговаривать не торопиться с наказанием.
— Что толку убивать коня? — сказали они. — Вместо того чтобы спокойно ехать на войну верхом, вам придется идти на своих двоих; чего доброго, опоздаете и прозеваете битву. С другой стороны, эта тварь действительно так оскорбила вас, что довериться ей снова никак невозможно. Если вы твердо решили от нее отделаться, почему бы не сделать это с выгодой для себя? Вот поглядите, у нас есть мул, который вам отлично подойдет. И мы, так и быть, отдадим его вам в обмен на лошадь.
— Неплохо придумано! — сказал солдат и спрятал саблю в ножны.
Родители взяли вороного под уздцы и потянули во двор, а солдату вывели мула. Увидев это, девочки возмутились. С какой это стати вдруг выгонять из дома мула, старого друга, и отдавать его первому встречному, да еще такому грубияну? А баран со слезами на глазах сокрушался о судьбе своего друга.
— А ну, тихо! — рявкнули родители страшными голосами и прибавили, как только солдат повернулся к ним спиной: — Выгодная сделка сама идет в руки, а вы своей болтовней хотите все испортить! Заткните-ка рот вашему барану, не то мы его мигом острижем наголо.
Сам же мул не возразил ни словом, но, пока его взнуздывали, подмигнул разок-другой Дельфине и Маринетте.
Наконец солдат взгромоздился на нового скакуна, лихо закрутил усы и крикнул: «Вперед!» Но мул не пошевельнулся, и ни шпоры, ни удила, которыми безжалостно терзал его солдат, не могли заставить его сдвинуться с места. Угрозы, брань, побои — все было бесполезно.
— Ах, ты так, — сказал солдат, — ну, получай же!
Он слез на землю и снова вытащил саблю, собираясь проткнуть мула.
— Не спешите, — остановили его родители, — послушайте-ка лучше. Спору нет, эта тварь стоит того, чтобы ее проучили, раз не желает слушаться хозяина, но вы ведь знаете, все мулы жутко упрямы. Саблей делу не поможешь. А у нас тут есть отличный ослик, выносливый, не знает устали, и на корме не разоритесь. Берите его, а мула верните нам.
— Неплохо придумано, — сказал солдат и спрятал саблю в ножны.
Бедняге ослику, который должен был теперь заменить мула, нисколько не хотелось покидать ферму, где оставались все его приятели и самые лучшие друзья — Дельфина, Маринетта и баран. Однако же, ничем не выдавая своего горя, он, как всегда смиренный и покорный, подошел к новому хозяину. У сестренок защемило сердце, баран разрыдался в голос.
— Господин солдат, — умолял он, — будьте поласковее с осликом. Это наш друг.
Но родители пригрозили ему кулаком и прошипели:
— Эй ты, паршивый баран, смотри — сорвешь нам своей дурацкой болтовней выгодное дельце, так держись!
Солдат же, не обращая ни малейшего внимания на мольбы барана, взгромоздился на осла. Не успел он закрутить усы и крикнуть «Вперед!», как ослик пошел сам, но не вперед, а назад, да еще зигзагами, так что солдат чудом не слетел в канаву. Увидев, что и это животное упрямится, солдат спрыгнул и, скрежеща зубами, проговорил:
— Ах, ты так! Ну, получай же!
И он в третий раз вытащил саблю. Ослику точно пришел бы конец, если бы родители не схватили солдата за руки и за полы мундира.
— Не везет вам со скотиной, что и говорить, — сказали они. — Но в общем-то, оно и неудивительно. Что осел, что мул, что конь — одно племя, нам бы сразу сообразить! Почему бы вам не испробовать барана? Это очень послушное и во всех отношениях полезное животное. Если, например, в пути вам понадобятся деньги, вы просто берете и стрижете его. Шерсть продаете за хорошую цену, а скотина остается при вас — езжайте себе дальше. У нас как раз есть баран с роскошной длинной шерстью. Вон он, рядом с девчонками. И из любви к вам мы, так и быть, отдадим его в обмен на осла.
— Неплохо придумано! — сказал солдат и спрятал саблю в ножны.
Дельфина и Маринетта, обхватив своего приятеля, вопили и не отпускали его, но родители оттащили их и заставили замолчать. Баран бросил на бывших хозяев полный невыразимой грусти взгляд, но, не промолвив ни слова в упрек, подошел к солдату.
А тот потряс у него перед носом вложенной в ножны саблей и угрожающе сказал:
— Ну вот что, запомни хорошенько, я не абы кто, я солдат, и требую, чтоб меня слушались и почитали. Если что не по мне — мигом отхвачу тебе башку. И никаких больше обменов. А то еще немного, и мне придется ехать на войну верхом на селезне или индюке.
— Будьте спокойны, — сказал баран, — у меня покладистый нрав. Верно, потому, что меня воспитывали две девочки. Я буду служить вам со всем старанием. Но мне тяжело расставаться с моими дорогими хозяйками. Видите ли, господин солдат, дядя Альфред вручил им меня, когда я был таким маленьким, что они еще целый месяц кормили меня из соски. И мы всегда были неразлучны. Вот почему я так огорчен и девочки горюют не меньше моего. Прошу вас, пожалейте нас и позвольте мне задержаться на минутку, чтобы проститься и поплакать с ними вместе.
— Не хватало еще баранов жалеть! — закричал солдат. — Видали? Не успел поступить ко мне на службу, как уже норовит улизнуть! Так бы и отрубил ему башку на месте! Ну и наглец!
— Что ж, нет так нет, — вздохнул баран. — Я вовсе не хотел сердить вас.
Солдат без особого труда влез на нового скакуна, но тут оказалось, что ноги его волочатся по земле. Тогда ему пришло в голову повесить на грудь барану саблю и перекинуть через нее ноги, чтобы они держались на весу, что он и сделал и так расхохотался, довольный своей сообразительностью, что чуть не свалился. А несчастному барану, еле выдерживавшему тяжесть всадника, было не до смеха. Сестренки не помнили себя от горя и негодования, и, не удержи их родители, они бы ни за что не отдали барана и освободили его, даже если бы пришлось скинуть солдата наземь. Не меньше их были возмущены и животные, но родители так поглядывали и покрикивали на каждого, кто пытался открыть рот, что всякая охота вмешиваться тут же пропадала. Например, селезню, который что-то громко крякнул, они сказали, злобно прищурившись:
— В огороде как раз созрела редька. Отличный был бы гарнир. Просто отличный.
И бедный селезень осекся, опустил голову и быстро спрятался за колодцем.
Один только вороной конь без всякого страха подошел к своему бывшему хозяину и спокойно сказал:
— Уж не собираетесь ли вы и впрямь отправиться в поход верхом на баране? Помяните мое слово, над вами все будут потешаться, не говоря уж о том, что на таком слабом скакуне вы вообще далеко не уедете. Образумьтесь же, отдайте барана девочкам — поглядите, как они плачут! — и садитесь на меня. Право, вам будет гораздо удобнее, да и выглядеть будете куда пристойнее.
Эти доводы поколебали солдата, он взглянул на широкие бока вороного и, похоже, понял, что ехать на коне удобнее, чем на баране. Но родители, заметив, что он готов пойти на попятную, твердо сказали, что вороной теперь принадлежит им.
— Он нам самим нужен. Да и не начинать же снова меняться в обратном порядке, ведь этому конца не будет.
— И правда, — согласился солдат. — Время идет, там воюют без меня. Этак мне никогда не стать генералом.
Он закрутил усы, свесил ноги через саблю и, понукая барана, поскакал вперед без оглядки. Скоро он скрылся за поворотом, и все животные принялись тяжко вздыхать. Даже родителям стало не по себе. Когда же Маринетта сказала Дельфине: «Скорей бы приехал дядя Альфред!», и та ответила: «Да уж! Приехал бы да узнал, что тут произошло», — они не на шутку забеспокоились, взглянув на дочек чуть ли не со страхом, пошептались между собой и сказали: «Нам нечего скрывать от дяди Альфреда. Он и сам нас похвалит, когда узнает, как ловко мы выменяли самого обыкновенного барана на чудесного вороного коня».
Во дворе поднялся ропот; Дельфина, Маринетта и все животные — мул и ослик, куры, утки и индюшки, волы и коровы с телятами, кот — так укоризненно смотрели на родителей, что те в конце концов сердито закричали:
— Вы что же, так целый день и будете стоять и глаза пялить? Можно подумать, здесь балаган, а не порядочный двор, где все привыкли работать. Ну-ка, разойдитесь все по своим местам. А ты, конь, будешь теперь жить в стойле. Давай-ка, мы тебя туда отведем.
— Благодарю покорно, — возразил вороной, — но мне вовсе не хочется идти в вашу конюшню. Вы, кажется, полагали, будто обделали выгодное дельце, так вот, вы ошиблись. Запомните, никогда вам не быть моими хозяевами, это мое твердое решение, так что можете считать, что вы променяли несчастного барана на ветер в поле. И осталось вам только пожалеть о своей жестокости и несправедливости.
— Ты огорчаешь нас, вороной, — сказали родители. — Поверь, мы не такие злые, как ты думаешь. Во всяком случае, мы предлагаем тебе стойло только для того, чтобы ты мог отдохнуть после долгого пути. Ты ведь, наверное, устал…
Расточая медовые речи, они исподтишка подходили все ближе к коню, чтобы накинуть на него узду. Он же ничего не подозревал и чуть не попался. Девочек уже не было, они ушли накрывать на стол, а все животные разошлись, как им было велено, по местам. На счастье, селезень, по-прежнему сидевший за колодцем, как раз выглянул, тут же все понял и, забыв всякую осторожность и страх за себя, вскочил, забил крыльями и закричал:
— Берегись, вороной! Не верь родителям — они прячут за спиной уздечку с удилами!
Повторять ему не пришлось — конь сорвался с места и в ту же секунду был на другом конце двора.
— Никогда не забуду твоей услуги, селезень, — сказал он. — Если бы не ты, не быть бы мне на воле. Скажи, не могу ли я что-нибудь сделать для тебя?
— Спасибо, — сказал селезень, — но мне трудно сказать сразу. Дай подумать.
— Так подумай хорошенько. Я забегу на днях.
С этими словами конь вышел за ворота и легкой рысью поскакал по дороге, родители же с досадой смотрели ему вслед. За обедом они сидели, насупившись, и не проронили ни слова. Их мучила мысль, что же скажет дядя Альфред, когда узнает, что они отдали за так первому встречному барана, которого он подарил своим племянницам. Видя это, Дельфина и Маринетта тихо злорадствовали, но ничто не могло утешить их: шутка ли, потерять такого друга. Едва покончив с обедом, сестренки побежали на луг, чтобы выплакаться. Там был селезень и, узнав причину их слез, он разрыдался вместе с ними.
— О чем вы все трое плачете? — раздался сзади голос.
Это вороной вернулся узнать как дела.
— Не могу ли я как-нибудь помочь вашему горю? — спросил он у селезня.
— О! — воскликнул тот. — Если бы вы вернули девочкам барана, я был бы счастливейшим селезнем в мире.
— Я бы с радостью, — отозвался конь. — Но как это сделать? Догнать их — дело нехитрое, небось не очень-то проворна эта пара, далеко они не ускакали. Но как убедить моего бывшего хозяина отпустить барана — вот в чем штука.
— Для начала помогите мне до них добраться, а там уж что-нибудь придумаем, — сказал селезень.
— Ну хорошо, допустим, девочки получат назад барана, а позволят ли ему вернуться сюда? Насколько я понял утром, родители были рады избавиться от бедняжки.
— Это правда, — сказала Маринетта, — но, по-моему, теперь они и сами жалеют о том, что сделали.
— А все-таки, — заметила Дельфина, — не мешало бы для надежности предупредить дядю Альфреда и привести его сюда к нашему возвращению.
Вороной спросил, далеко ли живет дядя Альфред, и, узнав, что до его дома два часа пешего хода, пообещал сбегать за ним, когда они вызволят барана.
— Ну, а сейчас скорее вдогонку за нашим лихим всадником. Время дорого!
Сестренки и селезень забрались на коня. Они промчались мимо опешивших родителей и скрылись в облаке пыли. Спустя полчаса они добрались до ближайшей деревни.
— Здесь, пожалуй, не стоит спешить, — сказал конь, переходя на шаг, — надо бы расспросить местных жителей.
В одном из первых же домов Дельфина заметила девушку, которая сидела у окошка с геранью и шила.
— Скажите, пожалуйста, — вежливо обратилась к ней Дельфина, — не проезжал ли здесь один всадник…
— Всадник? — воскликнула девушка, не дав ей договорить. — Как же, как же! Проскакал бешеным галопом через площадь, доспехи его сияли золотом, а оружие грозно звенело. Под ним был могучий конь, с волнистой, будто курчавой, шерстью, а из ноздрей у коня валил огонь и дым, так что моя герань чуть не завяла.
Дельфина поблагодарила девушку и сказала своим спутникам, что это, наверное, был какой-то другой всадник.
— Ничего подобного, — возразил конь. — Это, несомненно, те, за кем мы гонимся. Конечно, портрет несколько приукрашен, но молоденькие девушки видят военных именно так. Скакун с волнистой шерстью — это, ясно же, ваш мохнатый баран.
— А огонь и дым из ноздрей? — удивилась Маринетта.
— Да это солдат просто курил трубку.
Конь оказался прав, в чем они очень скоро убедились, когда чуть дальше развешивавшая на заборе белье крестьянка подтвердила, что видела солдата, который ехал на совершенно измученном баране.
— Я как раз полоскала в речке белье, когда они свернули на Голубую дорогу. Смотреть было больно: бедный баран еле тащил в гору этого детину, а тот еще подгонял его и лупил кулаком по голове.
Услышав этот печальный рассказ, девочки едва не расплакались, да и селезень разволновался не меньше. Только конь, видавший на войне еще и не такое, сохранил спокойствие и спросил у крестьянки:
— А далеко ли еще до той Голубой дороги, по которой они поехали?
— Это на другом конце села, сами вы, пожалуй, не найдете. Надо бы кого-нибудь в проводники.
В это время из-за угла дома показался ее сын, мальчуган лет пяти, который тянул за веревочку красивую игрушечную лошадку на колесах. Он с завистью смотрел на девочек, сидевших на самом настоящем, большом — не то что у него — коне.
— Жюль, — сказала ему мать, — проводи-ка их до Голубой дороги.
— Ладно, мамочка, — ответил мальчуган и, не расставаясь со своей лошадкой, вышел со двора.
— Готов поспорить, — сказал ему вороной, — что ты был бы не прочь забраться мне на спину?
Жюль покраснел — конечно, он только об этом и мечтал. Маринетта уступила ему место и взялась везти на веревочке его лошадку, чтобы она тоже прогулялась. Дельфина усадила проводника перед собой и крепко обхватила его руками. Конь шел ровным и тихим шагом, так что Дельфина успела рассказать Жюлю грустную историю, приключившуюся с бараном. Жюль очень растрогался, он от всей души желал друзьям успеха и даже вызвался помогать им, сказав, что они могут рассчитывать на него и его деревянную лошадку. Ради спасения невинного существа они оба готовы на любые подвиги.
Ну, а Маринетта шагала впереди и тянула за собой лошадку, на которой устроился селезень. Когда же наконец они добрались до круто спускавшейся под гору Голубой дороги, Маринетта увидела внизу барана, привязанного у изгороди трактира. Она чуть не вскрикнула от радости, и селезень вместе с нею, но, приглядевшись, оба решили, что это вовсе не их друг. Ничего похожего: тот баран, внизу, был совсем хилый и щуплый.
— Нет, — вздохнула Маринетта, — это не наш.
И остановилась, поджидая спутников. А селезень взгромоздился на голову деревянной лошадки, чтобы получше разглядеть трактир и двор. И вдруг ему показалось, что на шее у того барана что-то поблескивает — уж не сабля ли? Селезень запрыгал и закричал так, что чуть не свалился с лошадки:
— Это он! Это наш баран! Говорю вам, наш!
Но ему не поверили. Конечно, он ошибся: это чужой баран, он же совсем маленький.
— Да как вы не понимаете, — сказал тогда селезень в сердцах, — новый хозяин постриг его, прекрасной курчавой шерсти больше нет, поэтому он и кажется не больше ягненка. Солдат, верно, продал шерсть, чтобы выпить в трактире.
— Ей-богу, верно! — воскликнул вороной. — Сегодня утром у него в кармане не было ни гроша, и не думаю, чтоб ему дали вина в кредит. Да я должен был сразу догадаться, что мы найдем его в первом же трактире, уж я-то знаю этого пьянчугу. И все-таки надо бы убедиться, точно ли это наш баран.
Что ж, долго ждать не пришлось, баран сам его убедил: он увидел, кто стоит на горе, и не замедлил сообщить Дельфине и Маринетте, что узнал их. «Это я, ваш баран!» — прокричал он несколько раз подряд, в то же время знаками показывая им, чтобы были осторожны. После третьего возгласа на пороге трактира показался солдат. Видно, вышел посмотреть, что стряслось. Погрозив барану кулаком, он снова скрылся. К счастью, он не додумался взглянуть на гору, иначе непременно узнал бы вороного — не так уж далеко до него было — и заподозрил неладное. Впрочем, он успел изрядно хлебнуть, так что в глазах у него уже туманилось.
— Вот оно что, — сказал селезень. — За бараном следят в оба. Это усложняет дело.
— А что ты задумал? — спросил конь.
— Что задумал? Да просто потихоньку отвязать барана и отвести домой. Я сейчас и собираюсь поступить именно так.
— Боюсь, у тебя ничего не выйдет, — сказал вороной. — А даже если получится, думаешь, баран будет спасен? Да как только солдат выйдет из трактира и увидит, что его скакун исчез, он решит, что тот отвязался и удрал к прежним хозяевам, и тут же явится на ферму, заявит свои права, и барана придется вернуть. Мало того, он его, как пить дать, изобьет палкой, а то и снесет голову саблей. Нет-нет, надо придумать что-нибудь другое.
— Легко сказать: что-нибудь другое, а что именно?
— Ну, это уж тебе решать. Я вам тут ничем помочь не могу, мое присутствие, скорее, наоборот, все испортит. А поэтому я лучше, как мы договорились, сбегаю к дяде Альфреду, а потом поскачу вам навстречу. Хоть бы вызволить барана!
Дельфина и Жюль слезли с коня, и он ускакал, а остальные стали держать совет. Девочки надеялись, что солдата все-таки можно разжалобить, а Жюль полагал, что лучше его запугать.
— Жаль, что я не взял с собой трубу, — сказал он, — я бы затрубил ему в ухо и приказал: «А ну, отдавайте барана!»
Селезень же, несмотря на возражения коня, не отказался от мысли отвязать барана и уговорил спутников принять его план. Пока они спорили, из трактира, пошатываясь, вышел солдат. Минуту-другую он, казалось, раздумывал, ехать или нет, но потом напялил на голову фуражку и пошел к барану, явно собираясь двинуться в путь. И тут селезня осенило, словно надвигающаяся опасность подстегнула его мысль. Он вспрыгнул на деревянную лошадку и сказал друзьям:
— Очень удачно, что солдат стоит к нам спиной. Ну-ка, разгоните лошадку, да посильнее, чтобы она докатилась до самого низу, а там еще проехала несколько шагов до ворот трактира.
И вот Маринетта побежала с горки, она тянула лошадку за веревочку, а Дельфина с Жюлем подталкивали ее сзади. Примерно на полпути они отпустили ее и, спрятавшись за забором, стали смотреть, что будет дальше.
Селезень летел вниз верхом на лошадке и крякал во все горло. Солдат обернулся на шум и, стоя посреди двора, уставился на лихого наездника. А селезень, доехав донизу, сделал вид, что изо всех сил пытается осадить скакуна.
— Стой! — кричал он. — Да стой же, проклятая! Угомону на тебя нет!
Деревянная лошадка, будто подчиняясь приказу, замедлила ход на подъезде к трактиру и наконец остановилась у обочины. Колесики ее очень кстати задержала трава, и она не откатилась назад. Селезень соскочил и, не теряя времени, заговорил с солдатом, глядевшим на него, разинув рот.
— Добрый день, господин военный, — сказал он. — Хорош ли этот трактир?
— Не могу вам сказать. Во всяком случае, поят здесь хорошо, — ответил солдат, шатаясь: уж он-то выпил недурно, что правда, то правда.
— Я еду издалека, — продолжал селезень, — и мне нужно отдохнуть. Я не могу скакать целый день без передышки, как моя лошадь. Вот уж поистине необыкновенное животное, другого такого в мире не сыскать. Летит как угорелая, а чтобы она остановилась, приходится каждый раз ее упрашивать. Одолеть сто километров за пару часов для нее пустяк.
Солдат слушал, не веря своим ушам, и с завистью смотрел на бесподобного скакуна, который на вид казался очень смирным. Но поскольку вояка был под хмельком, то не слишком доверял собственным глазам и больше полагался на слова селезня.
— Везет же вам! — вздохнул он. — Право слово, везет!
— Вы находите? — сказал селезень. — Ну а я не особенно доволен этой лошадью. Вы удивлены? Но, видите ли, для меня она слишком резва, я ведь никуда не спешу, путешествую ради собственного удовольствия, а на такой скорости ничего толком не разглядишь. Я бы предпочел ехать потихоньку, шагом.
Винные пары совсем затуманили мозги солдату, ему уже чудилось, что деревянная лошадка дрожит от нетерпения.
— Если позволите, — с хитрым видом сказал он, — я бы предложил вам поменяться. Я-то, наоборот, очень спешу, а мой баран еле ноги переставляет, так что я чуть не лопаюсь от злости.
Селезень подошел к барану, недоверчиво оглядел его, пощупал клювом лапы.
— Что-то он маловат, — заметил он.
— Да это я его постриг. А так это большой, рослый баран. Вас он вполне выдержит. Можете не сомневаться. Раз уж выдерживал меня, да еще бежал галопом!
— Галопом?! — вскричал селезень. — Галопом? Ну, знаете, глядя на вашего барана, не скажешь, что он способен на такую прыть. Но если так, не вижу, зачем мне меняться.
— Я не то хотел сказать, — забормотал солдат. — Нет-нет, послушайте, мой баран — самое спокойное, самое ленивое и самое медлительное существо на свете. Он ползет тише черепахи, тише улитки.
— Вот это да! — сказал селезень. — Не может быть! Но у вас, мой друг, такие честные глаза, что я вам верю и готов согласиться на обмен. По рукам!
Боясь, как бы селезень не передумал, солдат проворно отвязал барана и посадил селезня на него верхом. А он, не заикаясь больше об отдыхе, взялся за поводья, готовый пуститься в дорогу.
— Эй! — закричал солдат. — Погодите! Этак вы мою саблю увезете!
Он отцепил саблю, повесил ее себе через плечо и пристегнул к поясу.
— Ну, а теперь, — обернулся он к деревянной лошадке, — отправимся и мы.
— По-моему, — посоветовал селезень, — не мешало бы сначала напоить лошадь. Смотрите, она высунула язык от жажды.
— Верно, а мне и невдомек.
Солдат пошел к колодцу за водой, а баран с селезнем свернули с дороги и побежали к полю, где их поджидали девочки и Жюль; они спрятались в высокой ржи и хорошо видели все, что происходило у трактира. Дельфина и Маринетта чуть не задушили барана в объятиях. На радостях все расплакались. И еще не скоро бы успокоились, если бы их внимание не привлек крик во дворе трактира.
Солдат притащил лошадке ведро воды, но она не собиралась пить.
— А ну пей живо, негодная тварь! — заорал солдат. — Считаю до трех! Раз. Два. Три. Ну все, напьешься в другой раз.
Он опрокинул ведро ногой, уселся на лошадку, но она продолжала стоять на месте. Солдат пришел в ярость. Он принялся бранить лошадку на чем свет стоит, но, видя, что ругань не помогает, слез на землю и процедил сквозь зубы:
— Ах, ты так! Ну, получай же!
Он вытащил свою огромную саблю, размахнулся, и голова бедной лошадки полетела в дорожную пыль. А солдат спрятал саблю в ножны и пошел на войну пешком. Кто знает, может, сейчас он уже дослужился до генерала.
Друзья двинулись в обратный путь. Дельфина держала под мышкой голову деревянной лошадки, а Маринетта тянула за веревочку обезглавленное туловище. Жюлю, конечно, было нелегко видеть, как разделались с его любимицей. Но, глядя, как радуются девочки и баран, он утешился. Куда больше он огорчился, когда пришлось расставаться с новыми друзьями.
И, хотя мама пообещала ему приклеить лошадке голову, он жалобно всхлипывал, глядя, как они покидают деревню.
Дельфина и Маринетта с опаской думали, как встретят их родители. И боялись они не зря, ибо родители поминали их ежеминутно и говорили вот что:
— Оставить их без сладкого! Посадить на хлеб и воду! Надрать уши! Чтоб знали, как удирать у нас из-под носа на незнакомом коне.
Они то и дело выскакивали на порог и смотрели в ту сторону, куда уехали Дельфина и Маринетта. Но неожиданно лошадиный топот раздался с другой стороны, они обернулись и, дрожа, воскликнули:
— Дядя Альфред!
И действительно, на ферму, верхом на вороном коне, пожаловал дядя Альфред, и еще издали было видно, как он сердит. Бедные родители побледнели как полотно и, заломив руки, проговорили:
— Мы пропали. Сейчас он все узнает. Всю правду. Вот горе-то, и зачем мы отдали такого хорошего барана! Где ты, милый наш барашек!
— Я тут! — отозвался баран и вышел из-за угла дома, а за ним — селезень и сестренки.
От радости родители принялись петь и плясать. И вместо того чтобы бранить девочек, сгоряча пообещали им купить по паре новеньких тапочек и по нарядному фартуку. А потом, чтобы угодить дяде Альфреду, все еще недоверчиво следившему за ними и не слезавшему с коня, они собственноручно привязали барану на рога два розовых бантика. В довершение же всего селезень был допущен к общему столу, где он сидел между Дельфиной и Маринеттой и вел себя не хуже людей.
Как-то утром родители поехали в город и на прощанье сказали дочкам:
— Мы вернемся поздно. Ведите себя хорошо, а главное, не переходите дорогу. А не то вернемся и так вам зададим, что не обрадуетесь!
И посмотрели на них страшными глазами.
— Не беспокойтесь, — ответили Дельфина и Маринетта, — мы не пойдем через дорогу.
— Посмотрим-посмотрим, — пробурчали родители и, бросив на девочек последний грозный взгляд, вышли со двора.
У девочек душа ушла в пятки, но очень скоро они разыгрались во дворе и обо всем забыли. А часов в девять утра незаметно очутились у самой дороги; переходить ее они не собирались, но вдруг Маринетта увидела в поле на той стороне белого козленка. И не успела Дельфина удержать сестру, как та — раз-два-три! — перебежав дорогу, пустилась вслед за козленком.
— Привет, — сказала Маринетта, поравнявшись с козленком.
— Привет, привет, — отозвался тот на ходу.
— Как ты быстро идешь! Интересно, куда?
— На сбор бездомных детей. И на болтовню у меня времени нет.
Белый козленок нырнул в высокую пшеницу, и стебли сомкнулись за ним. Маринетта и подоспевшая Дельфина остались в недоумении. Они повернули назад к дороге, но вдруг увидели чуть впереди двух крохотных, еще в желтом пуху, утят, бежавших куда-то со всех ног, догнали их и сказали:
— Эй, утята, привет!
Утята остановились и легли на землю. Они, видно, были не прочь передохнуть.
— Привет, — сказал один из них. — Хорошая нынче погода, правда? Только очень жарко. Мой братец совсем устал.
— Это видно. А вы издалека?
— О да! И путь еще неблизкий.
— Куда же вы идете?
— На сбор бездомных детей. Ну ладно, отдохнули и будет, нам пора! Опаздывать никак нельзя.
Дельфина и Маринетта хотели порасспросить утят, но те, не слушая, уже скрылись в пшенице. Умирая от любопытства, девочки сами чуть не побежали следом за утятами, но вспомнили, что им не велено ходить через дорогу. Вспомнили, честно говоря, поздновато, потому что уже успели зайти довольно далеко. И опять они повернули назад, но тут Дельфина показала сестре на какое-то белое пятнышко, двигавшееся вдали на лугу, у опушки леса. Как было не посмотреть поближе! Они побежали туда, и оказалось, что это маленький, не больше котенка, белый щенок бежит по траве во всю прыть. Лапки у него разъезжались, и он то и дело спотыкался. Сестренки окликнули щенка и спросили, куда это он торопится. Он остановился и ответил:
— Иду на сбор бездомных детей, но боюсь, не успею. Понимаете, там надо быть не позже полудня, а на моих лапках далеко не убежишь, и я ужасно устал.
— А зачем тебе на этот сбор?
— Сейчас объясню. Все, у кого нет родителей, как у меня, могут прийти на сбор бездомных детей и поискать себе семью. Говорят, на прошлогоднем сборе одного щенка усыновила лисица. Но вот беда, я опаздываю!
Вдруг щенок увидел стрекозу, вскочил на лапки, запрыгал, залаял, завертелся волчком и повалился на траву, высунув язык и едва дыша.
— Видите, — сказал он, отдышавшись, — я еще и отвлекаюсь по пустякам. Что поделаешь — не могу удержаться, и все тут! Просто я еще очень маленький. И все время играю, отвлекаюсь, ничего не могу с собой поделать. Вот и получается так медленно. В общем у меня мало надежды добраться вовремя. Вернее, совсем никакой надежды нет. Конечно, будь у меня такие большие ноги, как у вас…
Белый щенок был очень несчастный. Дельфина и Маринетта переглянулись, потом посмотрели назад, на дорогу: что уж теперь…
— Послушай, щенок, — сказала Дельфина, — а если я возьму тебя на руки, как ты думаешь, мы успеем на сбор бездомных детей?
— Еще бы! — сказал щенок. — С такими большими ногами!
— Ну, тогда пошли. Чем скорей пойдем, тем скорей вернемся. А где он, этот твой сбор?
— Не знаю, я там ни разу не был. Но вон — видите? — впереди летит сорока, она показывает мне дорогу. Смело идите за ней. Она приведет куда надо.
Дельфина и Маринетта пустились в путь, по очереди неся белого щенка. Сорока летела впереди, иногда садясь подождать их посреди тропинки или луга, а иногда скрываясь из виду. Белый щенок сразу заснул на руках у Дельфины. И проснулся только через два часа, когда они дошли до большого пруда. Сорока села Маринетте на плечо и сказала сестренкам:
— Ждите вот здесь, у тростников, вас скоро позовут. Ну, до свидания, желаю удачи.
Когда она улетела, девочки оглянулись и увидели, что они не одни. Повсюду на траве у пруда сидели детеныши, и каждую минуту появлялись новые. Кого тут только не было: ягнята, поросята, котята, цыплята, утята, щенята, крольчата. Устав от долгого пути, девочки тоже сели, и Дельфина чуть не заснула, но тут вдруг Маринетта воскликнула:
— Смотри-ка, лебеди!
Дельфина открыла глаза и увидела сквозь тростниковые заросли, что к острову на середине пруда плывут два больших лебедя, и у каждого на спине по крольчонку. За ними еще пара лебедей тащила связанный из веток плот, на котором стоял и мычал от ужаса теленок. Со всех сторон большие белые лебеди тянулись к острову. Девочки не могли на них наглядеться. Вдруг из ближайших зарослей на берег вышел лебедь и направился прямо к ним. Он строго посмотрел на них и спросил:
— Бездомные дети?
— Да, — ответила Маринетта, показывая на свернувшегося у нее на коленях щенка.
Тогда лебедь обернулся, издал пронзительное шипенье, и появились еще двое лебедей, тянувших плот.
— Залезайте, — скомандовал лебедь, который, похоже, заведовал перевозками.
— Постойте, — попробовала возразить Дельфина, — я вам объясню…
— Никаких объяснений, — перебил ее лебедь. — Объясняться будете на острове, если вам так хочется. А сейчас поехали.
— Дайте же мне сказать…
— Хватит болтать!
С угрожающим видом лебедь наклонил свою длинную шею, собираясь ущипнуть девочку за ноги.
— Ну, давайте, — сказал один из запряженных в плот лебедей. — Время дорого!
Перепуганные девочки не посмели больше противиться и залезли на плот. Лебеди повезли их на середину пруда, прямо к острову. Было очень приятно прокатиться, и сестренки уже не жалели, что их забрали с берега. То и дело мимо них скользили другие лебеди. Одни, сгрузив пассажиров, плыли за новыми, другие — кто с котенком, кто с поросенком на спине, — причаливали к острову. Белый щенок так радовался плаванию, что Маринетта еле удерживала его, чтобы он не плюхнулся в воду.
Плыли минут пятнадцать. На острове сестренок со щенком встретил другой лебедь и отвел их под тенистую березу, запретив отлучаться без его позволения. Дельфина и Маринетта разглядели в толпе детенышей знакомого козленка, обоих утят и многих из тех, кто сидел рядом с ними на берегу. Маринетта насчитала добрых четыре десятка пернатых и лохматых сирот, а лебеди поминутно доставляли кого-нибудь еще. Девочки вспомнили о своих родных, с которыми скоро увидятся, и у них перехватило горло. На другом конце острова гудела еще одна толпа. Разглядеть хорошенько мешали кусты, но было ясно, что там собрались взрослые животные. Они громко переговаривались, и голоса их долетали до малышей.
Шло время, а они все сидели и ждали, но вот Дельфина заметила старого лебедя, который расхаживал взад и вперед: верно, его поставили смотреть за детенышами. Голова его болталась на тонкой шее, впрочем, вид был вполне добродушный. Увидев, что Дельфина подзывает его, он подошел и приветливо сказал:
— Здравствуйте, дети. Какой сегодня славный весенний денек. Вы что-то сказали? Я, знаете ли, туговат на ухо.
— Послушайте, мы с сестрой хотим вернуться домой.
— Спасибо, я чувствую себя вполне сносно для моего возраста, — сказал в ответ старый лебедь, который, видно, и вправду плохо слышал.
— Нам надо домой! — почти прокричала Дельфина.
— Да-да, пожалуй, становится жарковато.
Тогда Дельфина наклонилась к старому лебедю и заорала изо всех сил в самое ухо:
— Мы очень спешим! Нам пора домой!
Не успела она договорить, как из кустов выскочил тот лебедь, который усаживал их на плот, и завопил:
— Опять эти девчонки раскричались! Спасу от них нет! Мне это уже надоело!
— Сестра просто хотела объяснить… — начала Маринетта.
— Молчать, нахалка! Или я тебя рыбам скормлю! Ну-ка обе на место!
И лебедь отошел, сердито озираясь. А девочки поняли, что их все равно никто не станет слушать, и, разморившись на жаре, уснули в тени березы.
А проснувшись, с удивлением увидели, что спиной к ним, в нескольких шагах от детенышей, сидели на пригорке, как на сцене, шестеро лебедей — трое с правой, трое — с левой стороны. Перед ними в строгом порядке расположились взрослые, которые прежде гомонили на другом конце острова: свиньи, кролики, утки, кабаны, олени, козы, овцы, лисицы, аист и даже одна черепаха. Все смотрели на сцену и как будто кого-то ждали. Наконец явился еще один, седьмой лебедь, занял место в самой середине и, поклонившись собравшимся, заговорил:
— Дорогие друзья, начинаем очередной сбор бездомных детей. Благодарю вас за то, что вы не забыли эту дату, и прошу вас, выбирая, сообразовываться не только со своим вкусом, но и со своими возможностями. Итак, приступим.
Первым на сцену поднялся бездомный ягненок, которого тут же взял один солидный баран. За ним — поросенок, которого приютило кабанье семейство, и дальше все шло гладко до тех пор, пока один старый лис не пожелал усыновить двух утят, которых сестры встретили утром.
— Лучшего отца им не найти, — уверял он. — Поверьте, я буду их холить и лелеять.
Председательствующий лебедь посовещался вполголоса с братьями и ответил лису так:
— Я не сомневаюсь в чистоте твоих намерений, лис. И даже хочу верить, что ты будешь холить и лелеять приемышей, но боюсь, счастье их недолго продлится. Пара утят — слишком большой соблазн для лиса.
На Дельфину и Маринетту никто не польстился, чему они были весьма рады, потому что те, кого не пожелали взять, могли идти на все четыре стороны. Белый щенок спал рядом со своими новыми родственниками, сидевшими в последнем ряду, и хорошо, что он не проснулся, подумали сестренки, а то бы непременно стал просить, чтобы его родители-бульдоги удочерили и его подружек.
— Что же, никто не решится их взять? — спросил главный лебедь. — Но нельзя же оставить беспризорными двух маленьких девочек. Ты, лис, очень хотел растить утят, так, может, возьмешь под свою опеку этих детей?
— Я бы с радостью, — ответил лис, — но, видите ли, я слишком добр. У меня не хватит твердости, чтобы как следует воспитать таких озорных девочек. Нет-нет, я не могу их взять. Очень сожалею, но я пекусь об их же благе.
Тогда лебеди обратились к оленю, усыновившему олененка.
— Я и сам подумывал их взять, — ответил олень, — но из этого не выйдет ничего путного. Подумайте сами, я ведь всю жизнь только и делаю, что убегаю: от людей, от собак, от охотничьих ружей. Нет-нет, это невозможно. А жаль. Они так милы.
Лебедь пытался уговорить других животных, но никто не хотел брать на себя воспитание девочек. Когда и кабан, извинившись, отказался от них, сидевшая в первом ряду звериного собрания черепаха высунула голову из-под панциря и решительно сказала:
— Ну, раз никто не хочет, их возьму я.
Такое неожиданное предложение всех рассмешило. И сами девочки невольно улыбнулись, представив на минутку, что они могут стать черепашьими дочками. Но лебедь умерил общее веселье, вежливо поблагодарил черепаху, похвалил ее за великодушие и очень деликатно, стараясь не обидеть, дал ей понять, что она слишком мала, чтобы справиться с такими большими девочками, и к тому же слишком медленно ходит. Черепаха не стала возражать, но по тому, как резко она втянула голову в панцирь, было ясно, что она все-таки обижена. Больше никто из присутствующих не проявил желания призреть девочек; лебедь созвал братьев в кружок и снова стал шептаться с ними. А Дельфина и Маринетта, предвкушая свободу, потешались над его замешательством. Но вот он вернулся на свое место и громко объявил:
— Мы с братьями решили удочерить их обеих. Конечно, нам придется приложить все силы и употребить всю строгость, чтобы исправить этих невоспитанных и непослушных девочек. Но я думаю, что через год, когда мы снова соберемся на сбор бездомных детей, вы будете поражены их успехами.
Девочки опять попытались объяснить, что они здесь по ошибке, но не тут-то было, их без долгих разговоров увели со сцены и отдали под надзор глухого лебедя. Издалека они смотрели, как лебеди перевозят участников сбора через пруд на берег.
— Когда все разъедутся, — ободряюще сказала Дельфина сестре, — лебеди вернутся на остров, и мы заставим их выслушать нас. Не могут же они все время затыкать нам рот.
— Ну да, — жалобно сказала Маринетта, — а время-то идет. Родители скоро уже поедут домой, они вернутся, а нас нет… А ведь они не велели нам переходить дорогу! Ох! Подумать страшно, что будет!
Часа в четыре на острове никого не осталось, но лебеди не торопились обратно. Они поплыли ловить рыбу. Дельфина и Маринетта совсем приуныли, физиономии у них вытянулись. Глухой лебедь утешал их, как мог.
— Если б вы знали, как я рад, что вы тут, со мной, — говорил он. — Я думаю, мы скоро подружимся. Правда, сегодня вам, пожалуй, скучновато. Но вас просто оставили отдохнуть, а завтра вас научат плавать и охотиться за рыбой. Вот увидите, как здесь хорошо. Но вы, наверное, проголодались?
Девочкам и правда очень хотелось есть. Лебедь попросил их подождать, куда-то отошел и через минуту-другую появился с рыбиной в клюве.
— Вот, — сказал он, кладя добычу на землю перед девочками. — Ешьте скорее, пока она живая и шевелится. А я пока поймаю вам еще.
Сестренки отпрянули и замотали головами. Маринетта взяла рыбу и выпустила ее обратно в пруд. Лебедь не верил своим глазам.
— Неужели вы не любите рыбу? — воскликнул он. — Что может быть приятнее, чем трепещущая рыбешка в глотке! Видно, придется сказать, чтобы вам подыскали другую пищу. Прямо не знаю…
Но сестрам было не до еды, они совсем отчаялись. Прошло еще немного времени, и они увидели, что солнце спускается за лес на другом берегу пруда. Значит, уже часов шесть и родители в дороге. Бедные Дельфина и Маринетта расплакались, А старый лебедь, увидев их в слезах, забегал вокруг:
— Что с вами? Да что случилось? Эх, как плохо быть старым и глухим! Такие милые дети! Но постойте, я придумал. Идите-ка за мной. В воде я все прекрасно слышу.
Лебедь-старик зашел в пруд и окунул голову в воду. Так он и держал ее, пока Дельфина рассказывала ему, как они с Маринеттой не послушались родителей, перешли дорогу и что из-за этого случилось. А когда она замолчала, он поплыл на середину пруда, издавая оглушительный свист. Тотчас же его окружили все лебеди, ловившие рыбу неподалеку.
— Ах вы, шалопаи несчастные! — кричал старый лебедь в страшном гневе. — Всех вас надо бы разогнать! Вы — позор лебединого рода! Две девочки по доброте своей приносят белого щенка — сироту, а вы за это держите их тут силком! Да еще и рта не даете раскрыть, когда они хотят объяснить вам, что вы наделали!
Оправдываться было нечем, и лебеди пристыженно опустили головы.
— Если из-за вас девочкам попадет от родителей, — говорил старый лебедь, увлекая их за собой, — берегитесь!
Добравшись до острова, где остались сестренки, приказал:
— Всем шеи долу и просить прощения!
Лебеди окружили Дельфину и Маринетту и распластались на земле, вытянув шеи во всю длину. Девочки даже смутились.
— А теперь, не теряя ни минуты, готовьте упряжку! Мы должны вывести девочек к плотине подняться вверх по речке и высадить их как можно ближе к дороге. А потом, конечно, проводить до самого дома. Живо, бездельники, живо!
Лебеди засуетились, и вскоре все было готово. Дельфина и Маринетта взошли на плот, запряженный пятеркой лебедей цугом; еще шестерых выслали вперед расчищать путь и раздвигать ветки, в которых плот мог бы застрять. Старый лебедь плыл у самого плота и сам за всем следил. Когда показалась запруда, молодые лебеди, боясь, что старик утомится в предстоящем нелегком пути, попытались отговорить его плыть дальше. В его возрасте, говорили они, такое долгое путешествие опасно. Дельфина и Маринетта тоже упрашивали его вернуться на остров.
— Пустое, — отвечал он. — Что значит жизнь старого лебедя, когда речь идет о спасении двух детей от наказания. Вперед, вперед не медля! Скоро стемнеет.
И точно: солнце уже скрылось, и над прудом сгущались сумерки. Подхваченный течением плот устремился к плотине. Пятеро лебедей неслись, не жалея сил. Старик еще поспевал за ними, задыхался, но, чуть только они замедляли ход, кричал:
— Быстрее! Не то, рохли вы эдакие, по вашей милости девочек накажут!
До реки добрались уже в темноте. Продвигаться стало труднее, тем более что плыть приходилось против течения, а оно было довольно сильное. На счастье, скоро вышла луна и осветила путь. Наконец старый лебедь велел причаливать к берегу. Вид у него был такой измученный, что Дельфина и Маринетта предложили передохнуть, но он и слышать не хотел об отдыхе и повел отряд прямиком к дороге.
— Нельзя терять ни минуты, — сказал он. — Боюсь, мы все-таки опоздаем. Ох, только бы успеть!
Выйдя на дорогу в сопровождении белой пернатой свиты, сестренки чуть не вскрикнули. Впереди, в какой-нибудь сотне метров от них шли к дому родители. В руках у них было по корзинке.
Старый лебедь сразу все сообразил. Он подвел девочек к живой изгороди, тянувшейся по одной из сторон дороги, и прошептал:
— Бегите вдоль кустов! Вы перегоните родителей, они вас не заметят, а когда окажетесь напротив дома, мы их отвлечем, чтобы вы могли перейти через дорогу. Главное — опередить их.
Девочки были бы рады последовать его советам, но они с самого утра ничего не ели и так устали, что ноги у них подгибались. Бежать они не могли, да и шли-то с трудом, так что расстояние между ними и родителями не сокращалось, а, наоборот, становилось все больше и больше.
— Плохо дело, — прошептал старый лебедь. — Надо во что бы то ни стало выиграть время. Я беру это на себя.
И он побежал вдогонку за родителями с криком:
— Эй, добрые люди! Вы случайно ничего не потеряли по дороге?
Родители остановились и стали при свете луны проверять, не вывалилось ли чего из корзинок. Лебедь уже не бежал, а шел вперевалку, как можно медленнее, чтобы выгадать время. Как ни спешили родители, им пришлось его дожидаться.
— Вы ничего не потеряли? — повторил он, когда наконец подошел к ним. — Я нашел на дороге красивое перо. Оно не мое, вот я и подумал: может, ваше.
— Что ж, по-твоему, мы тебе, дурню, родня, чтобы в перьях ходить? — в сердцах сказали родители и пошли дальше.
Лебедь подбежал к живой изгороди и заглянул за кусты. Девочки чуть-чуть перегнали родителей, но те шагали так быстро, что им ничего не стоило наверстать упущенное и снова оказаться впереди. Казалось, старый лебедь совсем изнемогал. Однако, ласково подбодрив Дельфину и Маринетту, он собрался с силами и помчался вперед, позвав за собой всех своих товарищей. Дельфина и Маринетта провожали взглядом большую стаю, пока, нырнув в просвет между кустами, она не исчезла. Между тем родители поравнялись с девочками и как раз говорили о них:
— Будем надеяться, что дочки вели себя хорошо и не переходили через дорогу. Ну, а если не послушались — пусть пеняют на себя!
Услышав это, Дельфина и Маринетта так и обомлели. Но и родители вдруг остановились, широко раскрыв глаза. Прямо перед ними посреди дороги откуда ни возьмись выросли двенадцать больших лебедей и принялись танцевать при луне. Они то расходились парами, покачиваясь на лапах, а то вдруг, вытянув шеи и прикасаясь друг к другу клювами, кружились и сливались в бешеном хороводе, похожем на снежный вихрь.
Но родители недолго любовались ими.
— Ясное дело, красиво, — сказали они, — но нам сейчас недосуг глядеть на танцы. Мы и так потеряли много времени.
И, пройдя между танцорами, они пошли дальше, не оборачиваясь. Дельфина и Маринетта по ту сторону изгороди опять было обогнали их, но вот снова шаги по дороге все ближе и ближе, и бедняжки потеряли всякую надежду добраться до дому первыми. Старый лебедь со своими спутниками сошел с дороги и бросился за девочками, но спотыкался и чуть не падал на каждом шагу. От долгого бега да еще и от танца он обессилел вконец. Когда же все-таки, едва дыша, он догнал Дельфину и Маринетту, родители были уже в сотне метров от дома.
— Не бойтесь, — сказал он. — Вас не накажут. Я сейчас уйду и оставлю вас на попечение моих друзей. Делайте, как они скажут. Они вовремя переведут вас через дорогу.
И, собрав последние силы, старый лебедь помчался в сторону от кустов, на широкий луг. Он бежал все медленнее, потом пошел шагом, поплелся, лапы у него окоченели, и, наконец, он упал в траву, чтобы никогда больше не встать. И тогда запел, как все лебеди перед смертью. И песня его была так прекрасна, что у каждого, кто ее слышал, слезы наворачивались на глаза. Вот и родители остановились, взялись за руки и, забыв куда шли, свернули с дороги в поле и пошли навстречу чудесному голосу. Лебедь давно умолк, а они все шли и шли по росистой траве и не думали возвращаться.
Дельфина и Маринетта смирно сидели на кухне у зажженной лампы и шили. В печке горел огонь, стол был накрыт для ужина. Вошли родители и поздоровались с дочками небывало ласково. У них были влажные глаза, и, что уж совсем удивительно, они мечтательно смотрели куда-то вверх.
— Как жаль, — сказали они Дельфине и Маринетте, — как жаль, что вы не были сейчас на той стороне дороги. Там на лугу пел лебедь.