отослали его ювелиру, чтобы он вставил камень в кольцо Фиф. Мы были женаты уже больше двух лет, а кольца я ей еще не дарил. В гороскопе она вычитала, что именно так нам следует поступить с нашей самой ценной находкой. Я думал, что все-таки найду опал получше, но так и не нашел.

С неделю мы были искателями опалов, а потом в пивной Лайтнинг Риджа нам встретился человек со старой машиной и молодой собакой на поводке. Этот человек когда-то был одним из лучших профессиональных охотников на крокодилов в Северном Квинсленде, и мы снова вспомнили, что собирались поохотиться на этих хищников. Он сказал нам, что из-за крокодилов воду из реки там приходилось пить через длинные бамбуковые трубки. И еще он сказал, что стрелять крокодилов в голову бесполезно, так как мозг у них находится в позвоночнике, как у акул. Надо стрелять под лопатку, если хочешь, чтобы был толк. Лучше всего подкрадываться к крокодилам, когда они дремлют на отмелях под манграми. Ружье нужно сильное, с которым охотятся на буйволов или слонов, а пуля из моей винтовки его даже не разбудит. Он также рассказал нам, что крокодилы опрокидывают лодки одним ударом хвоста, а людей разрывают на куски. Потом закапывают эти куски в ил и едят их лишь тогда, когда они начнут разлагаться.

Часами он рассказывал, что можно, а чего нельзя делать, если нам дорога наша жизнь, но он не мог сказать нам, куда лучше ехать охотиться, потому что вот уже несколько лет как не охотился на крокодилов, а за это время многое, вероятно, изменилось. Я не помню, чему мы верили, а чему нет, но думаю, что тогда мы верили лишь тому, что отвечало нашим планам, представлениям и снаряжению, а прочее отбрасывали за ненадобностью и как беспардонную ложь.

В тот вечер мы решили, что месторождение опалов в Лайтнинг Ридже уже выработано, а на следующее утро отправились к заливу Карпентария и стали охотниками на крокодилов.

Мы с волнением ожидали переезда границы Квинсленда, но пересекли ее без всяких хлопот. Никакие чиновники не спросили нас, что мы собираемся делать и что у нас в лендровере. О том, что это была граница, свидетельствовали лишь пограничный столб да шлагбаум поперек дороги. А за ними та же бесконечная дорога по той же плоской бурой равнине. И до местности, где водились крокодилы, сотни миль пути.

Мы проехали городишко Хебел, в названии которого, по мнению Фиф, было что-то библейское. Там была маленькая пивная, а около нее самая громадная в мире гора бутылок! Тысячи бутылок, куча высотой с дом. Очевидно, перевозка пустой посуды отсюда обошлась бы дороже, чем стоили сами бутылки.

И снова по равнинам, через городишки, по мостам, и снова изучение карт на перекрестках.

Чем ближе мы подбирались к северным краям, где водились крокодилы, тем больше нам встречалось лучших профессиональных охотников на крокодилов в целом Квинсленде. В Митчеле нам попался один, который сказал, что всех крокодилов уже перестреляли, что лицензию на отстрел крокодилов достать невозможно и что брать с собой на охоту женщин не разрешается. Но мы пропустили его слова мимо ушей.

Около Гамбо на дороге нам встретился маленький мальчик. В большом мешке он нес детеныша кенгуру, а в маленьком — свои пожитки. Мальчик направлялся в Брис-бэн, но опоздал на грузовик, на котором собирался ехать. Люди, которые довезли его до большой дороги, уехали обратно, и он не знал, что делать. Его отец стрелял кенгуру на мясо на пастбище милях в пятидесяти от большой дороги. Фиф сказала мальчику, что он молодец, а я спросил его, кем он собирается быть, когда вырастет, и мальчик ответил: «Мужчиной». По всей вероятности, он им станет.

Дорога до лагеря его отца была дьявольски трудной, даже для лендровера. Несколько часов мы ползли по глубокой колее и сгнившим мостам. Когда мы подъехали, отец мальчика со своим напарником собирался на охоту. Он поворчал на мальчика за то, что тот вернулся, поблагодарил нас и пригласил на ночную охоту. Я согласился, так как это была отличная возможность опробовать новую винтовку с оптическим прицелом и потренироваться в стрельбе.

Итак, мы поехали охотиться на кенгуру с фарой. Фиф села рядом с водителем на переднем сиденье, чтобы не мешать, а я с отцом мальчика встал сзади с ружьем и переносной фарой. Мы видели около восьмидесяти кенгуру, а подстрелили двадцать семь. Сам я стрелок не очень выдающийся, но мой напарник стрелял просто ужасно. Он сказал, что попадает во всех кенгуру и они падают потом, пробежав несколько ярдов. Просто у него винтовка слишком легкая и слабый фонарь. Мне не хотелось говорить ему, что в течение двух лет я кормился охотой на кенгуру, — ведь я был всего лишь гостем. На следующее утро мы с радостью уехали, так как я еле сдерживался, видя, как неумело он разделывает туши.

В тот день мы встретили еще одного лучшего профессионального охотника на крокодилов, который сказал нам, что реки, впадающие в Западный Залив, кишат крокодилами и что лучше всего ставить на крокодилов большие ловушки из проволочной сетки. Такой ловушкой он поймал крокодила длиной футов в двадцать семь, в желудке чудовища было полно человеческих костей. Случилось это в какой-то таинственной лагуне, куда птицы не залетают, звери не ходят на водопой и где не встретишь человека. Он Так и не сказал, где эта лагуна.

На следующий день, проехав миль двести, мы встретили еще одного лучшего профессионального охотника на крокодилов. Б ту минуту, когда он рассказывал нам о крокодилах, которые отхватывают головы у лошадей и быков, подошел еще один лучший охотник на крокодилов. Стоило им заговорить друг с другом, как они совсем забыли о нас. Они хвастались местами, в которых охотились, и числом убитых крокодилов. Лучший профессиональный охотник номер один сказал: «А я еще не упомянул тот случай, когда мы с Энди Мейкином убили в Норманби четыреста восемьдесят Пресняков и девять четырнадцатифутовых соляников за один раз».

А лучший профессиональный охотник на крокодилов номер два в свою очередь молвил: «Это все хорошо, да только мне мелюзга не нужна, я бью самых больших. Неплохая была ночка несколько лет тому назад, когда на реке Ропер я убил дюжину соляников, каждый футов этак по двадцать длиной, и учти, в одиночку».

А лучший профессиональный охотник на крокодилов номер один ему в ответ: «Неплохо. Сам-то я не интересуюсь большими крокодилами, но в позапрошлом году у истоков Лайкхарта я вытащил крокодила двадцати двух футов длиной из водоема ярдов тридцать длиной и футов десять глубиной. И шкура отличная, первый сорт»,

Лучший профессиональный охотник на крокодилов помер два ехидничает: «Там и воды-то поди не осталось, когда ты вытащил его на берег, чтобы снять шкуру».

Мы переглянулись с Фиф — не пора ли? — и уехали. Остались ли там хоть маленькие крокодилы, чтобы мы могли потренироваться?

Мы ехали-ехали, а дороге все не было ни конца ни края. Кругом все голо и плоско. Весь мир был сотворен из пыли, и только две колеи показывали, что здесь проходили машины. Каким-то образом мы съехали с главной дороги и не могли определить по карте, где находимся. Переночевав, мы отправились дальше и ехали весь следующий день. Сменялись только цифры на спидометре, и мы занимались тем, что старались угадать, когда выскочит новая цифра. И здорово наловчились.

Начинало темнеть, когда мы прибыли в Джулия Крик. Все было пропитано пылью, а наш бедный старина лендровер выглядел очень усталым, помятым и умирающим от жажды.

Дорога от Джулия Крик до Кронкарри была настолько плоха, что мы поехали напрямик, рядом с железнодорожным полотном. Из иных оврагов я совсем не надеялся выбраться, но зато между ними ехать — одно удовольствие.

Ночь мы провели в Маунт Айза, а наутро отправились к заливу по узкой дороге, причудливо извивавшейся по склонам холмов. Холмы были не очень высокие, но после нескольких дней езды по плоской унылой равнине они приятно разнообразили вид. Повсюду торчали громадные красные муравейники.

— Словно для отпугивания летающих тарелок, — сказала Фиф.

Где бы мы ни разбивали лагерь, утром нас будили вороны. Очень умные птицы эти вороны. Я почти уверен в том, что одна из них преследовала меня всю дорогу от самого Нового Южного Уэльса, хотя бы ради того, чтобы я всегда был настороже. Они знают, когда ты собираешься взяться за ружье. Однако притворяться не стоит: это они тоже угадывают.

Мы не знали названий очень многих птиц и растений, не знали повадок птиц, и поэтому в разделе своего дневника «Какие вещи надо выписать по почте» Фиф записала: «Книги о растениях, цветах, животных, птицах и ящерицах Квинсленда».

В небольшом баре с тенистой и скрипучей верандой нам сказали, что в реке милях в пятидесяти отсюда водятся крокодилы. Их можно увидеть, если тихо идти вдоль берега. Мы бросились в машину и помчались на бешеной скорости к тому месту, где через реку перекинут мост из больших старых бревен. И были очень разочарованы. Проехать тысячи миль по стране, такой большой, что ее даже представить себе трудно, ради какой-то дурацкой струйки воды и нескольких растущих вдоль нее деревьев! Да еще стаи больших жестких скрипучих коричневых кузнечиков, которые летают повсюду, не разбирая дороги. После всех историй, которых мы наслушались, река не выглядела очень зловещей или кишащей крокодилами, но мы решили не рисковать.

Всякий раз, когда Фиф хочет поставить меня в неловкое положение, она напоминает мне, как я, сжимая в одной руке котелок, а в другой — заряженную винтовку и готовый отразить нападение крокодилов, осторожно полз к реке за водой. Несколько часов спустя я крался вдоль берега так же тихо и незаметно, как подкрадывается землетрясение. И ничего не увидел.

На следующий день мы прибыли в Ялогинду. Наконец-то мы в сердце страны крокодилов, у самого залива Карпентария. Звучит это намного внушительнее, чем выглядит на самом деле. С полдюжины домов разбросаны по бурой равнине, как игральные кости. Лавка находилась ярдах в двухстах от пивной, а между ними — только почта, гараж, полицейский участок и пустыри различной величины. Должно быть, первые поселенцы думали, что Ялогинда будет процветать и на всех пустырях вырастут магазины. Но на пустырях выросли кучи мусора и солончаковая лебеда. Казалось, город возник до появления реки Манары, глубокой, лениво несущей свои бурые воды мимо зеленых куртин мангровых деревьев. На нашей карте было показано, что Ялогинда находится на самом побережье, но никакого моря не было видно. Устье реки находилось милях в четырех, но местность была настолько плоской, что за все время нашего пребывания у залива мы видели море всего несколько раз.

В пивной нам сказали, что Дарси «такой-то» (невероятно длинная иностранная фамилия) — лучший профессиональный охотник на крокодилов Квинсленда. Жил он в Ялогинде, но сейчас уехал на реку и должен вернуться дня через два. Напарник этого Дарси уехал куда-то работать смотрителем маяка, и охотник остался один. Вероятно, он будет только рад взять нас с собой на охоту. Мы уже встречались с великим множеством лучших профессиональных охотников Квинсленда, и мне не хотелось ничего решать заочно.

Мы поехали в Берктаун, расположенный в семидесяти милях от Ялогинды, чтобы скоротать время, а может, даже встретиться с еще лучшим профессиональным охотником на крокодилов, который будет только рад взять пас с собой на охоту. Было ясно, что ввести нас в курс дела должен человек опытный. В Берктауне не было ничего интересного. Мы переночевали и на следующий день вернулись в Ялогинду.

Дарси был там.

Фиф выбрала место получше, разложила костер и немного погодя стала печь на углях пресные лепешки к чаю, который уже закипал в котелке. Дарси сбросил с грузовика груду веревок и принялся распутывать их. Среди веревок я увидел заржавленный стальной стержень длиной в восемь дюймов с большим плоским зазубренным наконечником на одном конце. Веревка, которую распутывал Дарси, была привязана к кольцу, находившемуся посередине этой штуки.

Дарси поднял голову и посмотрел на меня.

— Если хотите стать охотником на крокодилов, вы должны научиться владеть такой штукой. Это мой гарпун.

Я не скрывал своего интереса, и он достал из-под барахла, громоздившегося в кузове «блица», длинное прямое пятнадцатифутовое древко. К тонкому концу его был привязан акулий крючок.

— Это крюк для того, чтобы поднимать крокодила со дна, если место не очень глубокое, — объяснил он. — Убитый крокодил сразу же тонет. Поэтому надо стрелять с очень близкого расстояния и быстро цеплять крокодила за ногу или за пасть.

— А если он не убит, а ранен? — спросил я.

— Сообразительность нужна в любом деле, — отвечал он. — Если увидишь большого крокодила на глубоком месте и выстрелишь, то он все равно потерян, потому что в ялик его не втащишь и на поверхности не удержишь. В таком случае надо действовать гарпуном. Гарпуны бывают разные, но меня вполне устраивает этот.

Он поднял стальной наконечник и попытался вставить его гладким концом в отверстие в толстом конце древка, но оно оказалось замурованным глиной, которая набилась туда, наверно, еще во время прошлой охоты, когда он ездил на своей лодочке, отталкиваясь им от берега как шестом. Дарси стал выковыривать глину щепкой.

— Наконечник вставляется в это отверстие и выскакивает после того, как воткнется в крокодила. Бить его лучше всего в шею. Крокодил болтается у тебя на веревке, и остается только ждать удобного момента, чтобы выстрелить.

Он вставил наконечник в конец древка и показал мне, как работает гарпун, сильно воткнув наконечник в бревно. Очень простое и на вид эффективное устройство. Интересно.

— Это теоретически, но и на практике он в большинстве случаев тоже срабатывает. Однако бывает всякое, и надо быть готовым к любым неожиданностям, — объяснял Дарси.

— А не нападает крокодил на лодку после того, как в него втыкают эту штуку?

— Обычно нет, иначе меня бы здесь не было. Но крокодил может случайно разбить лодку ударом хвоста или головы, когда пытается освободиться. Когда на него нападают, он думает об одном — как бы ему уйти в глубину.

— А ваш ялик крокодил когда-нибудь разбивал? Или нападал на вас? — спросил я.

— Нет. А с гарпуном у меня была неприятность всего один раз. Наконечник не выскочил из древка, крокодил стал метаться с древком и вышиб меня им из лодки.

По всей видимости, Дарси собирался на этом закончить свой рассказ, и поэтому я спросил:

— А что было дальше?

— Я упал в воду и снова быстро забрался в лодку.

— А крокодила убили?

— Да, но потерял фару, пришлось сделать конец миль в триста за новой.

— А у вас нет запасной? — невольно спросил я.

— Если бы я получше смотрел за гарпуном, запасная не понадобилась бы, — сказал он.

Черт те что!

Когда мы ПИЛИ из жестяных кружек чай со свежими лепешками, Фиф спросила Дарси, часто ли приходилось ему учить людей охоте на крокодилов.

— Многие ездят со мной, потому что интересуются крокодилами. Но редко кто приезжает второй раз, и большинство из них мне не нравится.

— И что вы с ними делаете, прогоняете? — смущенно спросила Фиф.

— Нет, — сказал Дарси. — Сам я их не гоню. Просто беру в такие места, где выдерживают только настоящие люди и крокодилы.

— А нас вы повезете в такое место, когда мы вам надоедим? — серьезно спросила Фиф.

— Нет, — ответил Дарси. — Ваш муж не турист. Он хочет стать охотником на крокодилов, и поэтому я буду его учить. Когда он научится, ему самому не захочется оставаться со мной. Он уедет на другие реки, чтобы попробовать свои силы.

— Сколько нужно на это времени, Дарси?

— Можно бить крокодилов много лет и все же ничего о них не знать. Один человек может узнать за одно мгновение больше, чем другой за всю жизнь.

— И когда мы станем настоящими охотниками на крокодилов? — настаивала Фиф.

— Как только убьете крокодила, — ответил Дарси. И это было все, что он сказал.

Понимать его было трудно. Но чем больше мы с ним говорили, тем больше я убеждался, что этот человек знает свое дело. Только вот его снаряжение ставило меня в тупик. Лишь много недель спустя я начал кое в чем разбираться. На меня ободряюще подействовало заявление Дарси, что на сей раз он интересуется главным образом небольшими пресноводными крокодилами. Они называются крокодилами Джонстона, достигают десятифутовой длины и на купающихся людей не нападают. Питаются они в основном рыбой, но не отказываются иной раз схватить то, что плохо лежит. Неосторожного человека они могут покусать весьма жестоко. Я был очень доволен, что начинаю с небольших крокодилов. В реке Николсон водятся и большие страшные соляники, но Дарси не рассчитывал на встречу с ними.

— Мы так нашумим, охотясь на Пресняков, что соля-ники все уйдут, — объяснил он.

Мы с Дарси заранее приладили противомоскитные сетки и, так как близился вечер, стали готовить лодку для ночной охоты. Вернее, это делал Дарси. Я же просто наблюдал и подавал то, что ему требовалось.

Он вычерпал воду из ялика и засунул черпак, сделанный из консервной банки, под среднее сиденье. Потом постелил на сиденья мешки, а на них положил заряженные винтовки.

— Чтобы стука не было, когда берешь винтовку.

Аккуратно свернув веревку гарпуна, он воткнул наконечник в щель между передним сиденьем и бортом лодки. Нож он воткнул в щель с другой стороны сиденья. Топор положил на дно лодки, предварительно постелив мешок. Потом я снял с грузовика аккумулятор, который он задвинул под переднее сиденье, подготовив все для подсоединения к нему фары. Древко гарпуна Дарси положил у борта, одним концом на корму, «крокодилий ящик» с запчастями, лампочками, фонариками, противомоскитной мазью, спичками и прочей мелочью — под заднее сиденье. Поверх всего бросил широкое самодельное весло. Из большой бочки, что стояла на грузовике, он отлил воды в пластмассовый бидон. Во время прилива, хотя течение и незаметно, от залива поднимается соленая вода. Лодочка теперь казалась перегруженной и совсем маленькой.

Почти совсем стемнело. Наскоро перекусываем и пьем чай. Дарси зажигает карбидную лампу, чтобы не проехать мимо лагеря на обратном пути. Прушковицу дается наказ сторожить лагерь, и тот с важным видом усаживается возле грузовика.

— Ваша жена может поехать с нами. Что тут такого? Первые звезды и москиты. Лучше надеть рубашку с

длинными рукавами и штаны. Потом может похолодать. Птицы молчат. С реки доносится плеск воды. Квакают лягушки.

— Табак взяли? Пора!

Мы с Фиф на заднем сиденье, Дарси на носу. Он отталкивается от берега веслом и прилаживает фару поверх своей помятой старой шляпы. Лодочка медленно скользит по тихой реке, выбираясь на глубокое место. О черт, как мала эта лодка! Почему бы ему не завести лодку побольше?

Свет фары прорезает темноту и рыщет по обоим берегам реки, скользя то вверх по течению, то вниз. (А в какую сторону все-таки течет эта река?) Потом Дарси берет весло и легкими сильными взмахами гонит лодку вперед. Два взмаха слева, два взмаха справа, а вода даже не шелохнется — ни ряби, ни плеска. Скользим, словно в космосе. Тонкий яркий луч фары, точно палец, тычется в темные уголки берегов, нависших над рекой. О том, что мы движемся, можно узнать только по деревьям, скользящим на фоне неподвижных звезд. Слишком быстро, непохоже, что нас ждет занятие, требующее особой осторожности и сноровки.

У меня такое ощущение, будто меня вынуждают на какой-то отчаянный шаг. Я бы предпочел посидеть немного в лодке, привыкнуть к этой атмосфере.

Сотни рыб начинают вдруг метаться в луче света и с громким плеском бросаются в темноту. Кругом звуки.

Вамп! Вамп! Вамп! Это валлаби.[2] Ему и страшно, и любопытно. Хочется и удрать, и остаться. Он идет на компромисс — скачет вдоль берега. Писк, урчание, скрежет, треск. Луч метнулся назад, на то место, где только что побывал, — и вот они… Да, это, несомненно, глаза крокодила. Светящиеся красные точки на бесцветной шири реки. Это не шишковатая голова, не изогнутый хвост и даже не сами глаза. Лишь красные искры, тлеющие в камышах на противоположном берегу.

Лодка скользит прямо к немигающим глазам на другом конце луча. Подавшись вперед, Дарси сидит на носу нашей стремительной лодки и решительно ударяет по воде широким веслом.

Все ближе и ближе. И вот мы уже почти у самых красных угольков. Дарси ловко гребет одной рукой, а другой берет винтовку. Мы все еще видим одни глаза. Дарси кладет весло на колени и поднимает винтовку. Его плечи закрывают от нас глаза крокодила. Мы, наверно, наскочили на него. Я так ждал этой минуты, и вдруг меня охватывает ощущение гадливости. Я откидываюсь назад и хватаюсь за борт лодки.

Раздается выстрел, всплеск, и в луче света крокодил всплывает вверх белым брюхом. Дарси поддевает его концом весла, чтобы не дать утонуть, и рукой зажимает пасть. Он подтягивает голову крокодила к лодке и ощупью находит топор. Два удара по шее перебивают позвоночник. Не разжимая руки, Дарси ведет пасть вдоль борта и передает ее мне. Моя дрожащая рука нервно сжимает холодный нос. Двумя рывками я переваливаю крокодила через борт и укладываю на дно лодки.

Пресняк длиной шесть футов. В темноте я ощупываю холодную шершавую шкуру моего первого крокодила, а Дарси тем временем закуривает и спокойно рассуждает, где бы нам добыть еще одного — двух крокодилов.

Фиф сказала мне потом, что она не испугалась, так как с нею был я; ее немного нервировали необычные звуки, да и то потому, что было темно. Вот это да!

Проехав по реке с милю, мы убили еще двух Пресняков и услышали того, кого Дарси назвал «здоровенной дубиной»: впереди нас что-то бросилось с берега в воду с таким грохотом и плеском, будто рушился мир. Вскоре мы подплыли к большой мели. Нам пришлось выйти из лодки и тащить ее волоком ярдов сто по грязи и мелководью. Дарси сказал, что почти все местные реки в сухой сезон пересыхают и превращаются в цепочку длинных лагун.

В эту ночь мы добыли шесть Пресняков. Часа в три утра мы подплыли к тому месту, где на берегу слабо мерцала карбидная лампа Дарси. Прушковиц подбежал, чтобы доложить, что все в порядке, и взглянуть на наших крокодилов. Мы выпили по кружке чаю с хлебом, захваченным из Ялогинды, и влезли в спальные мешки, упрятанные под противомоскитные сетки. Фиф уютно устроилась у меня на руке, и вскоре мы согрелись и успокоились. Потом она прошептала мне одну из наших любимых присказок и заснула. А я еще лежал, думая об охоте на крокодилов.

Я начал охотиться на свиней, оленей и кенгуру подростком. Винтовку я брал тайком, когда мой старик бывал в отъезде. Но такой охоты, как нынешняя, я и представить себе не мог. То ли еще будет, когда мы доберемся до крокодилов, которых Дарси называет «здоровенными дубинами»!

Удивительный малый этот Дарси. Настоящий охотник на крокодилов!

Утром Дарси показал нам с Фиф, как надо снимать шкуру с крокодила, как скоблить и солить ее. Он сказал нам, что хребтовики отличаются от пузатиков и ценятся дешевле и что очень важно знать, как солить и хранить шкуры.

Я горел желанием взяться за дело сам, но Дарси сказал, что у меня будет достаточно практики потом, а сейчас самое главное — смотреть и учиться. У него ушло два с половиной часа на то, чтобы отскоблить и засолить шкуры шести крокодилов, которых мы убили накануне вечером, причем он объяснял нам все свои манипуляции.

После ленча мы погрузили все на машины, переправились вброд через обмелевшую реку Николсон в миле от стоянки вниз по течению и ехали часа два по равнине к реке с песчаным ложем, где, по словам Дарси, было очень много Пресняков. Лагерь разбили на отлогом берегу, где кончалась цепочка камней, пересекавшая русло пересохшей реки. Дарси и я добыли в ту ночь тринадцать крокодилов.

Два из них годились на чучела, им было не больше двух лет. На чучело идет крокодил длиной от девяти дюймов до двух футов. Надо осторожно подплыть к такому крокодилу вплотную, быстро и крепко схватить его за шею и сунуть в мешок, лежащий на дне лодки, не позабыв завязать мешок, потому что даже в таком возрасте они могут здорово укусить. Дарси обдирал их особым способом, натирал солью шкуру и голову и распяливал их. Делал он это весьма профессионально. Покупали чучела жители ближайших городков и путешественники, платя по три шиллинга за дюйм. Я удивился, что Дарси не применяет мышьяк или что-нибудь в этом роде для консервации шкур, идущих на чучела, но он сказал, что первые его чучела выглядят сегодня так же хорошо, как и семь лет назад, когда он их сделал. Позже он научил Фиф набивать чучела, и она стала делать это не хуже самого Дарси.

Я все-таки решил попробовать снимать шкуры, встал на рассвете, наточил нож, как бритву, и был преисполнен рвения. В тот день я кое-чему научился. Был посрамлен, когда прорезал дыру в первой шкуре. И еще в одной. Нервничал, боясь вызвать неодобрение Дарси. Усвоил разницу между хребтовиками и пузатиками.

— Любой крокодил, ширина брюха которого меньше шестнадцати дюймов, является хребтовиком.

Вскрываю брюхо и продолжаю разрез до самого кончика хвоста. От этого разреза делаю перпендикулярные надрезы с внутренней стороны лап, как показывал Дар-си. Снимать шкуру надо осторожно. Особенно с лап и под челюстью. Каждый порез обходится в фунт.

— Пока не привыкнете, вам надо пользоваться не таким острым ножом, — не сердясь сказал Дарси. — Мясо можно соскоблить, а вот дыры в шкуре не залатаешь.

Дарси пользовался двумя ножами. Маленьким прямым ножом он надрезал брюхо, а большим изогнутым — снимал шкуру. Его он держал как пишущую ручку, работая только самым кончиком.

Перевернутая лодка лежит в тени («Никогда не оставляйте шкуры па солнце, иначе они будут шелушиться»), а Фиф стоит на коленях у воды и соскабливает со шкур мясо каким-то инструментом, похожим на большой нож для чистки рыбы. Мясо крокодила белое, жесткое, похожее на рыбье. Дарси его пробовал и говорит, что это прекрасное мясо, если нет ничего другого. Прушковиц не ест его даже в вареном виде. Я его понимаю.

Надо подменить Фиф, пусть передохнет. Мне осталось снять всего три шкуры. Фиф совсем упарилась. А обработала всего две шкуры. Чертовски трудная работа! Снимать шкуры и то легче. Бедняжке Фиф достается. Вон как она сидит на берегу, старается и виду не показать, что устала.

— Фиф, согрей нам котелок чаю.

Теперь я скоблю, скоблю. Надо попытаться делать это легкими и быстрыми движениями, как бы тереть. Но тогда скребок скользит по мясу, я замечаю, что дело не двигается, и снова начинаю с усилием сдирать мясо со шкуры.

Дурень, достань из лендровера напильник и заточи скребок. Тупой совсем. Не спеши, пусть руки отдохнут. Ты обратил внимание, что конец с одной стороны заточен под углом, а с другой — плоский? Вот так и затачивай. А теперь снова скоблить.

Немного легче, но скребок прорезал дырку в шкуре. Теперь он слишком острый. Надо притупить немного об камень. Снова скоблить. Попробовать, что ли, левой рукой? Не выходит.

Одну кончил! Смываю ошметки мяса и бросаю шкуру в воду у берега рядом с теми, которые еще не обработаны. Следующая. Пот и волосы лезут в глаза. Дарси кончает снимать последнюю шкуру.

Кружка чаю и перекур.

— Дарси, если хотите, я наскоблю остальные, пока вы будете солить. (О черт, что ты говоришь!)

Но Дарси считает, что скоблить его очередь, и на вид это получается у него легче. Берусь за следующую. Должен же быть более легкий способ. Попробовать проволочной щеткой? Или придумать что-то вроде безопасной бритвы, чтобы не порезать шкуру? Или привинтить4 лезвие к кузову грузовика и скоблить о него шкуру? Выварить ее? Положить на муравейник? Нет. Продолжай-ка работать скребком.

Все шкуры обработаны. Рука горит, спина разламывается. Теперь засолка. Расстилаем шкуры в тени на траве, самую большую вниз. Из мешка горстями черпаем

мелкую соль и ровным слоем посыпаем шкуры. Порезы на руках жжет. Соли не жалеть, она дешевле крокодильих шкур. Хорошенько втираем соль во все складочки и края. Берем еще две полные горсти соли и посыпаем для верности. Поверх кучи кладем еще одну большую шкуру и то же самое проделываем с ней.

По указанию Дарси загибаем внутрь края шкур и скатываем их, начиная с головы. Следим, чтобы соль не высыпалась. Фиф держит мешок, а я укладываю в него шкуры. Каждый раз посыпаем несколькими горстями соли. Укладываем мешок на грузовик. Заваливаем его другими набитыми мешками, укрывая от солнца. О черт, да они тяжелые. Дарси наблюдает за мной и одобрительно кивает.

— Вас нетрудно учить, — говорит он, — потому что вы хотите научиться.

Который час? Уже час дня. Падаю на постель возле Фиф и закуриваю. Может, сегодня Дарси отменит ночную охоту? Не мешало бы немного отдохнуть. Ни один из «лучших» охотников на крокодилов, которые встретились нам по дороге, ничего не говорил о скоблении шкур. Стрелять-то крокодилов легко…

Обедаем и два часа отдыхаем, спасаясь под противомоскитной сеткой от мух. Читаю дневник Фиф и исправляю ошибки. Потом слоняюсь по лагерю и жду, когда Дарси начнет подготовку к ночной охоте.

Я ни разу не видел, чтобы крокодил показался из воды в полном смысле слова. Они так осторожны, что появляются и снова исчезают, как призраки. Мне показалось, что крокодил остается под водой минут пятнадцать, но Дарси сказал, что это зависит от длины и возраста крокодилов и колеблется от пяти минут — для небольших Пресняков — и до часа с лишним — для больших старых соляников. Впрочем, если они ранены или очень возбуждены, время пребывания под водой сокращается. Мне представился отличный случай познакомиться с крокодилами поближе, и я узнал многое в тот день.

Такая охота может показаться немного жестокой. Я добывал много кенгуру, оленей, кабанов, и мне до сих пор становится не по себе, когда я подраню животное. Поэтому я стараюсь выследить его и прикончить. Но мне никогда не приходилось слышать о подобных переживаниях по поводу крокодилов. Есть в них что-то неприятное, злое, и поэтому жалости к ним не испытываешь.

На следующий день Дарси сказал мне, что, если попасть крокодилу в нос и повредить дыхательный клапан, он не может находиться под водой и захлебывается. Ему приходится выползать на берег. Так же поступают больные или тяжелораненые крокодилы. Поэтому я должен попробовать попадать в нос тем крокодилам, которых не подстрелил накануне. Нам не хотелось оставаться долго у лагуны и ждать, пока все крокодилы всплывут на поверхность.

На этот раз я забрался на дерево: стрелять оттуда удобнее, а крокодилы меня не видели. Любое движение на берегу в этой равнинной местности заметно на фоне неба, а у крокодилов невероятно острое зрение. Мне надо было попадать в самый кончик крокодильего носа — в цель величиной с монетку. Многие пули пошли за молоком. Но когда я попадал, было на что посмотреть: крокодил с шумом исчезает под водой, как и те, по которым я промахивался, но спустя несколько секунд всплывает, выставив морду из воды, мечется, делая круги по лагуне, а потом выползает на берег. Я покричу Дарси, и он подплывает на лодке и приканчивает его из своей винтовки, которая иногда давала осечку.

Случалось, что пуля только заденет нос крокодила и он нырнет и зароется головой в ил на дне лагуны. А потом, когда я уже махну на него рукой, выскакивает на поверхность воды. Когда Дарси подоспевает к нему с гарпуном, он ныряет снова, но стоит Дарси отъехать, как крокодил опять всплывает. Это повторяется снова и снова, пока Дарси не воткнет в него гарпун. А как крокодилы кусают веревку! Не хотел бы я, чтобы в воде на меня напал даже пресняк. Надежды на спасение было бы мало. У Дарси есть теория, согласно которой пресняки неопасны для человека только потому, что невелики по размерам.

— Соляник футов десять длиной тоже не опасен для людей и скота… как правило.

Прошло несколько дней, прежде чем крокодилы начали всплывать, но времени мы даром не теряли.

— Давайте поговорим, — начнет бывало Фиф, стараясь использовать вынужденное безделье.

— О чем? — спросит Дарси.

— Расскажите нам о реках, — скажет Фиф.

И Дарси рассказывает нам о реке Ропере, или Лиммен-Байте, или о какой-нибудь другой, в которой водятся крокодилы.

Он проучился два года в университете, пока война не перевернула его жизнь вверх дном. Его забрали в солдаты, когда ему было семнадцать. Не знаю, на чьей стороне он воевал, но, насколько можно понять из его рассказов, ему приходилось где-то патрулировать и кого-то брать в плен. Кажется, он и сам бывал ранен и попадал в плен. Потом он дезертировал, был судим военным трибуналом и прощен, вместо того чтобы получить медаль за какой-то героический поступок.

За десять лет, прожитых у залива, он узнал Австралию с самых разных сторон гораздо лучше, чем знали ее мы. Вот и подумаешь… Во всяком случае у нас было меньше времени, чем тем для разговоров, но всякий раз мы сворачивали на крокодилью охоту. Мы так и не узнали, что же заставило Дарси заняться охотой на крокодилов. В большинстве случаев он работал в одиночку. Время от времени у него бывали напарники, но они, очевидно, не могли выдержать ни одиночества, ни Дарси и отправлялись искать работу поближе к цивилизации и людям. Когда он был на мысе Кейп-Йорк, один из напарников повез в город на продажу крокодильи шкуры. С тех пор Дарси о нем ничего не слышал.

Во время одной из таких бесед Дарси рассказал нам, как аборигены племени майол в Арнхемленде переправляются через реки. Когда аборигенам во время перекочевки приходится перебираться через реку, они останавливаются в полумиле, отдыхают и распределяются по группам. Затем они бросаются в воду и переплывают реку. К тому времени, когда появляются крокодилы, в воде остаются только самые старые и самые слабые.

— Крокодил почти всегда хватает последнюю лошадь, корову или человека, если у него есть выбор.

Это удобный способ избавляться от слабых людей, но не хотел бы я быть старым аборигеном… а, впрочем, если подумать, это не так уж плохо. По крайней мере тебя не выгоняют из семьи в награду за старость, не оставляют умирать среди чужих, как это делаем мы. Абориген знает, что его ждет и почему… Личные взаимоотношения тут ни при чем.

Дарси рассказал нам и о крокодиле восемнадцати футов длиной, который дефилировал по реке перед лагерем чернокожих, держа в пасти кричащую девочку. Время от времени он окунал ее, потом опять поднимал, и снова девочка вырывалась и истошно кричала. Когда крокодилу это надоело, он сомкнул челюсти и ушел под воду. На поверхности еще оставалась девочка, медленно погружавшаяся в пятно собственной крови, и это было последнее, что видели люди.

После этого рассказа я долго молчал и потом спросил Дарси:

— Почему вы не выстрелили в крокодила?

— Я не мог стрелять… боялся попасть в девочку, — ответил он. — И к тому же от этого зрелища у меня все поплыло перед глазами.

Это случилось лет за шесть до того, как Дарси стал пленником сезона дождей и был принят в племя аборигенов на одной из рек Арнхемленда.

Во время наших бесед Прушковиц всегда присоединялся к нам и вежливо слушал, глядя в рот тому, кто говорил. Однако он никогда не мешал, потому что был собакой, а собак, которые перебивают хозяина, когда он говорит, отсылают сидеть под грузовиком, как отсылают спать маленького мальчика.

Мы с Фиф только сейчас стали понимать, что за чудесный пес этот Прушковиц. Сначала мы его почти не замечали, потому что он был очень благовоспитан. А Дарси никогда не хвастался им, как не хвастался ничем другим.

Ни одна змея не могла подползти к лагерю, чтобы Пруш-ковиц не предупредил нас об этом. Мне кажется, что он был специально натаскан на змей. Фиф находилась у него под особой охраной. Когда она уходила из лагеря или шла купаться, Прушковиц с важным видом бежал впереди и все время был настороже: а вдруг ей грозит какая-нибудь опасность? Дарси был не против того, что его пес проводит так много времени с Фиф. Он поощрял это.

Никогда не забуду, как он говорил:

— Самое большое удовольствие для моего пса — присматривать за людьми, и, чем большая ответственность, тем больше удовольствие. Он смотрит за вашей женой лучше, чем мы с вами, потому что он только об этом и думает. Для Прушковица мир, полный опасностей, — самый прекрасный мир. И если собаке некого охранять, она чувствует себя только наполовину собакой.

Как-то вечером я взял с собой Прушковица поохотиться на диких свиней. Мы убили громадную старую свинью, и я подвесил ее на дерево, чтобы забрать мясо на следующий день. Потом я стал плутать по равнине, не находя дороги назад к лагуне. Мы с Прушковицем немного поспорили о том, в какой стороне находится лагуна, и я настоял на своем. Среди высокой травы мы нашли следы колес лендровера и грузовика и шли по ним мили две при свете луны, пока я не понял по отпечаткам шин на глине, что мы идем не в том направлении. Стоило мне повернуть в нужном направлении, как Прушковиц, который до того плелся следом, тотчас возглавил шествие.

Добравшись до лагеря, я рассказал Дарси и Фиф, что мы убили свинью и что на это ушло много времени. Не стоило говорить им, что мы заблудились, особенно Фиф. Не хотелось подрывать ее горячей веры в мои способности.

На следующий день мы поехали за подвешенной на дерево свиньей, и нам стоило великих трудов отыскать ее. Ландшафт там всюду однообразный. Мы засолили около сорока фунтов свинины, но так и не прикоснулись к ней. Ее стащило из кузова «блица» какое-то жулье, случайно оказавшееся в Ялогинде одновременно с нами неделю спустя.

В другой раз, когда я решил пройтись при лунном свете, вдруг послышался лай Прушковица, обычно означавший: «А ну-ка подойди и взгляни, что тут такое».

У меня с собой не было ни ружья, ни даже ножа, а от лагеря я уже удалился на значительное расстояние. Я побежал на лай, подняв по дороге здоровенную палку. Может быть, это всего лишь игуана, сидящая на дереве.

Прушковиц бегал вокруг шестифутового крокодила, лежавшего в иле у пересохшего края неглубокого водоема. Не буду вдаваться в подробности, но в конце концов я умудрился убить крокодила палкой. С крокодилом через плечо я зашагал в лагерь и небрежно сбросил его у воды, чтобы завтра снять с него шкуру. Фиф и Дарси ожидали моего рассказа о том, как мне удалось поймать большого пресняка голыми руками, но я бесстрастно повествовал о чем-то другом, делая вид, что ничего особенного не случилось. С моей стороны было бы наглостью умолчать о заслугах Прушковица в этом деле, и поэтому я рассказал Фиф кое-какие подробности. Она назвала меня старым прохвостом, и мы весело провели вечер, придумывая, к каким последствиям может привести эта история.

Несколько дней спустя я нечаянно услышал, как Дар-си с явной гордостью рассказывал в ялогиндской пивной о том, как я поймал крокодила длиной шесть футов. Дарси не умел говорить шепотом.

Убитые крокодилы стали всплывать на поверхность лагуны по два, а то и по три. Два дня мы были заняты тем, что снимали шкуры и скребли их. Когда мы выловили, на наш взгляд, почти всех крокодилов, Дарси решил отвезти шкуры в Ялогинду. Наступало полнолуние, и поэтому охотиться с фарой стало трудно. Мы ехали прямиком по равнине в направлении, известном одному Дарси.

Мы уже выезжали на проселочную дорогу, которая вела к переправе через реку Николсон, когда грузовик Дарси передними колесами провалился в заросшую травой канаву, а носом уткнулся в насыпь с таким видом, будто хотел ее сдуть. С машиной ничего не случилось, но мотор заглох. Дарси никогда не пользовался стартером, потому что экономил аккумулятор для охотничьей фары, и стартер давно уже пришел в негодность. Я пытался лендровером вытянуть его грузовик назад, но не мог сдвинуть с места. Встал вопрос, что легче сделать: снять стартер и исправить его или прорыть в насыпи канаву, чтобы можно было вставить ручку. На всякий случай мы решили испробовать оба способа. Я копал, а Дарси снял стартер, починил его и поставил обратно. Мы кончили одновременно, но завели мотор ручкой, потому что Дарси не любил понапрасну тратить электричество. Со страшным ревом, содрогаясь и буксуя, грузовик выбрался из канавы, и мы поехали дальше.

Когда мы подъехали к переправе через реку Николсон, наступило время прилива, и вода поднялась по грудь. Оставалось только ждать, когда спадет вода. Мы поставили машины в тень под деревья, вскипятили чай и поели холодной баррамунды с хлебом, испеченным Фиф в походной печи.

Фиф все еще была расстроена тем, что наш лендровер не мог вытащить грузовик Дарси из канавы. Чтобы утешить ее, я для видимости немного покопался в моторе и сказал ей, что в коробке скоростей обнаружил неполадки с зажиганием, и выразил удивление по поводу того, что с такой неисправностью наш лендровер двигался вообще.

Включение переднего моста, или первой скорости, когда мы едем с Фиф, обычно затмевает для нее все события дня, хотя она и понятия не имеет, что это такое. Первая скорость для нее что-то вроде волшебной палочки, заставляющей лендровер совершать чудеса.

— Включи передний мост, милый! — просит она, как только мы оказываемся на скверном участке дороги, хотя в этом еще нет ни малейшей необходимости.

Когда я бывал в настроении, то устраивал настоящее представление, включая передний мост и для пущей важности вертя баранку то вправо, то влево. Фиф скачет на сиденье, как кенгуру, попавшее в кроличий капкан.

— Первую скорость, милый, — говорит она, когда я нарочно направляю машину в грязь. — Поехали туда, дорогой. Осторожно! Какое хорошее место! Интересно, взберемся мы на ту насыпь? На ту, где длинная трава и бревно.

А переезд через реку или ручей, когда надо снимать ремень вентилятора, а вода просачивается в кабину, долго еще служил ей темой для разговоров.

Лендровер был нашим единственным по-настоящему ценным имуществом, и поэтому я старался обращаться с ним осторожнее, следил за ним, и он был у нас в довольно хорошем состоянии. Я возил с собой столько запасных частей, сколько мог предусмотреть поломок. Случалось, я менял части, но Фиф говорил, что просто добавляю их. Бог знает что бы случилось, если бы мы попали в аварию и угробили машину. Все страховые компании мира не могли бы компенсировать Фиф потерю нашего лендровера. Это меня тревожило.

Дарси дремал под грузовиком, а мы с Фиф отправились к броду поплавать голышом.

Прилив не спадал весь день. Дарси ненадолго проснулся и объяснил нам, что прилив или отлив в заливе может продолжаться по нескольку дней из-за ветра и небольшой глубины. Например, однажды он видел три высоких прилива за один вечер. Итак, мы стали ждать.

После ужина мы с Фиф, утомленные плаванием, забрались в постель, а Дарси пошел караулить прилив. Он разбудил нас около полуночи. Вода в реке спала настолько, что, если двигаться осторожно, можно проскочить на тот берег, но она снова начинала подниматься, так что надо было спешить.

Мы переправились благополучно, не считая промоченных ног, и разбили лагерь на другом берегу. Дарси сказал, что Ялогинда все равно будет ждать рассвета, следовательно, с таким же успехом подождет и нас, и улегся спать поверх своего спального мешка, повесив только противомоскитную сетку.

На следующий день мы торжественно прибыли в Яло-гинду и выгрузили на складе наши мешки с крокодильими шкурами. Им предстоял еще дальний путь.

— Все теперь будут говорить: «Вот это охотники на крокодилов!» — сказала Фиф.

Мы поехали к пивной. В Ялогинде делать больше нечего, только ездить в пивную да обратно. Так поступил бы любой охотник на крокодилов после удачной охоты, и мы тоже ничего не имели против такого порядка, тем более что делать было нечего. Взяв несколько банок пива, мы пили его у стойки и болтали о крокодилах с таким видом, будто занимались охотой на них всю жизнь.

За очень короткое путешествие, короткое как по времени, так и по расстоянию, мы добыли более шестидесяти шкур крокодилов. По тому, как Дарси рассказывал обо всем, было видно, что он доволен и добычей, и нами.

Фиф собиралась зайти в маленький домик, где располагалась почта, чтобы отправить письма, и спросила у Дарси, не надо ли ему отослать что-нибудь. Однако он даже не знал, жив ли кто из его родственников.

— Да, верно, — сказал Стоунбол Джексон, — но мы совсем не учли, что я еще должен найти место, куда ее девать. А на это нужно время… и деньги.

— Брось ее в реку, закопай, сожги. Мне все равно, что ты с ней сделаешь после того, как уберешь ее отсюда. Обещал — сделай. А куда ее девать — это твое дело.

— Я нашел, куда ее девать, — терпеливо объяснил Стоунбол Джексон. — Но пока я все устраивал, улаживал, работки тут немного прибавилось.

Он легонько пнул сапогом рыбу, и вокруг поднялся рой рассерженных мух, а трактирщик скорчил рожу.

— Бьюсь об заклад, что меньше чем за три фунта тебе не найти никого, кто бы теперь убрал ее отсюда. Времена нынче тяжелые, — добавил он торжественно.

Трактирщик в конце концов согласился уплатить деньги, обозвав Стоунбола Джексона старым ворюгой. Стоун-бол принес брезент, расстелил его на полу, вкатил на него мокрую коричневую рыбью тушу и вытащил за дверь.

— Еще немного, и она бы совсем расползлась, — сказал он простодушно.

Мы вышли на улицу, чтобы посмотреть, что он собирается с ней делать дальше. Он перетащил рыбу через дорогу к дому сержанта полиции и скинул ее с брезента в огород. Потом он вернулся и забросил брезент обратно на грузовик Дарси. Он предложил помыть пол в пивной за десять шиллингов, но хозяин, решив, наверное, что и так потратил в тот день слишком много, помыл его сам.

Полчаса спустя пришло известие, что Стоунбола Джексона немедленно требуют к сержанту. Из окна бара мы наблюдали, как бедный Стоунбол закапывал дохлую рыбу в огороде у сержанта. На это у него ушло больше часа. Трактирщик был в восторге. Наконец-то Стоунбол Джексон наказал самого себя!

Но вернувшийся в пивную Стоунбол Джексон был не очень похож на человека, понесшего наказание. Он взял банку пива и с очень довольным видом уселся за стол.

— Ну что, на этот раз погорел? — смеясь, спросил хозяин пивной.

— Погорел? — сказал Стоунбол Джексон. — О чем ты говоришь?

— Мы видели, как ты закапывал рыбу в огороде у сер-жакта, — издевался трактирщик, — Надо было послушаться моего совета и бросить ее в реку.

— Черта с два, — сказал Стоунбол Джексон. — Вчера я продал ее сержанту за десять шиллингов на удобрение для его тыкв. И не брал ее отсюда, чтобы она протухла как следует. К тому же меня наняли закапывать ее. За час работы он заплатил мне фунт, посмотри!

В доказательство он вынул деньги и показал их.

Дарси это так позабавило, что он даже не стал ругаться из-за своего брезента, который был совершенно вымазан. Впрочем, брезент был старый и рваный. Дарси забросил его за пивную, потому что от него провонял бы весь грузовик, а Стоунбол Джексон выстирал брезент в реке и выкроил себе из него новый чехол для спального мешка. Для такого человека, как Стоунбол Джексон, иметь много денег значило лишиться всех радостей жизни.

Дня два спустя я видел, как трактирщик одолжил Стоунболу Джексону пять фунтов, потому что у того кончились наличные. В сущности они были добрыми приятелями, а постоянные их перепалки заменяли им дружескую беседу.

Так как известие, которое ожидал Дарси до половины второго, не пришло (хотя я не видел, чтобы он ходил на почту или узнавал об этом через кого-нибудь), я вернулся в лагерь, чтобы проведать, все ли в порядке у Фиф. Она развела большой костер, пекла хлеб и кипятила наше грязное белье. Она была очень занята, и я пожалел, что не остался в баре с Дарси. Однако я не стал возвращаться, а занялся лендровером. Когда стемнело, показался грузовик, выписывавший пьяные кренделя, и Дарси чуть было не свалился в костер, а потом в реку. Я завернул его в одеяло и оставил под присмотром Прушковица. Мы с Фиф проговорили допоздна.

На следующее утро мы с Дарси поехали в город узнать, не пришло ли его известие, и увидели большую толпу людей. На пятитонном грузовике прибыл бродячий цирк. Гвоздем программы был, по-видимому, боксер, который за пять фунтов дрался с любым желающим помериться с ним силой. Больше, кажется, ничего не было, разве что в киоске продавали сласти, прохладительные напитки и прочее. Для Ялогинды и это было настоящим событием. Представление начиналось в восемь вечера, и в пивной собралось много народу, готовившегося к нему.

Боксер и хозяин цирка разглагольствовали о том, какое великолепное представление они собираются дать, и громко заказывали себе все новые банки пива. Боксер с виду был настоящий головорез. Он пытался подыскать себе противника на вечер, но с ним не то чтобы драться, разговаривать никто не хотел.

Вид у циркачей был жуликоватый. Стоунбол Джексон вызвал их тут же на бой обоих сразу, но они только посмеивались, называли его папочкой и дедушкой. Тогда он выбил из руки боксера банку с пивом и ретировался в дальний угол пивной, где рассказывал всем, какими трусливыми собаками оказались приезжие.

Мы с Дарси вернулись на лендровере в лагерь за Фиф. Дарси, описывая Фиф вечернюю программу, ввел ее в небольшое заблуждение, и нам пришлось целый час дожидаться, пока она выбирала платье и наводила красоту, готовясь к тому, что она твердо считала цирковым представлением.

Когда мы вернулись в город, там уже возник выгоревший полосатый шатер, слабо натянутый между пивной и лавкой, рядом с цирковым грузовиком, а на самом грузовике были разложены разноцветные коробки с шоколадом, конфетами и прочим. («А где все звери?» — спросила Фиф). Мы вошли в пивную и увидели, что главная часть представления уже окончилась. Стоунбол Джексон трахнул боксера стулом, сломал ему нос и разбил бровь. Номер с боксером откладывался, но «остальная часть представления все равно состоится». Самая большая со времен основания Ялогинды распродажа конфет, шоколада, прохладительных напитков, шаров, леденцов, свистков, кукол, сластей, игрушек и жевательной резинки начнется в большом киоске ровно в восемь!

Стоунбол Джексон спал на полу, подложив под голову банку из-под пива и прикрыв «от шума» глаза позаимствованной у кого-то шляпой. (Он обычно говорил, что шум переполненного бара убаюкивает его лучше колыбельной.)

Мы подождали, пока не начался цирк, хотя бы для того, чтобы хлопотные сборы Фиф были ненапрасны, и купили несколько пакетиков конфет. Дарси купил Фиф свистульку, которая разворачивалась, когда в нее дули, и несвоевременное пасхальное яичко. Потом мы вернулись в лагерь, так как у пивной начинались драки. Фиф заварила в большом котелке чаю покрепче, чтобы перебить неприятный привкус, оставшийся во рту после цирка, и мы легли спать.

Дарси в ту ночь не спалось. Он подошел, присел на корточки у нашей противомоскитной сетки, и мы разговаривали несколько часов подряд. Фиф спала, а я сел и спросил его, правда ли, что большие крокодилы затаскивают лошадей и прочую скотину в воду, топят их, а потом жрут.

— Некоторые большие крокодилы утаскивают коров и лошадей в воду, — сказал он. — Иногда столько, что даже сожрать не могут. Они оставляют недоеденное другим крокодилам, а сами ждут, когда скот снова придет на водопой.

— Но разве коровы не знают, что в реке водятся крокодилы?

— Знают. Но в этих краях от водоема до водоема часто бывает миль до пятидесяти, и скоту приходится пить солоноватую речную воду. Вот тут-то крокодил и ждет. Не так уж много мест, где пологий берег позволяет животным легко заходить в воду, понятно? На водопое они топчутся в иле и взбаламучивают воду. Скотина тянется к чистой воде и заходит в нее по самое брюхо. Она любит побарахтаться… так что у старого крокодила большие возможности.

— Дарси, а как крокодилы хватают коров?

— Они просто медленно подплывают к выбранной жертве и внезапно вцепляются в нее сбоку. Потом они уходят под воду, зажав голову животного в пасти. Вес крокодила больше, чем корова может вытянуть, и она тонет.

— Ну, а свиньи и животные помельче?

— Крокодил может перекусить пополам свинью или валлаби, — сказал Дарси. — Однажды в устье реки я нашел место, где крокодил схватил кабана, лежавшего в грязи среди мангровых зарослей. Челюсти у крокодила настолько мощные, что он не только выдрал у кабана брюхо, но и переломал попавшие в них вместе с брюхом стволы ман-гров.

— Ух черт! А как они хватают валлаби?

— Однажды я видел, как двенадцатифутовый крокодил следил за скачущим по берегу кенгуру. Когда кенгуру был в нескольких ярдах от воды, крокодил громко зарычал, рванулся и помчался к нему быстрее любого человека. Кенгуру так оторопел, что не тронулся с места. Крокодил схватил его и очень быстро утащил в воду. На траве осталось много крови…

— До какой длины вырастает крокодил, прежде чем стать людоедом? — спросил я.

— Не все большие крокодилы людоеды. И не все они убийцы скота. Скот и лошади появились в этих краях уже при жизни нынешних больших крокодилов. И ни один крокодил не живет только человечьим мясом, хотя некоторые очень старые крокодилы иногда опрокидывают каноэ и хватают людей, потому что они не могут добыть себе пищу другим способом. Некоторые из убитых мной самых больших крокодилов были медлительны и глупы и питались лишь крабами и рыбой, плавающей вдоль берега в устьях рек. Но если крокодилу приходится туго, он готов и способен на все, в противном случае он довольствуется тихой жизнью.

— Нужна ли им соленая вода, Дарси?

— Нет, крокодил очень легко приспосабливается. В этом, вероятно, причина того, что они выжили. Как-то я встретил большого соляника вообще милях в семи от воды. Других встречал в пресных озерах за много миль от моря или реки. Когда эти водоемы начинают пересыхать, крокодилы проходят много миль до другого места, где воды больше, по такой местности, в которой человек не выжил бы, умер бы от жажды. Их иногда видят далеко в открытом море. Они живут на островах, на побережьях, в болотах, в ручьях и реках — всюду, где находят пищу, воду и тепло.

Дарси был ходячей энциклопедией. Когда мы его просили что-нибудь объяснить, он даже говорил языком справочников.

— Есть ли у них какие-нибудь враги, кроме человека?

— У больших крокодилов их нет, — ответил Дарси. — Самый большой и единственный враг крокодила — охотник, да и то с недавних пор. И при этом крокодилу страшны не ружье, не сеть, не ловушка, не яд, не старость, а маленькая фара. Можно убить несколько крокодилов, подкравшись с винтовкой к воде, но только фара достойно противостоит коварству опытного крокодила. В реках и озерах было много голодных крокодилов, пока не появился охотник с фарой. Так как свет, сделав то, что не смогло сделать время, снизил численность крокодилов, у оставшихся в живых стало больше пищи. Крокодил, следовательно, стал не так опасен для скота и пловцов, как был лет пятьдесят назад.

Он рассказывал о крокодилах часами. О непостижимой тайне их появлений и исчезновений. О том, как однажды ночью большой крокодил, на которого он охотился несколько месяцев, вдруг всплыл на свет, как будто пришел его черед попасть под гарпун. И о том необъяснимом чувстве, которое подсказывает явно спящему крокодилу, что к нему подкрадываются.

— Крокодил — трус, если на него нападают, и бесстрашен, если нападает он. Я никогда не видел крокодила, который бы напал, не замыслив нападение заранее, но я знаю много случаев, когда крокодил наблюдал за добычей по нескольку дней или недель, прежде чем напасть.

— Может быть, они просто еще не голодны? — предположил я.

— Я убил много крокодилов с полными брюками, когда они подбирались в воде к собакам или валлаби. Собаки для них — особое лакомство. Крокодил может отпустить кенгуру, но собаку съест всегда. Мой пес загнал на мелководье свинью, и тут его схватил крокодил. Он перетащил собаку через реку, выбрался на илистый берег, перекусил ее зубами и сожрал. Это случилось на одном из притоков реки, над которыми, по-моему, не раздавалось еще ни единого выстрела. Крокодилы там были такие нахальные, что после того, как они утащили мою собаку, я перенес свой лагерь на полмили от берега.

— Дарси, а днем они надолго выползают на берег?

— Когда вода теплая, крокодилы остаются в ней боль-тую часть времени, а зимой, когда вода становится холодной, они выходят на берег…

— Какого самого большого крокодила вы убили, Дарси?

— Я убил много тысяч крокодилов, — сказал Дарси, — но ни одного больше восемнадцати футов длиной. Я верю, что они вырастают до двадцати футов и больше, но я убил пятьдесят или шестьдесят крокодилов длиной восемнадцать футов — вот все, чем я могу похвалиться. — Он сказал это каким-то даже виноватым тоном. — Однако не оставляю мечты убить в один прекрасный день двадцатифутового.

— Сколько лет они живут? — спросил я.

— Не знаю, но думаю, что некоторым очень старым больше ста лет. Об этом много спорят.

— А они хорошо приручаются?

— Никак не приручаются — ни хорошо, ни даже плохо. Никто не способен по-настоящему изучить крокодила, потому что мы можем только попытаться сравнить их поведение с поведением людей, и окажется, что это несравнимо. Собака агрессивна или труслива, птица боязлива, рыба беспокойна, кабан храбр и защищается, когда на него нападают, крыса подлая. Все это можно понять. Даже об акуле можно сказать, что это движущийся аппетит, и она больше всех похожа на крокодила, если судить по поведению. Но еще ни один человек не подружился с крокодилом. Можно вырастить его из яйца, кормить его, заботиться о нем всю свою жизнь. А потом он убьет тебя, потому что он крокодил, а крокодилы и люди отличаются друг от друга больше, чем жара от холода. Это разница в миллионы лет. Время проглядело крокодилов.

За деревьями уже брезжил рассвет, Дарси встал и, неуклюже ступая одеревеневшими ногами, пошел сквозь нарождающиеся тени к своей одинокой постели. Ни за какую цену я не упустил бы такого разговора. Отоспаться можно потом, а такой человек, как Дарси, да еще в таком настроении — явление редкое.

Не все из того, что он рассказывал мне о крокодилах, встречалось потом на практике, но я ни в чем не обнаружил его неправоты, даяже в его теориях. В книге, которую выписала Фиф, писалось лишь о том, что крокодилы, эти самые большие из всех живущих пресмыкающихся, достигают длины от шестнадцати до тридцати футов и не сходят со сцены более сотни миллионов лет, не меняя своего внешнего вида, образа жизни и излюбленных районов расселения. Я считаю, что Дарси знает о ныне живущих крокодилах гораздо больше, чем об этом можно вычитать в любой книге.

Тогда я еще не видел крокодила, живущего в соленой воде, но рассказы и пояснения Дарси убеждали с той же силой, что и вид коровы, которая вскоре попалась мне на глаза. Она беспомощно стояла на лугу, нижняя челюсть ее была оторвана.

Я наблюдал, как Дарси работает с фарой. На излучине он медленно проводил лучом по всему новому участку реки. Если там были крокодилы, их глаза сразу загорались. Но, даже заметив крокодила, Дарси продолжал обшаривать лучом еще не обследованное пространство на тот случай, если там окажутся другие крокодилы или крокодил побольше. Луч обегал каждый берег по нескольку раз, а затем по мере продвижения лодки устремлялся вперед.

Через полчаса беззвучная гребля прекратилась, так как Дарси погнал лодку на красный огонек, мерцавший в прибрежных камышах. Потом он вдруг резко сменил направление, и лодка поплыла вниз по течению, где ярко горели широко расставленные глаза большого соляника.

Что нам маленький крокодил, засевший в камышах! Впереди был здоровенный!

Дарси равномерно греб к глазам, горевшим на конце неподвижного луча, и я был уверен, что мой первый большой соляник не уйдет. Я слышал собственное прерывистое дыхание. Вдруг через борт лодки перескочила рыба сарган и забилась в черпаке. От испуга я чуть не вскрикнул, и прошло секунды две, прежде чем я пришел в себя и выкинул проклятую рыбу за борт. Крокодил не двигался, а Дарси продолжал грести, будто и не слышал моей возни с рыбой.

Мы все ближе… и вдруг глаза исчезают. Дарси перестает грести, но лодка движется вперед по инерции. Крокодил может снова появиться… вот он, подальше. Плывет. Здесь глубоко. Надо гарпуном…

Еще ближе… шест у Дарси в одной руке, весло в другой. Он не спеша берется рукой за провисшую веревку, один конец которой привязан к наконечнику гарпуна, а другой к лодке. Вот морда, глаза… нос и толстая шея еще под водой. Мы подошли слишком близко! Бросай же! Да-ва-ааай! Тащи его!

Подняв пенистый столб воды, крокодил исчезает, но по веревке, сбегающей с носа раскачивающейся лодки, видно, что наконечник засел в нем крепко. Дарси подбирает упавшее за борт древко, спокойно кладет его в лодку и берет нож, просто на всякий случай.

Веревка перестает разматываться. У Дарси между ногами лежит еще несколько витков. Он берет винтовку и щелкает затвором. Потом несильно натягивает ослабшую веревку, чтобы узнать, где крокодил. Последние витки веревки исчезают в воде, и лодка рывком разворачивается вполоборота.

Тишина. Река как масло. В мангровых зарослях с шумом бултыхаются крабы, на свету, как стальные лезвия, серебрятся в грязи бычки. Лодка медленно скользит поперек реки. Крокодилу придется всплыть, чтобы набрать воздуха…

Вдруг красные глаза появляются на середине реки. Успокоительно гремит винтовка, показывается громадное белое брюхо и, уносимое течением, начинает погружаться в воду.

Быстрей! Надо тащить, а то утонет. Веревочную петлю на пасть. Он еще дергается.

— Передайте топор.

Удар по шее! Еще удар! Теперь ему конец. Тащим к берегу. Привязываем к дереву веревкой и вырезаем наконечник гарпуна. Надламываем ветви — замечаем место.

— Запомните то сухое дерево, что торчит из воды. Мы еще вернемся и снимем с него шкуру завтра, когда спадет вода. Примерно такого же размера, что и предыдущий, футов четырнадцать. Если шкура первосортная, получим за нее фунтов тридцать. Я не заметил на ней никаких шрамов. А сейчас вернемся и поищем того пресняка, которого видели во время перекура.

— Дарси, как вы думаете, сколько еще крокодилов мы добудем?

Дарси перестал сматывать жесткую мокрую веревку и, взглянув на меня, ослепил фарой, горевшей у него на лбу.

— Если мы даже не добудем больше ни одного крокодила сегодня, можно считать, что успех есть. По такой реке можно грести всю ночь и ничего не увидеть.

Первый крокодил был еще в камышах. Дарси подогнал к нему лодку, выстрелил из винтовки, ударил топором в основание черепа и передал трофей мне. Пятифутовый пресняк.

Мы осветили еще одного большого крокодила, который ушел под воду, когда нам оставалось до него еще ярдов пятьдесят. Дарси выключил свет, и мы сидели в темноте примерно полчаса. Вдруг свет зажегся снова, и луч быстро нашел глаза. Ярдах в пятидесяти выше по течению. Подпустив нас ярдов на двадцать пять, крокодил снова погрузился. Дарси направил лодку туда, где исчезли глаза, но он, кажется, ждал появления крокодила на другой стороне реки. Так и случилось. Дарси выстрелил в появившегося из воды крокодила и успел воткнуть в него гарпун, прежде чем пресмыкающееся утонуло, но при этом сам упал в воду. Встревоженный, я чуть было не сделал неловкую попытку спасти его, бросившись следом, и ему пришлось сказать мне, чтобы я навалился на противоположный борт, так как, взбираясь в лодку, он мог перевернуть ее. Подобрав древко гарпуна, Дарси стал осторожно подтягивать крокодила, а я стоял позади него с винтовкой наготове. Это был крокодил длиной в одиннадцать футов. Признаков жизни он не подавал. Дарси на всякий случай ударил его топором, и мы втащили животное в лодку.

Ниже нам встретилась еще одна «здоровенная дубина», но Дарси не стал тратить время на него. Только мы увидели его глаза, как он сразу исчез.

Когда мы возвращались, в лагере было темно, но собаки не дали нам проехать мимо. Фиф встала, чтобы посмотреть, что мы привезли, и приготовить нам поесть. В два часа мы легли спать, а в семь нас разбудил Прушко-виц. Он лаял на семифутовую коричневую змею ярдах в пятнадцати от лагеря. Я прострелил ей голову из своей винтовки, и мы сфотографировали Прушковица, неодобрительно скалившегося на змею, уложенную в кольца рядом с лендровером.

Позавтракав мясом кенгуру, мы сняли шкуры с двух крокодилов, привезенных накануне. Потом поплыли вверх по реке, чтобы снять шкуру со «здоровенной дубины», привязанной к дереву. К полудню мы засолили, скатали и упрятали в мешок три шкуры. Затем мы подготовили снаряжение и самих себя к переезду. На следующий день мы собирались разбить лагерь у слияния рек, о котором говорил Дарси, и снова приступить к работе. Той ночью мы уже не охотились.

На следующее утро мы отправились вверх по реке Манере в большой лодке с подвесным мотором, таща маленькую лодку на буксире. Дарси и слышать не хотел о том, чтобы оставить ее, к тому же в ней оказалось удобно везти собак. Они причиняли нам уйму неприятностей, лазая по снаряжению и пачкая его мокрыми лапами. Прушковиц был очень возмущен тем, что ему не разрешили ехать с людьми в первой лодке.

Мы проехали мимо того места, где убили первого большого крокодила. В камышах плавал раздувшийся труп большого быка.

— Должно быть, его затащил в реку и утопил большой крокодил.

— Не всю скотину утаскивают и топят. Она может свалиться с высокого берега и не найти пологого места, чтобы выбраться обратно. В каждой смерти на реке крокодила обвинять нельзя, но в большинстве случаев виноват он.

В тот день мы увидели трупы пяти коров и нескольких кенгуру, плывшие по реке, и еще несколько раз до нас донесся запах мертвечины.

За излучиной мы увидели громадного и серого, как броненосец, крокодила, скользнувшего в воду. Дарси сказал, что он услышал нас издалека и ждал, чтобы познакомиться. Было что-то пренебрежительное в том, как неторопливо он погружался в воду. Мы увидели стаю летающих лисиц. Они висели на деревьях, а когда мы приблизились, стали тучей кружиться над нами и пронзительно кричать. Валлаби выскакивали из тенистых уголков и мчались вверх по крутым берегам. То и дело мы кричали на неистовавших собак, бросали в них палками, подобранными в воде. По песчаной отмели пробежала черная свинья, а за ней цепочка из четырех крохотных поросят. Они исчезли в гуще сухого кустарника, не нарушая строя, будто прорепетировали это заранее. Со склонившегося над водой дерева доносился резкий крик белых какаду.

На некотором расстоянии от слияния рек мы нашли хорошее место для лагеря, рядом с источником и вдали от всякой мерзкой живности. Место это было совершенно незнакомо мне, но в нем царила какая-то привычная атмосфера. Наверно, потому, что со мной была Фиф.

Больше всего я люблю вспоминать о событиях, случившихся во время нашего пребывания в верховьях медлительной Манары. В первую же ночь мы добыли старого семнадцатифутового крокодила. Нам двоим понадобился целый день, чтобы снять с него шкуру. Одному человеку поднять ее было не под силу. Мы загарпунили кенгуру, который плыл по реке, преследуемый одиннадцатифутовым пресняком. Этот валлаби нужен был нам, чтобы накормить собак. Дарси решил, что крокодила тоже упускать не стоит. Такого большого пресняка он видел впервые. Я тоже.

Собаки, за которыми мы присматривали, доставляли нам гораздо больше хлопот, чем мухи и москиты. Они все время дрались, воровали что-нибудь, вертелись под нога» ми, исчезали или шумели. Прушковица они раздражали не менее, чем нас. Боюсь, что единственным их другом была Фиф.

Мы подстрелили восьмифутового соляника, лежавшего на бревне, а в одной из речек загарпунили одноглазого «негодяя». (Я так и не узнал, к какому виду относился этот «негодяй», но таких крокодилов много повсюду. И звучит неплохо.) Мы открыли приток реки, по которому еще никто не плавал, если судить по тому, что, когда мы хотели войти в него на лодке, нам пришлось прорубать проход в нависших ветвях.

— Но это не значит, что на крокодилов, живущих в этой речке, никогда не охотились, — сказал Дарси. — Они передвигаются с места на место, и большинство из них бывало на большой реке достаточно часто, чтобы познакомиться с подвесными моторами, экспертами в больших шляпах и скорострельными винтовками. Может быть, поэтому они и забрались в эту речку. Ведь в большой реке крокодилу живется лучше.

Я начинал понимать, что происходило с Дарси, когда он подавался вперед и освещал крокодила фарой. Его внимание было сосредоточено не столько на том. что он мог увидеть, сколько на том, чего не было видно. Его интересовало не то, что крокодил делает, а то, что он может сделать. И если крокодил оставался на месте, дело его было мертвое.

— В малых реках ожидайте, что крокодил всплывет снова у другого берега. На больших реках он покажется на середине. Если же он погружается в воду и всплывает выше или ниже по течению, значит, он куда-то плывет и не даст приблизиться к себе, пока не доберется, куда ему надо, и не почувствует себя в безопасности. Но это просто мои предположения, о крокодильих привычках говорить трудно.

Дарси нырнул в воду на восьмифутовую глубину за убитым крокодилом.

— Если бы он был только ранен, его бы здесь уже не было. Я могу нащупать его шестом, но обвязать веревкой не могу. Передайте гарпун. Я нырну и воткну его в крокодила, а потом попробуем вытащить труп.

Вытащили.

Я учился грести и подкрадываться. Однажды я плыл один вверх по реке с канистрой воды на корме в качестве балласта, как вдруг увидел голову и плечи довольно большого крокодила, отдыхавшего на берегу. Я отъехал назад, чтобы он меня не увидел, и пристал за поворотом к противоположному берегу. Крадучись, шел я вдоль прибрежных зарослей с винтовкой наготове и каждые двадцать — тридцать ярдов подкрадывался к берегу, чтобы взглянуть на крокодила. Он не трогался с места. Наконец я медленно просунул винтовку сквозь кусты. Попасть в крокодила было нетрудно, но для верности я прицелился несколько раз, прежде чем мягко нажал на спуск, поймав в крест оптического прицела заднюю часть черепа, как рекомендовал мне Дарси. Крокодил повалился на бок и медленно сполз в воду.

Я подбежал к лодке и проплыл с полмили до лагеря, чтобы взять острогу, ножи для снятия шкуры и Фиф. Вернувшись на место, мы ощупывали дно на глубине десять футов, когда позади нас послышалось фырканье. Мы обернулись вовремя и заметили голову крокодила, уходящего под воду. Значит, он тяжело ранен, в противном случае он убрался бы отсюда совсем… Однако он все еще жив.

Мы сидели в лодке, ожидая, когда он появится снова. Я взял винтовку. Нам показалось, что мы просидели молча целый час, пока на поверхности воды у берега не появилась большая голова. Я стал поднимать винтовку, но Фиф закричала: «Смотри!» — и крокодил снова исчез под водой. Мы опять подождали, и я шепотом говорил Фиф, что я ей еще покажу, когда мы вернемся в лагерь. Потом она снова закричала: «Смотри!» — и показала на что-то за моей спиной. Я с шумом повернулся в лодке — это был крокодил, он выползал на берег умирать. Я выстрелил ему в ухо, потом еще раз. Четырнадцать футов шесть дюймов и первосортная шкура.

Я так обрадовался, что забыл поругать Фиф за то, что она кричала «Смотри!», пока мы не начали снимать шкуру, а тогда было слишком поздно. Потом я стал ворчать на нее за то, что она оставила в траве хороший точильный камень Дарси, где он мог потеряться. А Фиф начала издеваться надо мной, ехидно называя меня великим и свирепым охотником. Пора опять поставить ее на место. Если она еще раз осмелится… Она у меня получит, я покажу ей, кто глава семьи.

Дарси был очень доволен тем, что я сам добыл крокодила.

— Это лучше, что вы его чуть не потеряли. Если бы пуля прикончила его сразу, вы бы ничему не научились.

В полдень мы поставили поперек реки сеть на барракуду, но попалась всякая ерунда вроде скатов, пилы-рыбы и акул (это в пресной-то воде!).

Пофыркивали собаки, которые забрались в воду и лежали там в прибрежной тени. Мы ели, спрятавшись под противомоскитные сетки, чтобы мухи не садились на еду, как вдруг послышался всплеск и оборвавшийся визг одной из собак, находившихся под нашим присмотром. Больше мы ее не видели. Мы схватили винтовки и подбежали к воде, но поделать ничего не могли, разве что рассчитаться с крокодилом-убийцей во время следующей ночной охоты. Надежда оказалась напрасной.

Около лагеря совсем не было крокодилов, некого было даже подозревать в убийстве собаки. До сих пор в жаркие дни мы плавали в реке возле лагеря. Меня бросило в дрожь при мысли, что Фиф тоже подвергалась опасности, и я стал ругать ее.

Мы с Фиф начали охотиться по ночам одни, когда Дарси не хотелось выезжать. Мы добыли нескольких крокодилов, но самый большой из них был только двенадцати футов.

— Мы уже распугали больших крокодилов. Они убрались отсюда или прячутся, — сказал Дарси.

Мне нравилось пускать в ход гарпун, даже когда в этом не было необходимости. В этом было что-то волнующее, что-то первобытное. Охотясь с одной винтовкой, такого удовольствия не испытаешь никогда. Я возил гарпун с собой в лодке, даже отправляясь на охоту в такие места, где река была настолько мелкой и узкой, что он становился лишь обузой.

Однажды Дарси загарпунил крокодила и не мог понять, почему тот не всплывает, чтобы набрать в легкие воздуха, и не сопротивляется, когда его стали подтягивать за веревку. Когда Дарси выловил крокодила, оказалось, что тот мертвым-мертвешенек. Гарпун угодил в позвоночник и перебил спинной мозг.

Днем, сняв с крокодилов шкуры и пообедав, мы с Дарси забирались под противомоскитные сетки и говорили о крокодилах. Я начинал понимать этого человека. Долгое время до меня не доходило, почему такой прекрасный специалист, как Дарси, может проявлять такую небрежность в отношении орудий своего труда. Ведь из-за этого множество крокодилов было упущено. Однажды его винтовка дала осечку, в другой раз заклинило затвор. Гарпун тупой, веревка спутана. Фара часто выходит из строя. Это расстраивало и озадачивало, пока я не понял, что таким образом он инстинктивно способствует восстановлению поголовья крокодилов в тех реках, на которых ему еще придется охотиться. Такой человек, как Дарси, мог перебить всех крокодилов в реке, и они не скоро появились бы в ней снова. Состояние его снаряжения было своеобразной гарантией того, что для размножения и для следующей охоты останется еще много крокодилов. Я думаю, что если бы крокодилы стали так редки, что это поставило бы под угрозу тот образ жизни, который вел Дарси, то он занялся бы своим снаряжением, капнул масла на оружие, достал моток изоляционной ленты для фары и, может быть, изредка проходился бы напильником по наконечнику гарпуна.

И только много позже, когда мы охотились на крокодила-людоеда, я увидел, на что способен Дарси, если это необходимо. Если крокодил, которого ему надо непременно уничтожить, может быть убит одним из известных способов, Дарси выберет наилучший для данных условий.

Несмотря на то что он делился со мной всеми секретами охоты на крокодилов, мне порой казалось, что у меня никогда не будет того чутья, которым обладал Дарси. Так, в каком-нибудь месте, которое ничем не отличается от сотен других мест, он становился особенно внимателен, и там в самом деле оказывался крокодил.

— Дарси, а прежде вы добывали здесь крокодилов?

— Нет, — отвечает он, глядя на противоположный берег. — Но я чую их.

Но неужели он чуял в прямом смысле этого слова? Нет, я, наверное, просто приписывал ему необыкновенные способности.

На другом берегу реки расположились лагерем какие-то путешественники, и из чистой вежливости Фиф отправилась туда на лодке и пригласила их отведать жаркое из

голубей, на которых была запрещена охота. Они, наверное, подумали, что она пошутила, и отказались. А может быть, это не были обычные охотники. На всякий случай жаркое мы выбросили.

У нас кончились соль, продовольствие и охотничьи припасы. Пора было возвращаться на нашу базу вниз по реке. В последний раз мы поели баррамунды, погрузили наши пожитки в большую лодку, а оставшихся трех собак — в маленькую и отправились обратно к нижнему лагерю, в котором мы не были три недели и два дня. Из меня и в самом деле стало получаться что-то вроде охотника на крокодилов. Два раза мы с Дарси ездили за Живыми крокодилами для того человека, который отдал нам лодку. Поймали двух трехфутовых соляников и восемнадцатидюймового пресняка. Дарси повел лодку с мотором вниз по реке в Ялогинду, а мы с Фиф поехали на машине, захватив все снаряжение.

Сообщать о собаке, которую утащил крокодил, выпало на долю мне. Разумеется, она оказалась любимой собакой ее владельца, одним из лучших породистых чистокровных псов в окрестностях залива. Крокодилы всегда выбирают лучших. Впрочем, он очень обрадовался живым крокодилам, и мы расстались мирно.

Мы с Дарси поехали в лагерь за грузовиком, а также за мешками со шкурами, чтобы передать их своему агенту в Кэрнсе.

Согласно дневнику Фиф, в эту поездку мы добыли двести шестьдесят четыре фута крокодилов. На добрых пятьсот фунтов стерлингов. Но чек нам вручат только после того, как вернемся из поездки, которую мы собираемся совершить вдоль берега залива к реке Робинсона… или дальше, если управимся до сезона дождей. Возможно, доберемся до самого Арнхемленда.

— Оно заряжено, так что не трогай спускового крючка, пока не изготовишься для стрельбы. Возьми его с собой туда и выстрели в то дерево. Ни на кого не направляй.

Мы попрятались, а мужчина пошел в сторону озерка, неся оружие с таким видом, будто это была спящая гадюка. При выстреле в стволе винтовки развивается двадцатитонное давление. Изобретатели его, я уверен, никогда не предполагали, что детище будут разряжать подобным образом. Абориген дрожащей рукой поднял оружие примерно в направлении дерева, вытянул при этом руку как можно дальше, а лицо отвернул, словно не желая глядеть на какую-то мерзость. Потом он выстрелил.

Никто не мог бы определить, куда полетела пуля, но человек и обрез разлетелись в разные стороны. Впечатление было такое, будто он сначала отпрыгнул от обреза и лишь потом выстрелил. Управляющий сделал ему выговор за то, что он уронил обрез в грязь. Убедившись, что оружие не разорвалось, управляющий стал испытывать его сам. Оно чуть не вырвалось у него из рук, а пуля подняла фонтанчик пыли далеко в стороне от цели.

Нас всех пригласили пострелять из этого сказочного «пистолета», но мы уклонились. Это была безобразная поделка. Часа через два мы уезжали, и к тому времени, произведя тридцать устрашающе громких выстрелов, управляющий уже добился того, что попадал в четырехдюймовый ствол дерева с расстояния шести футов, крепко держа обрез обеими руками. Успех можно было счесть если не грандиозным, то шумным — перепуганные аборигены сбились в тесные группки и держались подальше.

Едем дальше. Пейзаж тот же самый, только равнина стала холмистой. Каменистые горбы чередуются с лощинами, по которым в сезон дождей текла вода. Растительность в лощинах немного зеленее, но и здесь преобладает тот грязный рыжевато-зеленый цвет, преследующий нас всю дорогу. Сотни миль предстоящего пути больших перемен не обещают.

Проезжаем Воллогоранг. Стоит он прямо на границе между Квинслендом и Северной территорией.[5] Фиф говорит, что теперь мы лучшие профессиональные охотники Квинсленда и Северной территории.

Свернув на ухабистую каменистую колею, которая когда-то была дорогой, мили две мы ползли на первой скорости к знакомому Дарси медному руднику. Хотелось добраться и устроиться засветло. Большая синеватая яма и груды руды. Могила изыскателя, который жил здесь много лет, добывая по нескольку мешков богатой руды всякий раз, когда ему была нужна еда или оборудование. В обрыве пещера, в которой он жил. Внутри все, как при жизни изыскателя, не считая двенадцатифутового скального питона, который, свернувшись, лежит горой на койке, подвешенной к потолку. Среди камней бежит свежая, чистая вода!

Располагаемся на ночевку на шуршащих листьях под большым деревом, преодолеваем искушение украсть маленькую походную печку из пещеры и на следующее утро по камням и пыли едем в направлении фермы Кал-верт Хиллз.

Дружелюбные люди. Опрятные, хорошо одетые девушки-аборигенки. Хозяина нет, но скоро будет. Сотни коз. Возле пруда шесть белых быков индийской породы, отмахивающихся длинными ушами от мух. Их выписали, чтобы скрестить с коровами хэрфордской породы, потому что они более спокойны, менее привлекательны для клещей, держатся друг друга, справляются с динго и хорошо переносят жару и недостаток воды. Слабая надежда на избавление от извечных бед — болезней, динго и безводья. Слишком много бед, слишком мало избавителей.

Привязываем Прушковица к лендроверу и остаемся ночевать на ферме. На рассвете нас с Фиф будит лай собак.

Следующий день — на овцеводческой ферме на реке Робинсона. Наедаемся свежей говядины. Делаем запас.

Говядину нам дают, так как знают: если не дать, мы заберем целую корову и засолим ее.

Добываем кенгуру для Прушковица и отдаем половину хозяину фермы для его собак. Получаем указания и едем вниз по течению до длинной глубокой лагуны в русле реки. Наконец снова крокодилы. Ну и дорога была!

В первую же ночь мы добыли в лагуне сорок восемь пресняков, а во вторую ночь — тридцать два. Они были толстенные! Мы снимали и скребли шкуры до самого вечера.

Движемся вниз, к Морю. Один из нас идет впереди ползущего лендровера и разведывает путь. Все время стреляем крокодилов, перемещаемся и снова стреляем. Снимаем с них шкуры у прудов, лагун, на берегах реки. Фиф по колено в воде, у ног мечется рыба, хватая плавающие кусочки соскобленного крокодильего мяса.

Дарси учит нас, как добывать холодную воду в лагуне, в которой вода такая теплая, что даже сидеть в ней неприятно. Берете кружку и выплываете на глубокое место, потом ныряете, непременно держа кружку вверх дном. Опускаетесь до холодной воды близ дна лагуны и резко перевертываете кружку. Я часто удивляюсь теперь, как это мы не боялись крокодилов, но в присутствии Дарси мы о них не думали. Возможно, он знал, что крокодилов там не было. В некоторых местах он говорил: «Здесь мы плавать не будем», и мы не плавали. Мы знали, что там, где он входит в воду, никакой опасности нет.

Нас с Фиф стала тяготить лагерная жизнь. Дарси можно было обвинить в чем угодно, но только не в соглядатайстве. Однако мы чувствовали себя неловко, когда он время от времени многозначительно покидал лагерь на часок-другой, чтобы мы могли поговорить о своем. У него не было никаких дел вне лагеря, а следовательно, и предлога для отлучек. Мы были так заняты охотой и обработкой шкур, что все свободное время проводили, отдыхая в душной тени под противомоскитными сетками, прячась от мух и вида крокодильих шкур. Мы с Фиф оставались наедине реже, чем в городе. Было очень жарко, и даже ночью Прушковиц лежал возле нашей противомоскитной сетки, так тяжело дыша, будто только что сделал хорошую пробежку но жаре. И нелепо было, что в такую-то жару и после тяжелой работы Дарси приходится отправляться на прогулки под палящим солнцем в те немногие часы, когда он мог отдохнуть. Поэтому мы с Фиф либо шептались о своих делах по ночам, либо не разговаривали совсем.

Однажды, после того как шкуры были обработаны, Дарси сказал, что ночью он отправится на охоту в дальний конец лагуны, возле которой мы расположились, и проведет там несколько часов, а на обратном пути будет стрелять крокодилов. Ему хотелось узнать, есть ли разница между охотой в начале ночи и под утро. Мне с ним идти нет никакой необходимости, потому что он собирается поохотиться там, где мы уже бывали, и рассчитывает добыть всего какую-нибудь дюжину крокодилов. Меня было легко убедить. Весь остаток дня и всю ночь мы с Фиф оставались бы наедине!

Черт побери, ну и не везет же! Через час после того, как Дарси скрылся из виду, появились верхом два скотовода, которые вели за собой навьюченных лошадей. Они остановились поболтать и напиться чаю. Выяснилось, что они работают на овцеводческой ферме на побережье и их послали заготовить мясо для этой фермы — подстрелить годовалого дикого бычка.

— Но это же владения Джека Ирпа, — намекнул я.

— Совершенно верно, — согласились они.

Так они и остались, болтали, расспрашивали о крокодилах, удивлялись тому, что Фиф здесь, пока не появились четверо аборигенов, которые ехали в низовья реки на территорию соседней фермы и тоже хотели подстрелить дикого бычка. Двое скотоводов с низовьев только ухмылялись, а аборигены вообще не смущались. Они просто делали привычное дело.

Все остались на ночь и сидели вокруг костра, пока не сгорел весь заготовленный нами хворост.

Вот и все о той ночи, когда нас оставили одних.

Утром проезжие разложили на земле друг перед другом карты и показали, где лучше всего охотиться на диких быков в тех местах, откуда приехала каждая группа. Затем они разъехались, чтобы воровать друг у друга мясо. Дарси прибыл тотчас после их отъезда. Он снимал шкуру с шестнадцатифутового соляника, который доставил ему немало острых ощущений. Мы с Фиф рычали друг на друга весь день.

Я рассказал Дарси о двух группах скотоводов, собиравшихся подстрелить по бычку на фермах друг у друга.

— Да, — сказал он, — это верно. Если есть такая возможность, они никогда не бьют скот на собственной территории. Человек бьет чужой скот, так как знает, что кто-нибудь убьет его собственную скотину, но об этом не говорят. Охотник на крокодилов все время стреляет чужой скот. Все знают это, но, так как он солит все мясо, которое не может съесть сразу, и у него ничего не пропадает, об этом тоже молчат. А по роду своего занятия охотник на крокодилов спасает много скотины.

В том место мы добыли всего четырех соляников, но великое множество пресняков, сотни их. Решив перебраться на новое место, мы обнаружили, что лендровер дальше не пройдет, и поехали вдоль реки обратно к ферме. Мы собирались добраться до Манангуры, а возможно, и до самой Борролулы, на реке Мак-Артура.

Загнав лендровер по самое брюхо в рыхлый песок и вынужденные вытаскивать его из речного русла при помощи лебедки, мы вооружились проволокой, шестами, веревками и пролили много пота. Видя, что наш лендро-вер не может выбраться самостоятельно, Фиф была безутешна и сказала, что он, наверно, стареет… или устал тащить громадный груз по такой тяжелой дороге. Я отнес это на счет искры зажигания, будто бы снова исчезнувшей из коробки скоростей, но мне кажется, она стала что-то подозревать. Тут вмешался Дарси и основательно погубил все, попросив меня объяснить, как работает зажигание в коробке скоростей. С тех пор Фиф потеряла веру в меня и в лендровер.

Попивая горячий чай в тенистой усадьбе овцеводческой фермы, мы разговаривали об аборигенах и их нравах. Управляющий рассказал нам, как его рабочие иногда приходят и говорят: «Мы уходим, хозяин». И в самом деле берут и уходят. Не считаясь с тем, что работа не закончена. Раз они решили уйти, их не заставят остаться никакие соблазны. Несколько недель или месяцев спустя они так же неожиданно возвращаются и приступают к работе, как будто не уходили с фермы ни на минуту. Они покрывают пешком невероятные расстояния. Во время своих путешествий другие аборигены часто заходят в усадьбу, и их обычно кормят, ни о чем не расспрашивая, пока они снова не пускаются в путь.

Он рассказал об испуге служанок, когда они впервые увидели керосиновый холодильник. И о шалостях двух девушек, которые становились на стулья и пытались задуть электрическую лампочку, когда он два года назад установил в усадьбе движок. И о дуэлях на палках, во время которых аборигены редко увечат друг друга… и о странных случаях, когда кто-нибудь получает настоящие увечья.

Мы расположились на ночевку рядом с озерком, снабжавшим усадьбу водой. С полдюжины «ручных» пресняков улеглись вокруг на камнях и бревнах и наблюдали, как мы жарим на обед бифштексы. Утром мы свалили шкуры и ялик в пустой сарай и весь день ехали до Ма-нангуры на реке Фелше. Там мы встретились со стариком, который оказался подлинным философом. Старина Энди собеседником был удивительным и порой смешил до слез. Он с великим удовольствием пил метиловый спирт из четырехгаллонных бидонов, украшенных этикетками с черепами, костями, надписями «Не пить!» и указаниями, что делать в том случае, если кто-нибудь случайно сделает глоток.

— Но ведь эта штука ядовита, — сказал я.

— Чепуха, — презрительно фыркнув, отрезал Энди. — В спирт никто не осмелится подмешивать яду. В противном случае отравилась бы половина Северной территории!

Мы поздно легли спать под навесом позади его хижины и проснулись рано утром, окруженные собаками и облепленные мухами. Дарси и Энди были старыми друзьями. Они уселись в тени и затеяли разговор о политике и знакомых. А мы с Фиф решили познакомиться с окрестностями и местным населением. Энди был единственным белым человеком. Аборигены с десятками своих собак жили на другом берегу реки. Они переправлялись через нее в долбленках. Когда Энди был кто-нибудь нужен, он выходил на берег и кричал во все горло. Аборигены не знали, кого кричат, из-за расстояния и из-за того, что Энди никак не мог запомнить их имен, хотя в лицо знал каждого. Поэтому один из них садился в каноэ и начинал грести к Энди. Тот кричал и махал рукой, чтобы абориген или лубра вернулись, и в каноэ садился другой… и так, пока не приходила очередь нужного человека.

— Черт знает что за жизнь! — говорил, бывало, он, вытирая большую белую бороду, забрызганную слюной от надсадного крика. — Секретариат по делам туземцев забрал всех моих лучших работников.

Он усаживался в большое кресло, с королевским достоинством ожидая прибытия вызванного аборигена.

Аборигены явно уважали старину Энди и не обращали внимания па его крикливость. Стадо под его началом было небольшое, а требования невелики и просты.

— Господь бог загнал меня в это проклятое место, и он обязан заботиться обо мне! — с негодованием говорил Энди.

(Но до нас доходили слухи, что он очень боялся полиции из-за какой-то давней провинности.)

Уинстон Черчилль был аборигеном, не развращенным цивилизацией, и делал превосходные копья. Он знал лишь несколько английских слов, которые употреблял неправильно, но был очень умным стариком, и вскоре мы с ним неплохо понимали друг друга. Я остановился, чтобы посмотреть, как он привязывает четыре проволочных крючка к древку бечевкой, пропитанной для защиты от влаги черным воском, добытым из улья маленьких пчел, не имеющих жала.

Он ни разу не поднял головы и не подал вида, что знает о моем присутствии. Покончив с острогой, он стал делать новое древко из изогнутого куска дерева «джин-ди-джинди». Он нагревал изгибы на углях костра, и, когда палка готова была вспыхнуть, он вынимал ее из костра и терпеливо разгибал. Это повторялось снова и снова, пока восьмифутовое древко не стало прямым, как ружейный ствол. Затем он прорезал четыре паза для крючков, приладил и привязал их. Обвязав тонкий конец древка, чтобы тот не расщеплялся, он выдолбил маленькое отверстие в торце для вумеры.[6] Достав вумеру, у которой аккуратно привязанный крокодилий зуб служил штифтом, Уинстон Черчилль с невозмутимым лицом быстро и точно метнул копье в листья, плававшие на мелководье.

Потом, взглянув на меня впервые, он вручил мне острогу и вумеру, чтобы я попробовал тоже. Через неделю я уже бил этой самой острогой рыбу. Сила и точность броска при помощи вумеры на расстояние до пятнадцати метров поразительны.

Я предложил Уинстону Черчиллю обменять острогу на банку табака «Лог кэбин». Он согласился на обмен с такой легкостью, будто мы договорились заранее. Потом он сел в большое каноэ и, взмахивая (искусно, как Дарси) веслом, пересек реку и вернулся обратно с двумя легкими длинными копьями для охоты на кенгуру и большой вумерой с плоскими резными боками. Копья были очень легкие и удобные, с наконечниками, вырезанными в форме сердца. Снова не обращая на меня никакого внимания, он стал упражняться, метая копья в старый лист рифленого железа, прислоненного к дереву. Своими копьями он пробивал лист железа с расстояния в шестьдесят ярдов. Скорость была так велика, а траектория такая пологая, что наконечники проходили сквозь лист, не ломаясь.

Я был поражен. Прежде я думал, что аборигены метают копье под углом вверх. А он держал копье на уровне уха, делал несколько резких взмахов, чтобы придать ему устойчивость, и метал прямо, как дротик. И копье летит в цель по такой плоской траектории, что его очень трудно увидеть, а о том, чтобы увернуться от него, не может быть и речи.

Поднося аборигену копья в третий раз, я заметил, что наконечник одного из них расшатался. Порывшись в лендровере, я отдал ему ручные часы Фиф в обмен на два копья и вумеру, прежде чем он сломал их, демонстрируя мне. Часы можно купить за пять фунтов в любом городе.

Однажды, перекусив дюгоневым жарким и хлебом выпечки Фиф, я заметил Уинстона Черчилля, который прогуливался поблизости с явным намерением обменять два копья с длинными наконечниками и короткими изогнутыми древками. Я пошел посмотреть, что это такое, и он при помощи слов, смысла которых я не мог расшифровать, и множества наглядных жестов объяснил, что копья эти предназначены для забоя скота. Очевидно, аборигены, пробегая рядом с задремавшим быком, суют ему копье между ребрами и исчезают быстрее, чем животное сообразит, что случилось. Копья часто ломаются, когда бык падает, но сделать новое древко совсем нетрудно.

Я продемонстрировал Уинстону Черчиллю свою винтовку с оптикой, показал, как стрелять из нее. Он выстрелил… прямо в крытую корой хижину, стоявшую на берегу реки. Слава богу, что в ней и за ней никого не было. Потом он невозмутимо предложил мне два своих копья за винтовку, стоившую шестьдесят пять фунтов стерлингов. На лице его промелькнуло что-то вроде удивления только тогда, когда я забрал винтовку и вместо нее вручил ему карманный нож с множеством всяких лезвий. Не слишком далекие предки Уинстона Черчилля не поняли бы этого вообще. Но он не обиделся на меня, так как позже вернулся с двумя боевыми бумерангами со сложной резьбой и страшными на вид. Каждый имел в длину примерно два фута и шесть дюймов и форму плоской жирафьей головы и шеи. Конструкция этих бумерангов не предусматривает их возвращения после броска, однако, если такая штука попадет в вас, пройдет много времени, прежде чем вы начнете интересоваться, куда она девалась. Я нашел пояс с патронташем, большую — серебряную брошь и бронзовый браслет Фиф и обменял их на бумеранги.

Я был восхищен совершенством формы и отделкой весел, которые служили аборигенам одновременно и рулями на их больших неуклюжих каноэ. Дарси рассказал мне, что у них часто уходит много дней на поиски подходящего куска дерева и изготовление нового весла, когда они теряют или ломают старое. Они берут кусок твердого и без единого изъяна дерева футов шести длиной и дюймов двенадцати шириной и задумчиво строгают, пока поделка не станет гладкой и почти невесомой. С той же упрямой настойчивостью они вырезают свои каноэ из больших кленовых бревен, которые часто находятся на большом расстоянии от стоянки.

Во время переходов абориген все время высматривает деревья, годящиеся на древки копий и каноэ, и замечает места на будущее. Однажды Дарси купил каноэ у одного аборигена-ковбоя за мешок муки, несколько фунтов сахара и противомоскитную сетку. Абориген только что пригнал ее с другой реки, впадающей в залив, проделав путь в полтораста миль. Он потратил на изготовление ее из бревна десять недель.

Я был не настолько честолюбив, чтобы приобрести каноэ, хотя они мне нравились, но на весло я позарился. Поскольку мы с Уинстоном Черчиллем уже наладили торговые связи, я снова порылся в своих вещах и пред-дожил ему моток цветной тесьмы, фонарик с плоской батарейкой, сигару и цифровой замок, который был в бездействии, так как я забыл цифру, которую надо было набирать. За все это он предоставил мне выбор из семи весел. Я не уверен, что то, которое я выбрал, принадлежало ему, но никто из зрителей не выразил протеста. Думаю, что потом он честно поделился с владельцем.

В тот же вечер, когда мы с Фиф раскатывали спальный меток, за углом послышались каркающие звуки, несомненно извлекаемые из диджери-ду.[7] Мы пошли посмотреть, что там, и увидели Уинстона Черчилля, который сидел, прислонившись спиной к стене хижины, уперев шестифутовый полый инструмент в большой палец ноги. Он хотел максимально использовать свой импровизированный рыночный день. Инструмент был изготовлен из полой ветки эвкалипта и разукрашен коричневыми и белыми узорами. При слабом свете, падавшем из окна хижины, вид у него был очень солидный. Уинстон Черчилль выдувал простую протяжную мелодию, время от времени втягивая воздух через нос, но ни на секунду не прерывая потока звуков. Хотелось бы знать, как он это делал.

Наступила моя очередь, и вскоре я кое-как овладел инструментом. Ду-диди, ду-диди, ду-диди-ду! Пришлось купить. Фиф оказалась не менее способной, чем я. Мы зажгли лампу и стали снова рыться в вещах. Пара дырявых штанов Фиф. Красно-желтое платье. Пара теплых носков. Большая игла. Зажигалка с запасом кремней. Нож в ножнах (запасной). Пригоршня шариков (крокодильи глаза, которые Дарси вставлял в чучела!).

Темные очки без одного стекла. Коробка слипшихся мятных лепешек. Уинстон Черчилль был доволен всем этим, а мы были довольны своим новым диджери-ду.

На следующее утро лубра, по имени Полай, выглядела очень нарядной в красно-желтом платье Фиф. Не то что Уинстон Черчилль, который являл собой уморительное зрелище, гордо выступая в розовых штанах Фиф и теплых носках.

В тот день мы покрыли сотню миль, добираясь до Борролулы по дороге с выбоинами, заполненными такой легкой пылью, что она разбрызгивалась, как вода. На дне выбоин торчали корни деревьев, нас так трясло на них, что приходилось ехать медленно. На переправе через реку Мак-Артур нам пришлось два часа ждать отлива. Рыча, машина пересекла реку по капот в воде, и Фиф визжала от восторга (там-то мы и подмочили все наши пленки). Затем мы свернули к Борролуле, которая была в нескольких милях вниз по течению.

В лавке мы поговорили со знакомыми Дарси и, захватив рома и пива, пошли в гости к Роджеру, который жил на холме над рекой. В Борролуле старину Роджера знают все. Он живет в квадратном баке, в котором прежде держали воду, торгует всякой мелочью, то и дело меняет шляпы и называет себя человеком, живущим в свое удовольствие. У него плохое зрение, длинные волосы и все время мира для интересных бесед. Мы разговаривали, пили и ели до полуночи. Потом мы с Фиф расстелили свой спальный мешок не совсем вне пределов слышимости. Когда мы засыпали, Роджер и Дарси все еще громко разговаривали.

К середине второго дня мы осмотрели в Борролуле все, что стоило видеть. До сезона дождей оставалось не так уж много времени, и мы двинулись обратно в Манен-гуру и, едва не задохнувшись в пыли, прибыли туда уже ночью.

конец веревки был привязан к лендроверу. Всего рассыпалось точно сорок восемь бочек. Фиф и я стали катать их и складывать, а Стоунбол Джексон с невинным видом наблюдал за нами в дверях пивной.

Мы остановились возле лагеря у реки, чтобы попрощаться с Дарси и Прушковицем и сложить последние вещи на лендровер. Дарси помог нам закрепить груз, а потом мы скрутили по цигарке из табака «Лог кэбин». Говорить больше было не о чем.

— Напишите мне письмо до востребования, — сказал Дарси. — Вы уезжаете как раз перед первым дождем.

Все мы посмотрели на небо. Солнце уже теряло свою летнюю силу и горело неярко, стискиваемое облаками, предвозвестниками сезона-соперника. Дарси был прав. Я посмотрел на Него.

Это был одинокий человек, в каком бы обществе он ни находился. У меня было такое ощущение, что ему нравится уединение, связанное с его работой на реках, и что наше присутствие ничего не меняло. Мы поехали, а они с Прушковицем остались возле своего потрепанного «блица». Дарси помахал в последний раз, и его жест растворился в плюмаже белой пыли позади лендровера.

Нам было очень жаль расставаться с Дарси. Он стал нашим самым близким другом.

пились охотиться на крокодилов. Однако никто из них не годился Дарси и в подметки. Включая нас.

Наша репутация как профессиональных охотников на крокодилов была тем выше, что в охоте принимала участие женщина. Многие набивались в поездки с нами. Иные предлагали большие деньги. Но нам было хорошо вдвоем, и мы только раз взяли с собой одного человека, да и то лишь потому, что он был чрезвычайно красноречив, и Фиф любила его послушать. Но он не продержался и до конца Поездки.

Он обладал незаурядным чувством юмора, и мы легко ладили с половиной его раздвоенной личности… с той, которая без удержу болтала. Та же его половина, которая, по слухам, была лучшим скрипачом джазового оркестра на всем побережье, почти дремала. Однажды я обругал Фиф за то, что у нее подгорел хлеб, а потом обругал Сирила за то, что он вздумал ругаться по этому поводу тоже. (Должен же мужчина где-то поставить точку.)

Я не знаю, кому из нас пришла в голову эта мысль, но в один прекрасный день мы вдруг поехали в Ялогинду с надеждой встретить Дарси и показать ему, что мы стали настоящими охотниками на крокодилов, зарабатывающими много денег.

«Блиц» стоял возле ялогиндской пивной. Казалось, что он так и не трогался с места. Прушковиц вышел из-под него и помахал нам хвостом с таким видом, будто мы тоже никуда не уезжали. Мы поспешили в пивную и нашли в ней Дарси. Все было как прежде. Не хватало только Стоунбола Джексона, который отправился поискать золотишко в Кимберли. Дарси страшно обрадовался. Он пожал мне руку и ткнул пальцем в живот Фиф.

Он улыбался, когда мы рассказывали ему о своих достижениях, а в соответствующих местах хмурился и качал головой. Дарси охотился на тех же реках и с тем же успехом. Он сказал нам печально, что не добыл еще своего двадцатифутового, но застрелил еще четырех восемнадцатифутовых. Мы заночевали на старом месте на берегу реки Манары.

— Поехали со мной на реку Клеланд к Семи эму. Там есть крокодил, который нас обоих чему-нибудь научит. Он ворует собак у аборигенов и скот на ферме в течение многих месяцев и становится все более наглым.

Там боятся за своих детей и женщин, которым стало опасно купаться в реке. Один человек уже пытался убить крокодила, но тот оказался слишком хитрым для него. Мне хотелось бы попробовать.

— Дарси, а с прошлого раза крокодилов прибавилось?

— Нет. По-прежнему много пресняков вокруг залива, но здоровенных дубин осталось очень мало. А там, где их мало, они научат вас кое-чему. Вы увидите, как плохо вы познали крокодилов, охотясь со мной и самостоятельно.

летний. Целый век он ухитрялся спасаться от гарпунов аборигенов, от фар и винтовок охотников на крокодилов. Удачливый и хитрый, он прожил большую жизнь, чтобы окончить ее на крючке, попавшись, как мелкая рыбешка. Или, может быть, его подвела старость? А возможно, ему было пора подыхать.

— Дарси, почему он не распрямил крючка или не порвал троса?

— Почувствовав себя пойманным, крокодил прекращает сопротивление, — ответил Дарси. — Этот, наверное, освободился бы запросто. Вот почему мы сделали вид, что проезжаем мимо. Так мы могли приблизиться настолько, что уверенно всадили пулю куда надо.

Мы постояли еще немного, а потом Дарси сказал:

— Он знал, что не надо трогать наживки. Для такого большого крокодила летающая лисица — это все равно что орех для голодающего человека. Желудок его был пуст, а мозг стар и утомлен необходимостью непрестанно прислушиваться и наблюдать. Нам повезло, что он не мог ничего добыть в другом месте. Пришлось бы нам тогда применить другие способы.

— Другие способы?

— Да. Есть фокус с сетью, основанный на использовании подъема и опускания уровня воды во время приливов и отливов. Я как-нибудь покажу вам его (он так и не показал). Есть ловушка с захлопывающимися воротами, которую я научился применять на Лиммене. Способы есть. В некоторых из них настолько отсутствует всякая логика, что их редко применяют, но крокодилы все-таки попадаются.

На стоянке услышали выстрел, и по реке потянулись каноэ, набитые галдящими аборигенами. Весть передавалась от каноэ к каноэ, и все больше взволнованных аборигенов спешили посмотреть на убитого крокодила. Мужчины, женщины, дети:

— Мы могли бы застрелить его с берега с помощью фары, если бы ждали там, где надо, — продолжал Дар-си, — но, убив крокодила, мы потеряли бы его навек, так как здесь река глубокая и быстрая. А мне нужна его шкура. Так-то лучше.

Фиф прибыла па неустойчивом старом каноэ с большой трещиной вдоль одного борта, которое пришло вместе с другими сталкивающимися каноэ, переполненными

оглушительно орущими аборигенами. Дети бросались в воду и в шумном восторге плескались в ней. Плавать в реке снова было безопасно, пока… Перед Дарси благоговели, как перед мессией. Мы горделиво стояли возле убитого крокодила и скручивали папиросы.

В общем гаме я услышал голос Фиф, которая сказала: «Чертов муженек», но притворился, что не слышал, и критически наблюдал за тем, как четыре аборигена, работавшие в прошлом году у охотника на крокодилов, снимали шкуру. Потребовалось пятнадцать человек, чтобы подкатить крокодила к берегу. Вечером на стоянке намечалось празднество, и весть о событии теперь облетит из конца в конец весь залив.

Фиф, Дарси и я поплыли в свой лагерь в самом большом каноэ, чтобы посидеть в тени за неторопливой беседой о «здоровенных дубинах».

— Я так никогда и не убью двадцатифутового крокодила, — с грустью сказал Дарси.

Мы вернулись в Ялогинду и попрощались с Дарси. Мы с Фиф отправились обратно на восточный берег залива, оставив Дарси, довольного одиночеством, в мире змей и рек, дрожащих миражей и жажды, наводнений и циклонов, старых крокодилов и внезапной смерти, которую несла его ржавая винтовка. Он возвращался на реку Ропер, чтобы поохотиться два месяца, оставшиеся до начала сезона дождей.

У нас с Фиф остаток рабочего сезона прошел без особых приключений. Тряские дороги, дымные ночевки, черные, прорезаемые лучом фары ночи и мешки со шкурами, отправляемые в Кэрнс, где в любой день мог появиться настоящий Харви Вильсон, которого ждал неожиданный удар со стороны сборщиков подоходного налога.

Мы достигли того, чего добивались, и теперь были на той стадии, когда всякий убитый крокодил уже не приносил нам новых ощущений. С приближением сезона дождей мы начали задумываться, куда нам теперь ехать и что делать дальше. Впервые я заметил это, когда Фиф в один прекрасный день сказала:

— А не поселиться ли нам где-нибудь в диких местах? Ты бы строил дом, а я бы пока готовила на очаге под открытым небом. Мы могли бы даже завести младенца.

Комментарии излишни.